Czytaj książkę: «Таинственная невеста»

Издательство благодарит Banke, Goumen & Smirnova Literary Agency за содействие в приобретении прав

Редактор Ольга Виноградова

Издатель П. Подкосов

Главный редактор Т. Соловьёва

Руководитель проекта М. Ведюшкина

Ассистент редакции М. Короченская

Художественное оформление и макет Ю. Буга

Корректор Ю. Сысоева

Компьютерная верстка А. Фоминов

Иллюстрация на обложке Артем Чернобровкин / Иллюстраторское агентство Bang! Bang!

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Ю. Яковлева, 2023

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2023

* * *

Глава 1

Разговор этот еще долго потом не давал Мурину покоя.

– Не буду от тебя скрывать, – предупредил Ипполит. – После той истории с корнетом Прошиным тобой остались недовольны.

Оба брата Мурина прекрасно понимали, кто такие эти «они».

– Мной? – поднял брови Матвей. – За то, что я очистил Прошина от подозрений?

– За то, что ты вмешался в такое сомнительное дело.

– Как же сомнительное? Оно теперь уже прояснено так, что ни у кого не осталось сомнений – с Прошиным его высочество лобызался у всех на глазах.

Ипполит скривился.

– Прошин бы и без тебя не пропал.

– Мне так не показалось.

– У него полно заступниц.

– Что-то я их не заметил.

– Скажешь, ты и тетку его не заметил?

– Старуху Глазову?!

– Она влиятельная фигура в Петербурге. Она бы растормошила и подняла за собой всех этих своих дряхлых подруг вплоть до княгини Голицыной. Затем они втянули бы в дело вдовствующую императрицу. Известно, как это нравится государю. Со старухами в Петербурге, милый мой, не рискнет связываться даже он.

– Тут ты ошибаешься.

– Насчет государя и его матушки? Не думаю.

– Насчет старухи Глазовой. Ни в какой крестовый поход ради племянника Глазова не собиралась. Она его такими проклятиями осыпала! Нет, мол, у меня больше племянника.

Ипполит неумело свистнул:

– Ха-ха, – и саркастически закатил глаза.

– Я там сам был. Я слышал! Проклинала.

– Еще раз ха-ха.

Матвей покорно вздохнул:

– Тогда я точно не понимаю. Ваш петербургский свет – это какое-то… какое-то…

– Вот именно! – Ипполит вынул портсигар. Достал папиросу, щелкнул крышкой. На крышке был вензель государя. Ипполит получил портсигар в подарок. – Поэтому уж доверься в таких вопросах мне. Тем более что я желаю тебе добра.

– Чем же они недовольны? – Мурин язвительно выделил «они». – Ведь я снял с Прошина обвинения. А ты сказал, это позволило избежать великого похода старух во главе с вдовствующей императрицей. Уж этим-то «они» должны быть довольны!

– Недовольны тобой.

– Хорошо. Я слушаю. – Матвей скрестил руки на груди.

Ипполит покачал головой и выпустил дым.

– Ты проявил себя как человек самовольный и неуправляемый. Такое никто не любит.

Матвей ждал продолжения. Но его не последовало. Ипполит внимательно смотрел в лицо брата. И добавил мягким тоном:

– Я же вижу, что и ты сам недоволен собой. Уж меня не обманешь. Я вижу это по твоему лицу.

Матвей покачал головой. Спорить со старшим братом было бессмысленно. Во-первых, Ипполит был проницателен. Его беспримерная политическая карьера была тому подтверждением. Во-вторых, и в этот раз он оказался прав. Матвей вздохнул, руки его расплелись, соскользнули.

– Да. Но, Ипполит, вся та история меня гнетет совсем не тем, чем тебя. Плевал я на то, что обо мне теперь думают в свете. Случись все сейчас, я поступил бы точно так же.

Ипполит внимательно смотрел ему в лицо:

– И это именно то, что тебя гнетет.

– Да. Я…

«Я обдуманно отдал преступника – графа Курского – в руки его палачу и не чувствую по этому поводу ни раскаяния, ни жалости, ни сожаления. Ничего. Вот что меня гнетет», – мог бы добавить он. Но не стал. Не все обстоятельства Ипполиту следовало знать. Матвей отмахнулся:

– Ах, я толком не умею выражаться, – и отвел взгляд, потому что от взора брата не ускользало ничего.

– Ты изменился, – осторожно заметил Ипполит.

Матвей поднял на него глаза.

Ипполит так же осторожно добавил:

– Ты вернулся… оттуда… другим.

Как и все в Петербурге, он избегал слова «война», пока она шла. А она все шла и шла, вернее, тащилась – потому что армия Наполеона именно что тащилась, теряя людей и лошадей, а русская армия тащилась вслед за ней, тоже постепенно убывая, и непонятно было, когда и чем все это кончится.

– Да.

Матвей кашлянул. Выдавил:

– И я не уверен, что этот новый человек мне по душе. Я не знаю, как с ним быть.

Ипполит с облегчением откинулся на спинку кресла. Плечи его расслабились. Лицо смягчилось.

– Ты с ним познакомишься лучше, с этим новым собой. Потом научишься с ним обращаться. А потом полюбишь. В этом я уверен. Во всем есть плохие стороны, но есть и хорошие. И в этом новом тебе они тоже есть. Дай себе время, ты в них разберешься.

– Хочу надеяться, что ты прав, – кисло заметил Матвей.

– Я прав почти всегда, – стряхнул пепел Ипполит. – И я люблю тебя и старым, и новым, и даже если ты мне однажды заявишь, что решил поступить в актеры.

Матвей фыркнул.

После чего разговор перешел в практическую плоскость.

– Я хочу попросить тебя об одолжении, милый.

Матвей захохотал:

– Ипполит, ты великолепен! Сперва предупредил, что твоя братская любовь ко мне безгранична. А теперь просишь об одолжении. Чего ж ты хочешь? Говори.

Ипполит вынул портсигар, выудил не глядя сигарку.

– Ты тоже этого хочешь, просто еще не знаешь, что моя просьба касается соблюдения и твоих интересов тоже.

– Ну! Теперь я точно весь внимание.

– Я прошу тебя при случае заехать в Энск и проведать там дом, который мы накануне войны унаследовали от отцовской тетки.

Матвей изобразил удивление.

– У нас есть в Энске дом? Большой?

Ипполит закатил глаза:

– Не валяй дурака. Когда ты был там в последний раз, тебя уже вынули из пеленок. Ты носил штанишки.

– Нет, я все еще ходил в платьице! Точно-точно! С розовым кушаком.

– А говоришь, что ничего не помнишь.

– Ты меня уел.

– Управляющий пишет, что дом немножечко пострадал… э-э-э… тем летом.

«Во время войны», – перевел Мурин.

Старший брат зажал сигарку зубами, наклонил к кремню в руке, раскурил, пыхнул, вынул изо рта:

– Весь крюк едва ли с полсотни верст.

Он смотрел на Матвея с надеждой. Брови младшего брата упрямо сдвинулись:

– Да, но… Зачем туда ехать самому? Тем более если немножко. Пусть починят.

