Czytaj książkę: «Другой»
Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав
Издатель П. Подкосов
Продюсер Т. Соловьёва
Руководитель проекта М. Ведюшкина
Художник А. Бондаренко
Арт-директор Ю. Буга
Корректоры Е. Аксёнова, Е. Барановская
Компьютерная верстка А. Фоминов
В оформлении обложки использован фрагмент работы художника А. Демыкина «Время», 1973 г.
Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.
Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.
© Мамлеев Ю., 2006
© ООО «Альпина нон-фикшн», 2022
* * *
Часть первая
Он смотрел из окна на улицу, похожую на галлюцинацию. Взгляд его был бессмысленным, но тем не менее целеустремлённым. Хотя никакой цели не существовало. Сами глаза поражали отсутствием всякого выражения и своей равнодушной чернотой.
Большая голова этого человека напоминала тень того, кто стоял за его спиной, скрытый от мира. Вдруг бессмысленный взгляд незнакомца стал пронзительным, словно он узрел свою смерть. Но никакой смерти в прямом смысле не было. Человек пошевелился и, наклонив голову, посмотрел налево.
В глазах его появились слёзы, но выражение лица оставалось холодным и жестоким. Казалось, он видел то, что не могли видеть ни люди, ни демоны…
Долго ещё виднелся силуэт этого существа в одиноком окне…
Глава 1
Лёня Одинцов, молодой, чуть юркий человек лет двадцати семи, стоял в коридоре поезда Москва – Улан-Батор, который следовал через Сибирь в Монголию. Шёл двадцать первый век.
Лёня направлялся из Москвы в Новосибирск к дальним родственникам. Пассажиры здесь были как из западных стран, так и российские.
Лёня, ни о чём не думая, почему-то слегка пританцовывал на месте, глядя в окно. Другие пассажиры в коридоре поезда вели себя смирно, но как-то странно. В чём состояла эта странность, Лёня Одинцов и не пытался понять. Понимание вообще было его слабым местом. Лёня всегда считал, что мир понять невозможно. К нему назойливо подошёл человечек, постоянно спрашивающий у окружающих:
– How are you?
Лёня почувствовал, что, если ему зададут этот безразлично-бессмысленный вопрос о том, как он себя чувствует, он сойдёт с ума – пусть даже на время.
В коридоре то появлялись, то исчезали какие-то люди, озабоченные и, как показалось Лёне, очень разные, несводимые к единому человеческому знаменателю. «Что за чепуха», – бормотал Одинцов, оглядывая их.
Поразила его и малютка, девочка лет семи, с совершенно призрачным, до недоумения, лицом. Она прыгала около ног Лёни и тихонько повторяла:
– Лучше утопиться, чем ехать в таком поезде.
Лёня пожимал плечами: такая маленькая, юркая, как змейка, а уже сумасшедшая.
Довольно увесистая бабёнка лет сорока подошла и вдруг потрогала его, точно проверяла, из чего он состоит.
– Ишь, живой, – хихикнула она после такой проверки.
Лёня тупо молчал, словно вылез из того света.
В дальнем купе истерично залаяла собачка, но её лай быстро оборвался в пустоту.
Поезд тем не менее набирал скорость.
«Куда он так ненормально несётся?» – безучастно подумал Лёня. Где-то он перестал понимать не только мир, но и себя самого.
Внезапно в вагоне, видимо по служебному микрофону, зазвучал с очень убедительными интонациями голос:
– Дорогие леди, джентльмены, товарищи и господа! Рады сообщить вам, что наш поезд изменил направление. Следующая остановка: «Преисподняя».
И сразу же это объявление прозвучало на английском языке.
В ответ воцарилась жутковатая тишина. В полном оцепенении прошло минут пять, а может, и больше, словно время изменилось. Люди, находившиеся в коридоре недалеко от Лёни, не пошевельнулись. Из купе напротив выглянула девочка с толстым, поросячьим личиком и, взвизгнув, спросила:
– А что, разве есть такая станция?
Ей никто не ответил. Наконец люди закопошились, но никто не кричал благим матом, не хохотал, как будто всё шло как надо.
Лёня мучительно соображал. «Сходит за шутку, – подумал он, – но поезд несётся с какой-то сумасшедшей скоростью. Да и пейзаж за окном меняется, я в жизни не видел такого… Пейзаж-то ведь не тот. Ого-го!»
Кто-то постучал в дверь проводницы, но никто не открывал. Дверь была наглухо заперта, и как-то надёжно, будто навсегда.
Мимо Лёни прошли двое мужчин, и он отметил, что и пассажиры стали чуток меняться, причём в дурную сторону. Не то что выражение их лиц стало диким, напротив, оно оставалось деловым, но в каком-то неприятном смысле.
Вдруг из купе напротив выползла пожилая дама с огромным дорогим чемоданом и обратилась к Лёне:
– Вы в Преисподней сходите, молодой человек?
Лёня нервно отскочил в сторону, и дама, пожав плечами, направилась к выходу. В глазах её не было никакого изумления.
Понемногу в коридор стали выходить люди, один бледнее и прозрачней другого. Лёня с ужасом подумал о поездах-призраках, то возникающих, то исчезающих на железных дорогах, поездах, в которых остановилось время и застывшие фигуры людей в вагонах были видны ошарашенным свидетелям. «Но здесь что-то иное, – мелькнуло в его уме. – Почему они так спешат к выходу?.. Правда, и поезд замедляет ход… А я? Где я? Что происходит? Я всё сознаю, но что будет?»
Его ошеломило, что никто ни о чём не спрашивает, не возражает, не бьётся головой о дверь, не визжит больным голосом, не шутит, в конце концов, – всё было как-то тупо серьёзно, само собой разумеющимся, и порой слишком уж обыденно.
Лёня глянул в окно и похолодел: впереди поглощала взор жуткая чёрная пустота, словно бездонная пасть зверя, но за покровом мрака где-то вдали в бесконечной сумасшедшей пляске двигались еле видимые фигуры живых существ. Да, там была жизнь, полная страха, ненависти и невиданной нигде жестокости, холодной и непреодолимой, как высший закон этой чёрной Вселенной. Ни любви, ни Бога – лишь стон заменял молитву, молитву неведомо кому. Но жизнь и здесь копошилась и в некотором смысле била ключом. И всё это под покровом чёрной пустоты, которая сама казалась мгновеньями живым огромным существом, слитой с этой Вселенной ада. Так, во всяком случае, краем своей интуиции и бьющимся сердцем почувствовал Одинцов. Неожиданно ему послышался вой, исходящий откуда-то из чёрной пустоты. Вой продолжался, но никто внутри вагона, казалось, не реагировал на него.
Вдруг в вагоне опять зазвучал голос того самого комментатора, но на этот раз довольно похабный и разудалый, тем более полилась дикая песня:
Наш поезд мчится, словно с вышины,
Здесь остановки нет – а нам пожалуйста!
Раскрылись рты, как чёрные гробы,
Навстречу бесконечной ночи…
И тут же звуки превратились в истеричное подвывание:
В вагонах бюсты, в вагонах – люстры,
В вагонах раки жуют министров,
В вагонах быстрых летают ящеры,
А мне не страшно, я – некурящий…
Комментатор внезапно смолк. Никто из пассажиров не взвизгнул, не заорал в ответ, только один молодой человек смиренно наклонился к Одинцову и произнёс:
– Прежде чем я сойду в ад, погадайте мне, пожалуйста. – И протянул свою ладонь.
Одинцов вскрикнул. Ладонь вдруг стала на его глазах расти, расширяться, и линии судьбы и жизни на ней приобрели кровавый оттенок.
Тайно и смрадно улыбаясь, молодой человек спросил:
– Что, вас смутила рука Преисподней?
Лёне показалось, что ладонь разрослась до чудовищных размеров, заслоняя собой окно. Линии на ладони вдруг исчезли, в её центре зазияла чёрная пропасть.
– Я ничего не вижу, – пробормотал Лёня.
– А надо, надо видеть, – глаза обладателя вещей ладони сверкнули злым огнём. – Что же вы потеряли зрение ада? Не ожидал я такого от вас…
И молодой человек скрылся, ушёл туда – то ли к выходу, то ли в тупик, в угол страха…
Одинцов тупо уставился в окно, и собственная тупость поразила его. За окном пейзаж, если так можно выразиться, окончательно устоялся в своей сверхъестественности. Идиотически и неподвижно смотреть на это было невозможно, но у Лёни возникло ощущение, что всё это он когда-то видел, что на самом деле ничего особенного, что выходило бы за пределы смысла, не происходит. «Где я был до своего рождения? – подумал Одинцов. – Неужели здесь? Не поверю!»
Вскоре поезд стал останавливаться.
Наступила тишина. Поезд остановился резко и, казалось, навсегда. Двери открылись сами собой. Извне дохнуло мраком.
– Преисподняя, – раздался безучастный голос комментатора. – Приехали.
И повинуясь какой-то невидимой силе, люди стали выходить, прямо-таки не спеша вываливаться из всех вагонов поезда. Никто не сопротивлялся, ибо сила, влекущая их, была также и в них самих. И нельзя было не подчиниться своей потаённой сути.
Умилительно и общественно,
Даже чуточку пусть нескромно
Отойду я к своим вещественным
Доказательствам сути тёмной.
Эти стихи внезапно вонзились в память Одинцова, когда вереница людей тянулась в Преисподнюю. Как только возникла толкотня, несколько человек прямо-таки пронеслись мимо Лёни, словно они боялись не попасть в ад. Вываливались иностранцы, туристы, россияне, одни – весьма богатые на вид, бессмысленно важные, другие – поскромнее, а некоторые даже совсем неказистые, потрёпанные жизнью.
Но далеко не все выкатывались туда – в чёрную пасть. Многие, в том числе и Лёня, оставались нетронутыми.
