Czytaj książkę: «Эвелин»
Глава первая. Мотылек
Холодный вечер осени 1790 года предрешил историю Этьенна и Лидии. Молодая пара спасалась бегством от несостоявшегося супруга юной мадемуазель, оскорбленного и жаждущего мести, являвшегося главным вдохновителем предстоящей расправы. Девушка бросила ненавистного жениха за несколько дней до свадьбы и в сопровождении своего возлюбленного Этьенна, с которым обещалась разделить все прелести и горести семейной жизни, укрылась на борту старого торгового полакра и отправилась в Марсель, где их с нетерпением дожидался ее родной брат, решивший помочь беглецам. Но черный дождь ударил в южные берега Франции, дождь, который вопреки всему сущему пошел не сверху, а с самого низу. Мистраль спустился с гор и принялся сметать все на своем пути. Он вырывал деревья, переворачивал рыбацкие хижины, а добравшись до побережья, воткнул свои ладони в Средиземное море и начал ими описывать круги.
Это было очередное столкновение стихии и человеческих судеб, еще одно доказательство хрупкого мира, возведенного за гранью возможного, где-то между вечностью и неизлечимым страхом, крушение во имя осознания потерь и переосмысления ценного в своей душе. Шторм набирал силу, ветер свирепствовал. Он обезумел, как голодная собака, сражающаяся за кость, разыгрался, как ребенок, оставленный без присмотра, и так увлекся, что не заметил старого полакра.
Волны стремительно поднимали неуправляемый корабль над кипящим Средиземноморьем и непоколебимо бросали его в бездну разбушевавшейся стихии. Он то и дело взлетал над пропастью, опоясанной горизонтом, и тут же падал обессиленный, беспомощный, в щепки разбивая свои хрупкие дрожащие борта. Людей смывало с палубы одного за другим. Сначала с мостика исчез капитан, затем волнами унесло его помощника, отчаянно пытавшегося встать за штурвал и взять на себя управление кораблем. Потом в безызвестности пропала остальная часть команды, за исключением Фредерика – юнги, застрявшего в трюме под грудой тяжелых ящиков, которые преградили ему путь на палубу. В море сгинул мистер Кэйтриф, английский торговец, намеривавшийся прибыть в Марсель для приобретения партии сахара, мадам Анди и ее пятилетний сын Лайл. Вода опрокидывалась на скользкую палубу, швыряла за борт обрывки парусов, скрученных лопнувшими вантами. От очередного удара бушприт оторвало от корпуса, и увесистый обломок угодил прямо в голову месье Анди. Свирепый крик пучины вырвался на свободу. Он ревел, просвистывая сквозь хлеставшие краспицы, засасывая полакр в темноту. И, казалось, уже ничто не сможет уберечь людей, оставшихся на борту погибающего корабля.
Юная мадемуазель крепко держалась за штормтрап. Она кричала, звала на помощь, но ее никто не слышал. Вокруг все гудело, кипело в адских водоворотах, забивая в самые невидимые щели корабля ядовитую морскую соль. Она держалась как могла, цеплялась за жизнь, пока были силы. Но их было недостаточно. А потом они и вовсе начали ее оставлять. Пальцы вдруг, будто сами, соскочили, и ее хрупкое беззащитное тело заскользило навстречу бушующим волнам. Она пыталась уцепиться за что-нибудь, удержаться, остановить падение, но не могла, стремительно исчезая в огромной пасти проголодавшегося моря. Вдруг ее руку схватил кто-то. Кто-то очень сильный поймал ее. Девушка попыталась поднять голову и рассмотреть этого человека, но не смогла. Вода била по ее глазам, беспощадно, жестоко расписываясь на лице. Затем она почувствовала, как ее подтаскивают, как обнимают, прижимая к груди. Крик раздался рядом с ее головой, но она ничего не смогла разобрать, вода оглушила ее, а ветер сорвал все слова и унес с собой в темную бездну. Но одно она знала наверняка. Это был он. Он снова спасал ее. Наперекор всему он оказывался рядом и не давал в обиду. Вокруг ее талии он повязал обрывки парусов, что-то продолжал кричать, и не успела она опомниться, как вдруг небо ушло под ноги, а тело окутала морская плоть. Что произошло? Чем дышать? Она не поняла, что корабль перевернулся. Куда все исчезло? Где ты? Полакр начал уходить на дно, увлекая за собой пассажиров злополучного путешествия. Где-то на полпути к своему последнему пристанищу судно развалилось и сгинуло навсегда.