– Да ведь от тебя ничего больше не потребуется. Там надо просто показаться, – принялся уговаривать Ипполит. – После… этого всего. Когда этот народ видит, что хозяин присматривает, они уже не позволяют себе распускаться.

– А ты что ж не поедешь сам?

– Я не смогу на них так гаркнуть, как ты, – принялся убеждать Ипполит. – Я штатское лицо. А у тебя и голос командирский. И гирлянды эти… – Он имел в виду эполеты. – Они точно примут тебя за генерала. Ты просто покажись им там. Рявкни. Что-нибудь вроде «Глядите у меня». Или «Я вас всех!». Чтоб знали, что мы бдим. И езжай себе дальше.

Он широко улыбнулся.

– И все? – не поверил Матвей.

Улыбка не погасла, но глаза Ипполита стали внимательнее.

– Выкладывай все как есть, – потребовал Матвей.

Ипполит со вздохом наклонил сигарку к пепельнице, постучал указательным пальцем по кончику:

– Дельце совсем небольшое. Захвати у управляющего список всего, что было повреждено или испорчено во время… этих событий.

– Зачем? Все равно того, что было, уже не вернуть.

Ипполит вдруг перебил его строго:

– Тут ты ошибаешься.

Матвей хмыкнул:

– Ах, вот оно что-о… Возмещение дворянству.

– Ты знал? – удивился теперь Ипполит. Лицо его стало собранным, хищным, он не любил утечек из департамента. – Откуда?

Матвей вспомнил своего невольного знакомого – Егорушку, пронырливого управляющего генеральши Глазовой, который купил в Москве четыре дома ровно перед самым пожаром. Не самое приятное знакомство!

– Это не так интересно.

Ипполит был не согласен. Но решил не давить:

– Как скажешь.

– Но я все же считаю, что лучше бы съездил ты. Списки, цифры – это все не по моей части.

Ипполит вздохнул. Разница между братьями была восемь лет, но в некоторых отношениях Матвей был сущее дитя. Ничто так не старит человека, как жизнь при дворе, тем паче при особе государя, даже такого очаровательного, как «наш дорогой ангел Александр Павлович». Ипполиту иногда казалось, что их разделяют не восемь лет, а восемнадцать.

– А что, по-твоему, я скажу государю?

– Что едешь в маленький отпуск.

– А зачем я еду в маленький отпуск туда, где только что творился сущий ад?

– А почему бы не сказать правду?

Ипполит фыркнул.

– Ведь государь сам изволил покрыть дворянству убытки, – не понял Матвей.

– М-да. Армия оглупляет, – заметил Ипполит.

Матвей надулся. Ипполит ласково засмеялся и похлопал брата по колену:

– Ну-ну, я любя. Это была дружеская критика. Ты ничуть не глупей меня. Но ты же не будешь отрицать, что на ум человека влияет среда.

– Хорошо. Если ты отточил свой ум, тогда как я его затупил, то объясни мне, пока я ненароком все тебе не испортил.

– Ну что ты уж и набычился.

– Я не набычился. Я действительно не понимаю.

– Что ж. Посмотри на все глазами государя. Я прошу отпуск, чтобы сосчитать свои убытки. Что получается?

– Что ты желаешь знать точную сумму своих убытков.

– Нет. Получается, что я не доверяю слову государя, когда он обещает обо мне позаботиться.

– О господи.

– Милый мой, это как в любви. Чем больше ты донимаешь женщину записками, тем меньше ей хочется искать с тобой встреч.

Мурин нахмурился, мысли его понеслись: «Ах, Нина…» Не эту ли ошибку он допустил с ней? Был слишком настойчив? Неужели Нина – с виду своевольная, неукротимая – на самом деле всего лишь такая, как все?

Ипполит воспользовался заминкой:

– Я же не говорю: бросай все и езжай прямо сейчас. Я говорю: загляни и проверь, когда тебе представится удобный случай это сделать. Вы, военные, вечно снуете туда-сюда.

– Но, Ипполит, случай никогда не бывает удобным. В любом приказе, в любой подорожной всегда стоит черным по белому, куда я следую.

– О, наш управляющий вышлет тебе навстречу кучера с повозкой прямо к почтовой станции, а потом туда же тебя вернет. Никто не упрекнет нас в том, что братья Мурины катаются по своим делам за казенный счет.

Разговор этот состоялся осенью 1812 года. Но только весной 1813-го случай, на который уповал Ипполит, наконец Матвею представился.

Глава 2

Когда Мурин вошел утром в большую комнату, служившую на почтовой станции и общей залой, и столовой, четверо других замерли у окна, потрясенно созерцая что-то. Две пожилые барыни, по виду – местные помещицы, немолодой плешивый господин во фланелевом жилете, и один – совсем молодой и одетый крайне модно, даже щегольски, на английский лад. Они даже не пошевелились при звуке его шагов. Тишина была близка к обморочной. Посвистывал только самовар на столе. Мурин подошел, поглядел поверх голов и сам едва не ахнул.

Перемена за одну ночь случилась разительная. Вечор, когда Мурин подъезжал к станции, косо летел снежок, свистал ветер, гнул молоденькие деревца, тряс еловыми лапами. Заставлял потуже запахивать полость, прятать нос в воротник тулупа. От налипшего на него снега кучер впереди казался сугробом.

А утро – сияло и смеялось. Играло на скатах крыш, звенело птичьими трелями. Солнце блистало в ручьях, в лужицах, в каплях, которые срывались с карниза. Небо было неимоверной голубизны, и такими же голубыми были тени на снегу, который весь осел, стал каким-то нестрашным, ненастоящим: то ли вата, то ли взбитый белок.

– Дивная погода, – заметила барыня в шерстяной домашней шали. И тут же нахмурилась: – Кэль кошмар.

– М-да-с… – откликнулся господин в жилете. – Твердый факт.

– Факт-то твердый, Модест Петрович, это дорога растеклась.

После суровой зимы земля еще не оттаяла в глубине, но в верхнем слое медленно набухала от влаги. Очевидное пришлось признать. Настала пора, когда саням уже поздно, а колесам еще рано, когда одна верста превращается в пять – и каких мучительных! Пора в провинции безвыходная, непролазная, непреодолимая. Когда струйки превращаются в ручьи, ручьи сливаются в потоки, потоки в реки, а реки вспухают и выходят из берегов, заодно снося мосты, мельницы, причалы: русская весна!

– Ума не приложу, как теперь ехать. А вы что думаете, сударь? Откуда вы в наши края?

Молодой щеголь прищурился, брезгливо посмотрел сквозь остальных, вынул из кармана очки с зелеными стеклами, надел. Точно в комнате не было живых существ, на которых стоило бросать его бесценный взгляд. Затем отошел в угол и сел в кресло.