– А вам нельзя, – рявкнул комментатор в микрофон, когда какой-то женоподобный толстячок вознамерился юркнуть в ад.
И толстячок отлетел обратно в вагон, точно футбольный мячик.
Новосёлов ада встречали ночь и молчание, ни тебе женщин с букетами, ни бодрящего марша, ни встречных улыбок – ничего. Издалека только доносился вой, похожий на хохот. Еле виднелись как тени призрачные фигуры вдали. Одна чёрная пустота, похожая на извращённую вечность.
Лёня заметил, что, выходя из поезда, новосёлы подвергаются странному изменению тел, и, видимо, там в глубине тьмы их уже кто-то ждал. Да, да, даже конфигурация тел менялась…
Лёня вздохнул.
Оглядел оставшихся, их было больше, чем ушедших. На их лицах выражалось смутное удовольствие, и ничего больше. Призрачность ситуации становилась просто неприличной.
– Осторожно, двери ада закрываются, – прохрипел голос в динамике.
Но минутой раньше из одного купе выскочил, словно его волочили за волосы, извивающийся человечек и завизжал: «Не хочу в ад!», но уже не человечьим голосом, словно статус человека был для него потерян навсегда. Визг замер, и влекомый потоком судьбы человечек в последние мгновенья вылетел наружу, и двери за ним захлопнулись. На полу в коридоре валялась только его выпавшая из кармана чековая книжка.
Лёне врезался в память взгляд этого так ошеломительно исчезнувшего туриста. В его взгляде мелькнула уверенность в успехе, вдруг мгновенно сменившаяся патологическим ужасом.
Поезд между тем медленно тронулся с места. Оставшиеся чуть-чуть обрадовались.
– Господа! – на этот раз мягким приятным голосом, но несколько настойчиво снова заговорил комментатор. – Следующая остановка: «Ад ничтожных душ». Обращаю ваше внимание на то, что обратных билетов не выдаём. И не спрашивайте: не вашего ума дело. Наш поезд идёт только туда…
Лёня, ошалевший от отсутствия всякой реакции у пассажиров, подумал, что людей подменили, прежде чем они успели умереть. Ведь после смерти всё меняется, а они уже сейчас холодные… Но он остановил этот истеричный поток своих мыслей и с ходу спросил у интеллигентного старичка:
– У вас есть какие-либо вопросы?
Старичок озлился:
– А чего тут спрашивать? Смерть – это не нашего ума дело…
Его, однако, одёрнули:
– Какая тут смерть? Мы все живые. Просто будем сходить на станциях, куда нас доставит поезд.
Лёне до безумия захотелось увидеть того молодого человека, у которого на ладони образовалась чёрная пустота. Но где его искать? В ад Лёня не стремился. Для порядка он решил спросить, сам не зная о чём, у проводницы. Та, заспанная, выглянула из своего купе и лишь хрюкнула:
– Вам чего, гражданин?
Тогда Лёню разобрал хохот. Это был даже не его хохот, а тотальный хохот, как будто хохотала вся Вселенная.
Так и хохотал он долгое время, но на него никто не обращал внимания. «Хохочет, ну и пусть себе хохочет, до ада ничтожных душ ещё далеко», – добродушно заметила сухонькая старушка.
Неизвестно, чем бы кончился этот хохот, если бы Лёню наконец не толкнули в бок. Мимо него проплыл слегка невещественный человек, на взгляд неопределённо-среднего возраста. Его лицо было чем-то ошеломительно запоминающимся и светилось загадочностью.
Человек незаметно шепнул, в одно дыхание: «Лёня» – и подмигнул ему. А потом исчез.
А поезд мчался и мчался. То, что виднелось за окном, напоминало всё что угодно, только не покинутую землю.
…Лёня приходил в себя после того, как его окликнули. Ему показалось, что он узнал этот голос. Да, да, это был его собственный голос! Как же он не признал самого себя! «Возможно ли здесь ошибиться? – с горечью подумал Лёня. – А как же тогда свести концы с концами?» Но мысли гасли, подавленные присутствием иного мира.
Одинцов тупо решил вернуться в своё купе, как будто это что-то меняло. «Может быть, там таится прежняя жизнь?» – тихонько понадеялся он.
Но ничего особенного там не таилось. На нижней койке храпел толстый сосед, Савельев, он чуть было не попал в ад, а потом заснул.
Храп внушал уют, но уюта нигде не было. «Какой уж тут уют», – зевнул Лёня и вполне обезумевшим взглядом осмотрел купе. На столике стоял недопитый им чай и бутыль с водкой, видимо Савельева. Странно, что бутылка стояла нетронутой.
Остальных соседей Лёня видел в коридоре, но кто из них попал в ад, он не разобрался.
Между тем из других купе стали понемногу выходить пассажиры с сумками, чемоданами и даже с бутербродами – в ожидании следующей остановки. Одна худенькая женщина выползла даже с раскладушкой – как будто в аду нет более нужной вещи.
Лёня тоже высунулся из купе и, взглянув, понял, что он как-никак сохранил остатки банального земного разума. А потом решительно стал приставать к вышедшим, чтоб те объяснили.
– Что ждём от перемены места жительства, мамаша? – довольно развязно обратился он к худощавой даме. – Зачем вам раскладушка?
– Да я с ней никогда не расстанусь, – вразумительно ответила та. – В ней вся моя жизнь.
И подмигнула Одинцову.
Это последнее почему-то опять ввело его в ступор. Он снова осознал, что находится всё-таки в ином мире. «У нас не подмигивают первому встречному, – вспомнил он. – Если только в сумасшедшем доме…»
И всё-таки, несмотря на ступор и смутное понимание, что он уже в ином мире, Лёня нервозно подбежал к пожилому человеку, расплывшемуся от жира, и криком спросил у него:
– Что всё это значит?
– Ничего, – шепотком прозвучал равнодушный ответ.
– Как ничего?
– Так ничего. Просто ничего нет. И это приятно.
Лёня безнадёжно махнул рукой. Он решил ни о чём не спрашивать, а главное, не думать вообще. «Далеко зайдёшь, спрашивая», – мелькнула последняя мысль.
И туман заволок его ум. Да и все остальные пассажиры были как в тихом дурмане. Только до самых глубин сознания Одинцова доносились какие-то несвязные обрывки витающих в вагоне слов и мыслей: «Мой бизнес, мой бизнес…», «Где деньги…», «Я не выключил плиту, забыл…», «Я стала здесь чудовищем, чудовищем… домашнего вида…», «Где крысы, где крысы?!! Где деньги?!!», «Улечу в Амстердам».
Наконец Лёня насторожился: «Может быть, я стал телепатом?»
Тут же пронёсся какой-то мысленный взвизг, и Лёне послышалось: «Дайте досмотреть телесериал!.. Хочу домой!..» И потом более явственно: «How are you? How are you?»
Потом поток английских слов, и всё о деле, о фирмах в Нью-Йорке, о ситуации на бирже, и что-то ещё, до бесконечности. Одинцов уже ничего не понимал в этих криках, кроме «How are you?».
«Так можно английский язык выучить, если постараться», – выплыла мысль в душе Лёни. Но она утонула в взвизгах, в решительных «It is my business» и так далее.
«Вот тебе и тишина», – подумал Лёня и разинул рот от удивления.
Тем временем поезд замедлил ход. И внезапно пропали обрывки слов и мыслей. Наступила подлинная тишина. Но скоро разорвалась – возник до ужаса знакомый голос комментатора:
– Господа! Требую внимания! Рад сообщить, что мы приближаемся к «Аду ничтожных душ». Будьте готовы те, кто предназначен к выходу.
На этот раз тон его указаний был довольно миролюбивый.
Лёня увидел в окне некие призрачные очертания, возможно обитателей, напоминающие безысходное сновидение, которому нет конца.
Было ощущение, что всё это пространство наполнено еле видимыми существами, несущимися в вихре полоумной и даже в чём-то сумасшедшей суеты. И всё это тонуло в тумане безбрежной тупости и скуки и возникающего откуда ни возьмись беспощадного и нелепого страдания.
Лёня тихонько взвыл, подумав о том, что обитателям этого мира, как бы они ни суетились, спешить, собственно говоря, некуда.
Поезд остановился, двери открылись.
– Прошу! – сухо отреагировал комментатор.
И «предназначенные» – их было страшно много, разнообразных – толпой вываливались из вагонов поезда, точно влекомые незнаемой мистической силой.
Но другие оставались недвижимы, мистическое дуновение не касалось их. «Не заметили, и слава Богу», – шепнул кто-то на ухо Лёне.
Одинцов прилип к окну. «Батюшки, сколько их!» – хрюкнув, вскрикнул он.
Народу оказалось гораздо больше, чем на предыдущей станции. Из вагонов ещё продолжали высыпаться люди. Весьма разные, иностранцы, местные господа и товарищи, коммерсанты и домохозяйки, толстые и тонкие, важные и тихие – все оказались тут.
Но Лёню смутили торжественные звуки. Нет, он не ошибся: прибывающих встречали с музыкой. Правда, была она до одурения невразумительна на слух. Лёне показалось даже, что ревел какой-то потусторонний мамонт. Но на самом деле у Лёни просто сдали нервы. В аду ничтожных душ мамонты не водились. Лёня задергался, пытаясь заткнуть себе уши. Но музыка внезапно стихла, и Одинцов опять прильнул к окну.
Картина за окном неожиданно вызвала у него немыслимую скуку, и суета этого ада спровоцировала у него поистине загробную зевоту, которую невозможно было сдержать.
В то же время картина мироздания за окном вызывала ужас. Ужас трудно совместить с зевотой – но в ином мире всё это совмещалось.
