Czytaj książkę: «Папа, не люби ее»

Глава 1. Синий шнурок

— Ты опять затянул, — сказала Лера.

Я ослабил резинку.

— Теперь?

Дочь посмотрела на себя в зеркало, повернулась в одну сторону, в другую и потянула прядь у виска.

— Теперь нормально. Только тут петух.

— Где?

Она молча ткнула пальцем себе в затылок.

За три года я усвоил, что петух — это не птица. Еще я различал сменку и физру, помнил, в какие дни нужен английский, и умел по сообщению «Пап, у нас завтра надо» определить, закрыт ли уже ближайший магазин. Но прическу, которую Лера выбрала для сегодняшней фотографии с классом, увидел впервые.

На экране ее телефона незнакомая женщина за двадцать секунд продела с волосами то, на что мы потратили пятнадцать минут.

— Там половину вырезали, — сказал я.

— Там написано: «Легко, справится каждый».

— Я бы хотел поговорить с этим каждым.

Лера фыркнула. Я разгладил волосы ладонью и закрепил последнюю прядь заколкой.

— Все. Больше не дыши до конца съемки.

Дочь тут же показательно вздохнула полной грудью и слезла с табурета.

В прихожей, возле выключателя, висела наша фотография с моря. Даша держала Леру на коленях, а я стоял рядом и щурился так, будто меня собирались не снимать, а допрашивать. Лере на снимке было четыре. Сейчас — десять, и она уже доставала до верхнего крючка, на котором раньше висела только моя куртка.

Она сняла рюкзак, который я повесил туда вчера.

— Пап, достанешь вечером мамин фотоаппарат?

Я как раз нащупывал в карманах телефон и ключи.

— Зачем тебе? У тебя же камера есть.

— На телефон все снимают.

— Удобно же.

— Я хочу на настоящий.

— Посмотрим.

Лера перестала тянуть молнию на рюкзаке.

— Ты в августе так говорил.

Я помнил. В августе мы собирались на день в Изборск, она попросила фотоаппарат, а я предложил ей мой старый телефон. У него была неплохая камера. Мне казалось, мы договорились.

— Нужно зарядку найти.

— Она в той же коробке.

— Если бы ты знала, сколько у нас коробок.

— В серой. Которая у тебя в шкафу наверху.

Она произнесла это без упрека. Просто сообщила, где лежит вещь, которую я никак не мог найти третий месяц.

Я посмотрел на часы.

— Достану вечером.

— Точно?

— Лер, я сказал.

Она кивнула и наконец застегнула рюкзак.

На лестнице я спросил про сегодняшний обед. Лера ответила, что в пятницу всегда рыба и ее никто не ест. Я напомнил про контейнер с бутербродами. Она сказала, что помнит. К фотоаппарату мы не возвращались.

Я проводил ее до поворота к школе. Дальше она шла с Улей: две минуты, которые они почему-то очень ценили и которые я старался им оставлять. Сначала обе девочки шли степенно, потом Уля что-то сказала, и они побежали. Рюкзаки подпрыгивали в одном ритме.

Я постоял, пока они не свернули за угол, и только тогда пошел к машине.

В рабочем чате уже ждали два сообщения. Одно — от диспетчера, второе — от Романа.

«Сомов, тебя сегодня кормить надо или ты опять со своим?»

Я сфотографировал контейнер на пассажирском сиденье.

«Свои макароны. Надежные, проверенные».

Роман прислал соболезнующий смайлик.

До обеда я успел выслушать женщину, уверенную, что лифт в ее доме останавливается слишком задумчиво, согласовать замену детали и два раза поговорить со школой. Первый раз — о потерянном мешке со сменкой, который нашелся до конца разговора. Второй — с Лерой.

— Ты только не ругайся, — сказала она вместо приветствия.

Я отошел от машины.

— Что случилось?

— Ключа нет.

— Совсем?

— Нет, пап. Немножко нет.

Голос у нее дрогнул, и я перестал задавать умные вопросы.

Ключ был на синем шнурке с карабином. Лера сама выбрала его перед первым сентября, потому что старый брелок с котенком стал «для маленьких». Мы потренировались открывать дверь. Договорились не носить ключ на виду, не подписывать адрес и звонить мне, когда она придет из школы. До сих пор все работало.