Барыня смутилась. Остальные сделали вид, что не заметили бестактности молодого англомана в темных очках. Но на Мурина уже глянули робко – и с ним заговорить не решились. Отошли к столу, справедливо рассудив, что предстоящее дорожное испытание будет легче вынести на сытый желудок, нежели на голодный. Расселись по лавкам. Моська улеглась на коленах хозяйки. Начали стукать чашки, блюдца, ложечки. Забормотали голоса. Не передадите ли варенье. Сливки-с, прошу. Попробуйте, дивный мед. А калач-то вчерашний. Полно? Я всегда отличу только что выпеченное от разогретого. Вам благоугодно малиновое или кружовенное?

Мурин один остался стоять у окна. Поставил локоть на оконную раму, подпер рукой висок, точно голову приходилось поддерживать – такая тяжесть вдруг навалилась. Давнишний разговор с Ипполитом вдруг опять пришел ему на ум. Чувства, о которых он осенью пробовал рассказать тогда старшему брату, с тех пор не только не исчезли, а еще усугубились.

Мурин смотрел на снег, волнисто исчерченный голубыми тенями от стволов. Вокруг стволов обозначились проталины, видна была коричневая земля. Пикала невидимая синица. Природа воскресала. Но Мурин не ощущал радости, которую всегда вызывала в нем весна. Рождающийся мир пугал его. Он казался совсем незнакомым. Как в него войти? Как в нем жить? «Или мир, который вот-вот родится, – тот же самый, что и всегда, а просто я разучился в нем жить?»

Ответов не было. А когда Мурин пробовал задумываться о них, голова его тяжелела, точно была набита мокрым песком.

«Что со мной такое?» – хотел бы он знать. «Я ли это?»

Может, его и окликали, любезно приглашая присоединиться к завтраку. Господин офицер? Только он не слышал.

Вокруг горячего самовара шел свой разговор. Три немолодых лица отражались в самоваре печеными грушами. Одинаково подрагивали брыли, когда их хозяин или хозяйка принимались жевать кусок калача или пряник. Одинаково вытягивались трубочкой губы, чтобы втянуть горячую жидкость. Чашки то и дело замирали в воздухе, забытые в увлечении предметом обсуждения. Сплетничали.

– Сейчас многие если не разорены прямо, то на грани разорения. Только они этого нипочем не покажут. Мне еще покойная Юхнова советовала…

– Ах, сударь мой. – Дама отняла руку от моськи и прижала к своей пышной груди. – Как покойная? Вы про старую Юхнову?

– Про нее.

– Неужто она померла?

– Недавно схоронили. Вы не знали разве?

– Откуда, сударь мой? Я еще летом к дочери в Казань уехала.

– Бонапартия испугались? – живо и ядовито осведомилась вторая дама. – Да, не все, не все наши помещики обнаружили в себе силу духа и твердую веру в государя и силу русского воинства, чтобы остаться в своих имениях и разделить судьбу отечества. Но только тот, кто вкусил горечь лишений, по-настоящему утоляет себя теперь сладостью любви к отечеству. Не так ли?

Она гордо выпрямилась. Дама с моськой несколько растерялась. Захлопала глазами, осмысляя новое положение вещей. Мир определенно изменился. Те, кто остались и «разделили судьбу отечества», претерпев невзгоды, сбились в партию себе подобных и выказывали презрение тем, кто при известии о нашествии поспешил убраться подальше и переждать исторические события в покое и даже удобстве. Моська, почувствовав напряжение своей госпожи, подняла кудлатую голову и сказала: «р-р-р-р».

– Вовсе я не испугалась, – виновато засуетилась дама из «уехавших», поглаживая собачку. – Я верила в государя. А дочь моя на сносях тогда была, вот и попросила приехать. Я желала остаться в имении и довериться силе нашего воинства. Но дочь так настаивала, умоляла, известное дело, в ее положении, не могла же я ей отказать. Я же мать!

– Да я вас и не обвиняю ни в чем, и никто вас здесь не обвинит, – пожала тощими, вернее, отощавшими плечами дама из «оставшихся».

Тон ее говорил: обвиним, и еще как. За месяцы войны они пережили столько, что теперь желали дать выход своим чувствам и обрушить их на тех, кто ничего подобного не пережил. Чтобы у бедной беглянки не осталось в этом сомнений, она добавила елейно:

– Как можно обвинять кого-то в естественных проявлениях человеческой природы?

– Это в каких же? – с вызовом спросила дама с моськой.

– Как говорится, рыба ищет, где глубже, а человек – где лучше.

Дама с моськой стала пунцовой.

– Вы, сударыня… – начала она, а вторая дама изготовилась.

Стало ясно, что вот-вот полетят пух и перья. Но господин в жилете дипломатически поспешил подсунуть этим фуриям другую тему:

– О! Так, значит, вы еще не слыхали о странной смерти Юхновой?

Обе обернулись на него.

– Странной? – ответила дама с моськой.

– Ах, ну и померла, так что ж? – отмахнулась худая дама. Но Модест Петрович не сдался так легко:

– Не просто так она померла.

– Мы все когда-нибудь помрем. Царствие ей небесное.

– Отправиться в царствие небесное ей кое-кто помог.

Дама с моськой наконец сообразила, что ей бросили спасительный круг, и вцепилась в него обеими руками:

– Что вы такое говорите? Помогли? Кто? Как?

Модест Петрович скроил значительную физиономию:

– На этот счет у нас говорят, конечно, разное.

– Кэль кошмар… Что ж говорят?

– А вы бы не повторяли сплетни, Модест Петрович, – недовольно перебила худая дама.

– Это не сплетни. Мне доктор Фок сказал.

– Однако, – худая дама отняла от губ чашку. Мизинец оттопырен, тон не вызывал сомнений. От него стыл чай. – Доктор Фок?

– Уж доктора в таких вещах разбираются.

– Однако. Не очень-то мило со стороны доктора Фока так поступать. Он получает доступ в дома к страждущим людям в их слабости, а потом носит по городу сплетни о своих пациентах. Непременно дам ему это понять!

– Полностью согласна с вами, сударыня, – вдруг поддержала ее дама с моськой.

Пока эти двое пикировались, она обдумала свое новое положение. Выход из него был один: расположить к себе свою мучительницу. Голос дамы с моськой сделался подобострастным:

– Доктора так поступать не должны. Куда это годится? Есть вещи, которые должны оставаться в тайне.

– Вот-вот, о чем и я толкую, – буркнула худая дама.

Они переглянулись – уже как союзницы. Господин в жилете растерялся. Этой коалиции он не ожидал, пошел на попятную:

– Ну, доктор Фок не то чтобы рассказал. А так, намекнул.

– Еще хлеще! Сперва он входит в доверие к пациентам, а потом роняет повсюду намеки. Нет, я положительно сделаю доктору реприманд! Поразительно, как он сам таких простых вещей не понимает. Это не ком иль фо.

– Совсем не ком иль фо! – подхватила дама с моськой.

Господин опешил:

– Да я… Да доктор… Да на самом деле, он и не говорил ничего. Тут любой сообразит. Старая Юхнова ничем она не хворала. А напротив того, была весьма бодра. С чего бы ей вдруг помирать, если только не…

– Фуй. Как вам не совестно повторять сплетни.

– Вовсе я не повторяю. А просто сложил два и два! Разве вы не думали, что больно уж странно Юхнова померла?