Подходил к концу ноябрь 1790 года. Гибель полакра, увы, не стала главной новостью тех дней, тем более что это был не первый и не последний корабль, искусно разломанный морскими бесами. Среди редких обломков, вынесенных на берег недалеко от Нарбона, местные рыбаки обнаружили небольшую часть бушприта и привязанное к нему тело девушки, единственной выжившей в трагических событиях ноябрьской ночи. Она была без сознания, невыносимо слаба, но по-настоящему отважна в схватке за свою жизнь. Спустя несколько дней она пришла в себя, а через неделю попыталась выбраться из хижины, но только лишь через месяц ей удалось убежать от рыбаков и оказаться на пути в Марсель.
С тех пор никто и никогда не вспоминал прискорбный полакр. Некому было рассказывать о мужестве его команды, о печальной кончине его пассажиров. Одна лишь коряга, лежавшая на берегу, являлась единственным доказательством его былого существования. За девятнадцать лет со дня крушения обломок бушприта изрядно постарел, сморщился. Палящее солнце, соль, неутихающие дожди постепенно превращали его в труху. Они издевались над ним, мучили каждый день, но он стоял. Храбро. Бесстрашно. Заглядывал в лицо неизбежному будущему так же мужественно, как когда-то хрупкий корабль со своими пассажирами, сопротивляясь неподвластной стихии, приближал конец своим измученным рейсам. Ночью песок укрывал его своим одеялом, а утром морской бриз заставлял проснуться. Шли годы. Десятилетиями мир сотрясали революции, войны, крестьянские восстания, кровь казненных омывала площадь Республики, полководцы устилали поля телами своих детей. Исчезали целые государства, на костях осиротевших народов возникали новые, императоры отрекались от престола, а дворцы превращались в музеи.
Но в ненавистном месиве из вражды, насилия, тщеславия и нищеты случались воистину достойные дни, призванные навсегда изменить ход истории человеческого бытия. Так, под руководством Кутелля в Медоне была организована школа по изготовлению аэростатов и начато обучение воздухоплавательной науке. Молодые ученые были преисполнены страстью к открытиям, вдохновляясь подвигами месье Жана Франсуа Пилатра де Розье и маркиза Франсуа д'Арланда, отважившихся на рискованный полет на воздушном шаре братьев Монгольфье. Когда-то они поднялись очень высоко над землей и, преодолев расстояние в несколько миль, благополучно приземлились, тем самым совершив первый продолжительный в истории человека полет. А уже через месяц – другой не менее отважный испытатель месье Ленорман прыгнул с самодельным парашютом с башни в Монпелье. Это были дни настоящих побед человека в его стремлении укротить земное притяжение.
А обломок бушприта, убогая коряга, все это время лежал на берегу, и никому до него не было дела. Никому. Но вот однажды июльским вечером 1809 года на него опустился мотылек. Вероятно, для многих данное событие явилось бы слишком ничтожным и не осталось в памяти, а услышавшие эту историю непременно бы рассмеялись над рассказчиком, но, уверяю вас, это был бы смех, растворившийся в неприкрытом удивлении. И все потому, что это был не простой мотылек, а особенный. Он был самым настоящим воплощением чуда – огромный, ослепительно белоснежный. На его передних крыльях можно было разглядеть кривой треугольник, напоминающий паруса. На могучих задних крыльях вплоть до ярко-желтой полосы наружного края располагались волнообразные перекаты, соединяющиеся в самом центре сверкающего ядра с полупрозрачной горизонтальной восьмеркой. Но главное, он был равнодушен к свету. Точнее, он еще не встречал пламени, за которое отдал бы свою жизнь. Он сидел на коряге, а вокруг его сородичи гибли и снова рождались, сверкали в последний раз в объятиях рыбацких костров, а утром появлялись вновь. Он сидел на обломке бушприта и плавно ловил крыльями ветреное дыхание. Он пытался прочитать, услышать то, что ему приносит морской бриз, уловить что-то очень важное, обрывки фраз или запахи, спустившиеся с северных холмов. Солнце роняло лучи за горизонт, а мотылек искал нужный ему поток ветра.
