Czytaj książkę: «Лиза танцует»

Глава 1. Диктофон

Солнце поднималось. Или садилось. Или снова поднималось. Или снова садилось. И так каждое утро, которое становилось вечером. И лучи его меняли цвет с ядовито-оранжевого на оранжево-серый, а потом обратно. Но всё же иногда наступала ночь, тихо, беззвучно, как невидимые перья, скользящие на ветру над пыльным асфальтом.

– Лиза, Лиза, – пробубнил спросонья Теплёв, вдруг дёрнулся в кресле и ударился согнутыми пальцами о крышку бардачка.

– Спокойно, – Веренигин схватил напарника за плечо.

– Лиза танцует… Танцует, – прошептал тот из густой дремоты. – А-а! – Он воскликнул от боли, отпрянул в сторону и заметил в руке Веренигина инъектор. – Что ты делаешь?

– Что и обычно. Тихо.

– Ты опять колешь мне эту дрянь? Ты… зачем… ты…

– Сейчас полегчает, всего четверть ампулы. Спокойно.

– Лиза танцует… танцу… Ли… – Теплёв обессилено согнулся, уронив голову на пластмассовую панель.

Веренигин аккуратно вернул напарника обратно на спинку кресла, дотронулся пальцами до его шеи и мысленно сосчитал:

– Один, два, три, четыре.

Затем он щёлкнул замком бардачка, опустил крышку и достал продолговатый диктофон с исцарапанным корпусом и засохшими каплями серой грязи, застывшими в решётке динамика.

Щёлк.

Пружина под кнопкой сжалась, и тусклая жёлтая лампочка загорелась возле разбитого табло. Веренигин поднёс диктофон к уху и замер.

– Пш-ш-ш. – Из динамика донеслось монотонное шипение.

Он тяжело выдохнул и выключил диктофон. Впереди возле дверей в продуктовый магазин раскачивалась на проволоке металлическая вывеска. Иногда она звонко ударялась о стену, но этот звук Веренигин не слышал. Он его уже не замечал.

Щёлк.

– Меня зовут Андрей Веренигин. Я… – Голос его на мгновение исчез, захлебнулся. – Ох, как же я устал всё это записывать. В который раз? В тысячный? В двух-трёх-четырёхтысячный? Уже не помню. – Он закрыл глаза. – Проклятье, я каждый раз надеюсь, что запись сохранится. Но проходит день. И я снова здесь, в старом лансере. Рядом Теплёв. Бубнит про эту свою Лизу. А я включаю чёртов диктофон, а на нём лишь шипение. Ха! – Вдруг злобно ухмыльнулся Веренигин. – Я уже это записывал. Слово в слово. Но вы точно мне не поверите. Никто из вас! Потому что никто из вас не услышит эту запись. Никто. А, плевать!

Он выключил диктофон и бросил его на колени. Теплёв всё ещё был без сознания, лишь его грудь чуть поднималась и опускалась в старом автомобильном кресле.

Щёлк.

– Прошу прощения за мою несдержанность, – Веренигин попробовал говорить ровнее. – Нам ведь теперь выдают антидепрессант. Помогает не свихнуться окончательно. Хорошая штука. Рубит сразу. Забываешь, что день теперь один и тот же. Один и тот же обдолбанный день! Хм… Как же вам объяснить? Вас пока нет. Вы пока здесь, со мной, в этом диктофоне. Проживаете этот день, один и тот же день. Но завтра…. Рано или поздно должно наступить завтра. И тогда запись уцелеет. И тогда… тогда она будет доказательством, что мы не свихнулись. Все мы… Что каким-то образом застряли в этом дне. И проживаем его в тысячный раз.

Теплёв что-то пробормотал и дёрнулся в полудрёме.

