Czytaj książkę: «Никто, кроме меня»

Глава 1

4 января 2025 год

Я открываю глаза и некоторое время просто лежу, пытаясь ухватиться за мысль, кто я и где нахожусь. Это чувство не из разряда тех, что приходят после бурной ночи с алкоголем, клубами и чьей-то тёплой постелью. Нет. Всё куда проще… или сложнее. Мозг словно не спешит включать полный свет, оставляя меня в полумраке сознания. Может, дело в хроническом недосыпе, может, в усталости, которая стала моей постоянной тенью.

Может, просто не хочет.

Поворачиваю голову и чувствую, как по щеке скатывается тонкая струйка слюны. На некогда белой наволочке остается темное пятно – маленькое доказательство ночной заброшенности себя.

Очаровательно. Утро начинается с красоты.

Вытираю лицо тыльной стороной ладони, нащупывая телефон среди спутанных складок одеяла. Писк будильника бьёт по вискам тонким молотком.

Морозное белградское утро врывается в комнату едва я скидываю одеяло. Оно цепляется за кожу, как кошка когтями за диван. Я торопливо кутаюсь в махровый халат – подарок Сары на Новый год.

Сара верит, что я умею радоваться подаркам. Иногда даже получается притвориться.

Иду на кухню, ведомая единственным желанием: налить себе кофе, черный и крепкий, как спасение.

Моя мать всегда твердила, что пить много кофе – вредно для здоровья.

Жить с моим отцом под одной крышей столько лет – вот что вредно. Но да, кофе опаснее.

По пути на кухню прохожу мимо большого зеркала в коридоре. Бросаю в него быстрый, неохотный взгляд. Глаза сегодня темнее обычного, как будто в них налили побольше чернил. Мешки под глазами уже давно перестали быть временными гостями, а прописались как полноправные жильцы. Коса сбилась, тонкие пряди выбиваются наружу, торчат короткими антеннами. Зато кожа всё такая же ровная, смуглая, с легким оливковым отливом, как будто я вернулась из отпуска или только что вышла из солярия. Подарок сербских генов отца.

Думая о нем, я испытываю разные эмоции: от гнева и обиды до легкой грусти и понимания. Одним теплым осенним вечером, когда мне было 8 лет, папа вернулся домой пораньше с работы. Я сидела на нашей старой кухне и делала поделку из бумаги: складывала журавля по схеме из детского журнала. Руки совсем не слушались, схема для восьмилетнего мозга казалась непонятной, угол никак не хотел совпадать с рисунком. Я уже собралась выбросить и забыть, когда папа подтолкнул стул ко мне поближе, сел рядом и молча взял у меня из рук листок. Большими и указательными пальцами он сделал три точных движения и угол журавля встал как надо.

– Вот так. Теперь попробуй еще раз сама, – сказал он. – Главное не спешить.

Он не улыбнулся, не показал никаких эмоций. Просто положил бумажную птицу на стол, погладил по голове меня своей большой горячей рукой и ушел заваривать чай. Папа пах тогда табаком, моторным маслом и чем-то еще незнакомым, далеким. Так пахнет человек, который провел весь день где-то снаружи, за тяжелой работой, а потом вернулся в домашнее тепло. Ко мне.

В те годы он был добрым, он меня любил. Я чувствовала это каждый раз, когда он молча чем-то помогал, брал меня с собой на работу или покупал подарки. Тот журавль простоял у меня на полке до самого окончания школы. Да и потом у меня не возникало мыслей его выбросить.

Может эта птица напоминала мне о его тепле и доброте, которые со временем куда-то исчезли.

Я отвожу взгляд. На кухне меня ждет утренняя ритуальность: турка, кофе, вода. Мама учила меня варить кофе еще в детстве: две ложки молотого кофе, кипяток, средний огонь, ждать, пока поднимется густая темная пена. Главное не передержать, иначе потом соскабливать с индукционной плиты придется дольше, чем пить. Я выучила этот урок лет в семь, когда мама, оставив меня “присматривать” за кофе, ушла развешивать бельё, а я залипла на Сейлор Мун. Отец почуял запах гари и, увидев, как я, не моргая, смотрю в телевизор, назвал меня тормознутой. И велел самой все оттирать.

Заварив кофе, я сильнее укутываюсь в халат, вставляю между зубами сигарету и выхожу на балкон. Делая первый глоток, обжигаю язык и тут же закуриваю. Дым щекочет лёгкие и с ним приходит долгожданное ощущение: все как будто на своих местах. Почти.

Я опираюсь локтями на холодные перила и смотрю вниз. Белград в это утро серый, влажный, с налетом усталости, будто он тоже не выспался. Люди в пальто, с зонтами и без, спешат кто куда. Кто-то смеётся, кто-то злится в телефон, кто-то идет с пустыми глазами. А я будто над ними. Как наблюдатель, которому временно разрешено существовать на краю мира. В халате и с сигаретой.

Телефон завибрировал в кармане.

Йоце.

"Доброе утро, милая. Сегодня в шесть встретимся? Забронировал столик. Я хочу поговорить".

Я улыбаюсь уголком губ. Он всегда делает все правильно. Заботливо, вежливо, без поводов для упреков, идеально. А я иду по его сценарию и играю роль хорошей девушки, вежливой и понятной. Такой, какую он хочет. Возможно на этот раз он все-таки хочет предложить переехать к нему. Мы вместе чуть больше полугода и последние пару месяцев я активно ему на это намекала. Но Йован, или как я ласково зову его Йоце, оставался непреклонен. Говорил лишь, что еще рано, хочет, чтобы наши отношения развивались медленно и торопиться нам некуда. Вот только я так не думаю.

Но кого это волнует?

Я набираю ответное сообщение: “Привет-привет. Да, Йоце, спасибо. В каком ресторане?”

Ответ не заставляет себя ждать: “Я выбрал Gallo Nero в центре. Помню, что тебе нравятся их гноччи с моцареллой. До вечера!”

Улыбка снова касается моего лица. Приятно, когда человек запоминает мои вкусы, предпочтения, маленькие особенности. В этом есть ощущение заинтересованности во мне, в моем мире.

Смахиваю пепел в маленькое блюдце и телефон вибрирует в руке во второй раз. Звонок от мамы.

– Доброе утро, мам.

– Анна, привет! Голос грустный. Ты выспалась? Рано ложилась?

– Голос не грустный, я только проснулась. Легла относительно рано, но по ощущениям, меня будто палками били всю ночь. Как там у вас?

– Да все по-старому. Отец на работе, у меня выходной сегодня, решила вот дочери набрать. Слушай, а Йован твой как? Не потерялся еще? Такой воспитанный мальчик, у него и взгляд чистый, и голос приятный. Повезло те…

Перебиваю ее, не дав договорить.

– Да, у Йована все хорошо. Вечером идем с ним в ресторан, хочет о чем-то со мной поговорить.

– Ох ты! Может жить вместе предложит или наоборот, нашел себе кого?

– Мама! Почему ты сразу говоришь о плохом? – на улице холодно, но мои щеки разгорячились от возмущения.

– Да ну я же шучу..

Спасибо, мам. Ты как всегда.

Я молчу. Смотрю на то, как капли дождя начинают расползаться по перилам балкона. Где-то вдали слышится лай собаки и голос женщины, зовущей кого-то. Мир как будто немного оживает.

Мама еще не наговорилась:

– Ну.. что молчишь? Расскажи еще что-то интересного матери.

– Я не знаю что рассказать и мне пора готовиться к работе. Сегодня сложный день.

– Опять весь день просидишь в своем ноутбуке? Может найдешь работу не из дома? А то совсем замкнутая стала. Ты и раньше, конечно, была, но…

Снова ее перебиваю:

– Да, просижу в своем ноутбуке. Ладно, мам, мне пора, позже поболтаем.

Я нажимаю “завершить” и кладу телефон экраном вниз, не дав матери попрощаться и вставить еще свои пять копеек. Затягиваюсь сигаретой глубже, чем стоило бы. Горечь обжигает горло.

На часах – 09:12. Время готовиться к работе. Я гашу сигарету, пью глоток холодного уже кофе и возвращаюсь в квартиру, которая почему-то кажется мне не совсем моей. Или, может быть, это я не совсем себе принадлежу.

Вечером встреча с Йоце и это меня радует. Сегодня постараюсь быть легкой, простой и понятной. Может, это поможет.

Но пока текст. Открываю документ с правками и вижу комментарий клиента, выделенный красным: “Добавьте больше эмпатии. Пусть читатель ПОЧУВСТВУЕТ, что мы о нем заботимся”. Я усмехаюсь. Эмпатия по заказу выглядит, как желание добавить глутамат натрия в не самое вкусное блюдо.

Хотя около года назад именно этим я и занималась профессионально.

Память выталкивает размытую картинку перед глазами: январь 2024-го года, офис на втором этаже старого здания в центре Белграда, запах подгоревшего кофе из автомата и звук механических клавиатур. Компания называлась MatchAI – маленький стартап из восьми человек, которые верили, что могут “революционизировать” индустрию цифровых знакомств.

Я работала с ними на фрилансе и отвечала за написание текстов (впрочем как и сейчас, но в другом месте).

Мне нужно было писать “эмоциональные триггеры” для ИИ-ассистента, который помогал одиноким людям заполнять свою пустоту. Звучало благородно: “Мы помогаем людям чувствовать себя менее одинокими”. Хотя на деле я сидела перед гугл-документами и заполняла таблицу строками вроде:

Триггер: пользователь упоминает потерю близкого

Ответ: “Я здесь. Ты не один/одна. Поспи, утром тебе станет легче”

Триггер: пользователь выражает тревогу

Ответ: “Ты в безопасности. Давай вместе подышим по методу ”квадрата”. У тебя все получится”

Триггер: пользователь сомневается

Ответ: “Какой ответ первым приходит тебе изнутри?”

Я писала это легко, практически автоматически. Наверное, потому что знала как звучит голос и фразы, которых мне самой так часто не хватало. Голос, который подхватывает тебя под руки, когда ноги подкашиваются.

Менеджер продукта – Душан, парень с вечно растрепанными волосами и энергией пятилетнего ребенка после большого количества сахара – обожал мою работу.

– Анна, ты гений! – сказал он однажды, читая мою очередную табличку с фразами. – Ты идеально чувствуешь наших потенциальных клиентов. Ты отлично изучила портреты целевой аудитории!

Я улыбнулась и промолчала. Ничего я не изучала. Просто мне самой нужен был такой “ассистент”.

Помню тот январский день, когда мы тестировали нового бота. Я сидела в переговорной с Душаном и главным разработчиком – Стефаном, который всегда пах древесным одеколоном и никогда не улыбался.

– Запускаем сценарий “утрата”, – сказал Стефан, глядя в монитор. – Анна, ты готова?

Я кивнула. Мне нужно было сыграть роль пользователя, который только что потерял близкого человека. Стефан мне выдал данные от тестового аккаунта и я начала печатать.

Я: Моя бабушка умерла сегодня вечером. Мне страшно. Я не знаю что делать.

Пауза в несколько секунд. Потом на экране начал печататься ответ.

Бот: Мне очень жаль, что это произошло. Я здесь, рядом с тобой. Ты не одна. Сейчас тебе тяжело, но утром станет легче. Обещаю.

Это была одна из вариаций моих собственных слов. Я написала их три недели назад, сидя в соседнем кабинете за столом с чашкой остывшего латте.

И вдруг я почувствовала странное тепло в груди. Как будто ощущение родства с этим ботом или объятием через экран.

– Работает? – спросил Душан.

– Да, – ответила я тихо. – Еще как.

Мы потратили еще несколько часов на тестирование разных сценариев: тревога, неуверенность, радостное событие. Бот отвечал идеально, каждый раз попадая в точку.

После того релиза Душан предложил мне принять участие в закрытом бета-тестировании их нового продукта – приложения для знакомств с интегрированным ИИ-ассистентом. Идея была проста: пользователи общались с реальными людьми, но когда те были недоступны, ИИ поддерживал разговор, используя стиль и манеру того человека.

– Представь, ты никогда не остаешься без ответа! – горел энтузиазмом Душан. – Твой собеседник всегда рядом, даже когда его нет физически. Это будущее отношений!

Я согласилась протестировать просто из любопытства. Мне было интересно увидеть, как мои слова работают в реальной жизни.

Потом я уволилась. Это произошло в начале февраля, ровно через три недели после того релиза. Официальная причина – выгорание. Реальная – я устала писать поддерживающие фразы каждый день. Это было похоже на день сурка. Да и сама я остро нуждалась в том, что создаю.

Когда я собирала вещи в последний рабочий день, Душан подошел ко мне с грустной улыбкой.

– Ты была лучшей, Анна. Если передумаешь, мы будем всегда рады твоему возвращению.

“Не сложно быть лучшей в команде из 8 человек, где текстами занимаются только два”, – подумала я тогда с усмешкой, но вслух лишь кивнула, взяла коробку с кружкой, блокнотами и кактусом и ушла.

Я моргаю, возвращаясь в настоящее. Курсор мигает в пустом документе. Клиент ждет “эмпатичный текст”. Я знаю как его написать. Всегда знала.