В субботу, когда мимо него в сторону островов пролетела стая кочующих буревестников, он наконец поднялся над берегом, сделал несколько пике около старой коряги, попрощался с ней и направился на север. Он знал, что это будет его последнее путешествие до следующего перерождения, но также понимал – голос неспокойной земли позвал за собой, ведь на него возложена ответственность за судьбу двух соединившихся душ. Солнце освещало его путь, направляло своим теплом, оберегая радушием. Пролетая сквозь прозрачные леса Нарбона, блуждая над полями, усеянными лавандой, он неоднократно падал в кустарники можжевельника и в них, как подобает истинному творцу своих путешествий, сражался за свободу. Он бился в удушении зеленого плена и вырывался из темниц падуба, устремляясь вдоль небрежно уложенных троп. Он нырял в дикие овраги между разбросанными холмами таинственных Севенн, незаметно пересекая горные реки и прячась за нависшими над водой ветками уставшей громоздкой лиственницы.
Минуя несколько осыпающихся липких оврагов, коричневая грязь в которых искрилась в лучах приветливого солнца, мотылек поднялся над зеленым холмом и уткнулся в стену маленького дома мадам Жорж. Проникнув внутрь через открытое окно, он попал в светлую комнату, залитую теплым золотом, посреди которой распознал грубые очертания массивного деревянного стола с белоснежной скатертью. Он закружился над ним, затанцевал в предвкушении, ведь совсем неожиданно огромная лепешка ржаного хлеба привлекла его внимание. Она показалась ему неописуемо гостеприимной, да и в комнате кроме них двоих никого не было, поэтому он тут же уселся на нее. Со всей ее поверхности полупрозрачные струйки ароматного пара поднимались вверх и убаюкивали сознание. Благоухание любви завораживало, тут лапки мотылька и обмякли. Он растянулся в самом центре теплого хлеба и заснул.
Вокруг стали возникать далекие мелодии из прошлого, крики чаек, шум волн, набегающих на валуны. Он летел вдоль берега, спешил попрощаться. Силы покидали его. Но он не сдавался. Махал крыльями, как умел, рвался вперед, сопротивляясь ветру, сдувающему его с верного пути, повторяя сквозь боль и усталость, что он не может не попрощаться. И он успел. Опустился на борт корабля и начал выискивать двух людей. Тут сон прервался.
В комнату вошла мадам Жорж, подняла лепешку и стряхнула дремлющего мотылька. Не успев прийти в себя, спросонья он засуетился, начал биться о стены.
– Что случилось? Я в ловушке? Не может быть, не верю! Все погибло! Сейчас меня не станет! Как глупо, как опрометчиво я отдаю свою мотыльковую жизнь!
Он падал на пол, поднимался и вновь пытался пробить собой неприступные стены.
– Лети, красавец. Тебя уже заждались.
Хозяйка раскрыла другое окно и выпустила мотылька наружу. Спасаясь бегством, он сразу же полетел вверх, быстро набирая высоту, и, только когда его крылья коснулись облаков, внизу прояснились очертания деревушки Сен-Пере и сверкающая крыша крохотного дома мадам Жорж. Тогда он нырнул вниз и устремился над зеленой гладью притока цветущей Роны. К наступлению ночи он успел несколько раз заблудиться, и вот, наконец, во владениях Изера и Драка в обрамлении белоснежных горных вершин ему открылся долгожданный Гренобль. Именно этот город зазывал его своим светом. Именно здесь ему суждено было испытать счастье перед лицом неизбежной погибели. Именно здесь, в Гренобле, ему впервые явилось пламя, которое наконец осветило смысл его путешествия. Пламя, которому он подарил себя. В ночном полумраке, пролетев мимо церкви Сент-Андре, он вдруг вспыхнул всем своим существом и опустился на дерево, стоявшее напротив двухэтажного дома.