Лёня отпрянул внутрь вагона и тут же спрятался в своём купе под нижнюю койку. Он оказался в подобии надёжного сундука. Потом пугливо высунул голову. К его обалдению, человек на соседней койке проснулся, помрачнел, укусил себя в руку и опять закрыл глаза. Жирный его живот оказался оголённым и выделялся словно ночной горшок. Лёня плюнул и, изумлённый своим поступком, выскочил в коридор.
Двери почти всех купе были открыты, и народу явно поубавилось.
Поезд нёсся дальше – вперёд, вперёд, к неописуемому!
Минут через пять снова заголосил комментатор:
– Дамы и господа! Со смешанным чувством страха и душевного облегчения спешу объявить нашу следующую остановку. Она называется «Рассеянные во Вселенной». Готовьтесь, дорогие мои.
И тут же по вагону забегала девица с распущенными волосами, и к тому же грязная и шумная до бреда. Коридор был почти пуст. Она подскочила к Лёне и странно прохихикала ему в лицо:
– А ты не мёртвый?.. Не мёртвый?
Лёня испугался (а вдруг и в самом деле мёртвый) и вскрикнул, отшатнувшись.
– А, дрожишь!.. Значит, живой или хочешь жить, если мёртвый!.. А то у нас тут много покойников развелось! – и с этими словами девочка сама отшатнулась от Лёни, словно жить с покойниками как-то веселее, чем быть с живыми.
Высунулась откуда-то совсем потерявшая голову проводница и погрозила кулаком в пустоту. Потом скрылась. «Видимо, навсегда», – подумал Лёня, почему-то успокоился и стал смотреть в окно. Через минуту холодок прошёл по нижней части живота. Там, за окном, ничего не было, кроме безграничного звёздного неба. «Неужели туда? – скользнула Лёнина мысль. – Не хочу! Не хочу! Тем более навсегда!»
В коридор стали высыпать люди.
Сначала пассажиры как пассажиры, а потом!.. С одной стороны, конечно, человеки, а с другой… Лёня провидел в них зачатки иных, неведомых существ. Одинцов пощупал себя самого, в страхе, что и он уже тот, и сладостно застонал: нет, пока ещё не тот.
Зато в пассажирах всё настойчивей и исступлённей проглядывали иные, далёкие от людей твари, иногда дурашливые и даже задушевные, порой, наоборот, отпугивающие или небывало-потаённые.
К Лёне подошел человечек с глупо-добродушным выражением лица. Словно он уже превратился в некую мымру.
Опять провизжал голос из динамика:
– Господа, товарищи! Хочу предупредить – рассеяние лучше ада, – и не сравнивайте. Но человеческий статус будет потерян. Навсегда ли – другой вопрос. На бесконечно долго, по крайней мере. Идёте, в общем, вниз от человека. Но не унывайте.
Никого особенно не возмутили, даже не взволновали эти слова. Словно все молчаливо согласились. Впрочем, какая-то грусть у некоторых появилась.
Мимо Лёни прошёл весьма задумчивый человек, который всё время шептал: «Помогите, помогите мне поскорей расплыться по Вселенной».
К кому он обращался, было непонятно. Лёне тоже взгрустнулось после таких намёков. Непонятно было, где, в каком пространстве несётся этот поезд, тем более сейчас. Как будто он уже превратился в поезд-призрак, рассекающий миры, окутанные тайной.
Поезд внезапно остановился. Пассажиры, их было много, даже больше, чем сходило на станции «Ад ничтожных душ», мирно чуть-чуть похрюкивая, без всякого размышления выходили наружу.
Сойдя, они сразу переставали быть похожими на вещественные существа, а скорее на шары, перекати-поле, которых разносило в разные стороны. Каждому предназначалась своя сторона.
Видимо, тут находился перевалочный пункт – и от него шли пути-дороги. Бог знает куда. И кем становились эти люди, – не человечьего ума эти вопросы.
«Зато без нечистой силы обойдётся», – улыбнулся Лёня и по глупости подошёл близко к выходу. И вдруг какая-то костлявая старушечья рука вцепилась в него. Обладательница костлявой руки сходила, уже наполовину была там, и тянула за собой в эту пропасть Одинцова.
– Мой милый, родной, идём вместе, иди за мной, не пропадём вдвоём, слышишь, дорога-то наша шамкает, – голосила старуха. – Будь моим мужем там! Спляшем свадьбу над луной!
Лёня не захотел и стал отчаянно сопротивляться, барахтаться.
– Проходите, проходите же! – орали за его спиной. – Что вы мешаете сойти!
– Ишь, упёрся! – твердокаменно заорал кто-то сзади. – Не хочет идти! Здесь твоей воли больше нет!
Но Лёня явно был не предназначен на лихое это и звёздное рассеяние. Злобно оттолкнув старуху, которая ахнула в бездну и куда-то покатилась, Лёня вынырнул из-под тел пассажиров и скрылся.
Странный свист, и поезд двинулся. Последние предназначенные попадали со ступенек во Вселенную. Кто-то даже с диким хохотом. Лёня оглянулся и побежал по коридору. Все двери в купе были открыты. Жирной проводницы как не бывало. «Улетела во Вселенную, бедолага!» – вздохнул Лёня. Вообще поезд значительно опустел. Основная масса вывелась на предыдущих трёх невообразимых станциях. Осталось меньшинство.
Динамик долго молчал. «Что же теперь будет?» – взволновался Одинцов. Почему-то именно сейчас он озаботился. «Надо же, меня никуда не спихнули», – подумал он в некоем трансе.
Он опять осмотрелся, лица оставшихся были привычные, родные. И в этот момент заговорил динамик:
– Господа! Следующая станция «Обители». Этих обителей у Творца много, и они весьма разные: от предназначенных для чистых душой до искателей высших истин и тому подобное. Иными словами, для людей, у которых есть вертикаль к небу. Пусть даже небольшая. У всех них, однако, есть одно общее: все эти люди не попадают в низшие миры. Они не теряют человеческий лик и соответствующий статус.
Никогда ещё голосок в динамике не был таким предупредительным. Однако внезапно он изменился, став немного насмешливым:
– Надо сказать, нас удивляет, что в этот, запредельно-гнусный по своей антидуховности, циничный и бездушный период, который длится сейчас на земле, нашлось среди наших пассажиров достаточно много людей, чья послесмертная дорога ведёт в высшие обители и чистые миры… Это поразительно и непонятно, – с некоторой даже досадой закончил неведомый комментатор.
Одинцов присмирел. «Наверное, теперь-то мне и сходить», – понадеялся он.
К его удивлению, предназначенных сойти на следующей остановке оказалось не так уж мало. Откуда ни возьмись в коридоре появились люди, в глазах которых был свет. Изменилась аура, померк ужас. Лёня заметил, что и поезд изменил свои очертания – да и был ли это поезд? Он уже превратился в субстанцию света, внутри которой находились они, оставшиеся путешественники. И этот корабль света входил в иную неописуемую сферу бытия. Чёрные миры страданий и неутолённой ярости остались внизу, позади. Лица человеков вокруг были не только привычно-родными, но в то же время и особенными, своеобычными, начиная с тех, от которых исходила тишина и покой, и кончая теми, в чьих глазах преобладал разум поиска.
Лёня очень надеялся, что и он будет среди них. «Пора, пора, – вздыхал он, – жене напишу записку, что попал в рай и в ней теперь не нуждаюсь». Лёне даже не пришло в голову, что в раю нет почты.
Всё стало как-то понятно само собой. Самые странные мысли и самые нелепые движения находили своё оправдание, словно так и должно быть. Незнакомые целовались с незнакомыми, возникали люди, о существовании которых Лёня не мог и помыслить. К нему подошёл красивый и внушительный мужчина и проговорил, вернее, как-то передал или послал свою мысль:
– Вы не представляете, как окрепло во мне моё бытие. Я просто расширяюсь от чувства благости. Скоро превращусь в планету.
Лёня понимающе кивнул головой, и будущий небожитель ускакал.
«Куда несётся этот поезд света, в котором мы сидим, – вдруг засомневался Одинцов, – за его пределами ничего не видно, только нечто умопостигаемое, но у меня тупой ум, поэтому я почти ничего не вижу». Около него вдруг оказалась женственная фигура. От неё изливался поток такой необъяснимой нежности ко всему живому, что Лёня внутренне ошалел и стал приплясывать на месте.
– Кто вы? – спросил он мысленно.
– Раньше Таня была, – прозвенел ответ. – А что?
Да и во всём коридоре разлилась аура невиданной непорочной нежности.
Лёне стало жутко от бесконечно хорошего к нему отношения окружающих. Все были нежны и открыты друг другу, точно сливались душами, оставаясь собой. Ему стало и блаженно из-за такого необъятно-доброжелательного отношения, и немного боязно, если порой не жутко. Первый порыв боязни, однако, прошёл.
Та, которая назвала себя Таней, улыбалась ему, и её улыбка проникла во всё его существо, во все уголки души, обогревая, словно он попал в рай, и в то же время вызывая смятение – ибо то, что он ощущал, было не похоже ни на что из испытанного им ранее на земле. Он не нашёл ничего лучшего, как засмеяться. Но смех замер… Ещё минута, и Лёня бы разрыдался, но в этот момент поезд остановился.
Раскрылись двери, уже не похожие на раскрытую пасть неведомого. Здесь ощущался трепет тихого приглашения.
И снова зазвучал чуть гнусноватый голос комментатора:
– Господа! Рад предупредить, что среди этих распрекрасных обителей есть одна, не такая уж распрекрасная. Это так называемая обитель «Ожидание». Нет, нет, я уже чувствую, некоторые дёргаются среди вас. Но вы же сами, ваше внутреннее состояние, ваш духовный уровень определяют вашу судьбу. Увы, никто, никакие боги это не в силах отменить. Что же некоторые вздрагивают? Какие вы всё-таки нервные. Особенно женщины. Нельзя так дрожать за себя, как будто вы абсолютная ценность… Спешу успокоить: «Ожидание» всего-навсего ожидание своей дальнейшей судьбы. Только и всего. Вы сохраняете статус человека и ждёте, когда поставят, так сказать, точку над «i». Будет вам время разобраться как следует и познать, кто вы есть на самом деле. Будете видеть как на ладони свою суть. Это вам не на земле жить в вашем диком бреду, который вы принимали за реальность… Так что радуйтесь, что попали в «Ожидание», а не в разные сомнительные сферы, в сообщество счастливых каннибалов. Тише едешь, дальше будешь.