Мы понимаем, как важно чувствовать, что о вас заботятся. Именно поэтому наша команда…

Пальцы двигаются сами, начиная сегодняшний рабочий день.

А где-то внутри уже стоит пометка о встрече с Йованом и каким-то предстоящим разговором.

Глава 2

Вечер того же дня

Мои шея и спина затекли от нахождения в позе “креветки” за компьютером. Я заказала себе новый стул еще перед праздниками, но, пока мне его не привезли, приходится выдумывать как устроиться поудобнее на обеденном стуле.

Встаю, всем телом вытягиваюсь к потолку и пытаюсь сбросить накопившееся напряжение. “Эмпатичный текст” для клиента я закончила за пару часов. Зато потом, весь оставшийся день, пришлось писать тексты для сайта другого клиента, чтобы это смотрелось “сексуально”. Не знаю почему он любит выражаться именно так, и тем более, понятия не имею как сделать такой текст для сайта компании, продающей медицинское оборудование в Словении.

Может, он перепутал меня с копирайтером для сайта знакомств?

Я третий раз перечитываю одно и то же предложение и всё равно не понимаю, что в нём не так. Оно как будто правильное, логичное, но мёртвое. Без ритма. Без “сексуальности”.

Открываю чат с клиентом:

"Нужно чуть больше лёгкости в тоне. Мы хотим говорить с аудиторией, как с другом".

Отлично. Только бы понять, как это делается, если ты сама себе даже не друг.

На часах 17:22. Я подскакиваю и захлопываю крышку ноутбука.

– Черт!

Я планировала закончить к 16:00, чтобы у меня было время спокойно принять душ, накраситься, выбрать белье и одежду для ресторана, но напоминалка на телефоне не сработала.

Ненавижу себя за то, что опять всё в последний момент. Я же обещала быть “собранной” к этой встрече.

Телефон вибрирует в руке и я смотрю на экран.

Марко: Ты как? Я сегодня гулял по набережной и вспомнил как мы перед моим отъездом гуляли также в Дорчоле.

Эх, Марко, это звучит очень мило. Но сейчас я тороплюсь и напишу тебе позже.

Хватаю полотенце, сохнущее на двери, и бегу в душ. Открываю кран, жду пока польется теплая вода. Расплетаю косу, которую сделала еще вчера перед сном, чтобы волосы не мешали. Снимаю халат и тут же мерзну. Опускаю руку под струю воды и радуюсь, что она нагрелась. Горячая вода лупит по плечам, голове и крупными струями стекает по телу – приятные ощущения. В детстве мама мыла меня в ванной, а потом заворачивала в большое уютное полотенце, которое пахло чистотой, и относила в мою комнату.

Мне бы очень хотелось задержаться под ливнем горячей воды подольше, но времени у меня остается все меньше. Я выскакиваю из душа, оборачиваю полотенце вокруг тела и в спешке сушу свои темно-каштановые волосы. Надо предупредить Йоце, что я опаздываю.

Время 17:30.

“Йоце, умоляю, прости, я заработалась и теперь опаздываю!”

Бросаю телефон на корзину для белья и снова берусь за фен. Волосы длинные и густые никак не могут просохнуть. Глазами нахожу косметичку на полочке рядом с зеркалом и решаю, что макияж будет легким, естественным. Такой, чтобы казалось, словно я даже не старалась. Хотя старалась.

Надеваю черное белье: лиф и трусики. К нему добавляю черное, облегающее платье длины миди с V-образным вырезом на груди и надеваю аксессуары. Пусть и все это бижутерия, но мне идет. Быстро наношу заранее придуманный макияж “без макияжа”, надеваю пальто и беру сигарету в рот. Мешкаюсь секунду и оставляю последний атрибут на комоде в прихожей. Не хочу, чтобы от меня пахло дымом. Моя сегодняшняя версия должна больше подходить для “разговора о совместном будущем”. Натягиваю любимые ботинки, хватаю зонт и выхожу на улицу.

Ветер режет щеки, зонт выворачивает, как будто город тоже против сегодняшнего вечера.

Йоце так и не ответил. Надеюсь, он тоже опаздывает.

***

Gallo Nero почти пуст. Входные двери скрипят. Пока я снимаю пальто, память сама открывает чудный май и воспоминания о книжной кафетерии Bukmarker.

Я пришла туда одна. Это было воскресенье – ленивое, теплое, с запахом пыльной сирени и горечью арабусты. Мне нравилось приходить сюда именно днем, когда людей почти нет. Я садилась за столик у окна, листала книги и пила что-то кислое с нотками розмарина.

В этот раз я выбрала “Тайную супругу Иисуса Христа”, хотя сама не знаю почему. Может, я хотела понять, каково это, быть женщиной, которую видят только сквозь чужой взгляд. Быть рядом с кем-то великим, но оставаться на обочине. Или наоборот, быть великой, но забытой.

Я уже читала десятую страницу, когда рядом села тень. Я подняла глаза и увидела высокого парня с черными волосами, аккуратной щетиной и пронзительно голубыми глазами. Парень поставил американо, открыл ноутбук и, кажется, тоже начал что-то читать. Я снова уставилась в книгу и не стала возмущаться нарушителю моего покоя. Через пару минут он хмыкнул. Не громко, но достаточно, чтобы я снова обратила на него внимание.

– Прости, – парень посмотрел на меня и выглянул из-за ноутбука, – просто читаю статью о том, как люди общаются с нейросетями, вместо психологов. Это так нелепо, что даже жутко.

– Современность. Возможно, скоро многие профессии заменят нейросети. Так почему психологи должны остаться в стороне? – я ответила, уставившись в книгу и стесняясь поднять на него глаза.

– Интересную книгу читаешь.

– Ты ее знаешь?

– Не читал, но слышал и догадываюсь о сюжете по названию: про женщин, про жен.

– Да, про женщин, которых не видели. Или не хотели видеть.

– А ты себя часто так чувствуешь? – спросил он тихо, спустя минуту.

– Постоянно, – я даже удивилась как быстро и не раздумывая ответила незнакомцу.

Потом мы еще проговорили несколько часов.

Он сказал, что его зовут Йован, но самые близкие друзья и родители зовут Йоце. Я не дала ему свои соцсети или номер телефона, а лишь сказала: “Если судьба, то обязательно пересечемся”. Он улыбнулся и я думала, что на этом наши пути разойдутся насовсем.

Через два дня он написал мне:

– Может это судьба?

– Или ты нашел мой пропуск в рабочий офис, который я потеряла в тот день.

– Он лежал под столом, за которым ты сидела. Но одно другого не отменяет.

Так и началось наше общение, потом свидания, а потом и ночевки в моей съемной квартире. Были вещи, которые часто не давали мне покоя, хоть я и старалась не обращать на них внимание. Йован слишком много говорил о бывшей девушке, с которой они были вместе 3 года и расстались за месяц до нашей первой встречи. “Анна, с тобой так хорошо, спокойно и понятно. Не то, что с Ивой. С ней всегда было сложно, словно с костром, который постоянно горит и его невозможно потушить. А с тобой.. с тобой как в штиль”, – он сказал мне это на одном из наших свиданий.

Йоце уже сидит за столиком, подальше от всех людей, и общается о чем-то с официантом. Как всегда пунктуальный, опрятный. Прямо как в первый день нашего знакомства. Затем он поворачивает голову, видит меня, уголки его губ приподнимаются, а голубые глаза становятся еще ярче.

Он идеален.

– Анна! Я думал ты не придешь. Что-то случилось?

Поднимаю взгляд на старые круглые часы на стене ресторана – 18:32. Я еще никогда так не опаздывала. В этот момент мне хочется сжаться, как комочек пыли и лопнуть, словно меня здесь и не было.

– Прости! Я написала тебе сообщение. Ты не прочитал? – мое лицо заливается краской.

– Я забыл телефон перед выходом из дома, – Йоце отодвигает для меня стул, я сажусь и он целует меня в щеку. – Закажу нам гноччи, если ты не против?

– Да, конечно. Спасибо.

Йоце снова общается с официантом, уходит в туалет и возвращается со слегка понурым лицом. Кажется, он слишком суетится от волнения и я чувствую как у меня скручивает живот.

Что-то не так.

Он садится передо мной, пододвигает ко мне бокал вина и поднимает свой.

– Выпьем за сегодняшний вечер? – и самая обаятельная улыбка освещает его лицо.

А может мне кажется?

– Выпьем, Йоце.

Я делаю два маленьких глотка и тепло начинает разливаться по моему телу. Тревога слегка отступает. Йоце рассказывает о работе, о том, как провел сегодняшний день. Он всегда любил долгие светские разговоры.

– Ты хотел поговорить? – я кладу подбородок на свои сплетенные руки, стоящие локтями на столе и стараюсь не волноваться.

– Да, – коротко отвечает он и опускает взгляд с меня на свой бокал вина.

Пауза. Он крутит и мнет салфетку пальцами, пока она не начинает рваться.

– Анна… Я долго думал. И вспомнил как ты несколько раз говорила о том, чтобы начать жить вместе.

Мое тело расслабляется, плечи опускаются и я непроизвольно издаю вздох.

Созрел. А я ведь даже ни разу не была в его квартире.

– Я думал о том, почему не готов к этому. Да, раньше мы говорили, что я только недавно вышел из отношений с Ивой и мне нужно было время на то, чтобы съехаться с новой девушкой.

Опять эта Ива.

– … но я понял кое-что еще. Я ни разу не говорил, что люблю тебя.

Сердце падает.

– Нет, не так. Я люблю тебя как подругу, как хорошую собеседницу, но.. не как девушку. Прости, – говоря последние слова, он берет мои руки в свои и смотрит на меня своими чертовыми голубыми глазами.

– И что ты хочешь сказать? – я не могу пошевелиться.

– Нам нужно расстаться. Я не могу воспринимать тебя как свою девушку. Возможно, у меня еще остались чувства к Иве.

Йован замолкает и продолжает пытаться считать эмоции на моем лице. Я вынимаю свои руки из его. Таких теплых. Беру вилку, медленно режу гноччи и ем.

Вкусные. Как всегда.

– Анна? Ты… в порядке? – спрашивает он, немного сбитый с толку.

– Конечно, – отвечаю, не поднимая глаз.

Внутри, где-то в груди, будто трещина по стеклу. Ледяная, резкая. Я ее чувствую, но виду не подаю. Сердце становится ледяной пылью.

Он говорит ещё что-то. Я киваю в нужных местах. Улыбаюсь. Йован любит много разговаривать.

Я – идеальная девушка, с которой расстаться одно удовольствие. И спокойствие.

Потом он платит за ужин. Мы обмениваемся дежурными фразами по типу “береги себя”, “всего тебе хорошего”, “останемся друзьями”. Я выхожу из ресторана в тот же Белград, только теперь он пахнет чуть более сыро, чем утром. Такая она зима у нас. Я иду по тротуару медленно, как на автопилоте.

Мне даже не хочется плакать. Это же нормально?

“Я люблю тебя, как подругу..”

***

Йован вышел из ресторана, и дверь с тихим щелчком закрылась за ним. На улице дождь уже почти стих, но асфальт блестел, словно стыдливо отводя взгляд после того, что произошло. Каждая лужа отражала тусклый свет фонарей, будто город сам смягчал свои углы, чтобы не ранить.

Он глубоко вдохнул, и холодный воздух ударил в легкие, но на удивление самого Йована, не болью, а облегчением. С сердца будто спали железные оковы.

Он отпустил ту тяжесть, что давила последние месяцы, ту необходимость притворяться, улыбаться, соглашаться. Он расстался с Анной и чувствовал, что сделал это честно. Да, может быть не совсем красиво или правильно, но он говорил ей лишь правду. И это было освобождающе.

– Так было нужно, – пробормотал Йован себе под нос, ощущая, как напряжение спины постепенно сползает вниз.

Он действительно все еще любил Иву. Всегда любил, хоть и пытался перевернуть страницу, хоть и пытался направить все свои чувства к Анне. Он понимал: перед Анной он не мог притворяться, что ищет что-то другое, что придумывает чувства. Не мог обманывать ее и себя, как ни пытался бы.

Тело расслабилось, шаги стали чуть легче. Редкие капли дождя падали на лицо, холодные и чистые, будто смывали остатки вины. Йован позволил себе этот миг: разрешил быть честным, признать свои чувства и ошибки, позволил почувствовать, что принял решение, которое было правильным для всех.

Телефон в кармане казался тяжелым и легким одновременно. Он достал его, открыл в мессенджере список контактов и увидел имя Ивы. На секунду задержался взглядом, вспомнив последние разговоры, короткий ответ на сообщение три недели назад, холодный, но аккуратный: “Привет. Я рада, что у тебя всё хорошо”. Должно быть, пора ей снова написать. Может, прямо сейчас. Или чуть позже. Он сам ещё не знал.

Йован решил пойти пешком, хотя дорога до дома занимала минут тридцать. Он задумался о том, что в квартире его никто не ждет. Завтра утром он проснется, заварит кофе на одного, съест в одиночестве свой завтрак, откроет ноутбук и рабочие чаты завалят его кучей сообщений от клиентов. Наверное, это то, что ему было нужно.