Худая строго поджала губы:

– К одним смерть приходит внезапно, а другим дает возможность уладить дела и проститься с ближними.

Господин с надеждой воззрился на вторую даму. Она очень хотела послушать, что нынче болтают о таинственной кончине энской богачки Юхновой. Но остракизма со стороны худой дамы боялась еще больше. Оказавшись между этих двух огней, она замялась, порозовела. Но внезапно увидела выход:

– Ну и нравы у нынешней молодежи, – показала глазами она. – Только поглядите на этого ферта.

Все трое покосились на англомана.

Господин в жилете понял, что она дружески возвращает ему шанс восстановить мир, и шепнул соседкам:

– А давайте проучим этого нахала?

Они вытянули шеи. Глаза их заблистали в ответ. Мурин увидел, как три головы почти соприкоснулись лбами. Потом дамы стали искать в ридикюлях. Сунули что-то господину в жилете. Он подмигнул, вышел.

Мурин терялся в догадках, что за шутку они затеяли.

Дверь скрипнула, впустив холодный воздух. Но это был не Модест Петрович. Просунулась голова станционного смотрителя.

– Лошади поданы.

И точно, в окно было видно, что кучера выводят лошадей.

– Пора, – дама с моськой поставила перевернутую чашку на блюдце.

Пассажиры набросили верхнее платье, надели шляпы, высыпали во двор. Англоман сразу же отошел от них и направился к дорогой карете на рессорах.

Остальные проводили его взглядами, восторг прорывался на их лицах, как солнце сквозь тучи. Когда карета тяжко отвалила и поволоклась, улыбки так и зацвели ей вслед.

Мурину показалось, что карета отправилась в неверном направлении: туда, откуда прибыла накануне. Но тут его самого окликнули:

– Ваше благородие!

Мурин увидал возок, присланный управляющим. Кучер тотчас стащил шапку, спрыгнул с облучка, забрал из его рук саквояж.

– А ты, барин, малость подрос с последнего приезда, – ухмыльнулся кучер. – Никак уже генерал?

Мурин вспомнил наставления Ипполита. Ответил строго:

– Может, и генерал.

– Развезло-то как, – показал кучер вниз, грязь жирно блестела в весенних лучах.

– Да, дрянь.

– Прорвемся, – пообещал кучер, сдвинул рукоятью кнута шапку со лба. – Главное, не застаиваться.

Мурин понял, скорее заскочил внутрь. Крепкая коренастая лошадка напрягла шею, с чмокающим звуком вырвала возок из грязи. Санки тяжело поволоклись.

Вскоре станция опустела. Петух, хлопая крыльями, вскочил на забор. Распустил хвост. Задрал голову к божеству-солнцу, весь вытянулся, весь стал луженой глоткой и восславил его:

– Ку-ка-реку-у!

Глава 3

Двигались если и не быстро, то достаточно споро. Солнце пригревало. Мурин открыл окошки и посматривал по сторонам.

Он думал о том, как приедет в Энск. В теплый дом, где последний раз был еще ребенком. Сразу в баню. Нет, сначала поест. Нет, сначала велит, чтобы натопили баню. А может, кто-то и сам там уже сообразил? Ждут же барина. Раз возок навстречу выслали. Ипполит сказал: управляющий ожидает. В бане залезет на самый верхний полок. Прогреется до костей. Похлещет веником. Он представил, как будет капать с веника вода. Как липнут березовые листья к горячей влажной коже. Представил, как нальет воды на горячие камни. Поддаст пару. Пока не покажется, что задыхается. Что слезает старая шкура. Что ледяной камешек тоски растаял, вытек из души. А сам он стал мягкий, зыбкий, расплывчатый. Он представил, как затем натянет чистую рубаху и упадет в кровать. Какую? Да какую постелют к его приезду. Он припомнил, какие в доме были комнаты. Хоть большую в господской спальне. Хоть одну из узких.

Перины. Подушка. Благодать. Проснется новым человеком.

Потом перестал думать. Мысли его тянулись вместе с пейзажем и скоро сделались столь же однообразны. Вид за окном Мурин находил пленительным. Островкам снега соответствовали белые облака в вышине. Чернота мокрой земли подчеркивала голубое сияние неба. Пейзаж поражал разноцветностью не менее, чем оперение попугая, но был разноцветным совсем на другой, не тропический лад. Тона сдержанные, краски приглушенные – оливковые, бурые, карие, сизые, самые элегантные. Нагая роща в отдалении казалась пушистой. Тонкие чистые стволы берез пронизывали ее, как иглы. Но лучше всего в этом пейзаже были его широта и глубина. Грудь сама расправлялась, дышала глубже. Мурин наслаждался красотой весенней земли.

Запах поначалу почти не мешал.

Потом Мурин закрыл окошки.

Потом принужден был развязать и выпростать галстук и им завязать нос и рот.

А потом перестало помогать и это.

Запах заполнил его ноздри, голову. Заставлял сердце тяжело биться. В горле жгло горечью. Голову вело. Желудок то и дело сводило рвотными позывами. Мурин припомнил, что ел на завтрак. Чай с калачом и простоквашу. И как только он это припомнил, его вырвало: едва успел сорвать с лица шарф и раздвинуть колени, чтобы не забрызгать тулуп и рейтузы, сменных у него с собой все равно не было.

Тут уж запах завладел им полностью. Окутал, как пухлое зловонное сочащееся одеяло. Застил глаза.

– Стой!!! – заорал Мурин. – Стой!!!

И еще до того, как санки остановились, выскочил, не соображая, что делает. Память тела: выскочить на свежий воздух. Ошибка. Воздуха снаружи не было вообще. Было только это тошное, сладковатое зловоние, густое, страшное. Солнечная радость березовой рощицы, которую Мурин видал издалека, а теперь подъехал к ней вплотную, белые стволы, длинные тонкие ветви, голубое небо, все это кошмарно не соответствовало зловонию, точно то были элементы, совмещенные прихотью дурного сна. Вот только проснуться от него не получалось. Мурин зажал нос и рот в сгиб локтя. Глаза слезились. Самая белизна берез казалась теперь белизною запорошенных мундиров. Длинные ветви пошевеливались, как волосы на голове мертвеца. Сколько он повидал таких мертвецов этой зимой: с одной стороны обгорелых в отчаянной попытке согреться у огня, с другой – обмороженных. Тогда ему казалось, что ничего ужаснее он в жизни своей не увидит.

Теперь уже не был так уверен.

Кучер удивленно наблюдал с облучка. Он не совсем понимал, чего это барин заколдобился. Дорогой растрясло? Худо стало, что ль?

– Чего?

– Бож-же, – шипел Мурин себе в рукав. – Вонищ-ща… – расслышал кучер.

– А, – сказал он безмятежно и указал на рощу: – Это-то? Так это француз гниёть.

Но Мурин уже заметил поодаль, между корней, русский кивер.

Одной рукой зажимая галстуком нос и рот, другой хватаясь за стволы, так как вынимать ноги из талой жижи было трудновато, а раненая тут же принялась стенать и жаловаться, Мурин вошел в рощу.