И на этом оборвалось.
Лёню эта речь не очень смутила. «Ожидание так ожидание, – подумал он, – мы и при жизни всё время чего-то ждём. Подождём и здесь».
Тем временем предназначенные стали выходить. Лёня, выглянув сам не понимая куда, обнаружил, что в целом высыпалось довольно приличное число людей. К тому же Лёня ощутил, что среди большинства окружающих нет тех, для которых неизбежно «Ожидание», – уж слишком просветлились лица скользящих рядом людей.
«Чего таким ожидать-то, здесь всё ясно…» – бормотнул Лёня и, почему-то уверенный в своей благодатности, горделиво метнулся в общую струю уходящих от этой голубой планеты в лучшие миры.
«Я определённо не хуже их, – мелькнула мысль в его обновлённом уме. – На худой конец пусть будет «Ожидание»… чёрт с ним… подождём, лишь бы сойти с этого жуткого транспортного средства…»
И он был прав в том, что достоин сойти, но именно в «Ожидание». Однако тут случилось самое изумительное. Неумолимая сила, даже тени которой невозможно было сопротивляться, отнесла его от блаженного выхода, да так, что он больно ударился головой о что-то непонятное. В его уме прозвучало: «Не лезьте. И не суетитесь. Обители не для вас. И ждать вам тоже нечего. Вы – другой».
После таких пророчеств Лёня стал близок к обмороку. Одна мысль сверлила душу: «Куда ж я теперь гожусь?» Тем временем двери в блаженные и умопостигаемые края медленно закрылись. И снова раздался голос комментатора – на этот раз печальный:
– Господа! Если кто остался (Одинцов оглянулся, вокруг него никто не виделся), то смею предупредить: я покидаю вас. Больше никаких комментариев не будет. Наш, если угодно, корабль приближается к божественной сфере. Остановки будут, но они неописуемы. Вы, а вас всего-то кот наплакал, остаётесь в полном одиночестве. Всем вам – до встречи с Творцом неба и земли. А с меня хватит.
Лёня вышел из полуобморочного состояния. Он, вообще говоря, очень хотел жить. И совершенно ошалел от мысли, что попадёт в неописуемые миры. Как он там сможет существовать? В божественном Лёня считал себя идиотом и не представлял, как он может пребывать в бесконечной жизни. Его беспокойству не было предела. «Я ведь идиот! – закричал он однообразно. – Я законченный идиот по отношению к высшим мирам! Что я могу пискнуть перед лицом Бога?!! Не хочу туда, не хочу, боюсь. Я просто растаю там, как какая-то иллюзия. Не хочу, не хочу! – он окончательно потерял голову и завыл: – Уж лучше в ад! Там есть счастливые людоеды. Энергетические вампиры то есть. Хочу в ад! Хочу в ад! К людоедам, вампирам, пожирателям человеков, хочу туда!» – казалось, он сошёл с ума. Он вдруг затанцевал на одной ноге. Кругом была пустота. И внезапно перед ним возник тот самый странный, как будто бы невещественный человек, который хорошо запомнился ему. Возник и заговорил, но как-то телепатически, какое уж в неописуемых мирах может быть иное общение, кроме сверхъестественного.
– Лёня, успокойся, не безумствуй, не прыгай, здесь тебе перед лицом всемогущего Бога не сумасшедший дом!.. И не сцены из Достоевского. Слушай меня внимательно, иначе утонешь в бездне. Прежде всего ты должен опять стать самим собой, совершенно тихим. Тише мысли. Это тебя спасёт. Ни о чём не думай, пропадёшь иначе. Наш комментатор еле унёс ноги. Но ты не останешься без внимания. Тебе объяснят, разумеется, кто ты такой в самом деле и чего тебе ждать. А я в любом случае никогда не оставлю тебя. Крепись и не бурли мыслями. Кое-что поймёшь… Будь пока мышкой-невидимкой, хотя и не прост ты на самом деле, ох не прост. Иначе ты бы не попал в такой переплёт.
И неведомый друг исчез. Его слова подействовали на Лёню на редкость ободряюще, точно он выпил эликсир молодости. Он и сам удивился этому.
– Кто же здесь ещё остался?!!.. – крикнул он внутри себя вслед неведомому другу.
– Два-три человека наберутся, не более, – осветился ум Одинцова ответом.
– Да как вас зовут? – радостно взвизгнул Лёня, в уме, конечно.
– Это не тайна, Лёня. Меня зовут Аким Иваныч. Запомни это имя навсегда…
И Аким Иваныч стал недоступен, словно провалился.
Лёня вдруг решил проанализировать ситуацию. Но воззвал: «Аким Иваныч! Как я могу не думать?» «Глупости можно думать, – выплыл всё-таки ответ от недоступного. – Но, не дай Бог, что-нибудь серьёзное».
Лёня устыдился своего стремления к анализу. Стал пристально вглядываться, где он и что. Никаких человеков в этом корабле света он не увидел. Но этот сгусток энергии и света продолжал куда-то двигаться, не двигаясь по существу. Иными словами, Лёня понял, что ничего определить словами, что являлось вокруг и внутри, он не в состоянии.
– Аким Иваныч! – слёзно позвал он. – А где же те два-три человека?
– Ты стал надоедлив, как собачонок, Лёня. Это не позиция в сфере неописуемого. Может быть, сам увидишь их, когда надо. Первым увидишь… Но хватит. Я сам возникну…
Лёня совсем смирился. Он вспомнил своего кота, который всё время спал. «Как я хотел бы быть таким котом, – вздохнул он в душе, – ни о чём не думать, а только мурлыкать и мурлыкать. Мурлыкать во сне год, два, три, сто лет, двести, триста… до конца. Но мне этого не дано».
Вдруг, при полном молчании всего и вся, двери открылись. «Это мой конец! – подумал Лёня. – Аким Иваныч! Аким Иваныч! – завопил он в истерике. – Не пускайте меня туда! Аким Иваныч! Я не готов!»
Никакого ответа. Одно молчание.
Но некая сила заставила его успокоиться. И он утих. Внезапно появилось иное, духовное зрение.
Он увидел, что по некоей светоносной дороге, распростёртой не только над всеми Вселенными, но и самим небом с его мирами, идёт одинокий человек. Он идёт туда, где возникло нечеловеческое существо, подобное Солнцу. Что было внутри этого сияния, Лёня не мог и помыслить. Он только заметил, что голова человека превратилась в такое же Солнце, только очень маленькое, но той же природы. Поэтому человек и шёл к себе подобному… Далее Лёня потерял всё: мысль, сознание, рассудок… Но, когда очнулся, увидел, что он по-прежнему в корабле. И немыслимый этот корабль продолжал своё движение, уже, конечно, давно вне всякого пространства. Лёня, дико озираясь на самого себя, стал неслышно орать, топать душою, словно его душа превратилась в слона, и вести себя так, что даже жизнь в сумасшедшем доме показалась бы банальной по сравнению с состоянием его души.
Он уже не осознавал, кто он такой, хотя всё время помнил Аким Иваныча. Где-то мельком почувствовал, что опять открылись двери и кто-то вышел, если так можно выразиться. Бедованию его души, казалось, не было конца. Возникало порой только одно: «Когда же меня выпустят, куда мы летим?» Мгновенно возник ответ, но уже не Аким Иваныча. Голос был суровый и очень далёкий: «Мы летим в Бездну». Однако Одинцову теперь было всё равно: летит ли он в Бездну или в Неописуемую Реальность. И внезапно всё кончилось. Но он не провалился в Бездну, владеть которой мог только Бог или никто. Где он оказался – на «корабле» или ещё где-то, – теряло всякий смысл об этом думать. Главное, возвратился ясный разум и свет в душе. Также совершенно ясно звучал, словно в уме, высший голос – чей? – нелепо об этом было спрашивать! Голос был тих и доброжелателен и безучастен одновременно. «Ты, конечно, не знаешь, почему тебя никуда не пустили. Ведь на этот корабль попадают только те, срок которых исполнился. Ответ прост: для тебя, для твоей души ещё нет места нигде. Оно не приготовлено, и неизвестно, будет ли готово. Такая уж у тебя душа, дорогой. Вижу, что ты очень удивился этому, даже выслушал всё это содрогнувшись. Но ты не знаешь своей души, вот в чём суть. То, что ты называешь своей душой, – кусок бреда, это не твоя душа. И вот для твоей подлинной души нет места нигде – ни в аду, ни на небе, ни в Вечности, ни даже в Бездне. Нигде нет ей места, ибо для такой души, как твоя, всё немыслимо. Вот так, дорогой. Я вижу, ты содрогаешься. Ты, может быть, плачешь? Возвращайся. На земле, в теле будет спать твоя потайная и позабытая душа, и там ты будешь только Лёней Одинцовым. Прощай, но, может быть, не навсегда. Внезапно место обнаружится и возьмёт тебя… Не исключено».
Глава 2
Лёня открыл глаза. Над ним нависало полустарушечье лицо с седыми волосами. Глаз почти не было. Оно показалось ему таким бессмысленно-жутким, что Лёня заорал.
– Прозрел, что ли? – бормотнуло лицо.
Лёня выпучил сознание.
– Ты что, Одинцов, ты что? – от его кровати отшатнулась женщина в белом халате. – Заговорил наконец.
Лёня чуть-чуть приподнялся. Лицо женщины уже не казалось жутким.