— Ты сейчас где?

— В гардеробе. У нас урок закончился.

— В рюкзаке смотрела?

— Я везде смотрела.

— Хорошо. Не ищи больше. Сегодня все равно к бабушке. Я ей позвоню.

— А вдруг кто-нибудь найдет?

— Тогда вернет. Мы же не адрес на нем написали.

Дочь помолчала.

— Я его утром из кармана доставала. У подъезда. Шнурок перекрутился.

— Вечером посмотрим.

— Он мог прямо там упасть.

— Лер, у тебя сейчас следующий урок. Иди. После школы напишешь мне, что у бабушки.

— Ты правда не сердишься?

Я прижал телефон к другому уху, чтобы ветер не забивал микрофон.

— Мне неприятно, что ключ потерялся. На тебя я не сержусь.

Она выдохнула так, будто до этого задерживала дыхание.

— Ладно. Пока.

Я набрал Тамару Ильиничну, потом открыл домовой чат. Между вопросом об отключении воды и фотографией чужой машины нашлось объявление:

«У первого подъезда найдены ключи. Один большой, один маленький, синий шнурок. Хозяин, отзовитесь».

Сообщение отправила Софья Руднева. На фотографии профиля она стояла у воды в желтой ветровке. Лица толком было не разглядеть: ветер натянул капюшон почти до носа.

Я написал ей отдельно.

«Здравствуйте. Кажется, дочка потеряла. На большом ключе красная точка от лака?»

Ответ пришел минут через десять.

«Да, есть. На маленьком — буква М».

«Это наши. Вы сегодня будете вечером дома?»

«После семи. Я на пятом этаже. Могу сама занести, все равно вниз выходить».

Я поблагодарил, написал этаж и оставил номер на случай, если домофон опять закапризничает. Софья прислала свой.

Потом мне позвонил диспетчер, и до вечера я о ней не вспоминал.

За Лерой пришел в половине седьмого. В квартире Тамары Ильиничны пахло тушеной капустой. Дочь сидела на кухне, ела яблоко и что-то рисовала на обратной стороне рекламной листовки.

— Нашлись, — сказал я с порога.

Она подняла голову.

— Правда?

— Соседка подобрала. Вечером отдаст.

— Синий тоже?

— Синий тоже.

Лера соскочила со стула, подошла и уткнулась лбом мне в грудь. На секунду. Потом отступила и сразу спросила, что у нас на ужин.

— Макароны.

— Ты их на обед ел.

— Мы еще не все вопросы с ними обсудили.

— Глеб, возьми котлеты, — сказала Тамара Ильинична.

Она уже складывала их в контейнер. Спорить не имело смысла, да я и не собирался.

— И капусты?

— Капусту нет, — одновременно ответили мы с Лерой.

Тамара Ильинична посмотрела на нас и улыбнулась краешком рта.

— Ладно. Котлеты хотя бы съешьте.

Пока Лера искала второй носок, бабушка спросила, удалось ли разобраться с ванной. Во вторник там подтекало под раковиной. Я сказал, что да, все сухо. Она кивнула, потом все-таки добавила:

— Если что, не тяни. Ты и так все один.

— Тамара Ильинична, вы нас второй раз за неделю ужином снабжаете.

— Это разве помощь.

Я поднял контейнер.

— Не обесценивайте котлеты. У них серьезная задача.

Она покачала головой, но дальше спорить не стала.

Домой мы вернулись без пяти семь. Лера сразу пошла смотреть, не лежит ли ключ все-таки в щели между тумбочкой и стеной: после того как вещь нашли, искать ее оказалось особенно приятно. Я поставил воду, убрал котлеты в холодильник и переоделся.

На работе я носил темную рубашку с эмблемой компании. Дома — выцветшую футболку, в которой на левом плече была маленькая дырка. Дырку я обнаружил только тогда, когда открывал дверь Софье.

В руках у нее были наши ключи и банка из-под кофе.

— Здравствуйте. Я с пятого.

— Глеб. Спасибо вам большое.

— Софья. Держите.

Она оказалась ниже, чем мне представилось по фотографии, с короткими темными волосами и веснушками на переносице. На ней был серый свитер. На запястье — резинка, хотя собирать в хвост там особенно было нечего.

