Czytaj książkę: «"Торгуты"»
Предисловие от автора.
Приступая к художественному воссозданию истории, основанной на реальных событиях, романист неминуемо сталкивается с двумя основополагающими ограничениями, которые он должен принять a priori.
Во-первых, он обязан чтить исторический факт, скрупулезно сохраняя суть произошедшего. Однако в случае с великим переселением торгутов в 1771 году возникает почти противоположная проблема: не столько обилие, сколько недостаток исторических сведений, или, точнее, сложность их расшифровки и интерпретации, становится сдерживающим фактором.
Во-вторых, работая с чужой культурой, с ушедшей эпохой, с землями, которых никогда не видел, писатель должен интуитивно проникнуться духом времени и народа, словно сам стал торгутом. При этом необходимо сохранить общечеловеческое измерение, которое делает нас, людей XXI века, в некотором смысле, современниками тех, кто жил в далеком и чужом краю.
Таким образом, задача романиста – найти способ, в рамках этих ограничений и в пределах своего писательского мастерства, вдохнуть жизнь в историю, сделать ее понятной и значимой для современного читателя. Он должен взять на вооружение знания историков, географов, этнологов, антропологов и, опираясь на собственную эмпатию и воображение, искусно вплести эти факты в канву повествования, упорядочить и осветить их так, чтобы получилось произведение одновременно узнаваемое и экзотическое, наглядное, несмотря на его умозрительный характер, волнующее и значимое, несмотря на его чужеродность.
В истории почти невероятного переселения торгутов мое внимание впервые привлек небольшой отрывок, всего чуть больше страницы, в "Истории Китая" Деметриуса Булджера. В этом лаконичном рассказе Булджер упоминал, что в 1771 году торгутские монголы – полмиллиона человек с почти пятью миллионами голов скота – проделали путь почти в три тысячи миль от берегов Волги в России до гор Тянь-Шаня в Китае, спасаясь от гнета Екатерины II, прозванной Великой. Это переселение не оказало непосредственного влияния на ход истории ни Российской, ни Китайской империи, и, возможно, поэтому Булджер отнесся к этому событию как к полулегендарной сноске из глубин Азии. Однако, несмотря на завесу тумана и домыслов, окружавшую переселение торгутов, в этой истории я разглядел глубокую человеческую драму.
Здесь были и переселение, и катастрофа эпического масштаба. В доисторические времена подобные массовые передвижения народов происходили относительно часто, формируя этнологическую и культурную карту мира, которую мы унаследовали. Последним великим переселением народов на рубеже архаики и истории стал исход евреев из Египта. Ближайшей современной параллелью, пожалуй, можно считать недавнее бегство каталонцев из Барселоны. Возможно, наше время созревает для новых массовых миграций демократических народов из городов и земель, захваченных чужими угнетателями. Но ничто в современной истории не сравнится ни с переселением торгутских монголов, бежавших от тирании русской царицы, ни с горькой иронией их окончательного пленения и уничтожения, ставшего следствием сговора и некомпетентности их собственных священников и князей при китайском императоре.
Как же такая история могла почти затеряться в анналах истории?
Бессмысленно перечислять все возможные объяснения. Историки, естественно, сосредоточены на событиях, оставивших заметный след в истории. В этом контексте мания величия Гитлера или Муссолини может казаться более значимой, чем извечное стремление народов к свободе. Однако для романиста именно последнее соображение должно иметь первостепенное значение. И когда исторических свидетельств немного, романист должен искать ответы в самом надежном путеводителе – в разуме и сердце человечества.
В случае с переселением торгутов от основных событий остались лишь смутные очертания. Существует всего пять значимых документов, непосредственно относящихся к этому событию. Эти работы, как указано в исторической справке в конце книги, противоречивы и в некоторой степени пристрастны.
Задача распутать эти противоречия, найти дополнительные исторические сведения о переселении и торгутских монголах, об их внешности и образе жизни, о том, как они вообще оказались в России, о проблемах, с которыми столкнулся кочевой народ под натиском сельскохозяйственной и промышленной мощи имперской России, о том, как они шли в Китай, о фактическом маршруте их переселения, о топографии, флоре и фауне, с которыми они сталкивались в пути, о причинах, по которым героический народ, возвращающийся на свою исконную землю, совершал так много почти слепых и противоречивых поступков, об экономических и человеческих факторах в их собственной среде, которые в значительной степени способствовали их окончательной катастрофе, – все эти вопросы требовали исследований и последующей реконструкции в роман, повествующий о сложном человечестве, борющемся в свое время и в своем месте за многие из тех же вещей, к которым стремятся люди сегодня.
Трагическая история торгутов для меня – это не просто изолированный эпизод, затерянный в легендарных приграничных землях истории. Скорее, это почти современный пример вечного стремления человека к миру и свободе. Ирония их попадания в еще большее угнетение, чем то, от которого они бежали, – это ирония незаконченной истории. Ибо история, которая поистине охватывает все переселения и борьбу людей, независимо от места и времени, – это история движения человека к чему-то, чего мы в конечном итоге достигнем: свободе, миру, братству всего человечества.
Уолтер Лесли Ривер.
Действующие лица
- Убаши, хан Торгутской Орды, прямой потомок самого Чингисхана.
- Цебек, двоюродный брат Убаши, председатель Торгутского Совета.
- Кедар-чаб, младшая сестра Убаши.
- Темуру, торгутский генерал.
- Субэдэй, сын Темуру, воин.
- Бабушка, мать Темуру.
- Гедесу, брат Субэдэя, богатый пастух.
- Гашун, жена Гедесу.
- Багха, шаман-колдун.
- Лоузанг, Главный Лама торгутов.
- Васильев, казак-заложник.
- Лев Золоцкий, еврейский раб.
Книга 1. Глава 1.
Путь человека только один.
Девиз торгутов.
Там, где живут такие люди, больше нет места для пастбищ наших стад и для таких людей, как мы, чтобы жить в мире.
Чингисхан.
Глава 1.
Мягкий дождь падал так нежно, словно каждая капля раскрывалась хрустальными крыльями и опускалась на землю с невесомой легкостью первого снега. Бледность вечернего неба, нежданно проступившая сквозь тучи, намекала: в вышине уже кружится зимний хоровод из снежинок. Казалось, сама холодная атмосфера под собственной тяжестью медленно снисходила на землю. Спускаясь всё ниже и ниже, мерцающее свечение окутывало мир. И там, где капли дождя, разбиваясь, ложились тончайшей изморозью, замерзшая почва тускло поблескивала, вторя призрачному свету небес.
Сквозь зимнюю пелену сумрака молодой торгутский всадник приблизился к мысу, чей силуэт всё еще слабо проступал на фоне гаснущего неба. Остановившись, он окинул взглядом просторы. Далеко на западе, за темными водами Волги, мерцали огни форта Дженат.
То была ночь на 5 января 1771 года - канун Рождества по русскому календарю, первый день двенадцатого месяца в Году Зайца, как предрекали торгутские звездочеты.
Юный воин, пристально вглядываясь в далекий форт, с остротой чувствовал значимость грядущего. Дженат был не просто каменной крепостью с деревянными постройками, не просто казачьим гарнизоном, он воплощал в себе обширную и могущественную власть русской царицы Екатерины II, чьи крепости и гарнизоны, подобные Дженату, словно стальным кольцом, сжимали вольные пастбища торгутов. С первыми лучами зари монголы-торгуты намеревались восстать против Российской империи, безжалостно вторгавшейся на их земли, где они жили в свободе долгие сто сорок лет.
Решение было принято в тот же день великим Советом, собравшем более пятидесяти тысяч торгутских пастухов и воинов. Вместо того чтобы отправиться вместе с дарованными мушкетами и двумя медными пушками на борьбу с извечными соседями-киргизами, они собрались на бескрайней равнине у восточного берега озера Биш-Уба. Там, в едином порыве, люди говорили о всех обидах и потерях, понесенных от рук царицы.