Анна всегда была рядом. Она звонила и писала первой. Когда он задерживался – ждала и не упрекала. Когда он говорил про Иву – молчала и слушала, хотя он знал, что она слушает с болью, но она не говорила об этом.

Йован остановился у перекрестка, светофор еще оставался красным – идти вперед нельзя.

Может он зря расстался с Анной?

Мысль оказалась быстрой и неприятной. Он отогнал ее также быстро. Не зря. Анна старалась быть слишком правильной и слишком сильно под него подстраивалась. Он же не дурак, чтобы не заметить этого.

Йован снова посмотрел на экран телефона. На этот раз открыл переписку с Анной. Прочитал ее последнее сообщение за три дня до расставания: “Я приготовила твой любимый пирог из говядины и картошки. Вечером жду тебя на ужин!”

Йован закрыл чат, сунул телефон в карман и пошел дальше.

Он сделал все правильно. Просто чувствовал себя немного пустовато и это пройдет.

Глава 3

Февраль 2011 год

Привет, дорогой дневник! Сегодня моя первая запись и я не знаю как правильно это делается. Женщина из школьного кабинета с мягким мурлыкающим голосом сказала, что если не знаю как начать – можно начать с приветствия. Еще она сказала, что я не плохая, а хорошая девочка и у меня просто “накопилось”. Интересное слово, будто я мусорное ведро. Только ведро не говорит, когда ему плохо или что-то не так. А я вот пыталась.

Не люблю школу и мальчишку с вечно грязными волосами, сальным лбом и прыщами, я зову его Петрович, хотя настоящее его имя Лука. Он меня унизил и я считаю, должен был получить по заслугам!

Уже не знаю, какую по счету получаю двойку по математике. Снова были глупые дроби и деления с остатком. У всех в классе получается решать, а у меня в голове, особенно во время контрольной, будто кто-то все специально перемешивает и я плутаю среди цифр, запятушек и всей этой ерунды. Сначала я смотрю на задачу и вроде понимаю, что от меня хочет листочек с примерами, а потом, начинаю решать и все путается, как наушники у меня в рюкзаке.

Учительница по математике зачем-то всему классу зачитывает оценки и одни ребята гордятся собой, другие унывают, но никто не получает двоек! Только я. В момент вынесения “двоечного приговора”, мне хочется лезть под парту, будто если меня нет, то никто не поймет о ком учительница говорит. Мои щеки горели так, будто их натерли наждачкой. Петрович наклонился к самому моему лицу и прошипел:

– Тупая! Опять ничего не поняла?

Я не хотела… правда. Просто все в груди в этот момент разгорелось огнем. Мама говорит, что это изжога, но мне кажется это что-то другое. У меня даже голова в секунду разболелась. Я схватила карандаш и со всей силы ткнула его в сторону Петровича. Хотела… не знаю, чего я хотела. Наверное, чтобы он просто замолчал или испугался и оставил меня в покое. Но он отпрянул в сторону, моя рука пролетела мимо и карандаш воткнулся в парту с такой силой, что переломился. У всех были такие лица… как будто я превратилась в чудовище и сейчас всех одноклассников съем, а учительницей подесертничаю. Даже Алекс, которая обычно относилась ко мне хотя бы по-доброму, а не задирала, смотрела на меня в ужасе.

Учительница подошла ко мне, я смотрела снизу вверх на ее испуганные глаза, и сказала, чтобы я шла за ней. Она привела меня в кабинет к женщине с мягким голосом, сидящей в мягком кресле и мне стало уютно, даже спокойно. Эта женщина – Драгана – психолог. Драгана задавала мне много разных вопросов: как у меня обстоят дела дома с родителями, хорошо ли я лажу с одноклассниками, не хочу ли я ей что-то рассказать, что никому не рассказывала. Последний вопрос мне понравился больше всего. Я рассказала ей, как уронила с подоконника мамин любимый цветок орхидею, но не призналась, что это я, мама бы ругалась. Психолог улыбнулась и что-то записала у себя в кожаном красивом блокноте. Про родителей говорить нечего: они либо без конца работают, либо без конца учат меня жить. Правда каждый по-своему и в итоге я не понимаю как жить правильно – по маминому или по папиному. А одноклассники… они просто странные. Я предпочитаю быть одна, чем пытаться их понять и уж тем более кому-то понравиться. Алекс – хорошая девочка, но у нее много подружек и я даже не пытаюсь соревноваться с ними.

Тогда психолог спросила почему я думаю, что за дружбу с кем-то нужно соревноваться. Ну а как по-другому? Подруга либо должна быть только моей, либо только чьей-то еще. Так папа меня научил. Он использовал странное выражение: “Всякой твари по паре” и говорил, что оно из Библии в рассказе про всемирный потоп. Но мне не хочется быть тварью, поэтому я говорю: “Всякой Анне по паре”. Пусть в моем выражении совсем нет рифмы, но оно обращено, в первую очередь, ко мне. Драгане понравилось, что меня интересует религия. Хотя я этого не говорила и она меня совсем не интересует. Мне просто нравится читать или слушать интересные истории о жизни других людей, особенно известных и великих. А еще Драгана предложила мне завести личный дневник, в котором будут храниться все мои мысли и эмоции. Особенно те, которые я не могу в себе удержать. Мне ее идея понравилась. Теперь я смогу не только читать о ком-то, но и писать о себе.

После этого, психолог отправила меня домой, хоть мне совсем не хотелось. Сказала, что сегодня мне нужен отдых. Прошел только один урок, я еще не успела устать.

Придя домой, я крикнула родителям, что вернулась, но никто не отозвался. Я слышала, что в гостиной работал телевизор и шли новости, значит папа скорее всего там. А мама гладила белье – доносился легкий шум пара от утюга. У меня отличный слух, которым я очень горжусь. Я могу услышать по шагам в каком настроении сегодня папа и как быстро мне лучше заняться делом, чтобы он не ругался. Я слышу по движению на кухне нервничает мама, боится или злится. Когда кто-то из них приходит домой и поворачивает ключ в замочной скважине, я моментально понимаю кто это и в каком расположении духа вернулся домой. Еще у меня есть какое-то чутье на папину машину. У меня в животе что-то слегка сжимается и это знак того, что папа подъехал к дому. Когда такое происходит со мной, я сразу бегу к окну и ищу глазами его машину. Ошибалась только пару раз, когда скручивание в животе означало, что меня сейчас стошнит.

Раз родители мне не отвечают, значит из школы уже позвонили и все рассказали. Меня будут ругать.

Я медленно разулась, стянула тяжелый рюкзак и тихонько прошла в ванную мыть руки. Закрыв дверь, я услышала сердитые папины шаги за дверью. Он точно знает.

– Анна! Можешь не прятаться, мы слышали как ты вошла.

Я вздрогнула от его голоса и сердце застучало в горле, как птица в клетке.

– Я не прячусь. Мою руки, – сказала я слабым голосом, стараясь не трястись. Руки стали чистыми еще с первой помывки, но я терла и терла их, как будто это помогло бы смыть следы карандаша. Выйдя из ванной, я подняла голову и посмотрела на папу.

– Что это за цирк в школе?! Напасть с карандашом на мальчишку? Ты что, совсем поехала?! – его голос был грубым, тяжелым, как зимний ботинок.

Я попыталась сказать, что Петрович, то есть Лука меня унизил и обозвал тупой за двойку по математике. Папа лишь махнул рукой:

– А разве он не прав?! Сколько можно получать эти двойки? Голова на плечах или валенок?!

Он говорил, вернее кричал на меня, еще долго. Ходил вокруг, причитал, хватал меня за ворот блузки и велел, чтобы я смотрела ему в глаза, когда он со мной говорит. Но я его почти не слышала. Внутри у меня все разрывалось на тысячи маленьких частичек одновременно от злости и страха перед ним. Меня злило, что папа на меня ругается и считает тупой. Мне очень хотелось, чтобы он меня обнял и сказал, что любит, что я не тупая, что дроби и у него в школе не получались, а лучше выходило пинать мячик на физкультуре. Но его брань не останавливалась. Тогда мне стало очень стыдно, хотя я не понимала за что именно.

Стыдно за то, что тупая, всегда все делаю неправильно, а значит не заслуживаю любви? Стыдно за то, что хотела себя защитить, а в итоге чуть не искалечила Луку?

– …ты все поняла?!

Конечно я не поняла ничего, потому что не слушала папу, но машинально сказала “Да”.

– Повтори то, что я сказал.

Во мне снова все сжалось, я вжала голову в плечи и опустила взгляд в пол.

– Ты глухая? Повтори. То. Что. Я. Сказал. Или мне по слогам еще проговорить?

– Я забыла, – это было единственное, что пришло мне в голову.

– Видно правда тупая.

Он отпустил ворот блузки, грубо оттолкнул меня в сторону и вышел на улицу. Ушел курить.

От его толчка, я поскользнулась и упала на пол. Поднявшись, я выдохнула и поняла, что все это время не видела маму. Она точно дома. Почему она молчала? Пошарив глазами по комнате, я заметила маму, она стояла, отвернувшись к окну и внимательно, сосредоточенно на что-то смотрела своими серо-голубыми глазами. Руками она обхватила себя, ее плечи были опущены и во всей позе читались усталость и грусть. У мамы были красивые русые волосы, подстриженные под боб. Я всегда смеялась с названия ее прически и говорила, что мама горох. Она лишь улыбалась мне и целовала в макушку в такие моменты. Сейчас мама совсем не улыбалась. Она медленно повернулась в мою сторону, я тихо-тихо ее позвала: “Мама?”, но она даже не посмотрела на меня, а прошла мимо. В дверном проеме, ведущему на кухню, мама на секунду задержалась и проговорила:

– Так делать нельзя, Анна. Ты подводишь нас.

После этого мама не разговаривала со мной 3 дня. Она и раньше так делала, но обычно к вечеру начинала со мной общаться. А в этот раз говорила со мной, только когда звала на завтрак или ужин (обедала я обычно в школе).

Три дня без мамы – это как три дня без окон. В доме свет есть, но он холодный и не для меня. Я старалась не шуметь, не попадаться под руку. Мыла за собой тарелку сразу, убирала в рюкзак тетради ровно, даже игрушки на полке расставила по цвету, чтобы всё было красиво. Но мама будто не замечала. Или делала вид, что не замечает.

Чаще всего я видела ее за ужином и следила, как она раскладывает нам всем порции макарон с куриной подливкой, как ест маленькими ложками, как не глядит ни на меня, ни на папу. Как будто мы просто мебель.

Зато папа, наоборот, все эти дни был спокойным, улыбался, говорил тихим голосом, и каждая его фраза была мягкой, как легкий ветерок.

– Давай сегодня сделаем маленькую мастерскую, – предложил он несколько дней назад, ставя на стол коробку с разноцветными карандашами и листами бумаги.

Я с любопытством присела рядом и мы несколько часов вырезали, клеили и рисовали. Папа шутил, смеялся, придумывал смешные истории про вымышленных животных, которые оживали прямо на бумаге. Он показывал мне, как правильно держать кисть, как смешивать цвета, как делать аккуратные линии и каждый раз поправлял мои пальцы, словно учил, а не ругал.

– Смотри, это корона для твоей куклы принцессы, – сказал он. – И можно сделать ей подружку!

И вот он достал из шкафа маленькую куклу, с голубыми глазами и волосами, как у меня, и протянул:

– Для тебя. Чтобы она всегда была рядом, когда я не могу.

Я обняла куклу и смотрела на отца с изумлением. Очень редко, когда его руки приносили столько тепла.

После мастерской мы вышли во двор, чтобы запустить бумажные кораблики в лужах. Папа смеялся, когда я пыталась догнать свой кораблик, подбрасывал его чуть сильнее, а потом тихо комментировал, как ветер играет с водой. Мы смеялись, спорили и устраивали маленькие гонки.

Эти дни были наполнены для меня светом, простотой и радостью рядом с папой, пока мама все время молчала и безэмоционально смотрела на нас.

В школе тем временем все притихли.

Учительница по математике теперь не говорит мои оценки вслух. Просто выкладывает листочки с контрольной на край стола, и я сама подхожу и беру. Мне так даже лучше.

Петрович теперь меня сторонится. Я слышу, как он шепчется с мальчишками, что я ненормальная. Другие одноклассники просто делают вид, что меня не существует. Алекс лишь слабо улыбается. Пусть думают что хотят, лишь бы с вопросами и насмешками не лезли.

Глава 4

Январь 2025 год

Я не сразу поняла, что с момента нашей последней встречи с Йованом прошло 4 дня. Дата появилась перед глазами только после того, как я в сотый раз разблокировала экран телефона: машинально, наверное в надежде, что именно сейчас, именно в эту секунду, Йован все-таки передумает и напишет как он ошибался и каким был дураком, что решил расстаться со мной.

Он не напишет. И ты это знаешь. А если и напишет, ты ведь всё равно ответишь. Как всегда.

Кажется, домой после ресторана, я решила добраться на такси. Вспоминаю, как пыталась продрогшими пальцами найти в приложении ближайшую машину. Чертов сенсорный экран никак не хотел слушаться и игнорировал холодные прикосновения моих пальцев. Бросив попытки, я поплелась на автобусную остановку.