В свете луны этот убогий дом не казался таким омерзительно старым и ужасно противным, каким его наблюдали днем редкие прохожие. Его будто специально вынесли на самую окраину, чтобы непропорциональная, кривая коробка пускала размазанную тень вне буржуазных кварталов. Сквозь почерневшие щели осыпающихся стен проникала остывшая липкая смесь из горной пыли и городской грязи. Он накапливал в себе всю гренобльскую сырость, которая, повелеваясь чьему-то злому умыслу, сама собиралась у прогнившего основания. Во времена Великой революции левая стена необратимо отклонилась в сторону, поэтому крыша уже который год пыталась благополучно разъехаться. Окна нижнего этажа были заколочены досками, а крыльцо вовсе отсутствовало. Его заменяли несколько поленьев и пара досок, ведущих к кривой двери.
Правое окно второго этажа, несмотря на трухлявое основание с десятками трещин вокруг, было ухоженное, чистое. На нем стоял маленький глиняный горшочек, внутри которого проглядывался зеленый стебель. Молодая девушка сидела рядом и о чем-то ему рассказывала. Ее длинные русые волосы мягко лежали на лице, скрывая собой едва заметный румянец. Белая косынка прятала хрупкие плечи, плавно переходя в карако, к которому девушка крепко прижимала своими худыми ручками книгу. Ее звали – мадемуазель Эвелин Леклер.
В соседней комнате жила ее тетка Луиза. Ее окно было совершенно другим. Мрачное, кривое, омерзительно пустое. Единственным украшением заляпанной рамы являлся гриб. Однажды внутри придорожной грязи, влетевшей под окно во время урагана и застрявшей в огромной щели, оказалась спора. Гренобльские дожди сделали свою работу, вот он и вырос. Нужно было отдать ему должное – это был статный гриб, гладкий, идеальной формы, белый, с плавным переходом в рыжий цвет в самом центре липкой шляпки. Ножка у него была стройная, прочная с несколькими вспухшими кольцами вокруг. Это был очень красивый гриб. Однако если бы его кто-нибудь срезал, то наверняка заметил бы маленькое темное отверстие в центре ножки. А если бы кто-нибудь разрезал шляпку поперек и заглянул внутрь нее, то, безусловно, обнаружил бы там коричневую гниль, в которой уже долгое время ползали гнусные черви, постепенно поедающие ее. Хотя, снаружи он был хорош, но это не играло большой роли для мадам Луизы, ведь она даже не догадывалась о его существовании, потому что не появлялась возле окна.
В своей жизни юная мадемуазель Эвелин не имела ни богатств, ни титула, ни ответа на вопрос: почему вот уже много лет ей снится один и тот же сон? Она скользит по палубе тонущего корабля, падая навстречу бушующим волнам непроглядной бездны. На какое-то мгновение чья-то сильная рука хватает ее и пытается удержать. Потом Эвелин просыпается. Вначале она просыпалась с ужасом, в холодном поту, с дикими испуганными глазами. Тело дрожало так, что невозможно было приподняться с кровати. Потом сон начал повторяться и перестал казаться таким мучительным, наоборот, когда он не приходил, ей становилось не по себе, будто кто-то без разрешения прятал от нее тайны возвращающегося прошлого. Но сон опять повторялся, и она успокаивалась.
В свои шестнадцать лет Эвелин не могла пожаловаться на судьбу, но и не могла согласиться с тем, что несколько лет назад тяжелая болезнь забрала ее бедную матушку туда, где та, возможно, опять повстречалась с ее отцом. Они ушли, оставив свою осиротевшую дочь на попечении единственных родственников. Нельзя сказать, что месье Жешарт Леклер, родной дядя Эвелин, был черств и скуп на ласку. Нет, это не так. Он был без ума от юной Эвелин. Если бы он не был неимоверно стар, то наверняка носил бы ее на руках. Если бы дом его ломился от роскоши, то она непременно бы купалась в ней. Но, увы, они были бедны. Они были невозможно бедны. У них не было ни денег, ни друзей, ни надежды, и как говорила мадам Луиза, ни будущего, лишь крохотный дом на окраине Гренобля и одежда, в которой жили клопы.