Звучали жалобы на утраченные свободу и процветание, на непомерные налоги, высасывающие весь достаток, на жизни, отданные в бессмысленных войнах, на повинности, не приносящие никакой пользы. С горечью вспоминали, как торгутским мастерам пришлось отказаться от векового ремесла: теперь всё необходимое они вынуждены покупать у царицы - и по поистине баснословным ценам. С болью говорили и о чуждых обычаях, образе жизни и вере, о законах и политике, которые правительница настойчиво навязывала, попирая древние пасторальные традиции народа.
Князья, священники и простые кочевники говорили об этом и о многом другом, и в каждом сердце звучало одно и то же: чаша торгутского терпения переполнилась. Восстание и бегство - вот последняя защита, что осталась у народа. И каждый понимал: если не действовать сейчас, народ исчезнет, превратившись в нищих рабов русской царицы. Под дикий, ликующий рёв пятидесяти тысяч голосов великий Совет единодушно поклялся: забрать скот и семьи - и покинуть волжские земли, где свобода давно стала лишь воспоминанием.
Последним взял слово сам Убаши-хан.«Армия царицы, - предостерег он собравшихся, - непременно попытается остановить нас. Но если выступить внезапно, с первыми лучами солнца, казацкие гарнизоны будут застигнуты врасплох. Быстрота и решительность, - твердо произнес хан, - позволят нам достичь безопасного места за пределами владений царицы. Там мы получим возможность договориться с ней на новых условиях: вернуться друзьями, а не рабами, - или же отправимся искать новые земли, где обретем мир и свободу!»
Речь Убаши-хана потонула в буре восторженных криков. Развернув коней, всадники понеслись прочь - обратно к торгутским зимним стойбищам на восточном берегу Волги.
Молодой одинокий всадник обогнал всех, оставив их далеко позади. Его подгоняло мальчишеское нетерпение - он жаждал первым принести великую новость в родные хошуны. Но когда перед ним открылась Волга, когда он подъехал к обрывистому мысу и остановился на миг под холодным моросящим дождем, его вдруг охватил мимолетный пронзительный страх.
Могущество русской царицы, для которой скромный Дженат был лишь отдаленным форпостом, простиралось столь далеко, что спасение его народа виделось почти немыслимым. Малейший сигнал гарнизону, последнее предупреждение, и рассвет шестого января грозил обернуться для его народа не триумфом, а трагедией.
Сердце юного торгута, раздираемое восторгом и внезапным ужасом, билось, словно топот копыт пятидесяти тысяч всадников, что несли весть по хошунам, раскиданным вдоль всего восточного берега Волги. Грохот и дрожь пронизывали землю.
Услышат ли казаки этот гул? Предупредят ли их?
Он напряженно вслушивался. Ни звука, кроме шепота дождя - тот слабел, остывал, превращаясь в призрачную снежную пыль, что кружилась в темнеющем воздухе. А с запада, от крепости на дальнем берегу, веял ветер - ветер доброго предзнаменования, подумалось ему.
Юный торгут Субэдэй, сын доблестного воина и зайсанга Темуру, до великого собрания у Биш-Уба был всего лишь мальчиком-пастухом. Теперь же он - воин, мужчина. В конце собрания ему вручили один из мушкетов с серебряной оправой, дарованных торгутам самой царицей для борьбы с киргизами.
В темноте юноша мягко улыбнулся, нежно прижимая драгоценное оружие к бедру. Мысль о том, что это великолепное оружие станет щитом для его народа, защитой от преследований казачьих войск, грела его сердце.
Субэдэй восседал на своей белой кобыле, подавшись вперед и почти привстав в коротких стременах. Его взгляд был устремлен на крепость, словно он пытался пронзить тьму своим взором.
Молодой торгут был исполнен решимости и отваги, готовый до последней капли крови защищать свой народ и отстаивать его права. В его руках мушкет с серебряной оправой казался не просто оружием, а символом новой надежды, вестником грядущих перемен в борьбе за свободу и независимость.
Субэдэй знал, что теперь его судьба - быть стражем своего народа, и он был готов исполнить эту священную миссию, не щадя себя.
Его длинный халат, подбитый теплой шерстью, свободно развевался по бокам, даруя свободу движений в седле. При каждом его шевелении нож и огниво, висевшие на короткой цепочке у широкого синего пояса, тихо позвякивали, заставляя кобылу вздрагивать и прислушиваться.
Несмотря на то, что дыхание уже превращалось в облачка пара в стылом воздухе, халат был распахнут на груди, а меховые отвороты шлемообразной шапки были подняты, открывая суровое лицо юного воина. Высокие скулы и характерный разрез глаз выдавали в нем силу, унаследованную от предков, силу всего его народа. Из-под шапки на шею спускалась короткая коса, заплетенная в восточной традиции,
Внезапно Субэдэй напряженно сжал мушкет. Верхняя губа, над которой едва пробивались темные волоски, плотно прижалась к зубам.
Ветер с реки донес звук колоколов - смутный, но всепроникающий. Большие железные языки бешено колотили, словно обрушивая на далекую крепость град тревожных перезвонов - будто кто-то опрокидывал и встряхивал огромные металлические чаши, извлекая из них тревожную музыку.
Но вскоре всё стихло. Ни звука больше не доносилось с того берега. И глаза, отточенные годами жизни в бескрайней степи, не уловили ни малейшего движения среди темных зданий на другом берегу Волги - всё оставалось неподвижным, застывшим в морозной тишине.
И тут он вспомнил: сейчас один из русских праздников, когда во всех церквях звонят во все колокола. Осознание пришло тихо, но отчетливо: всё по-прежнему. Всё скрыто за темным, блестящим льдом и глубокими черными полосами открытой воды. Где-то там, в морозной ночи, рождественские колокола продолжали свой мерный звон, а казаки, укрывшись от стужи, пили водку у потрескивающих печей.
Хватка его едва ослабла на скользком от влаги прикладе мушкета – и тут с юга донесся новый звук. По дороге, что, петляя вдоль восточного берега Волги, тянулась от астраханских берегов Каспия до саратовских земель на севере, стремительно приближались всадники.
Субэдэй чуть подтолкнул коня коленями, спустился по пологому склону и замер в темноте, неподвижный, выжидая, пока всадники проедут мимо. Нервно сжимая мушкет, он вгляделся в приближающуюся группу и узнал среди них Кедарчаб - стройную и стремительную, словно выпущенная стрела, окруженную двумя сопровождающими.
Схватив одной рукой мушкет и поводья, Субэдэй хлестнул кобылу кнутом. Пустившись вдогонку, он воззвал к небесам боевым кличем своего народа.
- Я-боннах!
Один из всадников, услышав клич, обернулся. На лице его читалось явное недовольство. Но стоило ему увидеть Субэдэя, как суровость мгновенно растаяла. Мужчина кисло усмехнулся, скользнув взглядом по мушкету в руках безбородого юнца, и, не в силах скрыть пробудившееся любопытство, пробормотал:
- Что за спешка, маленький воин?
Субэдэй украдкой бросил взгляд на Кедар-чаб, гадая, уловила ли она в голосе всадника этот покровительственный оттенок. Но она ехала прямо, не поворачивая головы, будто вовсе не замечая происходящего вокруг. На миг его охватило облегчение - казалось, он сумел ускользнуть от ее внимания. И тут же взгляд его вновь обратился к всаднику.
- Я спросил, - повторил мужчина, на сей раз куда вежливее, - что за спешка, брат?
Теперь Субэдэй позволил себе снисходительную улыбку и будто бы невольно наклонился в седле, словно для того, чтобы расслышать слова всадника, который уступал ему в росте на целую голову.
- Сегодня решили, маленький отец, - произнес он спокойно. - Мы приняли решение.
- Ради всех святых! - воскликнул всадник. - Какое еще решение, черт возьми?
