Czytaj książkę: «Ждана»

Пролог

Зима. Деревня укутана снегом, точно овчинным тулупом, — на совесть, чтобы мороз не достал. Крыш почти не видно — только печные трубы торчат, из каждой вьётся белёсый дымок.

На околице, в доме, жёлтым светом горит замёрзшее оконце. И если подойти поближе и заглянуть в него сквозь узоры инея, можно увидеть, что внутри горница. Небогатая, но уютная. Стол дубовый, покрытый вышитой скатертью. На столе — пучки сухих трав, разложенные по порядку: зверобой, чабрец, полынь. Женщина склонилась над ними. Ей уже много лет, лицо в морщинах, как береста, но в руках ещё сила. Узловатые пальцы перебирают травы, связывают их бечевой. А губы что-то приговаривают.

Рядом с ней, на лавке, трое ребятишек. Младший, который пока и говорить-то толком не умеет, — плетёт из соломы человечка. Он уже почти готов — руки и ноги на месте, круглая голова, перетянута ниткой. Малец то и дело подносит его к своим глазам, шевелит соломенными руками и тихонько смеётся — потому что кукла вышла смешная, кривоватая, но своя.

Другой, лет семи, — с ножом в руке. Мальчик насупился, даже губу закусил. На коленях — чурбак ивы, мягкой и податливой. Он вырезает из него — пока не понять что, но рука уже чувствует дерево.

Старшая девочка сидит с бабушкой, не отрываясь следит за её руками. Она сызмальства научена, какую траву заваривать от кашля, а какую — класть под подушку от плохих снов. Всё это она знает, всё умеет. Внучка ждёт, когда бабушка закончит. Потому что по вечерам, когда стемнеет и лучина догорает, начинается сказка.

И только когда работа сделана — соломенный человечек уложен на полку, деревянная фигурка пристроена на подоконник, а травы развешаны над печью, женщина медленно обводит взглядом внучат — глаза её, как два чистых колодца, — и тихо говорит:

— Ну что, лапушки, сказку хотите?

Дети кивают, не дыша. В горнице становится тихо-тихо.

— Тогда садитесь поближе, ибо сказка эта не простая, не для баловства. Она про то, как жили люди рядом с иной силой. И про то, что всё вокруг нас живое и помнит. И земля, и вода, и лес, и ветер. Все они хранят память рода нашего.

Бабушка замолчала. Потрепала младшего внука по голове, поправила прядь, выбившуюся из косы старшей. Взглянула на догорающие в печи поленья и тихо начала:

— Было это так давно, что солнце с луной ещё не менялись местами…

Глава 1

…небо было низкое-низкое, прямо над макушкой. Земля была мягче, трáвы — выше, а вода в реках — тяжелее.

На трёх водах стояла деревня наша Луговая. Хотя лугов здесь отродясь не водилось — одна вода да лес. Название прицепилось случайно, как репей к подолу, и уже не отодрать. С востока — озеро Глухое, тёмное, как нутро старого сундука. С запада — река Студёная, быстрая, холодная, что леденит кости даже в жаркий день. С юга — болото Мокшань, что дышит туманом и травами без имени. А с севера — лес. Тёмный. Дремучий. Тот, в который ходили только за дровами и всегда до обеда, потому что после полудня лес начинал шевелиться.

В каждом доме знали, что за порогом мир — не пустой. За каждым кустом, за каждым поворотом тропы, за каждой рябью на воде — есть кто-то. Не злой. Не добрый. Просто — другой. Такой же хозяин, как и они сами.

В омуте живёт свой. Чуть зазеваешься — он плеснёт в лицо, чуть наберёшь лишнего — вздохнёт. Водяной — его здесь звали просто Дед — сидел под старым мостом через Студёную. Никто не видел его целиком, но каждый хоть раз видел его пальцы: длинные, в зелёной тине. Они появлялись из воды, когда кто-то бросал в реку монетку — плату за проход. Дед был сварлив, но справедлив. Если рыбаки оставляли ему первую рыбку — он отдавал улов. Если забывали — река мутилась на три дня.

Русалки здесь не пели, говорили шёпотом. Прятались в камышах и следили за детьми. Ждали, когда ребёнок сам подойдёт слишком близко, и тогда задавали ему один вопрос. Если ребёнок отвечал честно — отпускали. Если врал — забирали его голос на месяц. Никто не знал, зачем им это. Но дети в Луговой врать разучились рано.

На перекрёстках жили кикиморы. Их называли «пряхами», потому что они путали нитки у тех, кто ссорился, и распутывали у тех, кто мирился. К ним ходили за советом, но не напрямую, а через ведуний — тех, кто умел читать следы на земле и знал, как говорить с нечистью, не обижая её.

В чаще леса, там, где даже дровосеки боялись рубить, жила Баба Яга. Ведунья, знахарка, ведьма — всё в ней было. Знала травы, читала следы, говорила с лесом. Лечила по-разному: иного травами, иного — жаром печи.

Приведёт мать к ней больное дитя, Яга посадит его на лопату, сунет в устье, нашепчет что-то. Печка выгребет хворь, и ребёнок выходит здоровым, румяным, будто только из бани.

Яга была суровой, но справедливой. Лечила не всех — только тех, кто приходил с чистой душой и без корысти. Брала не плату, а обещание — что человек сделает что-то важное для людей или для леса. Её слушались. Потому что, когда печка не помогала, никто уже не мог помочь.