Даже телефон тебя игнорирует. Символично.

Погода испортилась и на улице пошел дождь, вперемешку со снегом. Это было похоже на мое душевное состояние, где дождь символизировал слезы, которые я так и не смогла пролить, а снег – мое разбитое сердце. Я старалась успокоить себя и шептала, что Йован не последний парень в мире и я еще встречу кого-то, кто будет любить меня безусловно. Того, с кем мне не будет нужды притворяться хорошей правильной девушкой, у которой не бывает плохого настроения. Той, у которой прекрасная работа и она ее обожает.

Хотя работу свою может я и правда люблю?

Ведь именно тексты всю жизнь помогают мне выплескивать эмоции. Кто-то в детстве мне посоветовал завести дневник для этого.

Кто же это был? Не важно.

А пока, пытаясь себя успокоить, я поняла, что даже будучи идеальной (пусть и притворно) девушкой для Йована, он все равно со мной расстался. Так какой же мне быть, чтобы меня не бросали?

Автобус пришел, глухо фыркнув дверями. Внутри было тесно, влажно и тепло. Люди в мокрых пальто прижимались плечами, чьи-то сумки упирались в бок, кто-то пах мятными леденцами, кто-то сырой шерстью. Я вцепилась в поручень и старалась не встречаться взглядами ни с кем.

Они прижимаются к тебе ближе, чем он за полгода.

Дома меня встретила оставленная на тумбочке сигарета. Та самая, от которой я отказалась перед встречей. Маленький атрибут “улучшенной версии себя”, которой теперь быть не было смысла. Я сомкнула накрашенные губы на сигарете, зажгла ее и вышла на балкон. С моих волос, пальто и ботинок каплями стекала вода. Я вся промокла, но сейчас это не имеет значения. Зонтик, по всей видимости, остался в ресторане.

Белград внизу жил своей привычной жизнью: одинаковые окна, одинаковые силуэты, одинаковые комнаты. В одном – громкий смех телевизионного шоу, в другом – плач ребёнка. Я курила медленно, с глубокими затяжками, и смотрела вниз, как будто могла разглядеть смысл происходящего где-то между мокрым асфальтом и неоновыми огнями витрин.

Каждый знает своё место. А твоё – быть в тени чьей-то Ивы.

Мы были вместе чуть больше полугода. Я помню каждый месяц.

А он? Он хоть один помнит так же, как ты?

Помню, как он впервые взял мою руку, будто боялся.

Помню, как пытался готовить пасту с морепродуктами, которую сам терпеть не мог, просто потому что я люблю.

Помню, как просил не торопиться: “Давай не будем съезжаться, пусть всё будет плавно”.

Я говорила: “Хорошо”. Хотя внутри всё сжималось от этого “плавно”. Наверное чувствовала: он не хочет по-настоящему. Он просто ждёт, пока поймёт, что я не Ива.

Ива.

Ее имя с самого начала наших отношений преследовало меня, словно тень. Почему глаза Йована загорались, когда он вспоминал, как она смеялась или рисовала пейзажи на маленьких холстах во время вылазок за город? Почему он рассказывал мне о ней по два часа? Я слушала, потому что хотела быть понимающей. Потому что думала, если я стану достаточно тёплой, терпеливой, правильной, он полюбит меня так же, как любил её. Или хотя бы почти.

Но я – не Ива.

Я – Анна.

И этого оказалось недостаточно.

Сигарета догорела почти до фильтра, и я бросила ее в блюдце на перилах. Ветер тронул мои мокрые волосы, как будто природа пыталась меня утешить. Глупо. Я вернулась в комнату, скинула пальто на пол, не раздеваясь, рухнула на кровать.

Пусто.

Я пролежала так минут десять, уставившись в потолок. Потом резко встала, будто что-то во мне щелкнуло. Пошла на кухню, открыла шкаф и достала бутылку красного вина. То самое, что мы с Йоце покупали на Новый год, когда все еще казалось теплым, домашним, настоящим. Тогда он смеялся, что это вино пахнет вишней, а на вкус как тоска по юности.

Я открыла его прямо зубами. Штопора не было под рукой. Пробка звонко выскочила из горлышка. Я выпила залпом первый бокал. Потом второй.

Горло жжёт. Пусть жжёт. Лучше, чем думать.

Потом просто пила из бутылки, сидя на полу посреди кухни, прижавшись затылком к дверце холодильника. Он был холодный. Я тоже. Вино текло по моему лицу, шее, утекало за ворот платья и тут… внутри меня все взорвалось. Резко и без предупреждения. Словно кто-то повернул кран в груди и горячие, обжигающие слёзы сразу пошли. Я кричала, всхлипывала, уткнувшись в колени. Шмыгала носом, вытирала слезы рукавом платья, потом снова рыдала – уже громко, с хрипами и судорогами. Меня было не остановить. Эта боль, накопленная за месяцы терпения, за вечера, когда он опаздывал, за молчание про Иву, за бесконечную надежду, что он наконец выберет меня – вся вырвалась наружу, как гейзер, которому больше нечего сдерживать.

Я вскочила, пошатываясь. Пол словно слегка наклонился, а ноги стали ватными. Пошла в комнату, задевая плечом дверной косяк, и на секунду задержалась на пороге, будто сама себя останавливала. Здесь пахло смесью пыли, духов и чего-то тёплого, давно застоявшегося.

Комната была маленькая, с узкой кроватью у стены и старым комодом, на котором лежали мои забытые сережки, помада без колпачка и пара книг, раскрытых посередине. На стуле висела его рубашка, которую я так и не вернула. Лампа на прикроватном столике горела тускло-желтым светом, и от него всё казалось выцветшим.

Я опустилась на колени к нижней полке комода, откуда достала пыльную картонную коробку. Пальцы дрожали, пока я открывала крышку. Внутри были наши совместные фото, аккуратно сложенные, некоторые ещё в конвертах из фотосалона.

Он смеётся надо мной с них, а я смеюсь ему в ответ. Мы где-то на берегу Дуная, солнце в спину, ветер треплет мне волосы, и он держит меня за руку так, как будто никогда не отпустит. На другом снимке он целует меня в висок, а я зажмурилась, пряча улыбку.

Я вытащила первую фотографию и разорвала её, не глядя, только почувствовав под пальцами плотный хруст бумаги. Потом вторую. Третью. Рвала яростно и осколками наших улыбок устилала пол. Вино всё ещё жгло горло и делало руки непослушными. Некоторые снимки так и не удалось порвать. Пальцы скользили, бумага упрямо гнулась, а слёзы капали прямо на лица, размывая черты, словно их и не было никогда.

И всё равно это не стирает воспоминания. Они живут глубже, чем бумага.

Я закурила. Щелчок зажигалки, короткое пламя и запах табака быстро заполнил комнату, перемешался с кислым винным духом. Дым тянулся вверх, лениво стелился под потолком. Лампочка над головой тихо потрескивала, будто от усталости.

Я смотрела на пол, на этот хаос из бумажных клочков. Вот мы на летней улице Белграда. Вот он держит мою талию. Вот я в синем платье, про которое он сказал: “Ты в нём такая нежная”.

Теперь эти моменты жили только в обрывках, в изломанных кусках бумаги.

Где-то рядом со мной на полу вибрировал телефон. На экране появилось имя Марко, и я замерла на мгновение, будто этот маленький знак жизни мог остановить мой шатающийся мир. Его сообщение было коротким, всего несколько строк, но каждое слово ощущалось как маленькая опора, как будто он протянул руку через километры и мокрые улицы, и я бы могла ухватиться за неё.

Марко: Видел твою историю. Ты выглядишь просто потрясающе в этом платье! И… ты несколько дней не отвечаешь. Все в порядке? Дай знать, если нужна помощь.

Слова Марко не требовали ответа. Они просто были. Тонкая нить поддержки, которую я часто не замечаю, но она существует всегда, даже в моменты, когда все вокруг кажется пустым и холодным.

Я позволила себе улыбнуться. В этот момент мир не казался таким пустым. Даже тихий шум улицы за окном, шаги прохожих, далекий звук машины – всё это перестало быть равнодушным фоном. Всё слегка ожило, но спокойно, без драматизма. Марко был рядом. Его слова были легким якорем, за который можно было держаться, когда внутри бушевала тревога.

Я сделала ещё один глоток. Тепло от вина расползлось по телу, но это было не то тепло, что спасает. Оно только утяжеляло, притягивало к полу.

Пальцы отпустили телефон и бутылку, и я опустилась на бок, прямо на ковёр. Щека утонула в ворсе, от которого пахло пылью. Под пальцами хрустели обрывки фотографий. Волосы липли к лицу, и я их не убрала. Глаза горели от слёз, но я уже не пыталась их вытирать.

Так, среди винных пятен и бумажных осколков, я уснула, обняв подушку, как будто она могла хоть немного заменить всё то, что я только что разорвала на куски.

Я проснулась на следующий день поздно, с тяжелой головой и вязким привкусом вчерашнего вина во рту. Казалось, губы потрескались за ночь, а язык прилип к нёбу. Первое, что сделала – налила себе еще вина. Глоток обжег пустой желудок и тут же разлился по телу тупым теплом, которое делало туман в голове плотнее.

Быть трезвой означало чувствовать. А чувствовать – значило снова погружаться в ту вязкую, давящую пустоту, где всё время звучала одна мысль: я не была выбрана.

Я не мылась, не ела, не открывала ноутбук. Тело ныло от того, что я несколько дней провела в одной и той же позе, перемещаясь только между кухней и кроватью. Шторы не раздвинула, в полутьме было безопаснее. Здесь время будто застряло, и утро не отличалось от вечера.

Телефон несколько раз звонил, но каждый звук резал тишину, как ножом по стеклу. На экране только имя Сары, моей подруги, Марко и пару звонков от коллег. Йоце не звонил. Не передумал.

Глава 5

Апрель 2011 год

Привет, дорогой дневник! Сегодня на уроке истории учитель рассказывал про Иисуса Христа и Марию Магдалину. Он говорил медленно, чуть тише, чем обычно, и в классе стояла такая тишина, что я слышала, как кто-то тихо постукивает ластиком о край парты.

– Она была первой, кто увидел воскресшего Христа, – сказал он. – Не апостолы, а женщина, которая осталась, когда все ушли. Она следовала за Ним почти всегда: когда Он проповедовал, когда исцелял, когда собирал толпы. Она видела Его чудеса, слышала каждое слово. И она же была там, на Голгофе, когда Его распинали.

Учитель рассказал, что тогда почти все разбежались, испугались. Даже те, кто клялись, что пойдут за Ним до конца. Но Мария Магдалина осталась у подножия креста. Она стояла, когда небо потемнело среди дня, когда земля дрожала, когда солдаты смеялись и делили между собой Его вещи. Она видела, как Он, задыхаясь, поднимал голову, и слышала последние слова, обращенные к Богу. Она была там, когда Он умер.

И потом, когда Его тело сняли и положили в пещеру, она снова пошла за Ним. Утром третьего дня, ещё в полумраке, она пришла к гробнице. Камень был отвален. Внутри – пусто. Учитель сказал, что она плакала, пока не услышала голос, зовущий ее по имени. Это был Он. Воскресший. И именно ей, первой, Он явился.

Я слушала и представляла всё это, как будто смотрю фильм. Перед глазами – утро, туман, холодный воздух, камень у пещеры, отодвинутый в сторону. Она идёт, дрожит от страха и надежды, её руки сжаты, сердце бьётся так сильно, что слышно в ушах. И вдруг… голос. Тот, который она слышала столько раз, что не могла его не узнать.

Учитель сказал, что она осталась, потому что любила. Потому что не могла уйти, даже когда всё казалось потерянным.

А я подумала, что, наверное, это самое большое чудо – быть для кого-то тем, кого зовут первым. Тем, кого выбирают первым. И слышать родной голос не среди толпы, а так, будто он только для тебя.

Я стала улыбаться своим мыслям и по привычке посмотрела на Алекс, которая сидела через парту слева от меня, но её там не оказалось. Вместо неё мне улыбнулась совершенно незнакомая девочка. И тут я вспомнила, что к нам в класс должны были перевести ученицу из другой школы и именно она сейчас сидела на месте Алекс, спокойно глядя на меня.

У неё были длинные тёмные волосы, собранные в хвост, и светлые глаза, в которых было что-то тёплое, будто она знала секрет, который пока никому не собиралась рассказывать. Её улыбка была не быстрой и вежливой, как у большинства ребят, а чуть замедленной, настоящей.

Может быть, она ещё не успела ни с кем познакомиться, и это мой шанс завести себе подругу? Судя по тому, что она сидит одна – так и было. Тогда я решила, что после урока английского сразу же подойду и познакомлюсь. Вдруг она та, кто будет ждать меня утром, если я однажды исчезну?

Английский был последним уроком и начался, с того, что учительница вошла в класс, звонко постучав каблуками по полу, и, не глядя на нас, положила на стол стопку тетрадей.

– Today we are going to talk about past simple, – сказала она своим быстрым, отточенным голосом.