- Уйти, - коротко ответил Субэдэй. - Уйти из России этой же ночью.
При этих словах второй всадник, доселе хранивший молчание, резко приподнялся в стременах и огласил окрестности громким криком:
- Я-боннах, мы уходим!
Несмотря на собственное волнение, первый всадник лишь фыркнул:
- Ничего нового, парень. Ну, а куда путь держим?
- К реке Яик, а может, к Эмбе, - откликнулся Субэдэй. - Там мы сможем принудить царицу пойти на наши условия!
Едва прозвучали эти слова, оба всадника, будто подброшенные невидимой пружиной, взметнулись в стременах. С дикими криками, яростно подгоняя коней, они рванули вперед галопом - словно состязались в том, кто первым донесет весть до хошунов Убаши-хана.
Кедар-чаб так и не обернулась - казалось, она даже не услышала их, но ее лошадь внезапно рванула вперед, сорвавшись в безумный галоп. Белая кобыла Субэдэя не уступала ей ни на шаг: эта красавица была из конюшен Убаши-хана - приз, завоеванный Субэдэем на летних скачках. Выносливая, стремительная, баркульской породы, она заметно превосходила резвостью туркменских скакунов эскорта Кедар-чаб. Легко обогнав их, Субэдэй устремился вслед за ней.
Дождь наконец сменился снегом, и вскоре очертания и грохот копыт эскорта растворились в белесой заснеженной дали. Кедар-чаб опережала его всего на два корпуса. Казалось, в этой морозной ночи не осталось никого, кроме них двоих - словно они были единственными живыми существами во всем застывшем мире.
Не так давно, в детстве, они с Кедар-чаб не раз устраивали скачки по залитым солнцем пастбищам, беззаботно смеясь и подгоняя лошадей. Но теперь всё стало иным. Великое собрание, тяжелый мушкет, неотвратимый отъезд из России на завтрашнем рассвете - всё это словно навеки перекроило их отношения.
Лицо Субэдэя пылало от смущения, и холодные снежинки, что ударялись о его худые щеки, казались лишь легким паром, тянущимся от ускользающего дыхания Кедар-чаб.
Они приблизились к глубокой балке, густо поросшей деревьями. Субэдэй, терзаемый смятением, безрассудно ринулся вниз по крутому склону. Трудно было понять, сама ли Кедар-чаб свернула с тропы и пошла вдоль балки или же ее заставило изменить направление его опрометчивое движение. Вскоре они оказались в тупике - почти лицом к лицу, под сенью черных, мокрых от снега деревьев.
- Ну, Субэдэй! - произнесла она, останавливая его безудержный порыв загадочным взглядом, который лишь усилил смятение в его душе.
Кедар-чаб стряхнула снег со своей шубки, а затем с обескураживающим спокойствием смахнула снежинки с маленькой меховой шапки, украшенной красной пуговицей - знаком ее ранга. Чуть поправив головной убор, она всё так же невозмутимо удерживала Субэдэя на месте легким движением рук. Лишь в ее глазах таилась та же трепетная неуверенность, что терзала сердце Субэдэя. Она опустила взгляд, хотя под темной сенью деревьев царил густой полумрак.
«Она тоже изменилась», - подумал Субэдэй. И в самом деле: вдруг перед ним предстала уже не та младшая сестра Убаши-хана, с которой он когда-то беззаботно носился среди летних стад, будто оба они были озорными мальчишками. Между ними словно выросла незримая стена - такая плотная, что им едва хватало смелости взглянуть друг на друга. Теперь она - чужая дама, принцесса, а он - воин.
Он облизнул пересохшие губы, попытался заговорить, но лишь неловко затеребил рукоять мушкета
- Ну, Субэдэй, - повторила она, на сей раз тише и куда менее уверенно, по-прежнему избегая его взгляда.
В этот миг по оврагу с грохотом промчались двое кричащих сопровождающих и вскоре растаяли вдали.
- Меня… - Субэдэй вдруг покраснел и поспешно откашлялся. - Меня сегодня произвели в воины.
- Ты всегда был лучшим с копьем, - тихо промолвила она. - И в скачках тоже - лучше всех.
- Меня назначили лейтенантом, - произнес он уже тверже, расправляя плечи. - Лейтенантом при моем отце, Темуру. И смотри, - добавил он с гордостью, - мне вручили русский мушкет! Ну разве он не прекрасен?
Кедар-чаб сняла одну из меховых перчаток и в сгустившейся темноте протянула руку, чтобы коснуться мушкета. Холодная сталь обожгла пальцы, и она тут же отдернула руку.
- Да, - проговорила она, чуть поежившись. - Когда-нибудь ты сам станешь зайсангом, Субэдэй. Кто знает, может, и генералом - если судьба будет к тебе благосклонна.
Субэдэй ощутил ту же холодную неуверенность, что сковала и ее.
- Да, - ответил он сдержанно, без прежней бравады. - Многое может пойти не так… Но всё равно теперь нас не остановить
Кедар-чаб нахмурилась, задумчиво устремив взгляд на острый кончик своего красного кожаного сапога.
- Кичинский, русский комиссар, знает, что мы планируем уйти, - тихо пробормотала она.
- Да, но верит ли он в это? - неторопливо произнес Субэдэй. - Он говорит, что мы - как медведь на цепи.
- Он знает, что завтра мы разорвем эту цепь.
Субэдэй вскинул бровь:
- Ты была за рекой? И кто же открыл Кичинскому наши замыслы?
- Князь Галдан, муж моей сестры.
- Но почему он так поступил? Разве Галдан и Дондерков не уйдут вместе с нами? - спросил Субэдэй. - Князь Цебек утверждал, что они сожгут русские города и станицы, едва лед станет достаточно крепким, чтобы перейти реку. Он говорил, что, если наши западные отряды не смогут переправиться, они возьмут форты в кольцо, чтобы казаки не смогли последовать за нами.
Кедар-чаб покачала головой:
- Ничего из этого не случится. Лед не успеет замерзнуть вовремя, и дербетские улусы не смогут пересечь Волгу. А Дондерков и Галдан и вовсе не присоединятся к нам. Придет лишь моя сестра, Санд-чаб.
Эта новость словно окатила его ледяной водой, и Субэдэй крепче стиснул мушкет.
- Что с фортом? - спросил он. - Я наблюдал, но они лишь звонили в колокола.
- С фортом Дженат всё спокойно: пьют и спят. Все, кроме семнадцати человек. Они вчера утром отплыли на барже. Должны были подняться вверх по течению, переправиться и присоединиться к нашим воинам, чтобы помочь в сражении с киргизами.
На мгновение Субэдэй замер, терзаемый тревожной мыслью: не был ли среди тех казаков Васильев, его друг? Он знал, что русских солдат, скорее всего, возьмут в заложники, и в душе молился, чтобы с Васильевым ничего не случилось. Но тут же уголки его губ дрогнули в улыбке.
- Это хорошо, - произнес он. - Кичинский будет уверен, что мы воюем с киргизами, и не пошевелит и пальцем - пока не станет слишком поздно!
Кедар-чаб лукаво улыбнулась:
- А ты и правда воевал с киргизами, лейтенант Субэдэй?
Субэдэй расхохотался, и смех его прозвучал легко и свободно.
- Да какая там война! Всего лишь удачная уловка, ловко разыгранная перед царицей! Выманить у нее побольше мушкетов и пороха, да еще две медные пушки! А заодно получить отличный повод для великого собрания.
Кедар-чаб кивнула, будто сплетая невидимую сеть из слов, и продолжила:
- И на том собрании князь Цебек произносил пламенные речи о Галдане и Дондеркове. Мой брат Убаши тоже поднялся, чтобы высказаться, но не сказал ничего, что противоречило бы Цебеку. И все вы, люди, горячо приветствовали слова Цебека… Так ведь?
- Да, - произнес Субэдэй, и в голосе его звучало всё большее удивление. - Но откуда тебе это известно?
