Czytaj książkę: «Причуды»
Дизайнер обложки Виктор Тао
© В. Тао, 2026
© Виктор Тао, дизайн обложки, 2026
ISBN 978-5-4474-0757-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Книга пустоты
Лай собак верный звездам…
Лай собак верный звездам
Лучи ночи, послушные и неприкасаемые:
вино выливается в кубок и вой бликов неслышно
бьется в окна из этого океана
Неправдоподобная глухота на рассветных
лепестках. Неопровержимы ошибки совершенные
как доказательства. Отданы петухам в молчаливое
детство — и понятней стали медленные дела —
имена для убийц утратившие силу
…горностай теней сброшенных лязгом
состава: щебень поплыл торопливым блеском
алмазным. Выросший взрыв остался фонтаном
в ночи, далеким сонетом
…порыв замер: тронулся состав тихой мыслью —
на повороте будет ждать проводник, с бритвой в
руке. Это копоть. Черная скука рассудка, выедающая
лицо: сыворотка на полуночном фарфоре
Аптека в молчаливом городе
Окрашенный звуком в неземном ветру,
в серебристой аллее
Терновое безлюдье…
Терновое безлюдье скал. Море, обретшее
бессмертие… цикады пряли тишину и ветер,
или зной, шевелился в соломе, в мыслях
Кипарисы реяли синевой, памятью —
чувства болеют оспой, свежей известкой
домов. Шаманы сбились, считая время. Туман
прикарманил солнце как сырую жемчужину и твои
глаза обдавшие счастьем! Перешептывались птицы
с часами. Часами тянулось это нашествие
Был одинок как позор…
Сошедший с безумного поезда:
вот и все, капитан. Желтый, жестяный дым.
Покинутый город среди бессмертия. Верблюды,
отразившиеся в зеркале, словно во сне:
их глаза излучали Плеяды
День пахнет вселенной…
Треск сгорающих мошек или
разрываемой марли. Творимый сигаретами
зной. Танец тростника на закате…
Памятники грезят городом.
Летняя чепуха: воробьиное «смейся!»
вслед каблукам. Пытался вспомнить вкус
вселенной ставшей яблоком… муравьи
о чем-то шептали, мучительно шевелясь
в ночных скалах. Был запахом змей,
скользкой рукой случая
Ветер и зной — антихрист полей.
Летучая мышь трепетала бессонницей:
дерево расцветает в зеркале вглядываясь
в рассвет. И четыре танка вечности.
Приходила к моим окнам,
но была зарею. Серебро таяло на
губах: твой мальчик полный имен
Ветер шлифующий зеркала.
Пастух был сладкой болью замеревшей
в поле. Дни высились, посетив нас. Вечен
город, присвоивший Твое имя.
Великое безмолвие озер…
Ответь мне степь одеялом — сухим
языком молчания. Листопадом. Ливнем.
Глубокими голосами старух. Глушь ночи
и тьма — королева мыслей. Мертвая
змея языка: деревья беременны
бессмертием
полумиллионная тишина…
Лето
дымчатый призрак за стойкой:
скомканная купюра… и пыльная
ухмылка улицы — среди неизвестности,
пока солнце остается с нами…
лето… слоняюсь по жаре разлитой
лиловыми мостовыми, марево кварталов
в грунтовом бездорожье. тлен в обезвоженной
сансаре, захолустный паб… они, наконец,
доберутся до меня — ребятки с гладкими
глазами, спокойные денечки
«Beverly Martin…». шум висящий
в городе… лежу на матрасе, в комнате…
где-то клацнул замок, на этажах, вспугнув стадо
мух в жаркой кухне: пора уже сдать сухие бутылки,
освободиться от гуманитарного груза. или
сходить за сигаретами — посидеть под
тентом, за пустым столиком
день догорает… бриз автостоянок
и Симеиз рассеянный как море… лето
вьется пылью над мягким, перегретым асфальтом —
трассовым миражем, смертью слоняющейся
где-то неподалеку
Радиоактивная ночь…
радиоактивная ночь:
безжизненные ландшафты —
нет скорби, нет раскаяния в мягкой
анестезии ночи. лунное тело, цифровой
двойник в зеркале, неон врастающий в этот
холодный запах хлорки, кафеля — время
исчезает оставляя бычки, рулоны
туалетной бумаги с номерами
мобильников и свежий воздух
по разумной цене
один, в струящемся микроклимате
в пустых кофейнях дремлют сторожа,
улыбаясь растворяюсь в сепии сна колонн
потолков — горячий кофе, горячая ночь. шум
в ушах, Ник Хорнби на желтой обложке
мертвая балерина в банкетном зале,
желтая — как оживающая кукла
как подводная лодка
Los Lobos вливаются осами
в мой ночной город пустоши миражи
в желтой прессе сквозит алфавит гепатит —
собирай вещички, мертвая девочка —
я никогда тебя не увижу, я никогда
тебя не забуду в моем пустом
городе, скользя мимо
в мертвом лимузине
я ничего не могу
после себя
оставить
Вечер, разбавленный алкоголем…
Вечер разбавленный алкоголем.
Раздавленный лай собак в моем пригороде.
Дырявая оцелкованная мелодия на уме —
что-то телевизионное…
ночь чиста — легка как лихорадка
посетившая голову. Обрыв подоконника,
сна… маятник зеркала зачерпывал ночь как
часть полнолуния. Шорох золы в пустом доме…
лунная полынь жгла губы, плавала решетом.
Невидимый рост растений в зеркалах.
Угрюмый бокал…
Мраморная Офелия, тишина. Вилась
лиана через глазницу. Атон прострелил
бедро. Ты вошел в дом, пастух друзей —
споткнулся о порог.
Вежливые сны как телохранители,
или убийцы. Вас выжали из меня: и только
умерший кот танцевал по комнатам тела.
А в мае пришли индейцы, пестрые
как поминки! три тела — три сознания.
Каравай ноги в танце… выбери меня,
или трех сестер в
А кроме меня есть петух одноглазый.
Есть песня проглоченная — тайна, упущенная
неумело, утекла, измазав коготь ночи напоследок…
выступила кровь — Главная Героиня.
Трепет мотыльков разламывал рамы
(я взглянул в окно, на гостей): только реки
не хватало, шутов в лошадиной крови!
И прощалось поле с дорогой. Смех
колосьями плел песню, пылил до утра:
вот, мы прожили, славно, еще одну вечеринку!
Ветер доволен, не думая о вине
пролитом в полночь…
море молилось спокойно:
выйдя из нас