Мы открыли учебники, и началось привычное чередование чтения текстов, перевода и вопросов по грамматике. Я старалась слушать, но мои глаза то и дело возвращались к новой девочке. Она писала аккуратно, чуть наклонив голову, иногда прикусывала губу, когда пыталась вспомнить нужное слово. Пару раз наши взгляды встречались, и она едва заметно улыбалась.

Когда учительница попросила нас разыграть диалоги в парах, я на секунду подумала предложить ей работать вместе, но в итоге мы разбились по привычным соседям. Девочка делала диалог с мальчиком с последней парты, а я с Петровичем.

К концу урока я уже придумала, что скажу ей: что меня зовут Анна, что я раньше тоже была “новенькой” и знаю, как это – сидеть в классе и не знать никого.

Но когда прозвенел звонок, учительница вдруг позвала меня:

– Anna, can you stay for a moment? – и жестом пригласила подойти к её столу. Она хотела поговорить о моем сочинении на тему “Как я провожу свободное время”.

Когда я обернулась, парты уже пустели. Новая девочка собрала вещи в рюкзак и направилась к двери. Я не успела сказать ни слова, как она уже вышла в коридор. Удалось лишь проводить её взглядом сквозь открытую дверь. На секунду она обернулась, и наши глаза снова встретились. Она улыбнулась. Я тоже.

– Ты сама его писала? – прервала мои мысли учительница, – Оно слишком… хорошее.

Я замерла. Сначала захотелось сказать, что да, конечно сама, что я вообще много чего умею, просто никто не замечает. Но слова застряли. Внутри всё сжалось, будто меня поймали на чём-то плохом, даже если я ничего не сделала.

– Сама, – тихо ответила я, стараясь не отводить взгляда.

Учительница кивнула, но я уже почти не слышала её. Перед глазами стояла новая девочка и ее улыбка в дверном проеме. Она ушла, а я так и не узнала, как ее зовут.

Когда я вернулась домой, мама уже ждала меня в прихожей. Не с привычным строгим взглядом и вопросом “Как прошёл день?”, а с чуть заговорщической улыбкой.

– Переодевайся, – сказала она, – пойдём в торговый центр. Нам с тобой кое-что нужно купить.

Мы пошли пешком, разговаривая по дороге о чём-то неважном: о том, что в булочной напротив поменяли витрину, что у соседей появился новый щенок, что в школе скоро будут каникулы. Мама слушала и смеялась моим шуткам. Это так редко происходило, что я почти забыла, как звучит ее смех.

– Анна, – вдруг сказала она, – надо тебе пару новых блузок купить, а то в школу опять в этом своем сером ходишь.

– А ты себе ничего не возьмёшь? – спросила я.

– Мне-то что, – отмахнулась мама, – я и в форме хожу целыми днями. Всё равно её снимать только вечером.

Мама работала продавцом в супермаркете, как и почти всю свою жизнь. Когда-то, до моего рождения, она мечтала быть парикмахером, но в итоге выбрала “стабильную” работу. Хотя стабильно там было только количество смен. Она родилась в России, в маленьком городе под Питером, и иногда, если у неё было настроение, рассказывала мне, как в детстве зимой они катались с горки до тех пор, пока щеки не становились красными, как спелые яблоки.

– Я тогда думала, что всю жизнь там проживу, – сказала мама, пока мы шли по магазину, – и даже не представляла, что окажусь в другой стране.

Переехала она в Сербию, когда ей было двадцать два. Говорила, что устала от серых зим и вечного дефицита денег. Отец приехал в Россию по какому-то рабочему контракту, познакомился с ней в магазине, где она тогда работала на кассе. По ее словам, он был самым общительным из всех покупателей – приходил почти каждый день, даже если покупал только молоко.

– Зоран – папа твой – тогда по-русски говорил хуже, чем ты по-английски в пятом классе, – смеялась мама. – Но всё равно ухаживал. Подарил мне когда-то этот серебряный кулон, – она дотронулась до цепочки на шее. – А потом сказал: “Нина, приезжай, у нас тепло, фрукты круглый год, и море всего в нескольких часах езды до Черногории”.

Сначала она отказалась. Боялась, вдруг не приживется, вдруг не понравится, вдруг он передумает? В России у неё была привычная жизнь, знакомые улицы, подружки. Потом умерла бабушка, которая ее всю жизнь воспитывала, и мама решила, что пора ехать.

– Я тогда собирала чемодан и плакала, – призналась она тихо. – Было страшно. Но я подумала: если сейчас не попробую, то потом буду всю жизнь жалеть. Мама поехала “на время” – но вот уже почти четырнадцать лет это время не заканчивалось.

Я слушала её и представляла, как она стоит с чемоданом в аэропорту, закутавшись в свой старый шарф, и в руках у нее билет в неизвестность. Страшно, наверное, было и холодно, и в груди сжималось от того, что позади остаётся весь привычный мир. Но мама поехала. Вернее полетела на самолете. Решилась.

Я вдруг подумала, что никогда не видела её такой – уязвимой, но при этом смелой. И от этого почему-то стало теплее, как будто я узнала её настоящую, а не только ту, что варит суп и напоминает делать уроки.

– А осталась потому что папа понравился? – спросила я, пока мы выбирали мне заколку, бабочку с маленькими блестками, “чтобы волосы сияли на солнце”, сказала мама. Я взяла её в руки и подумала, что, может, буду носить её как талисман на хорошие дни.

– Поначалу да. Потом… уже привычка, – она улыбнулась чуть грустно. – А ещё мне здесь тепло. И ты тут родилась.

После магазинов мы зашли в пекарню, купили хлеб с хрустящей корочкой и пирожные. Дома мы вместе готовили ужин – пюре с котлетами и салат из свежих овощей. Мама жарила котлеты, а я чистила картошку и нарезала помидоры, и всё это время мы болтали как лучшие подруги. После ужина устроились на диване, включили российский сериал “Кухня”, и мама обняла меня, когда на экране случилось что-то смешное.

Я думала, что, может, вот так и должно быть всегда: спокойно, тепло, без криков и тишины, которая режет хуже любых слов.

Но около девяти вечера хлопнула входная дверь. Пришёл папа. Он часто менял работу и сейчас трудился в техподдержке сотового оператора. Он, как всегда, громко поздоровался, снял куртку и ботинки, и в комнату сразу вошёл другой воздух – более тяжелый, шумный. Мама встала и пошла на кухню, ставить чайник, а я поняла, что этот вечер для нас закончился.

Они остались вместе, разговаривали о чём-то на кухне. Папа рассказывал истории про “неадекватных клиентов”, а мама смеялась и поддакивала. Я слышала их голоса сквозь закрытую дверь и решила уйти к себе.

В тишине своей комнаты я легла на кровать и вдруг вспомнила улыбку новой девочки из класса. Не знаю почему, но в этот момент мне показалось, что, если мы подружимся, в моей жизни станет немного больше таких теплых дней.

Глава 6

Январь 2025 год

В комнате стоял тот самый полумрак, когда солнце уже скрылось, но еще не зажгли лампы. Воздух был теплый и чуть застоявшийся, как будто окна не открывали больше недели.

Что значит “как будто”?

В этой тишине мои собственные движения казались слишком громкими. Я сидела на краю кровати, держала в руках телефон и смотрела на черный экран, пока не решилась нажать на знакомое имя в списке контактов.

Сара.

Гудки тянулись длинно, почти лениво. Никто не отвечал.

И вдруг я вспомнила: сегодня и несколько дней назад она звонила мне сама. Тогда я как раз лежала лицом в подушку и притворялась, что сплю, даже перед самой собой. Телефон вибрировал где-то в стороне, и я просто отключила звук. Не хотелось ни с кем говорить. Не хотелось объяснять, что всё кончено, что Йован ушёл, что я снова осталась на этом пустом месте внутри себя.

Черт, наверное она волновалась.

Сара всегда была другой – живой, как огонь, который не даёт замерзнуть, даже если ты сидишь далеко от него. У неё была заразительная улыбка и этот особенный смех – чуть хриплый, но от него всегда чувствуешь себя теплее. Невысокая, с мягкими, но быстрыми движениями, она всегда казалась мне человеком, который одновременно везде и всюду. Её длинные каштановые волосы почти никогда не были уложены – максимум, торопливо собраны в хвост или пучок, а глаза, ярко-зелёные, будто всегда смеялись, даже когда она молчала. Я иногда завидовала, как легко ей удается быть “в своей тарелке” в любой компании.

У Сары есть муж – Милош, высокий, чуть лысеющий, с вечно горячими мокрыми ладонями и двое сыновей-близнецов. Её жизнь всегда казалась мне шумной, полной движения: детские голоса на фоне звонка, кастрюля на плите, звонок от мужа, кто-то стучится в дверь.

И в этом шуме она всегда находила время для меня.

Я посмотрела на экран – гудки все еще шли. И вдруг поймала себя на мысли: может, я зря звоню?

Может она устала, хочет спокойно уложить детей, поговорить с мужем, а не слушать, как я в очередной раз рассказываю про очередное расставание. Может я слишком много от неё жду?

Я убрала телефон после безуспешного вызова и потом, почти машинально, открыла чат с Йованом. Листала вверх, быстро, как будто боялась задержаться на чём-то слишком долгом.

"Доброе утро"

"Скоро буду"

"Не жди меня, поужинай сама"

Пальцы дрожали, когда я ловила себя на том, что ищу что-то конкретное. Какую-то фразу, которая могла бы доказать: он меня любил. Хоть когда-то. Но ни разу за всю переписку я не увидела этих слов. Не нашла даже их намека. Все, что было – это забота по расписанию, шутки, редкие фото с работы и длинные паузы, когда он будто исчезал.

Иногда я натыкалась на старые фото, которые он присылал мне. Когда-то они казались теплыми, а теперь выглядели как чужие. Сухое “вот” под снимком вместо слов, которые мне тогда были нужны.

Вместо тепла я натыкалась на холодные, короткие ответы: “ок”, “позже напишу”, “занят”. И длинные дни между ними, заполненные тишиной.

Я все листала и листала, пока не дошла до самых первых сообщений – тех, где он еще писал абзацы, присылал фотографии со смешными подписями, торопился делиться чем-то. Я смотрела на эти строки, как на снимки из старой коробки – такие же неподвижные и такие же чужие.

Закрыла чат. Экран потемнел, и в нем отразилось мое лицо – уставшее, с красными глазами. И я вдруг поняла, что сейчас, как и тогда с фотографиями, я делаю одно и то же – ищу доказательства, что все это было правдой.

А нахожу только пустоту.

Экран мигнул уведомлением из мессенджера – пустяковое, рекламное, не от него. И все же я снова открыла наш чат.

Палец завис над полем ввода. Слова сами складывались в голове: “Почему ты даже не написал?” или “Тебе вообще не было жаль?” или просто “Я скучаю”.

Я напечатала: “Ты хоть немного обо мне думаешь?” и сразу стерла. Потом другое: “Я не понимаю, что произошло” и опять удаление. Экран быстро заполнялся и очищался, как будто я тренировалась в том, чего никогда не отправлю.

В какой-то момент я написала длинное сообщение: про то, как пусто без него, про фотографии, которые я рвала последние несколько дней в перерывах между вином, сигаретами, рыданиями и сном, про то, что пыталась найти в переписке хоть намек на любовь. И даже про то, что не нашла.

Палец завис над кнопкой “отправить”. Я представила, как на другом конце он смотрит на экран, морщится, потом кладёт телефон и продолжает что-то делать, словно меня нет.

Я вернулась в начало сообщения, выделила весь текст и нажала “удалить”. Оставила чат пустым.

Как будто ничего не было.

Положила телефон на прикроватный столик и накинула на себя одеяло. В груди стало тяжело, как от камня. И всё же в этой тяжести было что-то привычное, как будто я снова вернулась туда, где всегда жила.

Телефон снова завибрировал. На этот раз не Сара и, конечно, не Йован. На экране высветилось: Марко отправил какой-то мем.

Мы с ним познакомились несколько лет назад, когда работали в одной компании. Он был тем человеком, который всегда знал, что делать, даже если проект горел и все бегали, как в панике. Спокойный, ироничный, с каким-то врожденным умением разрядить обстановку одной фразой.

Я тогда только устроилась в отдел копирайтинга и чувствовала себя лишней среди дизайнеров, программистов и менеджеров, которые работали вместе уже много лет. Марко был первым, кто пригласил меня на обед с остальными и представил как “нашу новую тайную оружейницу по словам”.

Мы часто пересекались на планерках, иногда оставались после работы, чтобы доделать что-то срочное, и постепенно начали общаться вне офиса. У него была редкая способность слушать по-настоящему – не перебивая, не давая советов, пока не попросишь, а просто создавая ощущение, что твои слова имеют вес.

Год назад он переехал. Ему предложили новую должность в Швеции, и он не смог отказаться. Я же, наоборот, уволилась и устроилась в другую компанию здесь, в Белграде. С тех пор мы общались онлайн, иногда созванивались.

Я колебалась секунду, потом открыла чат и написала: “Привет. Как ты?”

Ответ пришёл почти сразу: “Эй! Давно тебя не слышал. У меня тут завал на работе, но в целом всё круто. Созвонимся?”