И люди, и водяные, и русалки, и кикиморы, и сама Яга — держали равновесие. Иногда оно шаталось, но никогда не падало.

С Дедом не ссорились — кланялись, когда проходили по мосту. С русалками не спорили — обходили камыши стороной в полдень, когда те просыпались. Кикиморам оставляли у перекрёстков краюху хлеба. Домовых не обижали — подкладывали им за печку сладкую кашу. Бабу Ягу не беспокоили по пустякам — знали, что она придёт сама, если почует беду. Не от страха, нет. От уважения. Потому что ведали: у каждого свой надел, своя тропа, свой срок.

Так и жили, ладно да складно.

Глава 2

Всё началось с мальчика Власа, которому только-только минуло восемь годков. Он бегал к озеру за водой — мать послала, вечером уже, перед самым закатом. И не вернулся.

Искали всей деревней. Мужики с факелами прочесали берег до самого поворота, где река уходит в лес. Бабы звали Власа по имени, голосами тонкими, надрывными. Даже ведунья Матрёна, чьи глаза видели больше, чем у других, отправилась на поиски, но вернулась ни с чем. Сказала только: «Как будто его и не было».

Три дня ждали. Три дня надеялись. На четвёртый поняли — не вернётся.

Женский плач доносился с каждого двора. Детей попрятали по избам — сберечь от лиха. Мужики молчали, сжав кулаки. А на пятый день горе обернулось гневом — глухим, как подземный гул.

— Это они, — молвил староста Косьма, сжимая в руке посох. — Позабыли уговор. Мы им — уважение, а они — наших детей.

Водяному перестали бросать монеты. Русалок проклинали шёпотом у камышей. На перекрёстках больше не лежало краюх. Мужики точили топоры и говорили, что пойдут к озеру — спросят с хозяев. Деревенские ведуньи молчали. Они чуяли, что здесь нечисто, но не могли объяснить.

В тот же вечер, когда солнце клонилось к лесу, в деревню пришла Яга.

Появилась на околице — маленькая, сутулая, в тёмном платке, опираясь на корявую палку.

Она прошла мимо изб, мимо колодцев, мимо перепуганных баб — и остановилась прямо перед домом старосты.

Косьма вышел на крыльцо. Хотел что-то сказать — но Яга подняла руку, и он замолк.

— Не выходите на тропу войны, — начала она. Голос дрожал, но в нём слышалась древняя стать. — Не ваша вина… и не их.

— А чья же? — выдохнул кто-то из толпы.

Яга обвела взглядом деревню. Долго смотрела на лес. Потом подняла глаза к небу, где уже зажигались первые звёзды.

— В Глухом озере кто-то пробудился. Чужой. Я не знаю, кто он. Никто не знает. Не из наших. И не из людей. Не из воды, не из леса. Он пришёл оттуда, где даже я не бывала. Лёг в озеро, уснул — и забыл себя. А теперь проснулся. Он выбрал озеро, потому что оно — хранилище. Вода в нём стоит, не течёт, не уходит. Всё, что в него попадает, остаётся там навсегда. Но оно связано с рекой и болотом под землёй, как корни одного дерева. И когда он проснулся — вода замутилась во всех трёх водах. Если мы не поможем ему вспомнить, кто он — мир перевернётся. И тогда уже не будет ни Луговой, ни леса, ни воды.

— А Влас? — выкрикнул кто-то из толпы.

Яга обернулась на голос. Глаза её блеснули.

— Вода не топила мальца. Она взяла его, чтобы вы зашевелились. Он жив и спит — глубоко. Если имя чужака будет названо — Влас вернётся. Если нет — он останется там навсегда.

Яга обратилась к старосте.

— Ищите девочку. Ту, которая слышит воду. Есть такая?

Косьма побледнел. Толпа зашепталась.

— Есть. Внучка Матрёны. Жданой кличут. Но она… она ещё дитя.

— Значит, время ей стать взрослой, — ответила Яга. — Иначе дитём и останется. Вместе со всем миром.

Глава 3

Ждана сидела на крыльце дома бабушки Матрёны и чистила мелкую плотву. Чешуя летела в стороны, липкая и серебристая, и пахла рекой и тиной.

Девочка была худенькой, большеглазой — глаза синие, как вода в Студёной перед дождём, с русыми волосами, которые вечно выбивались из косы. Рукава рубахи закатаны до локтей, пальцы тонкие, но цепкие. Ноги босые, лапти скинуты у порога.

Она не знала, что в деревне говорят о ней. Она вообще редко знала то, что говорят люди. Её мир был другим.

Ждана слышала воду.

Не ушами — нет. Там, где у других бьётся сердце, у неё жил голос. Он звучал ровно и непрерывно, как дыхание. Иногда вода просто говорила — шепотом, вздохами. Иногда показывала картинки — как будто открывала дверь в чужую память.

Вода помнила всё. Кто в ней купался, кто тонул, кто бросал монетки, кто ругался на берегу. Она хранила даже то, чего сами люди уже не помнили. И делилась этим с Жданой.

Девочка не знала, хорошо это или плохо. Она просто жила с этим.

Ждана не помнила родителей. Говорили, мать умерла родами. Отца никто не знал. Матрёна забрала сироту к себе.

Так девочка и росла — ничья и своя одновременно. С даром, о котором знали все, но никто не говорил о нём вслух. С пустотой внутри, которую нечем было заполнить, кроме воды.