– Где я?
– Где ты? Не узнал? В больнице, в реанимации.
– Не может быть!
– Знаем мы вас, паразитов, – продолжала нянечка. – Вчера одному тут делали операцию, так он всех врачей обмочил. А ведь они ему жизнь спасали. Сколько раз я ему говорила: «Урнов, не забудь перед операцией сходить в туалет…»
Но безучастно-отсутствующий вид Одинцова подействовал и на неё. Покачав головой, она заворковала: «Ладно, раз уж очнулся, вызову врача». И она исчезла.
…Врач пришёл не в меру серьёзный.
– Что, не умер? – спросил он у шлёпавшей за ним медсестры.
Лёня закрыл глаза. «Хорошо бы ничего не видеть и не знать», – подумал он. Но врач коснулся его носа.
– Молодой человек, вы осознаёте, кто вы и где вы?
Ответа не последовало.
– Как его показатели? – спросил он у сестры.
– Нормальные для его положения. – И она сунула доктору листок.
Лёня открыл глаза.
– Что со мной было?
Врач присел на кровать.
– Вас привезли сюда бессознательным. Потом была клиническая смерть, а после – коматозное состояние, впрочем, довольно странное. И из всего этого мы вас вывели.
Лёня же почувствовал, что эти трое (врач, медсестра и нянечка) вот-вот сбросят свои человеческие лица и обнажатся вдруг бесовские хари с оскаленной пастью и огненно-сверкающими глазами. Вот, вот ещё мгновение… И эти черти закружатся вокруг него в дико-нечеловеческой пляске, задирая вверх ноги и целуя свои половые органы. И вся комната превратится в вихрь их пляса. А там, в углу уже поднимается с кровати чья-то бесовская фигура в белом.
И в этом вихре они уведут его в свои голубые края… Вот чья-то рука тянется к лицу, чтобы сбросить маску… уже виднеются оскаленные клыки небытия… И эта палата бесов вместе с ними, с Лёней провалится в бесконечную чёрную пропасть.
Лёня хотел закричать, но не смог. Крик ушёл в себя. Шли мгновения, минуты, но комната никуда не проваливалась. Врач безучастно смотрел на Лёню и проверял его пульс. Холод, исходящий от него, словно убивал горячку бесов. Его равнодушие поразило Лёню. «Тут что-то не то. Где я?» – подумал он.
Сделав усилие, вспомнив, что у него есть родня, он решил проверить, существуют ли они на самом деле. Ему не верилось, что он в больнице. «Какие уж здесь больницы, на том свете», – задумался он. И, осторожно оглядываясь, спросил:
– А можно ко мне придут мои родные, мать, брат и жена?
Врач спокойно ответил:
– Они уже приходили. Но мы не пустили их. В реанимационное отделение вход запрещён.
И он ушёл.
Сестра вдруг улыбнулась:
– Да вас очень скоро переведут в общую палату. У вас все показатели отличные. Вы как-то уверенно вернулись к жизни. Никто не ожидал. Считайте себя счастливчиком.
– Когда в общую? Я хочу видеть родных, вы не обманываете? – забеспокоился Лёня и покраснел, как девушка.
Сестра расширила глаза:
– Да скоро вас переведут! У нас в реанимации долго не держат. Потому что мест не хватает, а народ прёт в реанимацию, как ненормальный. Кругом одно недоразумение.
И она, ворча себе под нос, вышла. Никто не менял его обоссанную простынь, да и ему было на это наплевать. Он ссал лёжа, прямо в постель, как будто мира не существовало…
В полусне выбрасывались на поверхность сознания одни и те же мысли:
– Неужели то было сновидение? Поезд, преисподняя… Не похоже, совсем не похоже… Было другое. Но что?.. Клиническая смерть? Но какой поезд может быть на том свете?
Мысли путались, сплетались, как змеи, возбуждали, но усталость брала своё, и он снова засыпал…
Окончательно очнулся он уже в общей палате. Сколько прошло времени – дней и ночей, – он не знал. Постель была чистая, хорошая. Рядом с ним на стуле сидела молодая женщина в белом халате. При взгляде на неё Лёня сразу почувствовал облегчение: до того приятное и доброе было у неё лицо.
– Теперь я ваш лечащий врач, – сказала она, – Людмила Ивановна.
В ответ Лёня пошевелил пальцами.
– Вы практически уже в нормальном состоянии. Вам только надо подкрепиться. – И она вдруг вынула из своей сумки, стоящей на полу у её ног, что-то съестное в коробочке. – Это вам можно, – улыбнулась она, – мы такие бедные и несчастные, и то, что подают в больнице, почти невозможно есть. Нам отпускают так мало денег, – печально вздохнула она.
Лёня вдруг обрадовался, даже засветился.
– Покушайте, – добавила врач. – А завтра придут ваши родные и принесут вам что-нибудь.
– Они тут? – выкрикнул Лёня.
– Что значит «тут»? – удивилась Людмила Ивановна.
И она пристально посмотрела на Лёню. А он, изголодавшись, с аппетитом ел. Людмила Ивановна тихо, осторожно сказала:
– Вы потеряли сознание и были в состоянии, близком к клинической смерти.
И затем Людмила Ивановна прямо спросила:
– Вы видели что-нибудь?
– Нет, я ничего не видел, я просто спал, – неожиданно сухо и резко ответил Лёня.
Людмила Ивановна не смутилась, только улыбнулась.
– Всё понятно. Не смею вас больше расспрашивать и беспокоить. Выздоравливайте.
Лёня почувствовал, что теперь он понимает, где находится. Она ещё раз улыбнулась и вышла.
Лёня, пролежав в безмолвии минут десять, подумал: «Нет, какая там клиническая смерть и кома? Сновидения тоже исключены, такими они не бывают… Тогда что же это могло быть? Не знаю».
И он, смело встав с кровати, пошёл в туалет.
Однако в конце концов он решил, что это было сновидение. «Так спокойней, – подумал он. – А то я сойду с ума».
Глава 3
Всю ночь Лёня промучился: видел во сне Аким Иваныча. Но когда утром очнулся – сердце истерично-радостно забилось: конечно, это было своего рода сновидение. Иными словами, «раскричалась безумная птица на границе у смерти и сна» – вот что это было.
А сосед по койке дико закричал: «Меня уже нет!» «Сон, сон, сон!» – лязгая зубами о стакан с мочевидным напитком, называемым чаем, повторял он.
Лёня посмотрел ему в глаза и произнёс:
– Конечно, сновидение, иначе я не выдержу, сойду с ума, закричу-у-у!
Сосед кивнул головой, в основном самому себе. После индифферентного обхода врачей ввалились родственники.
Мамаша Анна Петровна, вся мокрая, словно слёзы её превратились в дождь, с двумя огромными сумками с едой, двоюродный брат Вадим и Лёнина жена Лера. Лера была профессиональной переводчицей, Вадим – художник, лет тридцати. Одет он был небрежно, но по-европейски. Все трое зашумели, загалдели, окружили Лёню. Лера села прямо на кровать, только что не залезла под одеяло, а брат и мамаша присоседились на стульях. Отца у Лёни давно не было – сбёг.
Мамаша глядела на сынка как всё равно на воскресшего. Первые восклицания, первый бутерброд. Валерия даже хлебнула водочки: «После такого не грех и выпить!» – кричала она на всю палату, но Лёня отказался. Мамаша в конце концов перешла к делу.
– Сынок, ты не волнуйся, – сказала она. – Твоё здоровье совсем неплохое. Мы все выяснили, в тот вечер ты, конечно, перепил. Всё бы ничего, но на следующее утро что с тобой стряслось?
– Что стряслось! Обычно – голова болит, давление повысилось, и я принял лекарство, вышел в садик, чтоб подышать, дальше не помню… Надышался, в общем.
– Дальше ты упал, вызвали скорую, и тебя подобрали. А лекарство ты принял в красной коробочке? Оно лежало на твоём ночном столике.
– Конечно, его и принял. У меня других лекарств и не было. Это хорошее.
– Мы с Вадимом, как вошли в твою квартиру, сразу эту коробочку и обнаружили… Так вот, лекарство это оказалось фальшивое. Я тут же – по блату, через Сергея Михайловича, отнесла его, чтоб проверить, и все моментально уяснили: фальшивка, да ещё в твоём случае – вредная. Вот отчего ты и грохнулся, родной. Тебя таблетка чуть не погубила. Она не смогла остановить приступ. С твоим здоровьем жить можно, – и мамаша потянулась за платком:
– Я это так не оставлю. После того как твой отец сбёг, я всюду блатом обзавелась. А то пропадёшь без защиты-то. А заключение врача и таблетки я через Михаила Игнатьича передам его приятелю – следователю. Тихому такому… Разве можно этим ненасытным кровопийцам прощать…
– Сколько людей губят – помешались на своих деньгах, как выходцы из ада, людоеды проклятые, – добавил Вадим.
– Моего мужа чуть на тот свет не отправили, – покраснев, разъярилась Лера. – Лёня, – обратилась она к нему, поглаживая его колени, – ты добрый, не от этого века, но дай мне слово, что не простишь им этого!
Лёня растерялся.
– А что делать?
– Пусть Анна Петровна попробует. Есть и другие пути. Осторожно, тихо. Учитывая сатанинские знаки нашего времени.
У Лёни окончательно всё смешалось в голове: сновидения, полёт на тот свет, Аким Иваныч, парень с кровавой ладонью, который сказал, что у него, у Лёни, нет «зрения ада», больница, где он лежал обоссанный, а тут ещё оказывается, что его отравили, пусть не «лично», а на глобальном уровне. Да, он теперь ясно помнит, как принял эту таблетку, как вышел в садик, где баловались детки… А потом? Что «потом»? На этот вопрос у него нет ответа…
Лёня вздохнул. Глаза его смотрели совершенно отсутствующе. Лера ужаснулась:
– Оглянись, ты не на том свете.