- Ах, князь Цебек, - протянула Кедар-чаб с легкой усмешкой. - Он искусный оратор.
- Это точно! - воскликнул Субэдэй с прежним воодушевлением, но тут же осекся, словно прикусив язык.
Внезапно ему показалось, что Кедар-чаб чересчур пристально интересуется Цебеком, и эта мысль странным образом встревожила его. Немного помедлив, он нерешительно добавил:
- Убаши тоже - неплохой оратор.
- А князь Цебек говорил о Китае, Субэдэй? Говорил ли он, что мы должны пересечь всю Азию и отвоевать нашу старую родину - Джунгарию?
- Да нет же, - удивленно ответил Субэдэй. - Наша родина, Кедар-чаб, - здесь, у Волги, где мы родились, где гонялись за летними облаками возле Биш-Уба…
Кедар-чаб нежно коснулась его бедра и прошептала под шелестящими черными деревьями:
- Мы никогда не вернемся, маленький Субэдэй… Всё уже не так…
- Но Убаши сказал… про реку Яик или Эмбу… И Цебек согласился! - смущенно пробормотал Субэдэй.
Что именно терзало его душу - пробудившаяся от ее слов о Джунгарии племенная память, тревожащий интерес Кедар-чаб к князю Цебеку или прикосновение ее руки, разжегшее в нем неведомый, пугающий огонь, Субэдэй и сам не мог понять. Щеки его вспыхнули румянцем, и, собравшись с мыслями, он заговорил уже тверже:
- Убаши считает, что царица должна позволить нам вернуться сюда друзьями, а не рабами. Иначе мы останемся у Эмбы!
- Возможно, мы и будем жить у Эмбы, - задумчиво отозвалась Кедар-чаб. - Но князь Цебек - человек недюжинного ума.
- Убаши тоже умен! - возразил Субэдэй, и в груди его вскипела ревность при звуке имени Цебека, которое она повторяла вновь и вновь. - Он даже… умнее! - добавил он с вызовом.
- Умнее в том, чтобы избегать решений, - парировала Кедар-чаб. - Скажи мне, Субэдэй, - произнесла она с легкостью, но глаза ее вдруг дрогнули, и она опустила взгляд:
- … Как ты думаешь, князь Цебек был бы мне… хорошим мужем?
Снег прекратился, и с ветвей деревьев медленно скатывались и падали последние снежинки. Ветер наверху яростно терзал клочья облаков, и в прояснившемся небе обнажились звезды - будто острые кончики мечей, застывших в ледяном покое. Голые ветви деревьев извивались в безмолвной агонии, словно молили о пощаде под холодным, бесстрастным взглядом небесных светил.
- Ну, Субэдэй? - наконец прервала она тягостное молчание.
- Значит, для этого ты отвела меня в сторону? - грубо бросил он, чувствуя, как внутри разрастается буря, грозящая вырваться наружу. - Так это или нет?
- Возможно, и для этого, - тихо ответила она, по-прежнему не поднимая глаз.
- Но он же старик! Тридцать пять, а то и больше!
- А моя сестра, Санд-чаб, вышла замуж за старика - и всё равно сохранила дружбу с ламой Лоузангом, - проговорила Кедар-чаб.
Губы ее дрожали, но она отчаянно пыталась выдавить улыбку.
Он сжал ее руку и резко спросил:
- Он уже говорил об этом?
- Нет, но я знаю, что он планирует... У него мало богатств, а Убаши слаб. Моему брату нужны друзья.
Субэдэй нахмурился в темноте.
- Зачем ты мне это говоришь?
- Потому что, братик, я…
- Ну? - нетерпеливо перебил Субэдэй, по-прежнему крепко сжимая ее руку. - К чему эти слова? Зачем ты меня терзаешь?
- Потому что… - прошептала она и вдруг прильнула головой к его широкому плечу. - Мне так плохо, маленький Субэдэй…
Сердце Субэдэя на миг будто остановилось, а затем заколотилось бешено, гулко отдаваясь в ушах, словно удары боевого барабана. Он резко повернулся в седле, и губы его, вопреки рассудку, сами потянулись к ее губам, словно два магнита, влекомые непреодолимой силой. Сквозь распахнувшуюся меховую шубу он ощутил округлую теплоту ее груди. Кедар-чаб замерла, будто превратившись в изваяние, - ни вздоха, ни движения.
От сильного стука ее сердца под его ладонью он ослабил хватку и поднял голову. И в тот миг оба увидели, как по ледяному небу пронесся метеор - его ослепительная голова рассекала тьму, а дымный голубой хвост медленно угасал, наливаясь багровым светом. Он лег на полотно ночи зловещей кровавой меткой, словно дурное предзнаменование.
- Теперь я нарушил закон, - тихо произнес он, опустив взгляд на нее.
Она смотрела на него сквозь моросящий воздух и сгущавшуюся тьму - так, будто их обоих затянуло в плен какой-то горькой, неотвязной мысли. Голос ее прозвучал странно, почти удивленно:
- Между нами не будет закона, Субэдэй. Даже смерти.
На мгновение они застыли, скованные внезапным ледяным ветром, и смотрели друг на друга так, словно неведомая сила поймала их в зыбкую паутину судьбы - еще не сплетенной даже в мыслях Хан Тенгри, Владыки Неба. Но в следующий миг чары рассеялись, подобно утреннему туману, и кони, будто услышав негласный приказ, разом развернулись.
Вместе они пробрались сквозь колючий кустарник, одолели крутой склон и вырвались из темного леса в холодную, бескрайнюю степь, где безраздельно властвовал ветер. Не замечая звезд, что по-прежнему висели над ними, острые, словно острия мечей, они устремились на север по Саратовской дороге, оставляя позади последние тусклые огоньки форта Дженат.
Копыта коней звонко ударяли по льду широких, но неглубоких притоков Волги, и этот звук эхом катился по безмолвной степи. Они мчались к улусу Убаши-хана, пролетая мимо густонаселенных хошунов, где уже кипела предрассветная суета: люди складывали телеги и сгоняли скот, готовясь сняться с места с первыми лучами солнца.
Всадники приветствовали их радостными возгласами и неслись дальше бок о бок, оглашая степь смехом и словно бросая вызов ледяному северному ветру.
Глава 2.
Ночь властвовала над землей, сковывая ее всё более лютым холодом. Небесный свод, кристально чистый, превратился в бездонную пропасть из темного сверкающего льда, по которому звезды, словно торопясь исчезнуть, стремительно скользили на запад.
До рассвета, назначенного часом отъезда, оставалось уладить еще бесчисленное множество дел.
Зимние кочевья Торгутской орды раскинулись вдоль Волги на полторы сотни верст к северу и югу, давая приют четыремстам тысячам душ - мужчинам, женщинам, детям. В зимних укрытиях и загонах томилось пять миллионов лошадей, рогатого скота, коз и овец, чье теплое дыхание поднималось в морозный воздух густым паром.
Торгутская орда, в древнемонгольском укладе именуемая Торгутским Знаменем, делилась на тринадцать дивизий, или улусов, под властью княжеских вождей. Самым обширным был улус Убаши-хана, состоявший из десяти аймаков - полувоенных округов, управляемых избранными воинами-зайсангами. Среди других крупных улусов, насчитывавших более одного аймака, выделялись владения двоюродного брата хана - Цебека, двоюродного брата его матери - князя Бамбара, его зятя Галдана, Дондеркова, дяди князя Цебека, а также Заатуна, Буурона, Сапсора и Кератова.
