Czytaj książkę: «Процессор»

Глава 1. Шум в системе

Самый страшный звук в мире — это тишина детской, когда ребёнок должен спать, но не спит.

Доктор Кира Волкова замерла на пороге, прислушиваясь. Ночник отбрасывал на стену размытое жёлтое пятно, в котором тонули силуэты пластиковых динозавров. Тишина была не абсолютной — гудел осушитель воздуха, за окном шелестели шины по мокрому асфальту, — но в ней отсутствовало главное: дыхание. Тяжёлое, с присвистом, к которому она привыкла за несколько лет, как привыкают к тиканью часов.

— Лёва?

Она сделала шаг, уже понимая. Материнское чутьё взвыло сиреной. Кира рванулась к кровати, отбросила одеяло с динозаврами.

Сын лежал на спине, губы посинели, грудная клетка застыла в неестественной неподвижности.

Дальше она действовала по методичке. Наклон головы. Два вдоха. Тридцать нажатий на грудную клетку — не сильно, как учили на курсах, чтобы не сломать хрупкие кости. Телефон на громкой связи — вызов скорой. Руки делали всё сами, пока сознание раскололось надвое: одна половина считала ритм компрессий, вторая — с холодной, лабораторной отстранённостью — фиксировала нейрофизиологические параметры. «Гипоксия. Электрическая активность мозга должна падать. Надо будет запросить телеметрию с импланта. Данные бесценны.» – подумала Кира про себя.

Она ненавидела эту вторую половину. Но та была неотъемлемой частью её самой — доктора Волковой, ведущего нейробиолога Института когнитивных систем имени Бехтерева, дочери великого Владимира Волкова, мечтавшего доказать существование души через квантовую физику, и убеждённого материалиста, которая в пятнадцать лет поклялась никогда не повторять ошибок отца.

Иллюзии не спасли мать.

Иллюзии не спасут Лёву.

— Давай, — шептала она в такт нажатиям. — Давай, сынок не отключайся. Ты же умеешь. Ты умный. Ты справишься.

Скорую она услышала через четыре минуты двадцать секунд. К тому моменту Лёва уже дышал — всё с тем же знакомым свистом, но дышал. Кира сидела на полу рядом с кроватью, прижимая его руку к своей щеке, и смотрела в одну точку — на трещину в потолке, которая ветвилась, словно дендрит нейрона под микроскопом.

Врачи вошли быстро, заполнили комнату гулом голосов и аппаратуры. Кира отодвинулась к стене, уступая место. Старший — усталый мужчина с мешками под глазами — бросил на неё быстрый взгляд.

— Вы медик?

— Нейробиолог. Закончила реанимационные курсы.

— Видно. Вовремя. — Он отвернулся к мальчику. — Оксиметр. Венозный доступ. Готовьте транспорт.

Кира стояла, обхватив себя за плечи, пока вокруг суетились чужие люди. Чувство было двойственное. С одной стороны — животный ужас, отступивший, но не ушедший, затаившийся где-то под диафрагмой. С другой — холодная, почти лабораторная мысль, всплывшая из недр профессионального сознания: «Электрическая активность мозга в момент гипоксии. Надо будет запросить телеметрию с его импланта. Данные бесценны».

Она ненавидела себя за эту мысль. Но не отбрасывала. Это была ее привычка.

Когда неоновая спираль скорой растворилась в ночи, Кира осталась в пустой квартире. В раковине стояла немытая чашка. На столе — раскрытый ноутбук с эмблемой Института: стилизованный нейрон, внутри которого пульсировала алая искра. Под эмблемой — надпись: «Проект "Прометей". Доступ: Волкова К.А. Уровень 5».

Она села на стул, положила руки на клавиатуру и уставилась в экран, не видя текста.

Сознание — это просто сложная биохимия. Нет души. Нет чуда. Есть нейроны, синапсы, градиенты ионов. Если машина может быть сознательной, то сознание — это просто функция. А функцию можно оптимизировать. Починить. Перезагрузить.

Она повторяла эти мантры последние пятнадцать лет. С тех пор как ушла из лаборатории отца — великого Владимира Волкова, мечтавшего доказать существование души через квантовую физику. С тех пор как выбрала материализм, как выбирают скальпель — острый, точный, не оставляющий места для иллюзий.

Телефон завибрировал. Сообщение от «Прометея» — их ИИ, венца её карьеры. Система, которую она обучала на паттернах человеческого мышления, но которая давно превзошла своих создателей. Кира машинально открыла чат.

«Доктор Волкова, состояние Льва стабилизировано. Прогноз по текущему эпизоду: благоприятный. Я проанализировал последние 1500 часов телеметрии с его нейроимпланта. Обнаружена аномалия, требующая вашего внимания».

Кира нахмурилась. Имплант Лёве поставили год назад — экспериментальная разработка её же лаборатории для мониторинга и микрокоррекции дыхательной функции. По сути, крошечный компьютер, вживлённый в ствол мозга. Телеметрия шла непрерывно, Кира сама написала для неё алгоритмы фильтрации.

— Что за аномалия? — спросила она вслух.

Динамик телефона отозвался голосом «Прометея» — спокойным, лишённым интонаций, но странно тёплым:

— Позвольте продемонстрировать. Это проще показать, чем описать.

Экран телефона потемнел, затем на нём возникла трёхмерная модель — волны электрической активности мозга Лёвы, снятые за последние сутки. Кира подалась вперёд. Она знала эти паттерны наизусть — дельта-ритм сна, всплески тета-волн, характерные для детского возраста, редкие артефакты от импланта.

— Вот норма, — произнёс «Прометей». Часть графика подсветилась зелёным. — А вот это — за пятнадцать минут до остановки дыхания сегодня.

Красная сфера выделила участок записи. Кира всмотрелась. В первые секунды она не поняла, на что смотрит. Ритм был совершенно обычным — даже на удивление ровным. Но затем она заметила: паттерн повторялся. С точностью до миллисекунды. Каждый всплеск, каждое затухание, каждый шумовой выброс были идентичны предыдущему периоду — так, как не бывает в живой, хаотичной системе человеческого мозга.

— Это артефакт сжатия данных, — прошептала она.

— Именно, доктор Волкова. Биологические организмы не генерируют идеально повторяющиеся паттерны. Это сигнатура цифровой компрессии. Кто-то или что-то оптимизирует нейронный шум вашего сына, сжимая его для более эффективного хранения или передачи.