– Покормить его нужно, покормить! – захлопотала мамаша.
– Меня вырвет от еды, – отрезал Лёня.
– Чего же ты хочешь?! – воскликнула Лера.
– Хочу кота, – ответил Лёня.
В ответ – сначала молчание, а потом:
– Какого кота?
– Обыкновенного. Нашего Мурмура.
Мамаша первая опомнилась.
– Оно конечно. Он тебя любит. Коты успокаивают. А то, что мы пришли, тебе без разницы? Кот тебе дороже.
– Мама, мама! Не надо бреда! – прервал Вадим. – Кот так кот. Коты с неба не падают.
– Да как же мы его сюда принесём? Кота же не пустят. Главврач не разрешит.
– Главврач! – усмехнулся Вадим. – Сунь ему сто долларов. Да за сто долларов не то что кота – лошадь разрешит запустить в палату.
Лера захохотала:
– Пора, пора! Покой нам только снится! Всё сделаем, чтобы Лёня вернулся к нам.
– Сто долларов много, – вздохнула мамаша. – Главврачу по теперешним временам и сто рублей хватит. Скажем, для профилактики нервов у больного…
К вечеру кот уже был у Лёни под одеялом. На прощание Лера сказала:
– До завтра. Не будешь мстить – уйду от тебя. Не будь Обломовым, – и она поцеловала мужа в лобик.
Лёня и не был Обломовым. Кот до того перепугался, что, как мумия, замер под одеялом. Еле-еле Лёня расшевелил его мурлыкать.
В полусне Лёня шептал коту: «Мурмур, не бросай меня… Люди бывают страшные, очень страшные, котик. Тебе этого не понять. У вас всё ясно, и смерти ты не боишься. Уйдёшь в свой мир, и всё. И никаких проблем. Но если бы ты хоть на минуту познал людей, я бы за тебя не ручался. Но люди бывают и прекрасны, как цветы. Да, да». И Лёня уснул, осознав вдруг, что он мало отличается от кота.
Вскоре Лёня оказался дома, не в своей, правда, квартире, а у мамаши под боком.
– Никаких стрессов, никаких переживаний, – сказала на прощанье Людмила Ивановна. – Пусть лучше молчит.
Лёня, и от природы не очень разговорчивый, действительно замолчал. Молчал день, два, а потом разразилось.
Тот самый Михаил Игнатьич, которому мамаша, Анна Петровна, передала для знакомого следователя заключение и таблетки, приехал к ней вечерком, отозвал на кухоньку и шепотком на ухо сказал:
– Ни-ни… Не связывайтесь. Я сам боюсь. Я Коле, следователю, всё передал, конечно, а потом, когда зашёл к нему, чтоб узнать, как и что, он меня и ошарашил. Да что, говорит, с тобой, Миша, у тебя что, глюки пошли, никакого заключения с таблетками ты мне не передавал. В общем, намёк я понял. И ты, Аня, пойми его как следует. Против таких рыл наша физиономия пустая.
Анна Петровна покраснела от гнева, но ситуацию просекла. Решила посоветоваться с Лерой. Та лежала на диване растрёпанная, но ещё красивей в таком виде, и худоба ей шла, и острота взгляда, и тонкие черты лица, и злость в очертании губ, и решительность – всё было при ней. Была она всего на годик-полтора моложе мужа. Лёня в этот момент прогуливался с собачонкой.
Лера отмела все доводы мамаши.
– Не надо трусить, маманя, – даже несколько злобно возразила она. – Всё понятно. Я так и думала, что в открытую нельзя. И слава Богу. Мы будем действовать тихонько, осторожно, тайно, не подставляя себя. Со змеями жить, по-змеиному и жалить надо. У меня план есть. Мы себя обезопасим, зачем рисковать из-за какой-то падали, гиен социальных – нет уж, извольте. Мстить можно по-умному. Но и трусить нельзя, а то сделаешься похожей на подругу вашего племянника, Вадима, на Алёну. Я такого трусливого существа за всю свою жизнь не видела.
Анна Петровна обиделась.
– Да Вадим без ума от неё. Она такая умная, необычная.
– Не спорю. Но патологически трусливая. Этот мир, конечно, не подарок, но не до такой же степени.
Тут как раз и Лёня вернулся с собачкой. Та, облаяв саму себя, забилась в угол. Лёня к этому времени старательно запрятал в подвал памяти своё потустороннее путешествие и свои истеричные страхи, решив для себя, что это какой-то редкостный вид сновидения. Но, увы, логика могла охватить малую часть реальности. Нечто неуправляемое в душе Лёни давало о себе знать. То ему казалось, что стол в комнате стоит не на месте, то часы на стене вызывали подозрение. «Всё как-то стало глуповато, шатко и вот-вот исчезнет», – жаловался он самому себе. Особенно раздражал его унитаз.
И наружность Лёни немного изменилась: он похудел, особенно на лицо, черты заострились, и глаза, получив полную свободу выражения, которую он не мог контролировать, чуть-чуть пугали даже Леру своей ярко выраженной истеричной дурашливостью, внутри которой всё-таки просвечивал ум. Разумеется, о своём сновидении он никому ни-ни, ни слова. Интеллектуально он действительно пришёл в «соответствие», но внутри души – не очень. Мало того, что унитаз раздражал, он ещё и пугал. Всё время вспоминались сюрреальные стихи:
И потом, как печальная роза,
Провалился он в свой унитаз.
В недрах души Лёня ощущал себя именно «печальной розой», которая вскоре провалится в унитаз и по трубам уйдёт навсегда в подземный мир.
Приласкав собачку (она отличалась мазохистскими склонностями; большая редкость среди псов), Лёня выжидающе присел около Леры. Мамаша вышла. Лера со своей изощрённостью так обрисовала Лёне текущую ситуацию, что заразила его идеей найти обидчиков тихо, незаметно, чтоб никто не знал, по-змеиному, а потом анонимно передать информацию тем, кто вынужден будет по долгу службы хотя бы накрыть банду. Разослать «данные» в разные инстанции, чтоб нельзя было скрыть…
Лёня и так, без красноречия Леры, затаил в душе обиду на то, что его фактически чуть не убили. Обида жгла его, особенно потому, что он ощущал себя законченным жизненным идиотом, раз стал жертвой разжиревших людоедов. Он мог даже простить собственную смерть, но не издевательство над собой. «И вместо лекарства подсунуть фальшивку, яд мне, невинному молодому человеку, – вздыхал он про себя, – инвалиду, можно сказать, по части гипертонической болезни и состоянию нервной системы».
– Пойми, – убеждала Лера, – сколько сейчас в стране блаженных, изувеченных, сломленных, несчастных людей, всех мы отстоять не можем, но себя отстоять надо, вопреки мировому апокалипсису.
Лёня восхищенно слушал её, думая про себя: «Без них, без женщин, мы – ничто теперь…»
Лера закурила, свернулась калачиком на диване и продолжала:
– Но мы, слава Богу, не смертники. Как говорил один знакомый Алёны, – мне что бабы, что грибы – один чёрт, лишь бы жить.
И Лера хихикнула. Она за многое осуждала Алёну, пассию Вадима, но втайне иногда любовалась ею.
Лёня во всём был согласный, он верил в хитрость Леры. «Кому ж ещё доверять, если не любимой женщине, – думал он, – мамаше? Но мамаша глупа и многого не понимает в капитализме».
– Легко сказать, – скорбно возразил он Лере, – но как мы всё это осуществим?
– Положись на меня. Кой-какие намётки уже созрели в моём уме… Нам только нащупать след, по одному заключению какому-то никто искать их не будет. Тем более у них и крыша есть…
Глава 4
Незаметно промелькнула неделя. Наконец выдался тёплый солнечный день. Квартира Анны Петровны находилась в районе метро «1905 года», место весьма суетное: Макдоналдс, автомобили, ларьки и т. д., и единственным утешением была близость Ваганьковского кладбища. В том смысле, что там всегда можно было погулять среди зелени на чистом воздухе. Лёня и направился туда. Лера понеслась на работу – отнести в редакцию свои переводы и заодно найти что-нибудь подходящее для Лёни (кстати, он тоже был переводчиком). «Если он не сможет, я сделаю сама за него, пусть отдохнёт немножко, мужиков надо жалеть, особенно тех, кто вырвался из лап смерти. Таких, наверное, немало сейчас в нашей стране», – думала она.
И, оберегаемый женою, Лёня прогуливался вдали от шумных улиц, погружённый в отсутствие мыслей. И вдруг кто-то тихо окликнул его: «Лёня!» «Ух, глюки даже появились», – ухмыльнулся он. Но голос опять тихо и нежно, но уже чуть-чуть настойчиво произнёс: «Лёня!»
Одинцов оглянулся. Ноги его подкосились, а из горла вырвался визг, отдалённо напоминающий стон птеродактиля. Перед ним стоял Аким Иваныч во всём своём сиянии. Не узнать его было невозможно! Лёне сделалось дурно. Аким Иваныч озаботился.
– Что с вами, дорогой! Вот уж не думал, что встреча со мной вас так напугает. Сердечные капли?!
Лёня застонал.
– Да вот скамеечка. Садитесь, дорогой… А таблетки у меня припасены на всякий случай.
И Аким Иваныч – он, кстати, был очень прилично одет, седовласый такой, элегантный, лет сорока пяти, – осторожно взяв Одинцова под руку, посадил его на скамью и сунул даже в рот таблетку. Ничего не понимая, Лёня разрыдался. Аким Иваныч вынул из кармана чистейший шёлковый платок и вручил его Лёне.
– Вот мы какие, – утешал он, – и ад пролетели, и рассеянье по Вселенной, а как встретили своего старого друга, так ручьём слёзы потекли. Нехорошо…
Лёня высморкался, поднял голову:
– Значит, всё правда?! Всё истинно?