Здесь, среди стволов, снег держался, ноздреватый и твердый, но все еще белый. Пестрота мундиров ударила в глаза. Бой, что прошел здесь, явно был из тех, что никто не упоминает в рапорте, не описывает в письмах родным, а потом не вспоминает. Выбили французов из рощи. Потом французы выбили нас. Потом все покатили дальше. Или: внезапно налетели на… Или: приотстали от основных сил, и тут… Или: пришел приказ перегруппироваться. Словом, бой бессмысленный, ничего не решивший. А для этих людей жизнь здесь кончилась. Несоизмеримость уплаченной цены поразила Мурина.

Он отшатнулся, выкатился из рощи. Сапоги сразу утопли по щиколотку.

Грудь теснило, перед глазами роились точки, и, чтобы высвободиться, задышать, Мурин заорал на кучера – больше не на кого было:

– Какой, твою мать, француз! Ты глаза разуй!

– Ну и наш брат русачок тоже там, – не стал спорить кучер. – Все там вперекладку.

– Гос-с-споди… – сквозь зубы вырвалось у Мурина. – Оставить тела! Лежать! Непогребенными! Вы ж здесь живете! Да люди вы или…

– Да мы в мундирах не волочем! – оправдывался кучер. – Откуда нам знать, где чей мундир. Господь разберется. А лисам да волкам все равно.

От последнего замечания Мурин взвился:

– Ах ты, каналья!

Кучер умел отличать напускной гнев от настоящего. А этот гнев еще и был в вершке от рукоприкладства. Стал оправдываться:

– Да как же прикажешь понять, барин, наш это или француз?

– Да какая разница!

– Вот и я толкую: никакой.

Мурин трясся:

– Это же люди! Люди! Вы же – люди!.. Люди!..Они – люди! – Мурину казалось, он излагает проблему довольно ясно.

Кучер кротко внимал.

Он видел, что барин брызгает слюной, что челюсть у него дрожит, что жилы на лбу вздулись. Кучер вспомнил соседа, Ивашку Кторова: тот тоже ходил Бонапартия бить, в ополчение. И тоже припадочным стал, когда вернулся. Вот ведь: мужик ли, барин, всё одно. Об чем и речь: никакой разницы. «Одна доля солдатская, эх», – пожалел кучер обоих горемык.

– Так-то оно так, – миролюбиво согласился. – Только ты, барин, может, в санках мысль свою мне дообъясни. – И сочувственно предложил с облучка: – А то как бы не утоп.

И указал вниз на его ступни. Мурин глянул и поперхнулся словами. Ноги его ушли в грязь по самые икры. Мурин рванул, чтобы шагнуть. Не тут-то было. Он принялся махать руками и рваться. Но только почувствовал себя мухой, неосмотрительно присевшей на поверхность варенья.

Березы элегически внимали его усилиям. По ним пробегал теплый ветерок. Шевелил длинные ветви.

– Да что ж ты бурки выкатил! Помоги! – завопил Мурин.

Кучер спрыгнул. Принялся тянуть Мурина за руки. Не помогло. Обхватил за талию. Крякнул. Приподнял. И в самом деле вынул.

Только сапоги остались стоять, где стояли. Они напоминали две небольшие трубы, по каким-то причинам врытые в землю – будто за сим должно было последовать дальнейшее строительство, но планы переменились.

– Канальство!

Мурин ухватил один сапог за кожаные ушки, пришитые к краю голенища, в рутинных обстоятельствах эти ушки были предназначены для того, чтобы получше натянуть сапог на ногу, ловчее облечь икры. Мурин принялся тянуть на себя. Кучер подвинул его задом. Мурин понятливо уступил ему одно ушко. Потянули в четыре руки. Мурин скомандовал:

– Ать – два!

Кучер матюгнулся, напряг последние жилы. Со вздохом, чавкнув, грязь отпустила добычу. Сапог был покрыт как бы глазурью, из черного сделался бурым.

Поспешно ухватились за второй. Оба уже были равно красные, злые, потные, перемазанные.

– Ать… – два!

Но сколько ни тянули, только оторвали ушки, Мурин при этом хлопнулся на зад. В последний момент успел подставить руки, и его растопыренные пальцы грязь обхватила мягко, даже ласково: будто упал в холодную овсяную кашу.

Кучер вытер шапкой лоб и обрисовал перспективы дальнейших усилий. Хватило трех букв. Мурин был того же мнения.

Пришлось отступить. Подобрали спасенный сапог. Вынув припасенную для подобных оказий доску и подложив ее спереди под полозья – пока кучер нахлестывал конька вожжами – извлекли из грязи возок, также успевший стать ее добычей.

Мурин запрыгнул в него на ходу.

Скоро выехали на черную ленту грязи, в летнее и зимнее время называемую дорогой.

Пейзаж больше не радовал. Его равнодушие било холодом. Деревья теперь будто говорили: живем триста лет, можем и пятьсот, а ты? Мурин чувствовал, как в ответ поднимается тоска. Война побывала здесь. Он только что видел ее следы. «Чудовище, которое не разжимает когти. Если оно тебя сцапало, то сцапало навсегда». От усталости он думал по-французски, на том языке, который в жизни выучил первым.

Кучер болтал что-то. О том, какие имения в округе погорели, в каких было растащено имущество, а кто умудрился зарыть свои ценности перед самым приходом французов. Что-то было про Юхновых.

Мурин сидел, уткнув нос в овчинный воротник. Мелькали мимо деревья. Мелькало между ними низкое солнце. Потом замелькали дома, заборы, вывески. Воздух здесь был теплей. Печные дымы стояли, выгнувшись, как беличьи хвосты. Чирикали воробьи. В одном сапоге, неуверенно пожимая пальцами босой ступни, промокший, замерзший, голодный, Мурин въехал в Энск.

Возок прокатил по главной улице. Свернул, остановился.

– Приехали, барин.

Мурин толкнул дверцу. Но не поднялся. Не смог. Остался сидеть. Этот запах он тоже сразу узнал – запах цапнул его за нос, не отпускал. Горький, едкий, тревожный. Мурин на всю жизнь запомнил его в Москве: запах старой гари.

Мурин смотрел в проем дверцы. Дома не было. Это казалось тем более невероятным, что соседский дом напротив через улицу стоял как ни в чем не бывало и даже ничуть не изменился.

Мурин вышел, хлопнул дверцей. Припал на босую ногу, которую обжег холод. Осторожно поставил ее так, чтобы едва касаться стылой поверхности. Обвел взглядом пожарище. Снег за зиму припорошил многое, но скрыл не всё. Закопченные останки, опаленные кирпичи, почерневшие балки вырисовывались отчетливо, как только умеет черное на белом. Торчали пни. Было слышно, как Энск живет своей жизнью: поскрипывала колодезная цепь, перекликались, играя, дети, брехнула собака, баском ответила другая.

– Вот оно, значит, как, – заметил осторожно кучер. Похлопал рука об руку. Он стал зябнуть.

– Да, – отозвался Мурин.

– Прикажете свезти вас в трактир и спросить там комнату?

Мурин медленно повернул голову.