Аймаки, в свою очередь, дробились на хошуны - поселения, состоящие из десяти-двадцати кибиток. Эти круглые войлочные жилища обычно группировались по кровному или брачному родству, либо по признаку службы. Во всех волжских улусах Торгутской орды насчитывалось более пяти тысяч хошунов
Теперь все эти хошуны, разбросанные по территории в две с половиной тысячи квадратных верст, пробудились к жизни - их наполнили гул голосов, топот ног и суета торопливых сборов. Кибитки, загоны и укрытия разбирались, а всё, что могло гореть и не подлежало перевозке, складывалось в огромные костры, вздымавшиеся ввысь на многие версты вдоль восточного берега Волги. Ночной холод был настолько пронизывающим, что даже эти пылающие столпы казались лишь ледяными шпилями на фоне неба, а их дым - красной порошкообразной изморозью, что оседала в воздухе, смешиваясь с дыханием стужи и предчувствием далекого перехода.
Холод пробирал до самых костей, и люди, не прерывая работы, то и дело окликали соседей - и в каждом возгласе сквозил один и тот же тревожный вопрос, что терзал всех без исключения:
- Как думаете, река замерзнет? Дербетские улусы переправятся?
У каждого на этот счет было свое мнение, и голоса сплетались в неровный, беспокойный гул.
- Да, - уверенно отвечали одни.
Другие качали головами:
- Нет. Говорят, западные улусы предпочитают остаться.
А кое-кто пускался в долгие рассуждения, приправляя слова старинными преданиями:
- Во времена моего деда жил один мусульманин - он купался в реке каждый день, пока она не начинала схватываться льдом. Однажды, в такой же студеный день, он вошел в воду… и, по воле Небес, лед сковал реку прежде, чем он успел доплыть до берега!
Но всё чаще звучали иные вопросы - насущные, горькие, вырывавшиеся будто против воли:
- Что же, придется мне оставить эту прекрасную телегу, которую я столько дней мастерил?
- А что делать с моими тремя больными овцами? Убить их, что ли?
Вплетались в этот гомон и горестные упреки:
- Если иные, о ком мы слышали, берут с собой даже каркасы своих кибиток, то почему мы должны довольствоваться одними походными палатками?
В целом же люди оставались добродушны даже посреди этой лихорадочной спешки. Они были слишком поглощены захватывающим волнением дерзкого предприятия, чтобы тратить силы на долгие споры из-за мелочей.
Хошуны наполнялись невообразимым гвалтом - он сплетался из блеяния овец, мычания скота, рева ослов, долгих печальных, дрожащих криков мохнатых бактрийских верблюдов и пронзительных голосов просыпающихся детей. В этом шумном хаосе отдельные жалобы недовольных почти тонули, растворяясь в общем гуле сборов.
В самый разгар этой суматохи и въехал Субэдэй. Он проводил Кедар-чаб к белой войлочной кибитке ее брата - перед ней в землю был воткнут императорский сине-белый вымпел, гордо реявший на ветру. Прощание вышло внезапным: Субэдэй резко развернул коня и, рассмеявшись, весело помахал мушкетом на прощание. Чувствуя, как стремительно тает ночь, он спешил пробраться сквозь оживленные поселения к аймаку своего отца.
Аймак зайсанга Темуру был довольно крупным подразделением в составе особого улуса Убаши-хана - он объединял более сорока хошунов. В большинстве этих скоплений кибиток, похожих на небольшие деревни, Субэдэй с облегчением заметил, что хошунные офицеры - шуленги и демчи - уже сумели навести относительный порядок среди всеобщей неразберихи.
Многие кибитки уже были разобраны. Решетчатые каркасы стен весело плясали в огромных кострах. Дети, окружившие пламя, смотрели на огненный танец широко распахнутыми глазами, полными восторга и трепетного предвкушения.
Длинные жерди, прежде служившие основой для крыш, теперь были заботливо заострены и превращены в копья - всё в строгом соответствии с указаниями Убаши-хана и Военного совета. Толстые серые войлоки, еще недавно укрывавшие стены и крыши кибиток, лежали грудами вокруг, готовые обернуть вьючных животных и телеги и стать для них защитой в долгом пути.
Белая кобыла Субэдэя баркульской породы осторожно пробиралась сквозь этот хаос - мимо костров, детей, лающих собак и суетящейся домашней живности. Она то и дело останавливалась, чутко поводя ушами, пока Субэдэй разрывался между сотнями вопросов, сыпавшихся со всех сторон. Он осматривал оружие воинов, вслушивался в доклады, обсуждал с шуленгами запасы провизии и воды, сверял порядок марша.
Наконец, добравшись до хошуна своего брата Гедесу, Субэдэй не обнаружил и следа привычной суеты. Вокруг царили тьма и тишина, лишь изредка нарушаемые приглушенным бормотанием нескольких стариков, стоявших у частокола загона за кибиткой брата. Среди них был Хоочин - отец Гашун, невестки Субэдэя. Хоочин, давно знакомый собакам Гедесу, с видимым усилием удерживал их на расстоянии, пока они с приятелями вели тихий разговор.
Собаки, почуяв чужого, с лаем и щелканьем оскаленных зубов бросились к ногам Субэдэя. Тот ловко отбился от них длинной плетью и подъехал к мужчинам.
- Ну? - спросил он.
- Мы говорили с Гашун, - ответил один из стариков, - но она отказывается что-либо делать по нашему указанию.
- Гедесу еще не вернулся, - пояснил другой.
- Тогда будет по моему указанию! - воскликнул Субэдэй. - Разбирайте кибитки, собирайте скот! Готовьтесь - мы уходим на рассвете!
Не тратя времени на дальнейшие препирательства, он пробился сквозь стаю всё еще огрызавшихся собак к двери кибитки брата. Спешился, громко постучал и, не дожидаясь ответа, ворвался внутрь.
Жену брата, к которой Субэдэй интуитивно не питал ни капли симпатии, при рождении нарекли иным именем - не тем, что звучало теперь в обиходе. И это казалось почти зна́ком: подобно тому, как имя Гедесу, означавшее «живот», с поразительной точностью подходило его брату и неизменно вызывало у всех улыбку, так и имя Гашун - «горькая» - словно заранее предначертало ее натуру, окрасив ее характер этой самой горечью.
Внутри кибитки, возле небольшого очага из кизяка, тлевшего в железной жаровне, стояла Гашун - худая, злая, небрежно одетая. Она прожигала Субэдэя взглядом, в котором не было ни капли покорности.
- Одевайся! - резко бросил он.
- Убирайся! Вон! - в голосе Гашун клокотала ярость. - Кто ты такой, чтобы отдавать приказы в доме твоего брата?
- Я теперь лейтенант-зайсанг, - ответил Субэдэй, и в его тоне невольно проскользнула гордость, которую он тщетно пытался скрыть за суровостью.
Она презрительно рассмеялась - звук вышел сухим, колючим, будто треск ломающихся веток. Медленно, нарочито неторопливо, Гашун начала расстегивать свой длинный красный халат, словно каждым движением хотела растравить его терпение.
- Ты, мелюзга? А что твой брат?
Субэдэй фыркнул, стараясь не поддаться на провокацию:
- Он слишком толстый и думает только о себе.
- Ах, а ты! - язвительно протянула Гашун, растягивая слова, будто смакуя каждое. - Ты и твой прекрасный белый конь! Строишь из себя принца…
С вызывающим жестом она распахнула халат, обнажив часть желтоватой, иссушенной временем кожи. Субэдэй отвернулся - отчасти из стыда, отчасти чтобы унять вспыхнувший в груди гнев.
- Ты прекрасно знаешь, - пробормотал он, не глядя на нее, - что хан подарил мне этого коня за победу в скачках два лета назад.
- О, я прекрасно представляю, за что именно ты получил эту лошадь, - процедила Гашун с нарочитой необъяснимой злобой. - От кого и за какие милости и удовольствия, на самом деле!
В ее взгляде плескалась такая мстительная горечь, что казалось - еще мгновение, и она выкрикнет имя Кедар-чаб, обрушив на Субэдэя поток клеветы и лжи. Не в силах вынести этого, он молниеносно шагнул к ней и грубо зажал ей рот ладонью.
- Ты лжешь! - выдохнул он.