Я взял ключи, а она протянула вторую руку — с банкой.

— И заодно вопрос. Вы не знаете, куда здесь сдают батарейки? На карте есть контейнер, но в магазине о нем впервые слышат.

— У нас на работе собирают. Могу забрать.

— Правда? А то я неделю выхожу с ними на прогулку.

Я посмотрел в банку. Батареек было штук восемь, не больше.

— Недалеко пока ходили.

— Они тяжело привыкают к новому району.

Я засмеялся, и в этот момент из-за меня выглянула Лера.

Софья опустила руку с банкой.

— Это твой ключ?

Лера кивнула.

— Спасибо, — сказала она.

— Он у скамейки лежал. Я сначала решила, что чей-то поводок.

— Он не такой длинный.

— Я без очков была.

Дочь посмотрела на нее внимательно, потом забрала у меня связку и проверила карабин. Щелкнула им два раза.

— Его надо внутрь кармана пристегивать, — сказала она.

— Хорошая мысль, — ответила Софья.

Она не стала добавлять, что внимательные дети ключи не теряют, и я был ей за это благодарен.

Из кухни донесся звук закипающей воды.

— Пап, убегает.

— Там вода. Некуда ей убегать.

Но я все равно обернулся.

Софья отступила к лестнице.

— Не буду задерживать. Приятного вечера.

— А банка?

Она посмотрела на нее, словно удивилась, что все еще держит в руках.

— Точно. Вот.

Я забрал банку. Наши пальцы на секунду соприкоснулись. Ничего особенного в этом не было. Тем не менее, закрыв дверь, я зачем-то переложил ее в другую руку.

— Она недавно приехала? — спросила Лера.

— Не знаю.

— Я ее раньше не видела.

Я поставил банку возле рабочей сумки, чтобы не забыть утром. Дочь проверила карман куртки, пристегнула карабин и несколько раз дернула шнурок.

— Теперь не потеряется.

— Отлично. Мой руки, сейчас поедим.

Ужинали под рассказ о съемке. На общую фотографию не попал Егор, потому что его мама перепутала время, зато попал чей-то младший брат, которого не могли отцепить от старшей сестры. Лера считала это несправедливым: Егор учится с ними четыре года, а маленький мальчик всего лишь пришел в раздевалку.

Я сказал, что можно сделать еще одну фотографию.

— Ты как будто не понимаешь. Там фотограф. Свет. Стулья.

— У нас тоже есть стулья.

Она закатила глаза.

— Пап.

— Все, молчу.

После ужина Лера занялась математикой, а я вымыл посуду и протер плиту. Потом проверил, что в квартире тихо, и достал из шкафа серую коробку.

Пылью она покрылась только сверху. На крышке сохранился белый прямоугольник от наклейки, которую Даша сорвала, когда решила, что коробка слишком приличная для проводов и ее можно поставить в спальне.

Внутри лежали фотоаппарат в потертом чехле, три кабеля, переходник и наши старые телефоны. Один — с разбитым экраном. Даша уронила его в поездке и потом еще полгода водила пальцем по трещине, обещая: «В субботу точно отнесу».

Я сел на край кровати.

Тот телефон я уже не мог включить. Пробовал вскоре после аварии, потом еще раз зимой. Ничего важного на нем не оставалось — фотографии мы давно скопировали. Все равно выбросить не получалось.

Фотоаппарат был цел. На ремешке — след от зеленой краски. Даша красила скамейку на даче, а Лера ходила вокруг и требовала снять, как она сидит на свежем зеленом. Даше пришлось объяснять, почему снимок откладывается.

Эту историю я помнил. Можно было рассказать Лере.

Из ее комнаты донеслось:

— Пап, а тридцать шесть на шесть — это шесть?

— Да.

— А почему у меня пять?

Я положил фотоаппарат на стол и пошел разбираться.

К половине десятого математика сошлась, волосы были расчесаны, зубы почищены, а одежду на завтра Лера выбрала сама. Фотоаппарат стоял на зарядке. На боку у него горел маленький огонек.

Лера устроилась под одеялом и попросила не закрывать дверь совсем.

— Утром проверим? — спросила она.

— Проверим. Если включится, возьмем на прогулку.

— К реке?

— Можно к реке.

Она потянула одеяло выше.

— Мы вдвоем?