– Или, может, на станцию прикажете вас воротить? – вкрадчиво предложил кучер.

Что-то в его голосе заставило Мурина нахмуриться. Он посмотрел на фигуру кучера, точно это был не мужик, который помнил его ребенком, а незнакомый человек. Война была рекой. Кто-то ее переплыл, кто-то в ней сгинул. Но никто, никто не вышел на другой берег, оставшись прежним. «Кто был этот кучер теперь?» – подумал Мурин.

– Господин Мурин! – изумленно зазвенел, отвлек его дребезжащий голосок. Приветливый, но совершенно незнакомый.

Мурин обернулся. Он не сразу понял, откуда этот голос доносился. Потом увидел: в окне бельэтажа на другой стороне улицы стояла толстая барыня в сером платье и махала ему.

Он понятия не имел, кто она. Но она, похоже, знала его давно.

– Матвейка! Ты же – Матвейка? Вырос-то как! – Она умиленно окинула его с головы до ног, одной обутой, одной босой, округлила глаза, всплеснула, замахала ручками: – Ты ж простудишься! Скорее, скорее в дом! Там все друг другу и расскажем!

Глава 4

Мурин проснулся оттого, что на него смотрят. Повернул голову. В спальне было темно, светилась только замочная скважина. Сопение за дверью стихло. Мурин откинул перину. Спустил ноги на холодный пол. Поежился. Зевнул, прикрывая рот кулаком. А потом одним прыжком оказался у двери. От нее прянули, затопотали войлочные шаги. Мурин усмехнулся. Сосчитал про себя до десяти. Нет, не успел. Разведка уже донесла. На счет «девять» в дверь стукнули.

– Пожалуйте умываться, барин.

– Входи.

Вошел немолодой слуга с тазиком. В нем ходуном ходила вода, валил пар. Через плечо полотенце. Следом мальчик в войлочных ботах нес кувшин в одной руке, свечу в другой. Тускло блеснули в ответ позументы. При виде гусарской форменной куртки со шнурами, висевшей на ширме, и сабли вместе со всею положенной по уставу сбруей он так и замер, разинув рот. Старик поставил таз на комод.

– Изволите, чтобы вас одели?

– Нет-нет, спасибо. Я сам.

Старик и бровью не шевельнул.

– Миша, не зявай, – тихо, но строго напомнил мальчику.

Того как ветром сдуло.

Крякнув, старик наклонился, забрал из-под кровати ночной горшок, закрытый крышкой. Затворил за собой дверь.

Свет от свечи напоминал апельсин из оранжереи Строгановых. Мурина охватило блаженство. Захотелось повалиться обратно, в нагретые собственным телом перины, обнять весь мир и так заснуть. Но возможности человека не безграничны. Спать не хотелось. К тому же следовало поспешить, пока не остыла вода.

Мурин побрился, высушил полотенцем бакенбарды и усы, расправил, подкрутил рукой. Куртка казалась противной и тесной, как змеиная кожа. Рейтузы вызывали отвращение. Тело просило халат. Сапог был уже отмыт от грязи и обсушен. Мурин подержал его в руках с сомнением. Счел, что либо два, либо ни одного. Поставил у кровати. И босиком отправился в столовую.

Обе дамы уже сидели за столом. Одною была Агафья Тихоновна Макарова. Другою – ее сестра Варвара. Ни одной Мурин не помнил. Но обе дамы прекрасно помнили его. «В платьице! – бурно умилялись они. – С розовым кушачком!» Здесь воспоминания всех троих пересекались. А ту часть их жизни, которой Мурин видеть не мог, престарелые сестры сами ему поведали вчера за ужином.

Агафья вышла замуж, переехала к мужу в имение, вырастила и женила детей, овдовела. Варвара же все это время жила с родителями, обоих похоронила и осталась одна в семейном доме – по соседству с теткой Мурина. Нашествие обеих повергло в смятение, и сестры сочли самым разумным съехаться: так они хотя бы меньше беспокоились друг за друга. К тому же в городском доме обе чувствовали себя безопаснее, нежели в имении, и оказались правы: небольшое имение Макаровых было вскоре разорено.

Теперь, когда Мурин видел сестер рядом, их родственное сходство бросалось в глаза. Чепцы одинакового фасона, пошитые из одной и той же материи, его усиливали. Госпожа Козина читала, глядя сквозь очки. Госпожа Макарова сидела, подперев щеку пухлой рукой. Перед ней лежали карты. Она тут же их смешала, увидев гостя.

– Вот вы, сударь. Ну наконец-то! Мы вас заждались.

Завтрак на столе был покрыт салфеткой. Госпожа Козина сняла ее. В мисочках белела простокваша. В кипятке плавал брусничный лист. От печи тянуло сухим теплом, постреливали дрова. В окнах была утренняя темнота. В ней отражались кружевные занавески. На стенках были развешаны в рамках засушенные растения.

– А который час? – спросил Мурин.

– Фи-фи, – мягко попеняла госпожа Макарова. – Кушать надо, когда хочется, сударь мой, а не когда часы показывают.

– Прекрасная философия, сударыня!

Мурин засмеялся – его смех отразился улыбками на лицах двух старых дам. Мурин вдруг почувствовал, что все дурное случилось с ним очень-очень давно. Может, и не с ним? Настоящим было только счастье, которое его охватило – ни с того ни с сего, совершенно бессмысленное.

– Садитесь, – указала на стул госпожа Козина.

Он отодвинул стул, сел. Сестры ласково глядели.

– Кушайте.

– Варвара предлагает послать человека откопать твой сапог, – приступила к делу госпожа Макарова, намазывая варенье себе на ломоть хлеба. – Ты где его умудрился потерять?

Мурин побоялся растревожить старых дам подробностями. Его описание включало только строго географические приметы.

– Березовая роща? – переспросила госпожа Козина и задумалась.

– А речка там была?

– Не видал.

Дамы переглянулись.

– Похоже, это роща Юхновых, – предположила госпожа Макарова.

– Тогда надо сперва заручиться их согласием. А то кабы не приняли моего человека за вора: мол, рубить к ним пришел.

– Да ну, душенька. Им, думаю, теперь все равно, кто там что делает.

– Им, сестрица, теперь, конечно же, все равно. Ведь именье это теперь не их, а одного только Егора. Он единственный наследник старухи.

Госпожа Макарова пояснила для Мурина:

– Егор – младший сын покойной Юхновой. Он нынче в уланах. В одном полку с моим Васютой.

– Только зачем нам ждать Егора, голубушка? – не сдалась госпожа Козина и подпустила в голос яду. – Его новоиспеченная супруга, как я слыхала, весьма бойко всем там теперь распоряжается.

– Он женат? – не сумел скрыть изумления Мурин. Когда только иные все успевают…

Обе дамы красноречиво возвели очи к потолку.

– Ох, сударь. Вот и вы, человек незнакомый, удивились. А уж как удивились Юхновы! Ведь эта особа объявилась у них на пороге совершенно нежданно-негаданно.

«Однако», – подумал Мурин.

– Ничего не нежданно. Она объявилась после пожара Москвы. Осталась, бедная, без крыши над головой. Куда еще ей было деваться, как не к свекрови?