– Напарника без успокоительного по-прежнему колотит. Но я слез. Уже не колю себе эту дрянь. Потому что хочу понимать, хочу осознанно проживать день за днём. День за днём? Ха-ха! Вы даже не представляете, как это сладко теперь звучит. Когда дни больше не дни, а один – длинный, бесконечный, повторяющийся. – Веренигин посмотрел в окно, где над городом поднималось утреннее прежнее солнце. – Вот он, этот день. Снова начинается здесь, на улице Савинской, в старом лансере возле магазина «Продукты 24/7». И чтобы мы все не придумывали, у каждого из нас своя улица Савинская и свой магазин продуктов. Так… что-то я разболтался. – Веренигин повернулся к напарнику. – Скоро Теплёв очнётся. И тогда в путь. На поиски его Лизы. Он грезит идеей о ней, о Лизе, которая танцует. Говорит, она выведет нас из этого дня. И с чего бы? Наивный фантазёр Теплёв! Хотя… почему бы и нет? «Почему бы нет» в пятисотый или даже в тысячный раз. Сбился я со счёта. Не важно. Сегодня мы опять поедем за Лизой. А что мы про неё знаем? А ни черта! Нет ни фото, ни даты рождения. Только то, что она танцует, любит ромашки. И у неё два высших образования, одно из которых психологическое. И всё! О, кажется, мой друг сейчас очнётся. Пора ехать.

Щёлк. Веренигин уставился на пустую улицу, залитую бесконечным солнечным дыханием. Щёлк.

– Если эта запись сохранится, значит, мы выбрались в новый день. И, возможно, в этом нам помогла Лиза, которая танцует.

Глава 2. Ламантин

Лансер поднимал за собой стену из вьющейся пыли, грохоча по разбитой дороге опустевшего безлюдного переулка. А гладкое однотонное небо скручивалось где-то далеко за горизонтом, где всё теперь казалось слишком маленьким и неважным. Теплёв взглянул на часы. 27:63.

– Поворачивай.

– На следующем перекрестке поверну, – заявил Веренигин. – Хоть какое-то разнообразие.

– Разнообразие? – ухмыльнулся Теплёв и полез в карман брюк, вынув оттуда мятую пачку вонючих сигарет. – Неделю назад ты уже там сворачивал.

– Так то было неделю назад. Вечность! Почти вечность назад. Почти как… – Он недоговорил и взглянул на напарника. – Опять куришь? – Тот молча затянулся и ответил лишь прерывистым кольцом дыма. – Будет забавно, когда ты снова решишь бросать. В пятый раз?

– В шестой.

– Слушай! – воскликнул Веренигин. – Я, кажется, понял! Ты придумал себе новую привычку. Ха, забавно! У всех привычка курить, а у тебя – бросать курить. Соображаешь. Не все извилины сожглись этой химозной дрянью.

– Дошло, наконец, – ухмыльнулся Теплёв. – Поворачивай.

– Разберусь, – ответил тот, свернул налево возле Театра Комедии и Астрологии, и лансер выехал на центральную улицу. – Утром пришлось снова делать укол. Четверть ампулы. Это, конечно, прогресс. Но даже четверть этой дряни превращает тебя в аморфного зануду.

– А ты больше мне не коли, тогда и посмеёмся.

– Не коли. Посмеёмся, – повторил Веренигин. – Забыл, что было в прошлый раз? Или в позапрошлый? А как тебя поймали в неадеквате? Сколько тебя в Принудительной продержали? Месяц, два?

– Три года.

– Вот и ответ, – ухмыльнулся Веренигин. – Не коли… Как же ты собрался найти свою Лизу, сидя на дозе в застенках Принудительной?

– Я – не ты. Мне сложно слезть безболезненно.

– А ты не торопись. Последовательно. Понемногу. Шаг за шагом. Это тебе не курить бросать.

– А есть вообще кто-то, кому удалось слезть как тебе? Знаешь таких?

– Не знаю, – ответил Веренигин. – Возможно, есть. Может, этот. Или тот, – он показывал рукой на прохожих, медленно бредущих вдоль дороги. – Да и какая разница?