– В той степени, в какой истинно то, что мы, милый друг, сидим с вами на скамейке, а вы рыдаете.
– Боже мой…
– Всё очень просто. Несомненно, вы побывали там, где ещё будете. Загадка только в вашей экзотической форме восприятия. Согласитесь, в ад попадают не на поезде. Ваше восприятие оказалось чрезмерно субъективным. Но персонажи и все эти миры – они истинны. И я в том числе. Короче говоря, суть вы уловили, а остальное не так важно.
– Что же делать?!! – закричал Лёня.
– Не кричите так, Леонид, – остановил его Аким Иваныч, – на нас уже смотрят. А этим людям ещё рано на тот свет.
– Кто вы? – осклабился Лёня.
– Ваш друг. И к тому же, во-вторых, путешествую далеко не в первый раз.
Лёня вяло улыбнулся.
– Вот оно как, – вымолвил он, ничего не понимая.
– Да, да. Одной ногой я вполне устроен на этом свете, другой – я весь там. Неужели непонятно?
– Но как вы вернулись? – пробормотал Лёня.
– Справедливое замечание. Вижу, Лёня, что к вам возвращается разум. В связи с этим давайте пройдём вместе на Ваганьковское кладбище. Там будет виднее.
И Аким Иваныч поддержал ослабевшего Лёню, помогая ему.
– Здесь же рядом. Вот оно. Вперёд!
И Лёня послушно последовал за своим мэтром. Ничего не соображал, но в голове чуть-чуть просветлело.
– Пора, пора! – подхватывал мелодично Аким Иваныч.
Лёня ни о чем не спрашивал, только вздыхал и ковылял за ним. У него был пропуск на кладбище.
Вскоре они вошли в эту обитель тишины. И довольно быстро и юрко оказались у некоей могилы.
– Узнаёте? – ощерился Аким Иваныч и указал на фотографию.
Лёня опять взвизгнул. На него, несомненно, смотрело лицо того самого незабываемого парня с кровавой ладонью, который упрекнул его в том, что у него нет «зрения ада».
– Это он? Это он! – заголосил Лёня.
– Тише, тише, конечно, он. Ладный такой, не правда ли?
– Я его боюсь, – Лёня оглянулся.
– Зря. Я же с вами. Те персонажи, которых вы узрели тогда, похоронены, но, разумеется, в разных местах. На Ваганькове – только двое. Вот этого и ещё одного – помните, толстячок, который всё время бормотал «Помоги мне, Боже, помоги поскорей расплыться по Вселенной». Его просьба, кстати, была уважена. Он расплылся. Хотите, покажу, где лежит угрюмый его прах?
– О, не надо, не надо, – чуть не завопил Лёня. – Я и так его хорошо помню. Такой симпатичный.
– Да, да. В нём было что-то привлекательное. Даже сексуальное.
– А этот в аду? – сказал Лёня, с ужасом глядя на фотографию.
– Далеко не совсем. С ним гораздо сложнее. Любопытнейший персонаж – недаром он вас так напугал. Он ещё многих напугает.
Под фотографией была подпись: «Дорогому, незабвенному мужу. Спи спокойно. Твоя Катя».
Лёня пугливо бросил взгляд в сторону на огромный монумент из чёрного камня. Аким Иваныч заметил:
– А это знаменитый учёный, изобретатель. Совершеннейший идиот. Ничего, кроме своей науки, знать не хотел. Ни тебе Бога, ни тебе искусства – ничего. Одним словом, доизобретался.
Лёня стал почему-то оглядываться.
– Ну, хватит, мой друг. Достаточно. Надеюсь, теперь вы всё поняли. Покинем это печальное место.
Обходя ямы, Лёня последовал за Аким Иванычем. По дороге бормотал:
– Значит, смесь сновидения и реальности была. Жгучая смесь.
– Не совсем так, – поправил его Аким Иваныч. – Чуть-чуть так называемого сновидения, точнее… ну, не будем уточнять, а в основном – горькая действительность.
И Аким Иваныч вздохнул.
Лёня вдруг спохватился:
– Аким Иваныч, а как же самое главное: почему вы вернулись?
Аким Иваныч захохотал.
– Вот я и ждал, когда вы спохватитесь. Не забыли о главном. Так вот, юноша, я вернулся назад потому, что меня никуда не пустили. Оказалось, я такое редкостное, самобытное и, не боюсь преувеличить, до сих пор никогда не бывшее существо, что для меня ещё нет места в невидимых мирах. В видимом мире – нашлось, здесь каждая причудливая тварь найдёт себе место, а дальше – никуда. Это в точности тот же случай, который произошёл с вами: мы одной крови – ты и я! – и Аким Иваныч обнял Лёню за талию. – Вот в чём разгадка моей к вам симпатии, юный друг. Такое, как с нами, не бывает даже раз в тысячелетие. Собственно говоря, никогда и не было.
Лёня после этих слов взвизгнул, споткнулся и чуть не упал перед Аким Иванычем на колени.
– Да как можно! – закричал он в страхе, размахивая руками. – Я же собачонка, Аким Иваныч, по сравнению с вами. Я это чувствую! – брызжа слюной, продолжал он. – Я человек простой, тихий и глупый, ну как может быть, чтоб такого человека на тот свет не пустили, что ему места нет во Вселенной.
Лёня шатнулся и припал к дереву.
– Да я в муравейнике место себе найду, не то что во Вселенной, – прямо-таки шипел он.
Аким Иваныч, однако, осадил его.
– Возьмите себя в руки, вы же не баба. Я понимаю, вас это травмировало. Все разошлись, а вы остались.
– Но я же идиот, Аким Иваныч. Таким место есть. В чём же тогда дело? – влажные испуганные глаза его смотрели на Аким Иваныча, не отрываясь на суету.
– В общем, тупик в мироздании и в антропологии тоже.
– Какой бред! Какой ужас! – и Лёня покраснел, словно ему надрали уши. – А как вы-то?
– Что я? Меня уже третий раз не пускают. И, может быть, вообще никуда не пустят. Но я не горюю. Разве я похож на страдальца?! – и Аким Иваныч захохотал, обнажая золотые зубы во рту. – Страдальцы – они в девятнадцатом веке были, а сейчас для этого надо придумать слово какое-нибудь похлеще, из самых неописуемых глубин.
Лёня, стараясь изо всех сил не показаться бабой, чуть-чуть бодро поплёлся по дорожке за своим приятелем.
– Ничего, – не вполне человечьим голосом весело сказал Аким Иваныч, – в нашей ситуации есть много преимуществ, Лёня. Когда-нибудь вы это поймёте. И для нас приготовят в конце концов такую обитель… молчу… молчу.
– Значит, что-то произойдёт, и я стану иным. Когда?
– Не задавайте инфантильных вопросов. Живите как жили. Если считаете себя идиотом, так и считайте на здоровье. Взрыв произойдёт помимо вашей воли…
– Я не думал, что я – это, оказывается, не я… – вырвалось у Лёни.
– И не думайте. Не ломайте голову. Впереди – вечность.
И тихонечко, как всё равно любящий папаша с сынком, они подошли к выходу.
– А вон и Сашок в машине меня поджидает, – и Аким Иваныч указал на малинового цвета автомобиль у ворот кладбища.
Лёня увидел маленькую фигурку человека, дремлющего у руля.
– Он не из тех… не с поезда? – беспокойно спросил Лёня.
– Ни в коем случае, – успокоил его Аким Иваныч. – Близок к этому, но пока – нет.
– Аким Иваныч, а как же связь, должен же я знать…
– Ну, во-первых, я все ваши координаты знаю.
– Как, вы знаете мои координаты? – по-детски спросил Лёня.
– Дорогой мой, я за вами ещё с вашего детства наблюдаю. Прямо как только вы вылезли на свет.
Лёня растерялся и стал топтаться на месте.
– Во-вторых, за моими координатами вам не уследить. Так что связь будет верная, но односторонняя. Может, появится человечек от моего имени, Глебом зовут. Учтите.
– Да как же может быть такое существо, которому в мире нет никакого соответствия и понимания?!! Я брежу или живу, Аким Иваныч?!
– Вы опять за своё?.. До свидания и живите, – Аким Иваныч вдруг поцеловал Лёню в щёчку и в лобик, махнул рукой и направился к машине.
Сашок улыбнулся ему навстречу. Однако Аким Иваныч успел сунуть Лёне в карман газету, где чёрным по белому извещено было о небывалом крушении пассажирского поезда, которое произошло как раз в тот день, когда Лёня Одинцов уходил от мира сего. Но, как оказалось, не безвозвратно.
Глава 5
Когда Лера вернулась с работы, Лёня уже походил на нормального человека. Он совершил чудо, чтобы казаться таким. Но всё же, ложась спать, нервная и чуткая Лера вдруг спросила его:
– Ты кто?
Лёня вздрогнул, тем более он и сам теперь не знал, кто он. Внутри души он стал даже побаиваться самого себя. Вздохнув, он полез к жене под одеяло.
Утром Лера, еле позавтракав, побежала по делам. Лёня, решив, что всё происходящее вне сферы его ума, решил обратиться за помощью. А к кому же было обратиться, как не к Вадиму. Вадим был весьма сведущ в разных тайных науках и учениях.
Лёня позвонил Вадиму, сказав, что хочет поговорить с ним наедине. Вадим ответил, что у него Алёна, но она скоро должна уйти – «к сожалению», – добавил Вадим.