– Это так, сестрица. Я только говорю, что покойная Юхнова даже не знала, что ее младший сын женился. Хорош сынок!

– Ах, ну это правда. Весьма некрасиво с его стороны было жениться, не спросив у матушки благословения… – госпожа Макарова покачала головой. – Я этого не пойму. Эти новые взгляды у молодежи…

– Что ж тут непонятного, сестрица. Видно, Егор не был уверен, что матушка благословит этот брак.

– Он-то? Мать ему всегда все спускала и прощала. Не то что страшим детям. Вот и жену его приняла с распростертыми объятиями. Не то что тех бедных, вспомни, как она их третировала.

– Старшие у нее совершенно никчемные. Огорчение одно. Что Аркадий, что Татьяна.

– Егор – тоже не сахар.

– Может. Да только Егор свою матушку любил. А старшие дети с ней вечно цапались. Если б не деньги ее, домой бы и носа не показали.

– Не соглашусь… Егор Юхнов мать тоже не любил. Мне мой Васюта сказывал, с его собственных слов, что он и в уланы-то поэтому поступил, в полк похуже, а ведь по состоянию своему мог и в гвардейские уланы пойти, но предпочел поскорей от маменьки своей удрать. Ведь он ей даже и не писал! Тогда как мой Васюта…

Тут госпожа Козина ласково похлопала сестру по пухлой руке:

– Мы в этом с тобой не согласны, душенька. Так это и оставим. Господину Мурину от наших житейских воззрений толку нет. А что ему нужно – это вызволить свой сапог.

Госпожа Макарова испустила вздох, от которого ее обширный бюст приподнялся и опал. Кивнула. Госпожа Козина приняла капитуляцию. И продолжила деловито:

– Сапог остался возле рощи Юхновых, вот я и предлагаю спросить разрешения у Елены Юхновой… Невестки покойной барыни, – пояснила она Мурину. – Раз уж она там сейчас всему хозяйка.

– Пока Егор в армии, она там всем заправляет, это верно.

– Согласны, сударь?

Мурин вверил судьбу в руки двух старых дам.

– Ах-ах. Да вот еще, – показала госпожа Козина кивком. – Не босым же вам по городу разгуливать. Отыскали в сундуке, пока вы изволили почивать.

Мурин посмотрел за ее взглядом и подумал: лучше смерть.

Там стояла пара валенок. Толстых, нелепых.

Госпожа Козина предложила:

– Ежели великоваты, мы сенца в мысок набьем.

– Но я…

– Примерь, – мягко, но упорно предложила госпожа Макарова. – Босиком же ты не пойдешь.

С этим было не поспорить.

Мурин ступил в них поочередно, точно в ведра. Ступни и икры его сразу обхватило сухое тепло. Обе дамы напряженно внимали выражению его лица:

– Подходят?

Мурин задумчиво потопал валенками.

– Как будто бы…

Но едва он задал себе этот вопрос несколько шире, то тут же усомнился в положительном ответе:

– Но делать визиты в валенках…

– Фи-фи, – мягко попеняла ему опять госпожа Макарова. – Одеваться, сударь мой, надо так, чтобы себе угодить, а не другим.

Мурин не был до конца убежден, но…

– Доверюсь вам, сударыни. Вам видней.

Престарелые дамы глянули друг на друга. Мурин не успел прочесть этот взгляд, а сестры уже сказали им друг другу, что хотели. Госпожа Макарова подмигнула. Госпожа Козина кивнула – сперва ей, а потом Мурину:

– Конечно, нам видней. Еще благодарить потом будете.

Сестра мимолетным взглядом осадила ее. И ласково переняла бразды:

– Дружок мой. Нельзя ль попросить тебя сделать мне одолжение?

– Весь к вашим услугам! – искренне заверил Мурин. – Почту за удовольствие.

– Чудно. Не выполнишь ли ты для меня по дороге одно-другое небольшое поручение, раз уж ты все равно выходить собрался?

– О чем речь!

– А то в такую погоду не больно-то охота нос высовывать. Косточки так и ноют. Ревматизм, ох-ох.

– Буду рад избавить вас от трудов. Что я должен сделать?

– Сущий пустяк. Надо занести выкройку госпоже Коловратовой. Это вставочка для платья, ей крайне нужная. А отставному коллежскому асессору Соколову – рецепт настойки.

– Может, сначала к господину Соколову, а потом к госпоже Коловратовой?

Госпожа Козина сделала какое-то странное движение бровями, но госпожа Макарова повторила:

– Затем к господину Соколову, да… Оба живут в собственных домах. Как свернешь на главную улицу, друг мой, так и увидишь: у Коловратовых дом голубой. А уж у них спросишь, они тебе объяснят, как найти дом Соколовых. А уж мимо дома Юхновых и сам не пройдешь. Во всем Энске он самый большой и заметный.

– Все исполню, – заверил Мурин старых дам.

Перед уходом он зашел к себе. Чтобы скрасить валенки, попрыскал на волосы и галстук кельнской водой. Почувствовал себя уверенней.

Госпожа Козина удалилась в другую комнату. В проем двери Мурин видел только госпожу Макарову, она задумчиво сводила пасьянс. Брови ее были нахмурены. В руке она держала карту, которой никак не могла подыскать место.

Мурин улыбнулся. Тепло его улыбки точно коснулось ее лица, и госпожа Макарова подняла голову. Лицо ее казалось каким-то отсутствующим.

– Сложный пасьянс, сударыня?

– Совсем новый. Никак не приноровлюсь. «Могилою Наполеона» называется.

– Рановато Бонапарта хороните, сударыня. Он жив-здоров.

Госпожа Макарова не улыбнулась.

– Всякого в свой черед ожидает гроб.

От ее слов потянуло странным холодком. Мурин смущенно кашлянул.

– Ну, я пошел.

– С богом, дружок, – она снова склонилась над картами, подперла щеку.

Мурин надел тулуп. В передней было тихо и пусто. И опять чувство, что на тебя смотрят. Мурин поднял лицо. На лестнице, повиснув на перилах, глазел уже знакомый ему мальчик.

– Здорово, Михаил, – сказал Мурин.

Тот не ответил. Мурин отдал ему честь и вышел.

Глава 5

Воздух казался золотым, розовым. В окнах домов по обеим сторонам подрагивал оранжевый свет. Дымы стояли над крышами. Но на самой улице было безлюдно. Даже как-то нетронуто. Ни людей, ни экипажей. А ведь главная! Только сороки прыгали, как господа во фраках. За ночь приморозило, натрусило снежка. Валенки его выдавливали темные ямки на нетронутой поверхности. «Не рано ли я с визитами?» – забеспокоился Мурин. И тут же подбодрил себя: фи-фи, в гости ходят, когда хочется, а не когда часы показывают. Тем более что который час, он действительно не знал.

Раз госпожа Макарова сказала «время подходящее», значит, все в порядке.