Дальше они ехали молча, пересекая одинаковые перекрестки, на которых уже давно погасли светофоры. На тротуарах по обеим сторонам центральной улицы по-прежнему попадались одинокие силуэты, но с каждым новым возвращающимся днём их становилось меньше. Город пустел, растворялся, проваливался в облака оранжево-серой пыли и шёпота скрытых теней.

– Ну, вот мы и на месте. Здесь припаркуюсь. Пойдешь к фонтану или посидишь со мной?

– Я видел её издалека. А близко не видел. Окажусь рядом, то не узнаю, – сказал Теплёв и отстегнул ремень. – А силуэт узнаю. Наверно.

– Да уж, – устало выдохнул Веренигин. – Близко – далеко. Узнаю – не узнаю. Слышу этот бред каждый день. И каждый раз вся эта затея становится всё бредовее и бредовее. Лиза, которая танцует… Нелепость.

– Не бредовее твоего диктофона, – буркнул Теплёв. – Что может быть бредовее записывать каждое утро послание самому себе, которое исчезнет через сутки?

– Тебе то какое дело? – нахмурился Веренигин. – Может быть, этот диктофон – моя единственная нить туда, в новый день! Может быть, я только и держусь благодаря этому диктофону! Ты не думал об этом? Нет, конечно. Ты лишь о какой-то девке думаешь.

– Думал, – спокойно кивнул тот. – Только зачем ты стираешь свою запись? Что смотришь, удивлён? Да, я знаю. Ты стираешь запись вечером, а утром делаешь вид, что она сама стёрлась.

Веренигин злобно выдохнул. Он отстегнул ремень и повернулся в сторону фонтана. Там, в обжигающих лучах бесконечного солнца сверкали капли прыгающей воды. Оранжево-серый смог медленно кружил над брошенной площадью, где лишь одинокий старик в бежевом плаще сидел на скамье и бросал остатки хлеба на тротуар. Ни голубей, ни воробьев не было. Хлебные крошки катились по плитке и падали в щели между ростками выползающей травы.

– Я помню, как она танцевала. Прямо там. У фонтана, – тихо сказал Теплёв. – Закрываю глаза и снова вижу её. И этот танец. Руки. Как она…

– Какого чёрта? – вдруг прокричал Веренигин. – Что за...

Из фонтана вдруг выскочил огромный сверкающий ламантин. Он устремился вверх и где-то в самой далёкой глубине вспыхнул, превратившись в усыпанные искры тающих в бездне созвездий. А стена из воды фонтана рухнула на дорогу и хлынула во все стороны, волной накрыв скамейку, на которой сидел старик. Его швырнуло на тротуар и потащило прочь.

– Давайте руку! – Теплёв выпрыгнул из лансера и ринулся к старику. – Руку! – Он наконец схватил его. – Держу, всё нормально. Я держу. Не ушиблись? Ничего не сломали?

– Ой, ах, – прокряхтел тот. – Что случилось? Кит? Это был кит?

– Не знаю.

– Нет, не кит. Ламантин, да? Ламантин? – Старик растерянно поднялся на ноги.

– Вряд ли, – пожал плечами Теплёв. – Откуда ж в фонтане морское животное? Да и мал он для фонтана.

– Ну вы ведь тоже его видели. И я видел, – не останавливался удивлённый старик. – Выскочил и улетел. Громадина такая!

– Да… громадина, – повторил Теплёв.

Веренигин открыл крышку бардачка и вынул диктофон. Щёлк.

– Сегодня из фонтана вылетел ламантин. Это не шутка. Я трезв и в своём уме. Антидепрессант тоже не принимал. Самое поразительное не то, что он оказался в фонтане и что умеет летать, а то, что вчера в фонтане не было никакого ламантина. Ни вчера, ни позавчера. – Веренигин взглянул на удаляющиеся фигуры Теплёва и старика. – Возможно, напарник прав. Лиза танцует. И она поможет нам выбраться в новый день.