Но вместо того, чтобы сопротивляться, вырываться или кричать, она вдруг словно обмякла в его руках. Глаза ее из колючих и злых сделались полными томной нежности; халат распахнулся шире, и даже сквозь плотную ткань своей одежды Субэдэй ощутил жар ее тела. Пристыженный и смущенный, он отнял руку от ее рта. Она тихо застонала, почти заскулила:
- О, Субэдэй! Я просто ненавижу ее за то, что она завладела твоим сердцем…
- Да, но она… но я не люблю ее… то есть, я просто… - он запнулся, задыхаясь от гнева и неловкости, слова путались, рассыпались, не успевая складываться во фразы.
Гашун, жадно ухватившись за эти сбивчивые оправдания, вцепилась в него, будто тонула и видела в нем единственное спасение.
- Ах, мой Субэдэй, да и она не любит тебя - поверь мне, женщине! Она лишь хочет использовать тебя и выбросить, как ненужную вещь! - закричала она, содрогаясь всем телом, и потянулась к его губам с измученным стоном. - Неужели я так противна тебе теперь, когда мы здесь совсем одни?
Субэдэй был так напуган происходящим, что им владел скорее леденящий ужас, чем стыд. На его лице отразилась целая буря чувств - отвращение, ненависть, страх, - столь явные и беспощадные, что ему даже не пришлось отталкивать Гашун. Увидев это, она резко отшатнулась, и в ее глазах вновь вспыхнула холодная, колючая горечь.
- Вот, значит, как! - процедила жена брата, и ее губы сжались в тонкую, злую линию, похожую на лезвие уродливого ножа. - Отлично… Тогда пусть будет так!
Субэдэй вылетел из кибитки в ночную тьму, оставив дверь широко распахнутой. Вскочив в седло, он с остервенением хлестнул плетью назойливых собак, что всё еще крутились под ногами. На мгновение его охватила дурнота, горькая и тяжелая, словно воздух вдруг стал ядовитым.
Он медленно проехал через хошун. Старики, восприняв его слова как приказ, уже поднимали людей и начинали разбирать кибитки. Субэдэй направил коня к хошуну своего отца, расположенного неподалеку.
Внезапно кто-то резко дернул его за рукав. Обернувшись, он увидел всадника, подъехавшего сзади. Это был Багха - один из шаманистских жрецов-колдунов, которых буддийские ламы терпели как низшую ступень духовенства, мирясь с их популярностью среди суеверных масс. Сегодня Багха был одет не в церемониальные одежды, а, как и все остальные торгуты, в практичный дорожный костюм, пригодный для тяжелого зимнего перехода. Он добродушно взглянул на Субэдэя и спросил:
- Ну, приятель, что с тобой? Выкладывай.
Субэдэй слабо улыбнулся.
- Не могу, - ответил он.
Шаман цокнул языком - звук вышел коротким, сухим, будто камешек ударился о камень.
- Женщина, держу пари, - протянул он с легкой усмешкой.
- Послушай, Багха, - выпалил Субэдэй, ощущая острую, почти отчаянную потребность выговориться именно такому доверенному человеку, как шаман. - Я не люблю говорить плохо о людях, ты знаешь… Но тебе я должен это сказать, потому что она замышляет зло… Это Гашун, жена моего брата. Можешь ли ты предотвратить ее злодеяния?
Он с надеждой посмотрел на Багху.
Шаман задумчиво погладил подбородок, будто взвешивая каждое слово, которое еще не было произнесено. Потом тяжело вздохнул.
- Река может быть сладкой в своих истоках, - неторопливо изрек он, - но, достигая моря, она становится соленой. Так и благие намерения, попав в душу злой или озлобленной женщины, глядящей на доброго человека, неизменно превращаются в горькие и злобные мысли.
Он вновь вздохнул, на этот раз - сокрушенно.
- Это будет нелегко. Придется приготовить множество снадобий, а дело это не из дешевых.
Не задавая лишних вопросов, Субэдэй сунул руку за пазуху, где на груди хранился небольшой мешочек. В нем лежала горстка рублей, сэкономленных с осенней продажи овец и коз. Не раздумывая ни мгновения, он протянул мешочек шаману.
- А! - воскликнул Багха, взвешивая кошелек в руке. - Этого будет достаточно, да, вполне… Не волнуйся! Мне придется изготовить немало снадобий, мой мальчик, чтобы уберечь от беды сам знаешь кого!
С этими загадочными словами он внезапно подстегнул коня и умчался. Субэдэй нахмурился, гадая, откуда Багха знает, кого он имеет в виду. Но время не терпело, и, поскольку дело было поручено Багхе, Субэдэй, почувствовав облегчение, развернул коня и направился в хошун своего отца.
В лагере кипела оживленная суета, но в ней уже чувствовался порядок. Погрузка вьючных животных шла полным ходом: одни еще утопали в войлочных тюках и клубках веревок, на других уже возвышались туго затянутые подпругами и веревками грузы.
Два из трех любимых бактрийских верблюдов Темуру нетерпеливо били о твердую землю копытами, туго обмотанными несколькими слоями ткани, чтобы сберечь их в долгом пути. Верблюды издавали утробные, протяжные крики, полные тоски: высоко на вершине груза, вне досягаемости их взглядов, были привязаны их телята, и животные начали переживать из-за этой горькой разлуки.
Горбун Тенек метался от костров к животным и обратно, не переставая болтать и размахивать руками в диких, как пляшущее пламя, жестах, - словно встревоженная обезьянка, не способная угомониться ни на миг. Его суетливость скорее мешала, чем помогала делу. Но люди почти не обращали на него внимания: суеверные - из страха, просвещенные - из жалости.
На первый взгляд, в этой суматохе, где сплетались крики людей, рев животных и скрип повозок, всё казалось таким же бессмысленным, как и метания Тенека. Но для торгутов миграция, пусть и хаотичная на вид, была делом привычным. Летом кочевники постоянно переходили с пастбища на пастбище, а дважды в год совершали масштабные переходы между летними и зимними стойбищами - эти движения были вплетены в саму ткань их жизни, как узоры в войлоке.
Обычно о времени перекочевки знали заранее, и сборы шли неспешно, порой растягиваясь на несколько недель, пока не трогались в путь последние отставшие. Но на этот раз всё было иначе. Решение о миграции приняли внезапно - чтобы избежать сопротивления русских. Отъезд должен был быть стремительным и четким, как военная операция. Нужно было уйти быстро, тихо и слаженно - и уклониться от преследования, растворившись в просторах степи.
В воздухе витали слухи о конечном пункте назначения, но одно оставалось несомненным для всех: царица непременно расценит их уход как акт мятежа. И в этом заключалась горькая правда. Именно это осознание превращало обычную зимнюю миграцию в событие поразительное, историческое, значимое вне зависимости от того, каким окажется исход. Чувство глубокого бунта наполняло приготовления лихорадочным пылом.
Потому суматоха была куда сильнее обычной, гуще и яростнее. Но природное умение торгутов стремительно сниматься с места, отточенное веками кочевой жизни, как всегда, помогало выстроить из хаоса удивительный порядок.
Субэдэй с удовлетворением наблюдал, как идут дела в хошуне Темуру. На мгновение ему даже удалось переброситься парой шуток с мужчинами, разбиравшими кибитку его отца.
У дверей стояла его бабушка.
Он спешился, смущенный ее взглядом.
Беззубый рот расплылся в гордой улыбке, и глубокие морщины, словно сеть древних рун, густо покрыли ее старое лицо.
- Теперь ты стал настоящим воином, - с гордостью произнесла она. - Ты выглядишь даже более великим героем, чем могучий Субэдэй из легенд. Когда ты родился, с неба падали красные звезды, а твоя мать ушла вслед за закатом в мир иной. Шаман тогда воскликнул: «Этот мальчик станет великим героем, могучим воином!»