Старый месье Леклер работал в местной типографии, получая несколько монет за ежедневную уборку помещений. К счастью, владелец месье Шенье нежно относился к старику, поэтому закрывал глаза на его беспомощность и исправно платил, чтобы тот не умер с голоду. Детей у супругов Леклер не было, поэтому все внимание старик уделял своей племяннице. Он часто приносил ей сочинения блистательного Руссо, Монтескье, Дидро, в которых Эвелин непременно находила необыкновенность. Она погружалась в магию слов французских волшебников, взрослела вместе с героями, страдала и радовалась, умирала и влюблялась. И это была ее жизнь, полная нескончаемых приключений в реальном их отсутствии. Но однажды месье Леклер не вернулся домой. Потом кто-то сказал, что исхудавшее тело доброго человека нашли в типографии в рукописях нового романа. Сердце уснуло, а вместе с ним и его хозяин. Видимо, ангелы прозы в благодарность за любовь к слову, забрали его с собой.
Вдова покойного, маленькая худая рыжеволосая женщина с черными полосками вместо глаз, с тонкими, почти незаметными губами и носом, напоминающим пик Ането, мадам Луиза Леклер была скверной женщиной. Она не имела личного дохода, занималась исключительно хозяйством, изо дня в день терзала своего мужа бесконечными упреками, обвиняя его в бездействии против собственной нищеты. После его ухода, оставшись наедине с шестнадцатилетней племянницей, мадам решила во что бы то ни стало сыскать ей богатого жениха, дабы обеспечить себе безбедное будущее. Похлопотав у владельца типографии, она пристроила Эвелин на место покойного месье Леклер, сама же начала пропадать в компаниях знакомых горничных, торговок, узнавать о делах состоятельных месье города, отправлять приглашения потенциальным супругам, в которых расписывала все прелести и достоинства юной Эвелин.
– Это моя лучшая идея, – повторяла Луиза Леклер.
Но девушку старания алчной тетки совсем не беспокоили. Она не считала себя красавицей, и уж тем более не верила, что однажды какой-нибудь знатный месье возьмет ее в жены. Но она ошибалась. Ведь она была прекрасна. Юный ангел, очаровательное создание. Эта хрупкая зеленоглазая девушка невысокого роста с вьющимися русыми волосами могла бы с лихвой свести с ума добрую половину Парижа. Порхая над улицами в окружении прелестных мотыльков, освещая своей изумительной улыбкой каждый потерявшийся в ночной мгле закоулок города, обаятельная Эвелин вскружила бы голову даже самому равнодушному и холодному человеку, растопив его ледяное сердце и одарив его душу божественной мелодией любви. Возможно, она могла бы стать кумиром для многих столичных красавиц, которые страстно бы искали ее дружбы и покровительство, а для столичных кавалеров она явилась бы музой, увековеченной в трепещущих словами преданности стихотворениях. Ее гипнотический взгляд, ее проникающий в самое сердце изумрудный взгляд мог бы ранить любого месье, и, вероятно, целая армия отважных юношей устлала бы собой аллеи нескончаемых дуэлей, умоляя о снисхождении очаровательной Эвелин. Но она об этом даже не догадывалась.
С восходом солнца она отправлялась в типографию, где в течение всего дня помогала мастерам и возвращалась домой уже глубокой ночью. И если бы не книжное богатство, к которому отныне Эвелин имела свободный доступ, она превратилась бы в тоскующий по ласке серый маятник, в безликое существо, блуждающее по ночному Греноблю. Ведь отныне никому не было до нее дела, никто больше о ней не заботился. В перерывах между пыльной работой она пряталась в старом сарае, находившемся во дворе типографии, и увлекалась чтением романов. Так в ее жизни появился Вольтер и «Орлеанская девственница», с которой мадемуазель Эвелин решила не разлучаться.
Он подарил, со мною расставаясь,
Сплетенный из волос его браслет.
Я приняла, слезами обливаясь,
Из рук любимого его портрет.
Оставил он еще письмо большое,
Где нежность, в каждом завитке дыша,
Свидетельствует, что с его душою
Навеки скована моя душа.
(Франсуа-Мари Аруэ де Вольтер. «Орлеанская девственница. Песнь седьмая».)