Лёня совершенно не понимал, даже не отдавал себе отчёта, что за человек эта Алёна, которую так обожал Вадим. «Почему она всё время дрожит за свою жизнь? – думал он, собираясь к Вадиму. – Даже улицу переходит дрожа. За кого же она принимает себя, что так до истерики ценит свою жизнь? Я вот, оказывается, какой-то потусторонний мотылёк и ничего больше. Чего мне дрожать, переходя улицу. Она, наверное, считает себя каким-то исключением, или же тут опять какая-то тайна. Не может нормальный человек так дрожать за свою жизнь. Конечно, сейчас жизнь стала не в меру тяжёлой, того и гляди прирежут. Но всё-таки… Многие, правда, стали пугливы, и если вечерком безлюдным видят человека, то шарахаются: не смерть ли моя? Даже при дневном свете шарахаются. Перестали доверять друг другу, вот до чего дошли. Но с Алёной это не сравнить. Она и в раю будет оглядываться».
Дверь ему открыла блондинка лет двадцати семи, симпатичная, чуть полная; в глазах голубеньких светился ум, немного печали и ещё что-то, что определить Лёне было трудно. Алёна провела его в гостиную, где в кресле расположился Вадим. На журнальном столике – кофе, шоколад, печенье. По стенам – книги. Одна валялась на столике. Лёня прочел заглавие: «Вопреки смерти». Женский голос пел:
Ах, как хочется быть, быть!
Ах, как хочется жить, жить!
Лёня поёжился: «Начинается. Что они так хотят жить, особенно быть. Я не очень хочу и жить, и быть. Я сам не знаю, чего теперь хочу».
Между тем Алёна налила ему ароматного кофейку, положила на блюдечко пирожное и булочки, не забыла и лимонные корочки. От такой женской ласки Лёня чуть не прослезился. В другое время он бы не обратил внимания, но сейчас нервы сдали.
– Вы столько пережили, Лёня, – с участием посмотрела на него Алёна. – Я бы с ума сошла.
– Всё бы ничего, – прошептал Лёня, – но что-то во мне надломилось.
– Ужасно. Тоже мне мироздание. Куда ни ступи – один кошмар, – заметила Алёна.
– Ну, ладно, Алёнушка, – успокоительно вмешался Вадим, – не суди слишком строго. А то ещё докатишься до слезинки замученного ребёнка. Мы в другое время живём.
– Не буду. Не буду, – засмеялась Алёнушка. – А то ещё влетит от Творца. Как там твоя Лерочка, Лёня?
– В работе. Но завтра идём на тусовку. К художникам.
– Ты всё-таки ум держи на привязи, Алёна, – прервал его Вадим. – Это что, ты иной раз такое загнёшь. В высшей степени странное и неслыханное. За это от тебя и оторваться не могу.
И они выпили по рюмочке.
– Я пошла, – наконец сказала Алёна. – А то опоздаю.
– Проводить? – спросил Вадим.
– Зачем? Не умру. Тут рядом. На маршрутке – и я у цели. И на улице светло.
Поцеловались, и Алёна выскользнула за дверь.
Вадим не удержался, подошёл к окну и увидел, как она вышла из подъезда, быстро оказалась у остановки и юркнула в маршрутку.
– Ну, рассказывай, – Вадим вернулся и сел на диван.
И Лёня рассказал – истерично, надрывно, с полуслезой и ничего не понимая в случившемся.
Вадим ошалел и на миг забыл об Алёне. Он откинулся на спинку кресла, и тотчас у него вырвалось:
– Боже мой! Какая смесь реальности и бреда. Причём реальность больше похожа на бред, а бред на реальность!
Он замолчал. От этих слов Лёня совсем ошалел и стал бегать по комнате. Незримое присутствие Алёны раздражало его. Он лишь повторял:
– Только Аким Иваныч – не бред! Только Аким Иваныч!
– Да при чём тут Аким Иваныч! Ад и прочее – это тоже не бред.
Вадим откашлялся.
– Во всей этой истории единственный бред – это ты, Лёня! Понял?
– Понял. Нет, не понял.
– Твои сновидческие извращения. И то, что тебя не приняли, потому что твоей душе нигде нет места – такая уж самобытная и невыразимая, – это, извини, бред. Не больше и не меньше! Ну, подумай вглубь, может ли такое быть? Что же, Вселенная хуже тебя, что ли?
– Да, я идиот, Вадимушка, как же Вселенная может быть хуже идиота?
– Ты опять за своё, – поморщился Вадим. – Ладно. Хлебни-ка коньячку. И давай подумаем.
Лёня робко присел на стул, но до коньяка с горя не дотронулся.
Вадим погрузился в раздумье.
– Алёны нет. Она бы сразу сказала. У неё страшная интуиция. А по разуму, будь он проклят, я вот что скажу: загадка тут в Аким Иваныче. Он не иначе как мистический шарлатан… нет, нет, о чём это я, ерунда. Этот человек опасен для тебя, Лёня. Мы не знаем, кто он – мэтр магических наук, выходец с того света, контролёр бытия, антропоморфный дьявол, но он ставит над тобой какой-то серьёзный эксперимент. Не знаю, что это за эксперимент и почему именно ты ему нужен, – не знаю. Но беги от него сломя голову.
– Как и куда я могу бежать, если его нет? Он никаких координат не оставил.
– Это проблема. Забудь о своём потустороннем путешествии и высших мирах – сейчас это неактуально для тебя. Подумаешь, прихватило немного сердце, с кем не бывает? Главное, отыскать этого Аким Иваныча и по душам с ним поговорить. А лучше всего сбежать – сбежать в никуда в конце концов, чтоб и шороху от тебя не исходило. Это, конечно, тебе не поднять. Извини.
– Где уж нам, – Лёня посмотрел в зеркало и прямо-таки отскочил от своего отражения.
– Но как его найти? – пересев на другой стул, спросил Лёня.
– Его надо искать и в то же время бежать от него. Это противоречие, но на противоречиях стоит мир. Искать его попробую я. Как? Думаю, что «душа, которой нет соответствия нигде» – это просто код, некий символ Аким Иваныча. По следу этого кода надо и рыскать. Я это смогу, мне самому интересно, тем более у меня много связей в самых затаённо-эзотерических кругах Москвы и Питера. А ты – беги.
– Куда?
– Обдумай с Лерой.
– Но пока она хочет мстить.
– Одно другому не мешает. Ты знаешь, её не переубедишь. Но всё равно ей надо рассказать. Мамуле, конечно, пока ни слова, она не заслужила, чтоб сойти с ума.
Лёня лихо выпил коньячку, исподлобья посмотрел на себя в зеркало и вымолвил:
– Вперёд!
И они отправились домой к Лере.
Лёня схватил подвернувшуюся тачку, и, понукая шефа, они поехали. К их несколько странному изумлению, Лера уже была дома, мамуля спала, она любила днём спать, чтоб, как она уверяла, не видеть пугающих снов, и они расселись на кухне.
Лёня, откусывая бутерброд с колбасой, всё рассказал на этот раз с каким-то глуповатым спокойствием, словно это его уже не касалось. И всё время ссылался на Вадима. Тот тоже подтвердил свой анализ Лёниного «бреда».
На столе пыхтел самовар, увы, электрический, кошка на подоконнике смотрела безмятежно-безумными глазами с высоты десятого этажа на великий, весь в огнях город. Лера среагировала спокойно.
– Ну, эта история из параллельной реальности. А я считаю, нельзя жить в двух реальностях сразу, пусть меня осудят за это. Такое доступно поэтам, но ты не поэт, Лёня. Выбрось из головы всю эту историю, а особенно Аким Иваныча. Потому что обо всём этом страшно даже думать. Главное, отгородиться от Аким Иваныча.
– Как? Как? – застонал Лёня.
– Да очень просто. Будет звонить, он или этот Глеб, отказывайся от любых встреч. Тебя нету, и всё. Сам возникнет на улице – подними скандал или убеги. В конце концов, есть управа: та же милиция и тому подобное. Мы не на Луне живём.
– Первый раз слышу, чтоб такого персонажа, как Аким Иваныч, можно было одёрнуть с помощью милиции, – печально возразил Вадим.
– Вадимушка, всё можно, если целиком жить здесь. Если жить там и здесь – конечно, ничего не выйдет.
Лера вдруг встала, и покой ушёл с её глаз. Даже губы задрожали.
– Да провались этот Аким Иваныч в бездну. Тоже мне Воланд. Я замучилась, видя то, что произошло и происходит. Здесь сюрреализма тоже хватает.
– И что?
– Да я не о том, Вадимушка, – сбилась с толку Лера. – Для меня важный момент этой так называемой жизни – закон возмездия. Но не жертвуя собой, ни одним волосом.
– «Мне отмщение, и Аз воздам». Ты что, забыла? – возразил Вадим. – Неужели ты думаешь, что они не получат своё в своё время?
– Но я хочу сейчас, хочу видеть это, хочу для себя, а не для них, – истерично ответила Лера. – Хочу наполниться местью, как своей кровью, как своей жизнью. Иначе я тронусь от гнусности этого мира.
– Ой, Лера, Лера, – Вадим явно обескуражился. – Старый путь.
– Я не революционерка. Я хочу отомстить за себя и за мужа. Мы пережили столько, что с меня хватит. Я хочу только сплясать на их могилах.
– К чему мы пришли? – прервал Лёня, вообразив в своём уме этот пляс. Лёня упорно молчал во время этой взвинченной беседы. Но тут вмешался: – К чему пришли? Да, ясно, Лера и я начнём поиск отравителей. Здесь, на земле. Вадим возьмётся за Аким Иваныча. Вот и всё.
На этом и закончили. Вадим уехал к себе. Лера успокоилась. Но Лёня скрыл своё состояние.
Лера уже спала, но он рядом не мог долго заснуть. Мучил патологический страх – заснёт, и опять начнётся все с начала. Полёт. Ад. Бог. Аким Иваныч. И ему некуда приткнуться. И душе его нет места. Среди ночи, когда казалось, звёзды смирились со своей судьбой, он заорал безумным голосом во сне… И ему казалось, что он будет кричать так вечно.
Darmowy fragment się skończył.