- Да, да, бабушка, - поспешно ответил он, чувствуя неловкость оттого, что их разговор услышат соседи. - Наверное, шаману хорошо заплатили, чтобы он разглядел такое в звездах…
Он мягко подтолкнул ее вперед, направляя в кибитку, и добавил:
- Я сражался разве что с волками. Какой из меня герой, сама посуди.
Внутри было тепло и уютно. Субэдэй опустился на циновку у огня, жадно вдыхая густой аромат тушеного мяса, что кипело в железном горшке. Почти весь день он провел в седле, а перекусом ему служили лишь несколько ломтиков сушеного молока - их, как и всякий торгутский всадник, он всегда носил при себе. Теперь, пробормотав слова благодарности Хану Тенгри, он запустил руку в горшок и вытащил большой кусок мяса. С наслаждением жуя, Субэдэй окинул взглядом кибитку.
Бабушка уже сняла со стен большую часть маленьких войлочных изображений богов. С ее стороны кибитки, справа, исчезли знакомые фигурки овечьих и коровьих сосков из войлока, призванные хранить плодородие скота. С его и отцовской стороны больше не виднелись изображения кобыльих сосков.
Он всё еще чувствовал голод и снова потянулся к горшку, вылавливая очередной кусок мяса. Бабушка молча поставила перед ним пиалу молочного чая с маслом.
Краем глаза Субэдэй заметил, что почти все их личные вещи уже уложены в два ивово-войлочных сундука у двери; поверх них были аккуратно привязаны спальные маты. Но большой сундук из темного необычного дерева - тот, что служил домашним алтарем у стены напротив входа, - бабушка еще не трогала.
Залпом выпив чай и тщательно вытерев жирные руки о высокие кожаные сапоги - так, чтобы не пропала зря ни единая капля бараньего жира, - он подошел к этому сундуку. Говорили, что он прибыл из Джунгарии: из той самой далекой страны, где когда-то, давным-давно, жил его народ. Сегодня вечером о ней упоминала Кедар-чаб, и само название теперь звучало иначе - не как строчка из сказания, а как имя реального места, существующего где-то на земле. Ему было странно и любопытно думать об этом: Джунгария вдруг сделалась настоящей, осязаемой. Он хорошо знал Джунгариаду - старинную балладу о старой родине торгутов и ее героях, но теперь представлял эту землю иначе: как край, который можно увидеть собственными глазами. И в груди шевельнулась тихая, едва уловимая надежда: если им не удастся вернуться на Волгу свободными или найти пристанище у Эмбы, возможно, их великая миграция, что вот-вот должна начаться, всё же приведет его и его народ к той самой далекой земле, о которой пели в песнях.
Охваченный внезапным порывом - будто в нем пробудилась древняя, дремлющая веками память предков и необъяснимая тоска по земле, которую он никогда не видел, - Субэдэй рассеянно провел рукой по темной диковинной древесине сундука.
На крышке, как и велели обычаи, стояли медные блюда для подношений богам: туда клали еду и ставили чаши с питьем. Рядом тускло мерцала медная чаша, наполненная салом; в ней подрагивал войлочный фитиль, отбрасывая неровные блики. С одной стороны возвышалось редкое бронзовое изваяние Будды. С другой - шаманистский бог удачи, Цаиагачи. А в самом центре, словно венчая этот тихий алтарь, красовалось большое, яркое войлочное изображение Хана Тенгри - верховного Бога всего сущего.
- Бабушка? - вдруг произнес он.
- Да, Субэдэй?
- Правда ли, что этот сундук прибыл из Джунгарии?
- Из Джунгарии, с моей собственной бабушкой, - ответила она. - А до этого – из еще более далеких краев.
- А Джунгария – прекрасная страна, бабушка?
Она подняла взгляд, и глаза ее словно подернулись дымкой воспоминаний.
- Самая прекрасная, самая высокая земля на свете, мой Субэдэй. Вся яркая и сверкающая, словно утро после грозы. Ночью белые ледники звенят, как пастушьи колокольчики, пока Хан Тенгри охраняет спящих. Долины там глубокие, зеленые, словно нефрит, а воды - сладкие, словно серебро.
- Неужели существует такая прекрасная земля, бабушка? - спросил Субэдэй. - И почему наш народ покинул ее, если это так?
- На той стороне холма, - сухо ответила бабушка, - трава всегда зеленее.
Он вздохнул.
- Но сундук, бабушка. Это чудесный сундук. Возьмем его с собой?
Бабушка помедлила лишь мгновение, прежде чем отрезать:
- На нашей телеге нет места. И уверена, дивные сундуки сыщутся и в других местах.
- Мы можем потесниться, бабушка, если ты скажешь... - не сдавался Субэдэй, рассматривая узоры на темном дереве.
- Глупости! У нас и так всё битком! - воскликнула она, нарочно придавая голосу строгость. - И кто это, хотелось бы мне знать, впускает ночной ветер, словно голодного волка?
Тем временем соседи Субэдэя, отвязав крепления, уже снимали войлок с кровельных жердей кибитки. Едва бабушка успела договорить, как ктото неловко задел железную дымовую трубу. С оглушительным грохотом она рухнула прямо на жаровню.
Горящие аргалы брызнули во все стороны и едва не опрокинули железный горшок. Но бабушка, вопреки годам и хрупкости, проявила неожиданную ловкость: в самый последний миг она метнулась вперед и успела оттащить горшок в сторону.
Она вскинула голову, и в глазах ее вспыхнул настоящий гнев.
- Вы, неуклюжие ослы! - крикнула она, голос ее раскатился по кибитке, как зимний ветер. - Слезайте оттуда, пока я… я…
Но слова застряли на языке: ярость смешалась с бессилием, и она лишь беззубо пробормотала что-то невнятное, не в силах подобрать наказание, достойное этой нелепой беды.
Сосед, стоявший среди кровельных жердей, покачал головой. Сквозь прорехи в конструкции виднелось мерцающее темное небо, и на фоне звезд лицо мужчины казалось виновато-беспомощным. Он улыбнулся неловко, чуть сконфуженно, и лишь развел руками:
- Она сама упала…
В этот миг снизу донесся резкий, пронзительный крик:
- Идут! Субэдэй, твой отец и остальные!
К этому времени Субэдэй уже различал в ночной тишине нарастающий топот копыт и отрывистые крики приближающихся всадников. Он выскочил из кибитки, щелкнул кнутом, разгоняя собак, - те с пронзительным визгом бросились навстречу прибывшим. Сквозь густую тьму стремительно вырисовывался силуэт зайсанга Темуру, а за ним тянулась вереница мужчин, сливаясь с тенями степи. Темуру - коренастый, закаленный годами сражений воин с седыми жесткими, как конский волос, усами и властным взглядом, спрыгнул с лошади одним плавным, почти небрежным движением и бросил поводья одному из спутников.
- Ну? - проворчал он.
- Всё идет по плану, кроме хошуна Гедесу, – ответил Субэдэй, заметив, что его брат замыкает колонну. - Похоже, некоторые жены возомнили, что горшки, полные русских медяков, дают им право командовать и перечить.
- Хватит болтовни, - оборвал его Темуру. - Ты что, дитя неразумное или старая баба, чтобы языком молоть?
Субэдэй опустил глаза, уязвленный справедливым упреком отца. В тишине, повисшей после этих слов, особенно отчетливо прозвучало хихиканье Гедесу.
- Да и некоторым, кто любит строить из себя героя, могучего воина, не мешало бы сначала зубы мудрости вырвать, - протянул брат с насмешливой ухмылкой.
- Замолчите оба! - прорычал отец, едва переступив порог кибитки. Его фигура заслонила вход, а голос раскатился по тесному пространству, как гром над степью. - Что это такое - сборище дураков и пустосвятов?
Субэдэй поднял голову и тут же повеселел, увидев Гедесу: тот, пыхтя и задыхаясь, подъехал к кибитке, неловко вцепившись в поводья. Он не смог сдержать смеха, глядя, как брат умудрился превратить свое копье в монгольский аркан - к его концу была привязана петля.