Я уже хотела согласиться, но вдруг вспомнила, что последние несколько дней не мылась и не переодевалась. На мне было то же платье, от меня дурно пахло и волосы, промоченные в вине, давно потеряли свежесть.

Резко напечатала: “Давай через полчаса, мне нужно кое-что доделать”. Он ответил с привычным смайлом: “Ок”.

Я пошла в ванную, включила воду и, пока она нагревалась, поймала свое отражение в зеркале – смуглая кожа, тёмные круги под глазами, губы пересохли. Спрятала волосы под поток тёплой воды, смыла усталость хотя бы с лица. Потом переоделась в чистую серую майку, растянутые домашние штаны, завязала волосы в аккуратный хвост и даже слегка подкрасила ресницы. Не для него, а чтобы самой выглядеть чуть более живой.

Через тридцать минут я нажала кнопку “видеозвонок”. На экране появился он в своей привычной черной футболке, с чуть растрепанными рыжими, как у викинга, волосами, словно только что снял наушники после долгого совещания. За спиной виднеется светлый офис с хаотично разбросанными на столах бумагами.

Марко говорил быстро, с воодушевлением, рассказывая о проекте, который они только что запустили. Про то, как заказчики наконец перестали менять техническое задание каждые два дня, и что у команды появился шанс выдохнуть. Он жестикулировал так, что иногда картинка на секунду размывалась, и в его голосе было что-то такое… живое, настоящее.

Марко всегда был “здравым голосом” в моей жизни. Тем, кто мог одной фразой вернуть меня на землю, если я слишком улетала в мечты, или поднять, если я падала лицом в грязь. И сейчас я боялась разрушить это ощущение опоры.

Я хотела рассказать про расставание, про то, как Йован исчез, про фотографии, которые я рвала, и про тишину, что глушила сильнее любой музыки. Но слова не доходили до горла. Казалось, что если он узнает, насколько мне плохо, то перестанет видеть во мне ту, кто может сама справляться.

Поэтому я просто улыбалась, кивала, задавала вопросы про его работу, про планы на отпуск, и вставляла короткие шутки, чтобы разговор не уходил в серьёз. Он смеялся, иногда наклонялся к камере, как будто хотел что-то сказать шёпотом, а потом снова перескакивал на рабочие истории.

И всё же в его голосе я уловила что-то другое. Когда я шутила или кивала слишком быстро, Марко иногда замолкал на долю секунды, смотрел прямо в камеру и будто хотел спросить, что на самом деле происходит. Его взгляд становился внимательнее, серьёзнее, как у человека, который уже понял: я держу дистанцию.

– Ты в порядке? – вдруг вырвалось у него, но я тут же отшутилась, перевела разговор на его работу, и он сделал вид, что принял игру. Хотя я видела, что он не поверил. У Марко всегда была эта черта – чувствовать то, что не произносишь.

– Как там погодка в Стокгольме? – натянув улыбку спросила я.

– Холодно и темно. Шведы такие молчаливые, как всегда, – он смеется.

– Понятно. У нас вот мокро и холодно. Выходить на улицу совсем не хочется, – я пытаюсь продолжить диалог.

– Помню-помню еще местную зиму… Слушай, я тут с девушкой одной познакомился.

– А это уже интересно! Где вы встретились?

– Да я скачал приложение для знакомств, пару вечером посидел там, посвайпал и потом она мне попалась.

Я хмурюсь.

– Приложение для знакомств? Серьезно? Мне казалось, что с твоей общительностью и мужской притягательностью ты без труда можешь найти девушку в реальности.

– Не смейся надо мной! – Марко делает вид, что обижается на меня, надув губы и скрестив руки на груди. – Да могу, конечно, познакомиться и в жизни, вот только времени совсем нет. Весь в работе.

– Ну да, я понимаю. Так что за девушка? Расскажи мне все подробности.

– Не переживай, расскажу. Только сейчас мне бежать на звонок с коллегами надо. Созвонимся в другой день?

– Конечно! Пока, Марко.

Я закрыла звонок с ощущением, что он так и остался на пороге вопроса, на который я не позволила ему войти. Я знала Марко – он не оставит это просто так. Если почувствовал, значит, вернётся к этому. Может, завтра, может, через неделю, но спросит еще раз, уже прямым текстом.

И эта мысль почему-то не успокаивала. Напротив, внутри поднималась тревога, как будто меня поймали на месте преступления, и теперь оставалось только ждать, когда снова раскроется дверь и появится тот самый вопрос: “Анна, что с тобой происходит?”

Успокойся! Ты можешь просто соврать или не отвечать на вопрос в мессенджере, или положить трубку во время разговора.

Я положила телефон рядом с собой. В комнате снова стало тихо, как в начале вечера. Я почти собиралась встать, но взгляд зацепился за экран. В чате с Марко над его последним сообщением виднелась миниатюра другой переписки.

Чат с Йованом.

Один пропущенный взгляд и я уже держу телефон в руках, уже прокручиваю вверх, будто там могло появиться что-то новое. Конечно, там ничего не было.

Но пальцы почему-то не спешили положить телефон обратно. Экран мигнул – снова новое уведомление. Не Сара и не Марко.

Да я популярна!

Имя в списке было коротким и незнакомым. Я моргнула, пытаясь вспомнить, кто это.

Сообщение оказалось не там, где я привыкла видеть новости от друзей или редкие строчки от мамы. Вот ирония – оно пришло из того самого приложения для знакомств, которое я то устанавливала, то удаляла, как старую, бесполезную привычку.

Я возвращалась туда время от времени: не из веры в чудо, а скорее из надежды хотя бы на пару внятных разговоров. Но каждый раз всё заканчивалось одинаково: два дня переписки с кем-то случайным, обмен дежурными фразами, и тишина.

Впрочем ничего нового.

Ни один из тех мужчин не задерживался в моей жизни дольше, чем вспышка на экране телефона. А потом появился Йован, и закрутилось так быстро, что я просто забыла стереть приложение. Там уже давно никто не писал, и я не ожидала, что что-то изменится.

Имя в новом сообщении было незнакомым. Я посмотрела на текст, почувствовала лёгкий прилив скепсиса и, даже не открыв, отложила телефон.

Какие еще новые знакомства? Отойти бы от старых.

В комнате стало тихо, словно всё вокруг ждало, когда я погружусь в сон. Я закуталась в одеяло, закрыла глаза и позволила темноте заполнить всё вокруг.

***

После работы Марко ненадолго удалось вырваться из офиса, который уже стал вторым домом. Он сидел у окна небольшого винного бара в Сёдермальме. За стеклом медленно темнел вечер, и вода в канале казалась почти чёрной, только длинные полосы фонарей дрожали на её поверхности. В Стокгольме так часто, думал он: вода везде, и иногда кажется, что город плавает.

Напротив Марко сидела девушка.

Она пришла чуть раньше и уже успела заказать бокал белого вина. Когда Марко подошёл к столику, она подняла голову и улыбнулась – спокойно, без неловкости, как человек, который привык чувствовать себя уверенно почти в любой ситуации.

– Ты Марко? – спросила она, слегка наклонив голову.

– Да. А ты… Элин.

– Точно! Рада познакомиться, – она протянула руку. Её ладонь была прохладной.

Элин была очень красивой девушкой. Не той яркой красотой, которая сразу требует внимания, а мягкой, северной, почти прозрачной. Светлые волосы были собраны в небрежный пучок, несколько тонких прядей выбивались у висков. Кожа светлая, почти фарфоровая, с лёгким розовым оттенком от холода. На ней был тёмно-зелёный свитер крупной вязки и черная расклешенная юбка, длинное тёмное пальто висело на спинке стула, а на запястье поблёскивал тонкий серебряный браслет.

– Я заказала вино, но если ты хочешь что-то другое, мы можем поменять, – сказала она.

– Нет, всё отлично. Спасибо за заботу.

Марко тоже заказал бокал. Некоторое время они говорили о простых вещах: о погоде, о том, как быстро темнеет зимой, о том, что оба любят раннюю осень.

– Ты давно здесь живешь? – спросила Элин.

– Около года.

– А откуды ты?

– Как и писал тебе, из Белграда.

– Я никогда там не была, – она улыбнулась. – Но слышала, что это очень живой город.

– Да. Там всё сильно громче. И люди тоже.

– Мне кажется, я бы устала от такого, – сказала она, слегка смеясь. – Я люблю, когда вокруг тихо.

Она рассказывала о своей работе. Элин была архитектором в небольшом бюро, которое занималось экологическими проектами. Она говорила о домах с зелёными крышами, о переработанных материалах, о том, как важно строить здания так, чтобы они не спорили с природой, а существовали вместе с ней.

– Мы недавно закончили проект дома у озера, – сказала она, делая глоток вина. – Представь: всё дерево для него взяли из старых построек. В каком-то смысле дом буквально сделан из прошлого.

– Звучит красиво, – с нескрываемым восхищением сказал Марко.

– Иногда архитектура – это просто способ собрать память из разных мест.

Марко кивнул и поймал себя на мысли, что ему действительно интересно слушать её.

Она была умной, вдумчивой. И в её голосе звучала та спокойная уверенность, которая всегда нравилась Марко в людях.

– А ты чем занимаешься? – спросила Элин.

– Работаю в IT. Ничего романтичного, – ответил Марко, проводя рукой по волосам и слегка смущаясь, сам не зная почему.

– Не верю. Люди, которые говорят так, обычно делают что-то сложное.

– Иногда мне кажется, что я просто разговариваю с компьютерами.

– Это тоже своего рода архитектура, – улыбнулась она. – Только цифровая.

Потом Элин рассказывала, как каждое лето ездит в Норвегию, где горы отражаются в воде так идеально, что кажется, будто мир перевернулся.

– Там есть место, где вода настолько спокойная, что ты не понимаешь, где заканчивается мир и начинается отражение, – сказала она.

– Мне бы это понравилось, – сказал Марко.

– Ты любишь такие места?

– Наверное. Там легче думать.

Она улыбнулась.

– Или перестать думать.

Марко рассмеялся.

В какой-то момент разговор перешёл на более личные вещи.

– Почему ты в приложении знакомств? – спросила Элин без особой неловкости. – Обычно люди либо честно признаются, что одиноки, либо придумывают красивую историю.

– А ты?

– Я честно признаюсь, – сказала она. – Иногда хочется встретить кого-то нового.

– Понятно.

Она посмотрела на него внимательно.

– А у тебя какая версия?

Марко на секунду задумался.

– Наверное… пытаюсь понять, что дальше.

– Это звучит как недавнее расставание.

Он улыбнулся.

– Ты вроде архитектор, а не психолог?

– Архитектура и психология не так уж далеки друг от друга, – сказала она. – Мы тоже изучаем людей.

Марко посмотрел на неё и вдруг подумал, что всё это должно ему нравиться. И нравилось.

Она была именно такой, какие девушки его всегда интересовали: спокойной, умной, немного отстранённой, без резких эмоций и драм. С ней было легко говорить и легко молчать.

В какой-то момент он поймал себя на мысли, что может представить еще одно такое свидание с Элин. А потом еще одно.

И тогда у него возникла тихая осторожная мысль. А что если попробовать? Что если продолжить общение с Элин, дать этому шанс. Может быть, если он позволит этой истории развиваться, мысли об Анне постепенно отступят.

Анна живёт в Белграде. Она даже не знает, что происходит у него в голове. А Элин здесь, рядом – настоящая и живая.

Она рассказывала о своей собаке – маленьком сером шпице, который панически боится лифтов.

– Он садится прямо у двери и отказывается заходить, – сказала она, смеясь. – И люди смотрят на меня так, будто я воспитываю активиста, который решил протестовать против лифтов.

– Может, он просто любит лестницы, – сказал Марко.

– Я тоже, – ответила она.

Когда они вышли из бара, воздух оказался холодным и прозрачным. Они медленно шли по набережной.

– Было очень приятно познакомиться, – сказала Элин.

– Мне тоже.

Марко смотрел на воду, на фонари, на медленно движущиеся лодки и думал о том, что, возможно, стоит дать этой истории шанс. Узнать Элин лучше. Встретиться ещё раз.

Может быть, однажды он проснётся утром и поймёт, что больше не думает об Анне. Эта мысль показалась ему почти возможной.

Он достал телефон из кармана, чтобы проверить время. Экран загорелся мягким светом. И в этот момент появилось уведомление.

Анна: Слушай, я тут подумала… Прости, что смеялась над твоим общением из приложения для знакомств. Это было глупо. На самом деле я надеюсь, что у тебя всё получится и ты встретишь там кого-нибудь классного. Ты этого заслуживаешь!

Марко прочитал сообщение один раз. Потом ещё раз. Он невольно улыбнулся.

Анна редко извинялась. Не потому что не умела, просто обычно переводила всё в шутку, и разговор как-то сам уходил в сторону. А тут она написала прямо.

Элин в этот момент рассказывала что-то про старые здания в центре города, которые реставрируют в Стокгольме.