– Навеки скована моя душа, – проговаривала Эвелин.
Она перечитывала эти строки по несколько раз, повторяла их, когда ложилась спать, шептала всю дорогу, когда утром бежала в типографию. Они стали для нее словами надежды, молитвой, которая заменила недостающую ласку в жизни. Они стали для нее всем: от любовных признаний в ярких красочных мечтаниях до терзающих волнений в приснившихся расставаниях ее души. Она тосковала по людскому вниманию, страдала, досыта наевшись своим сиротством, но не унывала, ведь рядом шел великий Вольтер, вселяющий уверенность. Он намекал юной мадемуазель, что впереди ее ждет нечто большее, чем она могла себе вообразить. И она верила ему, чувствовала поддержку, дышала его словами и не позволяла себе усомниться в них.
И вот однажды солнечным июньским днем ее привычная жизнь перевернулась. Во мгле всеобщего равнодушия, в страхе перед забвением, в тоске и жажде по людской нежности наконец-то настал миг откровений, и в ее душе мотылек зажег свет. Он прилетел к ней с морских берегов и поселился напротив ее окна. Сидел, наблюдал, как она читает, как смеется и плачет, а появившийся цветочек в горшочке тянется все выше и выше, пытаясь прикоснуться к ее лицу. Мотылек хлопал крыльями, когда Эвелин улыбалась. Когда в глазах ее вырастало пламя, он вспыхивал всем своим существом. Когда по щекам бежали слезы, он трепетал, порывался смахнуть их и обнять ее. Он уже знал Эвелин. Он знал ее всегда. Всегда и везде следовал за ней. Повсюду искал. И непременно находил. И вот теперь, когда он снова рядом, ее жизнь наконец наполнится новым смыслом. Вечером уходящего дня мотылек взлетел над деревом близ дома семьи Леклер, сделал несколько пике, прощаясь с ним, и направился в другой конец улицы, к дому владельца типографии.
Окно месье Шенье было открыто. В полутемной комнате на стуле сладко храпел пухлый хозяин, пуская слюну на свой старый камзол. Нередко ему приходилось засыпать вне своей кровати. В силу своего возраста, а ему было уже почти восемьдесят лет, в угоду бесконтрольной лени, полностью овладевшей им после смерти супруги, он часто впадал в сон прямо за ужином. Конечно, то, чем он питался, нельзя было назвать ужином, ведь уже долгое время Шенье жил один, не имея ни горничных, ни управляющих своим хозяйством, никого, кто смог бы позаботиться о нем. Он вырос в семье обедневшего пекаря, но удачная женитьба на дочери зажиточного владельца типографии навсегда вычеркнула семейное ремесло из списка возможных профессий. Впоследствии он неоднократно пробовал себя в писательском искусстве, но никогда не доводил дело до конца. Он брался за перо, но спустя неделю отказывался от будущего романа, сжигая исписанную бумагу. Возможно, он боялся, что не сможет создать достойное произведение, возможно, искал лучший сюжет для романа, однако отсутствие усердия говорило о другом. Шенье был слишком нетерпелив и непостоянен, слишком ленив и невнимателен, чтобы стать настоящим творцом. Когда типографское дело полностью перешло в его ведение, Шенье окончательно возненавидел литературу. Теперь каждый день ему приходилось печатать работы талантливых современников, которых он презирал всей своей желчной сущностью. Овдовев, он вновь принялся за писательство, видимо, стремления залечить свои творческие раны не покинули его. Но чудес не происходило. Он по-прежнему сжигал рукописи и проклинал весь мир.
Когда поздним вечером мотылек залетел к нему в комнату, Шенье как раз находился в своем привычном состоянии: спал на стуле, держа в руке взъерошенное перо. Рядом на маленьком деревянном столе среди желтых листов исписанной бумаги, заляпанной чернильными пятнами, засохших крошек и полупустой бутылки из-под дешевого вина полыхала покосившаяся свеча. Пламя медленно раскачивалось из стороны в сторону, изредка сжигая пыль, поднимающуюся с пола. Мотылек залетел в комнату и начал кружиться. Тени от его крыльев падали на стены, бегали повсюду, играя между собой. Он плавными рывками бросался на них, как вдруг в нечетких линиях, оживших на стене, проявился силуэт юной мадемуазель. Художник порхал по комнате, рисовал ее имя, рисовал ее улыбку. Он размахивал крыльями, как кистями, швыряя вокруг полупрозрачные краски, сохраняя для себя ее волшебное очертание, запоминая ее неповторимый образ. Завершив ее портрет, он начал танцевать с ним, кружиться от удовольствия.