— Конечно. Я же обещал.

Я выключил верхний свет и оставил полоску из коридора.

В гостиной лежала моя рабочая сумка. Банка с батарейками стояла рядом, и я вспомнил, что завтра суббота: если положить ее сейчас, два дня буду возить лишний груз и удивляться, что гремит.

На телефоне было сообщение от Софьи.

«У вас все нормально? Я подумала, вдруг не стоило при ребенке шутить про поводок».

Я перечитал и улыбнулся. За последние три года мне давали много полезных советов о том, как разговаривать с дочерью. За собственную неудачную шутку передо мной еще никто не оправдывался.

«Все нормально. Ключ пристегнут. Надежнее, чем дверь».

«Тогда спокойна. Спасибо, что взяли батарейки».

Можно было отправить «Не за что» и лечь спать. В понедельник я отвез бы банку, вечером сообщил, что дело сделано. Соседи помогают друг другу. На этом все.

Я посмотрел на Лерину дверь, потом набрал номер.

Софья ответила после четвертого гудка.

— Алло?

— Это Глеб. С третьего этажа.

— Я запомнила.

— Хотел спросить, банка вам нужна? Или вместе с батарейками сдавать?

Она помолчала.

— Глеб, вы же не из-за банки звоните?

Я прошел на кухню и прикрыл дверь.

— Нет, — сказал я. — Не из-за банки.

Глава 2. Снимок, на котором меня нет

Утром фотоаппарат включился с таким бодрым звуком, словно его убрали в шкаф только вчера.

Лера наклонилась к экрану.

— Он нас помнит?

На дисплее появилось предложение установить дату.

— Календарь забыл, — сказал я. — Остальное сейчас проверим.

На карте оказались старые фотографии. Дача, листья, чьи-то ботинки. Последний снимок Даша сделала из окна автобуса за неделю до той поездки, из которой не вернулась. Я узнал отражение ее руки в стекле и сразу нажал кнопку выключения.

— Зарядка плохая? — спросила Лера.

— Нет. Надо сначала сохранить то, что там есть.

Я подключил камеру к компьютеру. Дочь притащила стул и уселась рядом, положив подбородок на колени. На экране заполнялась полоска.

— Ты не сотрешь?

— Скопирую. Это другое.

— А потом сотрешь?

— На компьютере останется.

Лера спустила ноги на пол.

Я остановился. На работе мне хватало одной инструкции, чтобы объяснить взрослому человеку, какие кнопки не следует нажимать. Дома я почему-то считал, что дочь должна понимать меня с половины слова.

— Можем вообще ничего не стирать, — сказал я. — Купим другую карту. А эту подпишем и уберем.

— Где подпишем?

— На коробочке.

Она подумала и согласилась. Я показал ей папку, в которую скопировались снимки. Потом открыл еще одну, старую: там были те же фотографии, которые Даша когда-то сохраняла сама.

— Видишь? Здесь тоже есть.

Лера подвинулась ближе.

На первом снимке она сидела под столом, окруженная кастрюлями. Пухлая щека, четыре зуба, довольный вид человека, которому выдали собственную кухню.

— Это я?

— Нет, наш первый квартирант.

Дочь ткнула меня локтем.

— Почему под столом?

— Наверху мешали готовить.

Я открыл следующий снимок. Даша лежала на полу рядом со столом и тоже держала кастрюлю. На ней была моя растянутая футболка. Я совсем забыл, что она ее забрала.

— А мама зачем?

— В гости пришла.

Лера засмеялась, а я задержал палец на мышке. Даша на фотографии смотрела в сторону объектива. На меня. Волосы прилипли к щеке, на полу возле ее руки лежала игрушечная морковка.

— Пап, дальше.

Я закрыл папку.

— Дальше вечером. А то гулять не успеем.

В магазине у дома новая карта стоила дороже, чем я рассчитывал. Лера сразу предложила взять из своих денег, и мне стало стыдно за то, как я присвистнул у витрины.

— Я просто думал, дешевле. Покупаем.

— Я могу половину.

— Тогда половину булочки за мной доешь.

— Это могу.

К реке мы вышли после одиннадцати. Утром прошел дождь, на дорожках блестели лужи. Лера сразу остановилась у первой и долго направляла камеру вниз.