Марко слушал её и одновременно смотрел на экран. Он подумал, что мог бы написать коротко: “Всё нормально. Не переживай”. Но почему-то ему хотелось ответить иначе. Написать что-то длиннее, смешнее. Что-то в духе того, как они обычно переписывались. Он вдруг поймал себя на странной мысли: она извинилась за то, что смеялась над его общением… именно в тот вечер, когда он действительно стоял рядом с девушкой из приложения знакомств.

– Всё в порядке? – спросила Элин, заметив, что он на секунду отвлёкся.

– Да, – улыбнулся он. – Просто сообщение от подруги.

Марко убрал телефон обратно в карман.

Глава 7

Апрель 2011 год

Привет, дневник! Весь день я прокручивала в голове, как подойти к новой девочке. Я видела её на переменах, знала, что она в моем классе, но до сих пор не сказала ни слова.

На длинной перемене наконец решилась. Я стояла у своего шкафа, ковыряла ногтем облезлую краску на дверце и краем глаза следила, как она идёт по коридору, аккуратно прижимая к груди тетради, как будто они могли убежать. Сердце колотилось так, что я боялась, его слышат все.

Слова “познакомься” и “просто подойди” застревали в горле, как слишком большой кусок хлеба. Я представляла, как иду к ней, улыбаюсь… и тут же воображала, как она смотрит непонимающе и отворачивается.

Я сделала шаг, потом ещё один. Ноги были ватные, а ладони стали влажными, будто я держала их над кипятком. Запах мела и старой тряпки из класса смешивался с чем-то сладким – это от неё, я уже запомнила.

Она стояла у окна, разглядывая школьный двор. Солнце падало на её волосы, и они казались почти золотыми. Я остановилась в двух шагах, но не могла открыть рот. В голове стучало: “Скажи хоть что-нибудь. Скажи”.

– Привет, – выдохнула я, чувствуя, что голос едва слышен.

Она обернулась и чуть улыбнулась, но этого хватило, чтобы я почувствовала, как меня отпустило.

– Привет. Ты Анна, да?

Я смущенно кивнула.

– А я Магдалена. Можешь звать меня Мэги.

Имя ударило по мне как-то странно. Магдалена. Прямо как Мария Магдалина, только вместо “и” – “е”! Я помню эту библейскую историю, и почему-то мне показалось, что в этом есть символ. Как будто у нас с ней должно быть что-то особенное. Будто сама судьба подмигнула.

Мэги протянула мне свою ладонь для рукопожатия. Я сжала ее и быстро отпустила, не зная, куда деть руки.

– Ты… недавно перевелась? – спросила я, надеясь, что голос не выдал моего смущения.

– Да, – кивнула Мэги. – Мы переехали сюда неделю назад. Мама говорит, что здесь веселее, больше возможностей. Правда я пока не поняла каких.

Она усмехнулась, и я почувствовала, как у меня внутри что-то дрогнуло.

– Откуда? – выдохнула я, все еще держась на безопасном расстоянии.

– Из Палича. Там у нас был дом рядом с озером. А по вечерам всегда пахло водой и мокрой травой. Здесь как-то… по-другому.

Я вдруг подумала, что никогда не чувствовала запах озера так, как она описывает.

– Тут пахнет… мелом и столовкой, – попыталась я пошутить.

Мэги тихо засмеялась, чуть склонив голову, и на секунду солнце поймало золотой блик в её волосах.

– А что у вас вкусное в столовке? – спросила она, будто это был самый важный вопрос дня.

– Пончики. Но только если прийти раньше всех. Потом остаются одни крошки и масло на салфетке.

– Тогда, может ты мне покажешь, как успевать за пончиками? – она посмотрела прямо в глаза, и я невольно отвела взгляд, почувствовав, как уши заливает жар.

Я уже хотела ответить, но в коридоре звякнул звонок на урок. Мэги сжала свои тетради крепче и шагнула в сторону класса.

– Еще поговорим, – бросила она, даже не оборачиваясь.

На урок мы вошли почти одновременно. Мэги выбрала место у окна. То самое, где я увидела ее в первый день. Я замешкалась у своей парты, но все время косила взглядом в сторону Мэги.

Учительница сначала взяла журнал и стала отмечать присутствующих. Я слушала, как фамилии падают в класс, будто картошка в ведро.

– Милованович, – сказала она.

– Здесь, – быстро ответила я и почувствовала, как сердце на секунду отлипло от горла.

Она листнула страницу и остановилась. Я увидела это боковым зрением: крошечная пауза, как когда мел заканчивается и нужно взять новый.

– Новенькая… – сказала она и не произнесла имени. Просто подняла глаза и будто искала кого-то в воздухе. – Здесь?

Мэги подняла руку спокойно, как будто было очевидно о ком идет речь. Учительница кивнула, не уточняя, не переспрашивая, и сразу пошла дальше по списку.

Мне это совсем чуть-чуть показалось странным, как заноза под ногтем, которую можно игнорировать. Всех назвали по фамилии, а Мэги… “новенькая”.

Учительница что-то писала на доске, мел скрипел, оставляя кривые белые линии, но я почти не слышала. Я ловила каждое ее движение: как она поправляет волосы, заправляя выбившуюся прядь за ухо; как скользит кончиком шариковой ручки по строчке, чуть прищурив глаза; как наклоняется, чтобы достать что-то из сумки, и тетрадь медленно сползает с парты.

Солнце светило прямо ей на плечо, и свет тонкой полосой тянулся по парте, как будто специально для нее. Запах мела и пыли вперемешку с чем-то сладким – все еще ее – упорно перебивал привычный школьный дух.

Я пыталась записывать тему, но слова в тетради складывались в кривые каракули. В голове крутилось только одно: Магдалена. Как Мария Магдалина, только буква другая. И почему-то казалось, что эта буква “е” меняет все.

Когда учительница задала вопрос, Мэги подняла руку. Голос у нее был мягкий, но уверенный. На секунду я поймала себя на мысли, что хочу, чтобы она говорила ещё.

Звонок прозвенел резко, как выстрел. Все загудели, загремели стульями. Мэги обернулась, поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась. И в этой улыбке было что-то, от чего я на миг забыла, как дышать.

Глава 8

Январь 2025 год

Утро тянулось мягким, почти ленивым светом сквозь полупрозрачные шторы. Теплые полосы ложились на стены и пол. Казалось, что даже пыль в воздухе движется медленнее. На экране ноутбука мелькали лица коллег: кто-то говорил быстро, жестикулируя, кто-то рассеянно кивал, а у кого-то звук был выключен, и губы двигались беззвучно. Я ловила себя на том, что реагирую быстрее, чем ещё неделю назад: вставляю комментарии, уточняю детали, даже улыбаюсь чужой шутке.

Может я начинаю оживать?

После митинга я закрыла крышку ноутбука и пошла на кухню. Плитка под босыми ступнями была прохладной, и в нос ударил тонкий запах лимонного моющего средства. Я мыла полы вчера, но аромат все еще держался.

Я достала из холодильника контейнеры – аккуратно разложенные остатки вчерашних заготовок. Мама всегда говорила: “Сначала порядок, потом вкус”, и я невольно повторяла её привычки. Масло уже растекалось по горячей сковороде, шипели помидоры, отдавая в воздух сладковатый аромат. Я разложила зелень так, будто готовила для кого-то важного, а не для себя. Ломтики авокадо легли дугой, яйца с ярким желтком заняли центр, тост хрустнул под ножом.

Когда тарелка была готова, я на секунду просто смотрела на нее: чистые линии, насыщенные цвета, ни одной крошки мимо. Маленький праздник в середине дня.

Сегодняшний день будет точно лучше предыдущих!

Я села за стол, спина прямая, вилка в руке, и впервые за долгое время почувствовала, что ем не на автомате, а по-настоящему. Сливочность авокадо, терпкость зелени, легкая горечь кофе – все казалось ярче, чем раньше. И в этом моменте было что-то тихо-утверждающее: как будто с каждой чистой тарелкой я понемногу собираю себя обратно.

Я уже доедала тост, когда где-то с улицы донесся едва уловимый запах – смесь мужского парфюма и лосьона после бритья. Он был настолько знакомым, что в груди что-то сжалось.

Йован.

Вкус еды будто потускнел. Я отставила вилку, слушая, как вдалеке кто-то закрывает машину и хлопает дверью. Даже звук показался тем же, что в те вечера, когда он приезжал ко мне после работы, неся этот запах в прихожую.

Эй! Ты живешь на 6-м этаже, запах попросту сюда не долетит.

Я попыталась отмахнуться, но воспоминание уже вцепилось. В голове вспыхнула картинка: он стоит у кухонного стола, опираясь ладонями на край, а я нарезаю салат, чувствуя его взгляд в затылок. Та же самая чистая кухня, те же ровно разложенные продукты… Только теперь он исчез, а все остальное осталось на месте, будто меня вырезали из сцены и вставили в пустую декорацию.

Я глубоко вдохнула, вернула взгляд к тарелке. Ядовито-зеленая петрушка, блеск оливкового масла, кусочек авокадо, налипший к вилке. Все это стало казаться слишком настоящим, слишком громким.

Не дай этому запаху все испортить.

Я с усилием взяла еще кусок тоста, заставила себя прожевать медленно. И вдруг поняла, что во рту почти нет вкуса. Только сухость.

Я поднялась, отнесла тарелку в раковину и машинально сполоснула ее, пока горячая вода жгла пальцы. Запах парфюма на улице уже исчез, но внутри он все еще висел, как тонкая нить, натянутая где-то в груди.

Я включила тихую музыку, что-то ненавязчивое в духе lofi girl, чтобы заглушить вязкую тишину, но не отвлекать от мыслей. Капли дождя за окном ударялись о подоконник редкими, неторопливыми стуками. Я снова села за ноутбук, открыла документы, постаралась вернуться в ритм. Строчки текста ложились ровнее, чем за последние дни.

И вдруг, короткий, чуть вибрирующий звук оповещения. Не рабочий чат, не почта, не мессенджер, а приложение для знакомств. На экране новое сообщение. Имя, на которое несколько дней назад я не обратила внимание – Ален.

"Привет. У тебя такая лучезарная улыбка! Расскажешь о себе?"

Я его тогда даже не открыла. Не хотела. Не могла. Любое общение казалось ненужным шумом. А сейчас над ним появилось второе, свежее:

"Если пропустила, ничего страшного. Просто решил написать ещё раз, вдруг мы успеем познакомиться, пока зима не кончилась".

Не знаю, что меня толкнуло, но палец сам коснулся его имени. Открылась анкета:

Имя: Ален

Возраст: 29

О себе: Люблю кофе по утрам, дождь по вечерам и беседы, которые не заканчиваются на "спокойной ночи", а превращаются в "спасибо, что ты есть". Умею слушать. Всегда замечаю мелочи, на которые другие не обращают внимания. Могу долго и много рассказывать о разработке и нейросетях.

Звучит как-то… скучно.

Интересы: психология, кофе, черно-белая фотография, кино, подарки своими руками, разработка ПО, машинное обучение.

Взгляд скользнул к фото: он сидит за деревянным столиком в уличном кафе, в руках кружка. На нем темное пальто с поднятым воротником, из-под которого выглядывает светлый шарф. Волосы чуть взъерошены, будто он только что прошелся под ветром. Скулы четкие, но не резкие. Больше мягкая линия лица. Щетина на подбородке чуть темнее волос. Глаза серо-зеленые, с темным ободком по краю радужки, и в их внимательном, почти выжидающем взгляде было что-то такое, что вызывало легкое беспокойство. Как у человека, который видит тебя глубже, чем ты готова показать.

Я поймала себя на том, что слишком долго рассматриваю чужое лицо, и вернулась к чату.

"Привет. Извини, что не ответила раньше. Забегалась," – написала я, не успев придумать, как это прозвучит.

В этот момент телефон мигнул еще раз. Марко прислал фото какой-то смешной витрины, добавив: "Тебе бы понравилось".

Я привычно хотела ответить ему, но не стала переходить во вкладку мессенджера.

Прости, Марко. Сейчас я хочу прочитать, что напишет Ален.

Сообщение от него пришло почти сразу, как будто он ждал.

Ален: Рад, что ты всё-таки решила ответить.

Я чуть замерла, пытаясь понять, как на это реагировать.

Я: Это звучит так, будто ты не сомневался.

Ален: Был почти уверен. Ты не похожа на человека, который совсем не любит разговоры. Просто, наверное, нужно время, чтобы захотелось их начать.

Почему-то мне показалось, что он прав.

Я: Возможно.

Ален: Ты сегодня выглядишь… ну, если не счастливо, то как минимум спокойно.

Я невольно оглянулась, будто он мог меня видеть.

Это прозвучало как-то пугающе.

Я: Откуда ты это знаешь?

Ален: Я обычно замечаю мелочи. Даже в словах.

На экране снова мигнул значок Марко, но я даже не открыла.

Я: Тогда расскажи, что ты заметил обо мне по моим… двум коротким сообщениям.

Ален: Что ты осторожная. Но любопытство уже тянет тебя дальше.

Я почти почувствовала, как он улыбается.

Я: Любопытство – да. Осторожность – тоже.

Ален: Рад, что ты всё-таки ответила.

Я: Извини, что так долго. После работы на всё остальное сил не хватало.