- Ого! - воскликнул Субэдэй, заливаясь смехом. - Неужели Гедесу поймал казака? Скажи, брат, ты заарканил его так же ловко, как копишь медяки для своего горшка?
- Дорогу! - мрачно произнес Гедесу, подталкивая лошадь вперед. Он держал копье с нарочитой важностью, помпезно упирая приклад в складку на животе. Аркан был затянут петлей вокруг шеи пленника - грубо, по-степному, словно недоуздок.
- Дорогу! - снова пропыхтел Гедесу.
Смех Субэдэя оборвался внезапно. В пленнике он с леденящим сердцем узнал своего друга, Васильева. Руки казака были крепко связаны за спиной, и эта поза невольника, вопреки позорной петле на шее, лишь подчеркивала его упрямую гордость: он держался прямо, будто аркан вовсе не стягивал ему горло.
Когда Субэдэй торопливо шагнул вперед, заслоняя собой путь лошади, Васильев подмигнул другу, не меняя презрительного выражения лица. И произнес на русском языке, который Субэдэй понимал:
- Толстяк заявил права на меня по праву первого увидевшего. Оказывается, самый могущественный охотник - не тот, кто убивает, а тот, у кого самые стервятнические глаза.
Субэдэй злобно усмехнулся.
- У него кишки шакала, - процедил он на торгутском. - Вреда от него тебе не будет, жизнью клянусь.
Он метнул предостерегающий взгляд на Гедесу. В ответ тот дернул аркан - резко, грубо, так, что петля впилась в шею Васильева, а сам казак едва не свалился на землю. Подтолкнув лошадь мимо Субэдэя, Гедесу выкрикнул:
- Решать буду я!
- Только посмей! - взревел его младший брат. - Я распорю твой жирный живот, как овце!
Гедесу, задыхаясь от оскорбленного достоинства и не найдясь с ответом, лишь крепче сжал поводья и потрусил дальше, волоча за собой пленника.
Субэдэй проводил их долгим тяжелым взглядом. И только потом, будто очнувшись, прислушался к тихому, настойчивому зову: это бабушка теребила его за рукав.
- Субэдэй, - мягко проговорила она. - Твой отец сердится.
Но, войдя в кибитку, он с удивлением обнаружил, что отец пребывает в куда более спокойном и даже благодушном расположении духа. Темуру поднялся от огня, неторопливо вытирая пальцы, измазанные бараньим жиром, о свои седые усы.
- Ты ел? Возможно, нам долго не придется есть, - проворчал он. - У нас много дел, не время для ссор.
Поглаживая усы, он окинул взглядом крепкую, статную фигуру юного сына - и в этом взгляде мелькнула сдержанная, почти скрытая гордость, которую старый воин никогда не выставлял напоказ.
- Васильев – мой друг, - твердо напомнил Субэдэй. - А Гедесу – дурак.
- Однажды был змей, - произнес Темуру, и в его голосе зазвучала тяжесть веков, будто он не рассказывал, а заново вдыхал жизнь в старую притчу. Он задумчиво погладил верхнюю губу, словно осязая каждым движением нить сказания. - И у него было много голов. В одну морозную ночь он отправился искать укрытие. Но едва змей тронулся с места, как головы затеяли спор - каждая тянула в свою сторону, каждая кричала, что знает верный путь. И он замерз насмерть, так и не сдвинувшись с места.
- Истинно так, - подтвердила его мать, склонив голову. - Моя бабушка рассказывала, будто кто-то видел это своими глазами.
- Гнев изматывает разум, - продолжал Темуру. - Подобно тому, как холмы изматывают коня.
Казалось, в груди его теснилось еще столько важного, что должно было перейти от отца к сыну, осесть в памяти, стать опорой в грядущих бурях. Его узловатые пальцы медленно перебирали седые волосы, будто выискивали в них не просто слова, а те самые, освященные традицией, выражения, что веками передавались от воина к воину.
- Среди людей этого мира, - произнес он наконец, - нужно быть подобным теленку - тихим, скромным, не ищущим ссоры. Но во время войны, подобно соколу, бросающемуся на добычу, нужно идти в бой с яростным криком.
Внезапно Темуру обнял сына - жест непривычный среди их народа, где сдержанность почиталась за доблесть. Объятие было коротким, но в нем уместилась вся тяжесть отцовской любви и тревоги. Он быстро отвернулся, будто стыдясь этой слабости, и подошел к большому сундуку. Вернувшись, отец держал в руках кожаную флягу с аракой.
К этому времени соседи уже сняли войлочные покрытия с крыш и теперь усердно разбирали стены кибиток. Ветер, острый от ледяного дыхания степи, свободно проникал сквозь решетчатые рамы, выстуживая воздух и срывая последние остатки уюта. Субэдэю казалось, будто он стоит внутри последней оболочки своей юности - хрупкой, тонкой, уже готовой рассыпаться от первого сильного порыва ветра. И сквозь эту оболочку он уже видел сияющую темную свободу зрелости, в которую ему предстояло вступить. Молча, не шевелясь, он наблюдал за отцом.
Темуру наклонил кожаную флягу и смочил пальцы крепким напитком. Затем он побрызгал аракой сначала на юг - в честь огня, дарующего тепло и силу; потом на восток - в честь воздуха, что несет вести и раздувает пламя; на запад - в честь воды, питающей землю; и, наконец, на север - в память об ушедших, чьи тени всё еще бродили по этим степям. В завершение он вылил несколько капель на землю, которую они покидали.
Торжественно, не повышая голоса, но так, что каждое слово легло в тишину, словно камень в основание кургана, Темуру произнес, цитируя старый монгольский девиз:
- Путь мужчины - только один.
Напившись досыта, он передал флягу Субэдэю и вышел из кибитки. Обжигающий напиток мгновенно прогнал усталость и злость, разлился по жилам огнем, и кровь забурлила, будто пробуждаясь от долгого сна. Угасающая ночь закружилась вокруг, словно темный вихрь, - дикий, нетерпеливый, с жадностью подгонявший торгутов в путь.
Субэдэй едва взглянул на бабушку, которая, склонившись над очагом, старательно оттирала железный котел сухой травой и, не сказав ни слова, выбежал наружу.
Именно в этот миг грянул оглушительный выстрел - резкий, раскатистый, от которого будто содрогнулась вся степь. Одна из латунных пушек, подаренных торгутам царицей для борьбы с киргизами, вопреки ее замыслу, теперь возвестила не о битве, а о пороге великого исхода: до отъезда на рассвете оставался всего час.
Над волжскими степями взметнулись языки пламени - костры вспыхнули с новой силой, и их багровый отсвет на ночном небе казался предзнаменование. В каждом из пяти тысяч хошунов торгутского народа кипела суматоха сборов.
Двухколесные телеги, тяжело осевшие под грузом, стояли в ряд. Волы, покорные и могучие, были уже запряжены и нетерпеливо переступали копытами, будто чуяли близость дороги. Вьючные животные суетились, а те, у кого не было телег, даже скот нагружали тюками и мешками. Шуленги хошунов метались между рядами, отчаянно пытаясь упорядочить вереницы телег с мебелью, водовозок, высоких крытых дорожных кибиток - всё это сплеталось в безнадежный клубок сцепленных колес.
И над пятью тысячами хошунов поднимался единый гул: рев и мычание вьючных животных, пронзительное блеяние овец, яростный лай собак, сливающийся с криками и возгласами людей, охваченных нетерпением и тревогой перед долгожданным отъездом.
На восточном склоне, словно бледное серебро под высокими холодными звездами, мерцал покрытый коркой прошлогодний снег. И теперь, когда долгая ночь подошла к концу, всё больше и больше взглядов обращались на восток - туда, где небо уже начинало светлеть, в ожидании рассвета нового дня.