— Что снимаешь?

— Подожди.

Я встал рядом. В луже отражалось окно верхнего этажа. Ветер трогал воду, и рама медленно складывалась пополам.

— Давай лучше туда, — предложил я, показывая на реку.

— Я сначала это.

Я засунул руки в карманы и стал ждать.

На каждую вещь, которую я за десять лет научился не замечать, у дочери уходила отдельная минута. Мятая афиша. Лист, прилипший к железной ограде. Красная перчатка на ветке — слишком рано для перчаток, но кто-то уже потерял.

— У нас будет триста фотографий мусора, — сказал я.

— Это не мусор.

— Перчатка ничейная.

— Она на дереве. Как будто выросла.

Я посмотрел еще раз. На черной ветке действительно сидела маленькая красная ладонь.

— Хорошо. Снимай, пока не улетела.

У скамейки я купил кофе себе и какао ей. За столиком впереди пожилой мужчина кормил голубей из бумажного пакета. Лера спросила, можно ли его сфотографировать.

— У него спроси.

Она прижала камеру к животу.

— Сам спроси.

— Тебе же снимок нужен.

Лера постояла, потом подошла. Я видел, как она шевелит губами, но за шумом воды слов не слышал. Мужчина поправил кепку и выпрямился.

Снимок вышел совершенно другой: голуби ушли из кадра, мужчина смотрел прямо в объектив. Лера вернулась разочарованная.

— Он специально сел.

— Зато разрешил.

— А до этого было лучше.

Я протянул ей какао.

— Теперь у тебя есть фотография человека, который старался.

Она посмотрела на экран, потом снова на мужчину.

— Он красивый в кепке.

— Скажи ему.

На этот раз она пошла сама.

Обратно мы шли медленнее. Я нес пустые стаканчики и Лерину толстовку, которую она утром брать не хотела: «Совсем не холодно». У воды она остановилась и повернула камеру на меня.

— Пап, стой.

Я убрал стаканчики за спину.

— А что ты делаешь?

— Фотографирую.

— Я же ничего не делаю.

— Стоишь.

Я попытался выпрямиться. Лера опустила аппарат.

— Ты тоже.

— Что?

— Как дядя в кепке.

Я расслабил плечи, но уже не знал, куда смотреть. Дочь вздохнула и начала возиться с кнопками. Я повернулся к реке, ожидая, пока она разберется.

Затвор щелкнул.

— Теперь есть, — сказала Лера.

Вечером мы открыли снимки на большом экране. Я получился сбоку, с курткой через локоть, с помятой толстовкой поверх куртки, со стаканчиком, который так и не выбросил. На переносице лежала складка, которой я раньше не замечал.

— Удали этот, — сказал я.

— Почему?

— Старый какой-то.

— Ты такой и есть.

Я посмотрел на дочь.

— Спасибо.

Она испугалась, что я обиделся, и быстро добавила:

— Не старый. Просто ты.

Я увеличил фотографию. За моим плечом была видна вода, у ботинка — желтый лист. На рукаве толстовки засохло пятнышко какао. Я вспомнил, как держал стаканчик, пока она спрашивала про кепку, и вдруг захотел оставить все именно так.

— Ладно. Не удаляй.

Лера выбрала семь фотографий для печати. Свою с лужей, перчатку, мужчину, голубя без мужчины и еще три. Меня включила последним.

— Чтобы был, — объяснила она.

После того как дочь заснула, я открыл нашу общую папку. За последний год там было много Леры: на празднике, с новым пеналом, на качелях, над тортом. Себя я нашел на трех снимках. На двух был обрезан.

Мы жили вместе, ходили по одним улицам, ели за одним столом. Если бы кто-нибудь восстанавливал нашу жизнь по фотографиям, я почти все время находился бы за кадром.

Я переслал сегодняшний снимок Роману.

«Дочь считает, что я такой и есть».

Он ответил быстро:

«Врет. Ты гораздо вреднее».

Потом написал:

«В среду иду с сыном в бассейн. Ты когда последний раз плавал?»

Я начал печатать привычное «Не получается». Остановился, открыл календарь. В среду Лера до семи была у бабушки, а я работал до пяти.

«Могу прийти».

Роман прислал адрес и ничего не добавил. За это я любил его сильнее, чем за все подмены.