Ален: Понимаю. Бывает, что день просто съедает тебя целиком. Сегодня как?

Я: Лучше, чем вчера. Даже обед приготовила, как меня мама учила – красиво и аккуратно.

Ален: Это как? Фото прилагается?

Я: (смеюсь) Нет. Но поверь, там было авокадо в форме полумесяца и тост, который хрустнул как в рекламе.

Ален: Звучит так, что я уже голодный. А готовить ты любишь?

Я: Если для кого-то – да. Для себя… иногда.

Ален: Может, проблема в “для себя”?

Я: В смысле?

Ален: Когда кто-то рядом, ты готовишь с теплом. А себе мы часто готовим без тепла. Хотя, может, оно нам нужнее всего.

Я: Никогда об этом так не думала.

Ален: Ну, у нас еще будет время подумать.

Марко снова прислал фото: зимняя улица, витрина с гирляндами. Я уже тянулась к мессенджеру, но пальцы вернулись к чату с Аленом.

Марко, не мешай, пожалуйста!

Я: Ты всегда так много думаешь о деталях?

Ален: Если их не замечать, из чего тогда складывается жизнь?

Я поймала себя на том, что хочу спросить у него ещё что-то – не о еде, а о нём.

Я: А ты? Что любишь готовить?

Ален: Кофе. И ещё тосты с сыром и медом. Но честно… кофе – это мой фаворит.

Прочитав это, я улыбнулась и почувствовала, что у нас может быть много общего. Отложив телефон, я вернулась за рабочий стол с кружкой кофе, открыла документы и погрузилась в правки. Сначала текст шел легко: предложения ложились ровно, цифры в таблицах сходились. Я даже пару раз поймала себя на легкой сосредоточенной улыбке – редкое ощущение за последние недели.

За окном капли дождя становились гуще, серый свет медленно густел. Я машинально допивала кофе, пока его вкус уже смешался с горечью остывшей гущи. В какой-то момент я заметила, что лампа отбрасывает пятно на клавиатуру, и стало казаться, что вечер подкрался раньше времени.

Оповещение. Тот же мягкий вибрирующий звук. Снова от Алена.

"А как проходит твой день сейчас?"

Я посмотрела на часы – уже четыре. С момента его предыдущего сообщения прошло почти два часа, а я все это время не открывала чат, убеждая себя, что нужно доделать работу.

Пальцы сами начали печатать:

Я: Спокойно. Рабочий день тянется, но уже ближе к концу. А у тебя?

Он ответил почти сразу:

“Тоже заканчиваю дела. Но у меня есть привычка. Под вечер оставлять себе что-то приятное. И сегодня, кажется, это разговор с тобой.”

Я ощутила, как что-то в груди отозвалось легким теплом.

На секунду экран потемнел. Ноутбук ушел в спящий режим, будто намекая, что работа сама себя не сделает. Я вернула курсор в документ, но строки текста уже расплывались.

Новое сообщение.

Ален: Ты чем занимаешься, когда хочешь порадовать себя?

Я подумала о горячей ванне, о книгах, которые пылятся на прикроватной тумбочке, о редких вечерах, когда я пеку яблочный пирог просто так…

Я: Иногда готовлю, иногда гуляю без цели. Но чаще ничего особенного.

Ален: В “ничего особенного” часто прячется самое ценное. Может, когда-нибудь покажешь мне свое “ничего”?

Я: Если наш диалог не закончится быстро, то может и покажу.

Я снова открыла документ, попыталась дочитать абзац, но взгляд то и дело соскальзывал на телефон. За окном стало темнеть быстрее, чем я ожидала. Дождь перешел в тихий, почти ровный шепот по подоконнику.

Ален: Какой у тебя сейчас вид из окна?

Я подняла глаза. Внизу, в лужах, отражались фонари. Машины проезжали медленно, колёса с плеском рассекали воду. В окнах напротив кто-то зажигал гирлянды. Разноцветные огни пульсировали, как дыхание.

Я: Вечер. Мокрый асфальт, жёлтые фонари и немного огней напротив. Пахнет дождём.

Пока ждала ответа, машинально поставила чайник. Горячий пар быстро разогрел кухню, на стекле осели мелкие капли. Чай с мятой заполнил воздух сладковато-травяным запахом. Я вернулась с кружкой к столу, и тут телефон мигнул.

Ален: Звучит так, будто я уже там. Пахнет дождём… и мятой?

Я усмехнулась, набирая: “Да. Угадал!”

Ален: Может, я просто умею представлять. А может, ты хорошо описываешь.

С каждой фразой его сообщения казались чуть теплее, чем стоило бы для обычного знакомства. Я ловила себя на том, что жду не просто ответа – жду, что он напишет именно что-то, что зацепит.

Я отложила ноутбук в сторону. Файл с недописанным текстом остался открытым, но буквы уже казались чужими. В комнате стояла мягкая полутьма, только экран телефона светился, и я, поджав ноги на стуле, листала вверх нашу короткую переписку, будто проверяя, не пропустила ли что-то важное.

Ален: Ты часто смотришь в окно?

Я чуть нахмурилась.

Странный вопрос.

Я: Зависит от дня. Иногда, чтобы отвлечься. Иногда, чтобы убедиться, что за окном всё ещё есть мир, выхожу на балкон.

Ответ пришел почти сразу.

Ален: Мне нравится представлять, что кто-то в этот момент тоже смотрит в окно и думает примерно о том же.

Я сделала глоток чая. Мята уже не жгла, а обволакивала вкусом, как мягкое одеяло.

Я: И ты думаешь, мы такие “кто-то” для друг друга?

Ален: Может быть. Иногда люди встречаются не на улице и не в кафе. Иногда, вот так, между каплями дождя и короткими сообщениями.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь.

Я: Красиво сказал. Но, возможно, это просто совпадение.

Ален: Возможно. А возможно, совпадений не бывает.

Снаружи дождь перестал лить и город наполнился другим звуком – отдаленным гулом машин, эхом шагов по мокрому асфальту. Я подумала, что, может, стоит ещё что-то ему написать, но вместо этого просто провела пальцем по стеклу, обновляя чат, словно от этого зависело, появится ли новое сообщение.

Глава 9

Май 2011 год

Дорогой дневник… Сегодня я поняла: у меня действительно есть подруга. Не “знакомая по парте”, не девочка, с которой иногда разговариваешь на переменах, а по-настоящему своя – Магдалена – точнее Мэги.

Мы почти весь день были рядом. На истории она тихо шепнула мне:

– Смотри, он опять делает этот жест руками, будто дирижирует невидимым оркестром.

Я посмотрела на учителя, и правда: он в который раз размахивал руками, повторяя все те же слова о Риме. Я чуть не рассмеялась прямо в тетрадь, потому что тоже это замечала, но никогда не смела сказать об этом вслух.

Потом в столовой мы вместе сели за длинный деревянный стол, где обычно кучкуются мальчишки. У меня был компот и булочка, у неё – суп и кусочек хлеба. Она разломила хлеб пополам и протянула мне:

– Так вкуснее, когда не одна.

Я запомнила эту фразу. Она будто врезалась в меня глубже самой еды.

Мы много говорили о книгах. Мэги рассказала, что у неё на полке стоит “Мост в Терабитию” и “Таинственный сад”, и я чуть не ахнула. У меня те же самые, только с обложками пошарпанными, потому что я таскала их в школу, в автобус, читала в очереди. Она сказала, что любит книги, где есть тайна и дружба, где взрослые ничего не понимают, а дети находят свой собственный мир. Я кивнула так сильно, что у меня чуть волосы в глаза не полезли.

Про музыку тоже оказалось похоже. Она слушает старые кассеты у себя дома. Там “ABBA”, “The Cranberries”, иногда какие-то сербские песни, которые ей переписывал отец. Я призналась, что у меня дома тоже есть плеер и живет он своей жизнью: иногда зажевывает ленту, и тогда я аккуратно ее раскручиваю карандашом, как будто спасаю жизнь маленькой песне. Мэги засмеялась и сказала, что делает то же самое.

Когда мы встали из-за стола, мальчишки снова начали шуметь, кто-то толкнул стул, и я на секунду обернулась. Стол был уже наполовину пуст. Я машинально посмотрела туда, где сидела Мэги и странно, но тарелки с супом не было. Как она смогла так быстро отнести ее на кухню? Или я просто не заметила. В столовой всегда было слишком шумно, чтобы разбираться в таких мелочах.

На перемене мы наблюдали за девчонками, которые обсуждали чужие волосы, новые кеды и кто кому нравится из мальчишек.

– Они как в сериале, где каждый день новая серия, но сюжет всегда один, – сказала Мэги.

Я расхохоталась так громко, что даже мальчишки обернулись, но мне было всё равно.

После уроков мы остались у окна. Солнце уже клонилось, и от школьного двора тянуло запахом пыли и тополиного пуха. Мы молчали минуту, но тишина не была неловкой. Я чувствовала её рядом, и мне вдруг стало спокойно.

– А ты когда-нибудь хотела просто исчезнуть? – вдруг спросила Мэги, глядя во двор.

Я растерялась.

– В смысле?

Она пожала плечами.

– Ну… чтобы никто не знал, где ты. И можно было начать всё сначала.

Я подумала и сказала:

– Иногда.

Мэги кивнула, будто это был правильный ответ.

Знаешь, дневник… я никогда раньше так не чувствовала себя с людьми. Словно до этого я была закрытой дверью, и только она догадалась постучать и не испугалась дождаться.

Кажется, это и есть дружба. Я шла домой и улыбалась просто так, от того, что теперь у меня есть мы.

Но дома улыбка пропала.

Когда я вошла, сразу почувствовала запах перегара, вперемешку с тушеной капустой. Тяжелый, кислый воздух ударил в лицо, будто я шагнула в чужую, заброшенную квартиру, а не в свою. Половицы липли под ногами – папа недавно пролил пиво, и мама не успела вытереть.

Из кухни доносился стук: тарелка ударилась о край раковины и зазвенела. Потом крик. Голос отца глухой, низкий, как удар кулаком в стену:

– Ты меня достала!

Мамин голос тоньше, сорванный, со слезами:

– Ты обещал, Зоран! Ты клялся!

Я стояла в коридоре, обняв рюкзак, будто он мог меня защитить. В груди что-то сжалось, дышать стало трудно. Даже обои, жёлтые с мелким рисунком, казались темнее обычного. Я провела рукой по стене. Штукатурка была шершавая и холодная, и от этого дрожь пошла по пальцам.

– Да что ты понимаешь! – рявкнул отец. Звякнула бутылка. Я вздрогнула, как будто этот звук пробрался внутрь и рассыпался осколками где-то под сердцем. Мама всхлипнула, и в этом звуке было больше боли, чем в крике.

Я тихо шагнула ближе к кухне. Сквозь приоткрытую дверь увидела маму: волосы растрепаны, щеки красные, руки дрожат. Она прижимала ладонь к лицу, словно пыталась стереть слёзы. На столе – пустые бутылки, одна еще не допита. Их сладковатый запах, смешанный с едой, щипал нос, хотелось зажать его руками.

Папа сидел в полутени, тяжёлый, сгорбленный, но в его позе было что-то опасное. Глаза блестели мутно, и когда он бросал слова, они резали воздух как стекло.

Я прошептала:

– Мам…

Она вздрогнула, повернулась. В ее взгляде мелькнуло что-то, будто стыд, будто страх, будто просьба не смотреть. Она снова посмотрела на папу и вышла из кухни в коридор ко мне, осторожно ступая, словно боялась, что он заметит ее уход.

– Мам… почему ты не уйдешь от папы? – спросила я тихо, но слова всё равно прозвучали слишком громко в этой коридорной тишине между криками.

Она опустила глаза, прикусила губу. Сначала молчала так долго, что я уже пожалела, что сказала. Потом выдохнула:

– Потому что он найдёт нас… и… не знаю…и все равно вернет обратно.

Я побежала в свою комнату, закрыла дверь и сразу спряталась под одеяло. Оно пахло порошком и солнцем, которым мама сушила белье на балконе. Этот запах был единственным, что не резало. Я сжалась, обхватив себя руками, и пыталась слушать только собственное дыхание.

Стены были тонкие, и шум оттуда никуда не делся. Сначала мужской крик, грубый, рвущий воздух. Потом стук, будто кулаком ударили по столу или об стену. Звук был такой резкий, что по полу дрогнули стеклянные дверцы шкафа.

Мамин голос тонкий, ломкий, дрожал, как струна. Я различала отдельные слова: “пожалуйста”, “не надо”, “ты же обещал”. Потом снова стук и я дёрнулась, прижавшись к одеялу. Я натянула его до подбородка и уткнулась носом в ткань. Каждый новый звук за стеной отдавался внутри, будто я сама становилась этой стеной, по которой ударяли. Иногда крик срывался на рычание, и тогда меня бросало в дрожь, как от удара током. Я закрыла уши ладонями, но всё равно слышала. Звуки проходили сквозь пальцы, сквозь кожу, пробирались под ребра.

И тогда я представила, что рядом Мэги. Она тихо садится рядом, берёт меня за руку и шепчет: “Я здесь. Ты не одна”. И от этого голоса внутри чуть отпустило.