А вот и дом в облупившейся голубой чешуе. Семейное гнездо Коловратовых. Мурин на всякий случай огляделся: нет ли еще на улице другого голубого? Не было. Значит, правильно пришел. Медная львиная голова, с небольшой кулак величиной, держала в пасти кольцо. Мурин поднялся на крыльцо. «Представляю, в какую истерику впала бы в Питере какая-нибудь графиня Вера, явись я к ней вот так, на пехотный манер». Мурин потопал, сбивая с валенок мокрый снег, постучал кольцом. На окне колыхнулась занавеска. Мурин учтиво показал физиономию. Попытался придать ей благонравный вид. Пусть видят, что не шантрапа. Занавеска встала на место. Мурин подождал еще. И уже было опять потянулся к кольцу, как оно отпрянуло от его руки – дверь отворилась.

На пороге стоял господин в халате. Большие пальцы он заложил за пояс-шнур, такой витой и толстый, что впору для гардин. Голова его, как бабочками-капустницами, была усажена папильотками. Совершенно ясно, что не лакей и не камердинер, а сам хозяин – господин Коловратов. И вид он имел самый утренний, приватный. «Твою мать, – уныло подумал Мурин. – Ну, госпожа Макарова!» Но господин в папильотках и не думал сердиться, что его застали неглиже. Расплылся в улыбке. Схватил Мурина за руку:

– Прошу-прошу! Я в окно вас увидал.

Радушно втянул в прихожую. Радостно представился:

– Андрей Петрович Коловратов!

Хозяин дома собственной персоной, тут Мурин не ошибся.

– Маша, Маша! Душенька! Смотри, кто к нам пожаловал!

Он оборотился на Мурина и уточнил:

– С кем имею честь?

Мурин представился и поспешил уточнить:

– Меня госпожа Макарова прислала…

– Ах! Душенька! Он от Агафьи Тихоновны!

Высунулась голова, в таких же точно папильотках, только женская.

– Бобо, кто там?

Прищурилась.

– Душенька! – заорал ей Коловратов. – Это Мурин!

– Я принес выкройку, – успел вставить тот.

– Аншанте! – крикнула Маша. – Вы вовремя, господин Мурин! Сейчас скажу кухарке, чтобы нажарила еще оладий!

И пропала. Пахло точно оладьями.

– Ну входите же, входите…

– Я только выкройку, – попробовал отбиться Мурин.

Но Коловратов уже принялся совлекать с гостя тулуп. В отдалении орали дети. Кто-то кого-то чем-то стучал. Раздался рев. И Машин голос: «Мезанфан! Сэ терибль!» – а потом утешающий лепет. На крик «Няня!» через коридор пробежала немолодая женщина в сарафане и платке.

Мурин поставил кивер на столик для визитных карточек, пригладил волосы и вошел.

В столовой гардины точно оказались подвязаны такими шнурами, как халат Коловратова. Очевидно, и то и другое было сшито ручками супруги. Не пропадать же обрезкам! Сама хозяйка уже была в столовой. Волосы в папильотках госпожа Коловратова успела покрыть косынкой. Видимо, опасалась, что Мурин поделится потом впечатлениями со своими петербургскими знакомыми. Фи-фи, уже понимал энский уклад Мурин: носить надо то, что хочешь, а не то, что угодит кому-то другому. Но в столице могли и не понять. Почти наверняка не поняли бы.

Рядом стояла старуха с младенцем на руках.

– Няня, дай-ка мне бэбэ.

Бэбэ был подан матери. Госпожа Коловратова усадила его себе в сгиб локтя, стала поворачивать так и эдак, будто предлагала Мурину купить.

– Красавчик. Щеки. Толстун, – нахваливала она.

Ребенок точно был толстый и розовый. Голубые круглые глазки его с мрачной серьезностью изучали шнуры у Мурина на куртке. Серьезность эта позабавила Мурина. «Точно великий князь осматривает эскиз нового гвардейского мундира. Даже лысина такая же. Он не сдержал улыбки.

– Хотите подержать? – оживилась мать.

Мурин не успел опомниться. Она так быстро протянула и разжала руки, что Мурину ничего иного не оставалось, как бросить свернутую трубкой выкройку на диван и подхватить дитя. Бэбэ тут же вцепился обеими ручками в шнуры. Мурин скосил глаза на его темя. Кожа на плешивой, покрытой пухом макушке пульсировала. Мурин оцепенел со страху. «Еще выроню, не дай бог». Надо бы сжать крепче. «А вдруг я его стисну слишком? И сломаю. Или вовсе придушу». По спине полился пот.

Оба Коловратовых пришли в восторг.

– Шарман! – закричала Маша.

– Какая прелесть, – умилился отец. – Настоящая аллегория. Амур и Марс.

Бэбэ сомкнул пальцы у Мурина в бакенбардах. Мурин стал мотать головой, как конь. Хватка младенца поразила его своею силой. Из глаз чуть не слезы брызнули.

– Шарман! – восторгалась Маша. – Вы прирожденный отец! Да вы покачайте его вверх-вниз. Он и отпустит.

Мурин покачал вверх и вниз. Бэбэ точно разжал пальцы. Разинул беззубый рот, издал восторженную трель: гр-р-р-у-у-у. Затем, гораздо ниже, испустил глухой звук: пфр-р-р-р. Следом грянул запах.

Это Мурина и спасло.

– Няня! Ах! Возьми Николашу. Он покакал!

Бэбэ был тотчас унесен.

У Мурина тряслись колени.

– Ну-с, – господин Коловратов заложил руки за пояс. – Прошу подкрепиться.

Вошла баба с дымящимся блюдом. Судя по красному лицу, кухарка. Поставила на стол. Осмотрела гостя, удалилась.

– Садитесь, господин Мурин.

– Благодарю, – он сел.

Госпожа Коловратова налила и подвинула ему чай. Господин Коловратов положил с блюда оладий. Мурин взял вилку. Маша приветливо начала:

– Так вы от госпожи Макаровой…

Мурин тотчас вспомнил про свернутую трубкой и завязанную шнуром выкройку. Извинился, забрал сверток с дивана, протянул хозяйке:

– Госпожа Макарова покорнейше просила вам передать.

– Шарман, мерси, – госпожа Коловратова тут же развязала тесьму. – Какая прелесть, Бобо. Ты погляди.

Бобо посмотрел на прелесть.

– Бобо, ты посмотри внимательней!

– Душенька, шарман. А что это?

Мурин вонзил вилку в оладью.

– Хм, – задумчиво воззрилась Маша, поворачивая бумагу так и сяк. – Что бы это могло быть?

Над их головами что-то громко ударило, затем раздался рев.

– Няня! – крикнула госпожа Коловратова так звонко, что Мурин чуть не подпрыгнул.

Тотчас на втором этаже побежали шаги.

Мурин быстро задвигал челюстями, торопливо проглотил и повторил то, что сказала госпожа Макарова, отдавая сверток:

– Это вставочка для платья.

– Хм, – сказал Бобо.

– Хм, – сказала Маша. – Прелюбопытно. Куда же ее надобно вставлять? Схожу к зеркалу, приложу, – сообщила она, толкнула задом стул и быстро вышла. Глаза ее возбужденно засверкали.