– В твоих устах найдет ответы, лишь прикоснувшись к телу. Ведь в ароматах расцветающей сирени он вечно опьяняет счастьем душу, познавая вновь тебя. Пробираясь терниями, сквозь жизни, к искрам, к благодати и радости твоей. О, дивный вечер, восторженный, блистательный финал!
Когда сюита подошла к концу, мотылек бросился на горящую свечу. В свои последние секунды на пути к очередному перерождению, находясь во власти неописуемой боли от полыхающих крыльев, он упал на бумагу, пытаясь поджечь ее своим растекающимся в языках пламени тельцем. Листы вспыхнули и озарили комнату пробуждающим светом. Месье Шенье открыл глаза и вскрикнул. Стол был охвачен огнем, который быстро расползался во все стороны. Он собирался забрать с собой все, что находилось в комнате. Он мог перейти в соседние помещения и завладеть домом. Он был всемогущ, страшен. Но перепуганный месье Шенье не дал огню шансов. Он схватил полыхающий стол и через окно выбросил на улицу. Ударившись о мостовую, тот сразу же разлетелся на части, которые вскоре потухли. Бутылка также разбилась, и остатки вина разлились по дороге, заполняя углубления между серыми камнями. Ветер поднял обгоревшие страницы и поволок вдоль домов, соскабливая ими многолетнюю грязь из-под прохудившихся входных ступенек.
Месье Шенье даже не попытался собрать разбросанные по улице листы. Он неторопливо оглядел то, что раньше называлось столом, попинал его пару раз, выругался, а потом равнодушно скрылся за своей дверью, отправляясь досматривать внезапно прервавшийся сон. А истерзанные огнем рукописи всю ночь продолжали скитаться по дремлющему городу. Они прилипали к дверям, жаждали проникнуть через окна и как, брошенные своей семьей неугодные подрастающие наследники, лежали вдоль пустых озлобленных улиц в мольбах о подаянии. Их буквы стирались, пачкались и пропадали. Вскоре стало невозможно разобрать, что в них было написано и кому это недооцененное богатство следует вернуть. Только одному из листов необычайно повезло. Ветер поднял его над крышами и качал над землей до самого утра, охраняя его слова от придорожной грязи. Утром желтый лист, как когда-то отважный Жан Франсуа Пилатр де Розье с напарником на воздушном шаре братьев Монгольфье, наконец-то вернулся на землю. Он упал на плечо одному месье, затем не спеша соскользнул по его груди и разлегся у ног.
Незнакомец поднял бумагу, перевернул, прочитал несколько раз заголовок и засунул листок во внутренний карман, где носил свой первый написанный роман. Он держал свою книгу у самого сердца, оберегал, будто эта рукопись была самым ценным, самым дорогим в его жизни. Наверно, так оно и было – единственный экземпляр книги и шанс на восхождение. Он придумывал ее на босоногой дороге, писал ее в замке нищеты, читал ее в лесах одиночества и восхищался ею под липкими опорами грязного моста, ведущего в царство прелюбодеяний. Перед тем как уснуть, он прятал рукопись, чтобы ее никто не украл, а поутру всегда проверял, на месте ли она. Возможно, кто-то и назвал бы этого юношу слабоумным, которому свойственна шизофрения, ведь пачка исписанной бумаги вряд ли была способна кого-либо озолотить, но для него она являлась целым миром, волшебством, пророчеством, предназначенным уберечь его будущее, сохранив доброе имя писателя на пьедестальных полках крупнейших библиотек. Поэтому он был готов зубами вцепиться в горло любому, кто посягнет на роман. Голыми руками, даже ценой собственной жизни, он был готов драться, чтобы сохранить великое таинство написанных им слов.
