Czytaj książkę: «Смертельная глубина»

Name: Смертельная глубина
Author: Уилл Дин
ISBN: 978-5-04-254212-1

Уилл Дин

Czcionka:

Will Dean

THE CHAMBER

* * *

Посвящается водолазам-глубоководникам и книготорговцам.
Вы настоящие звезды. Вы трудитесь в условиях невероятного давления, и вам нужно «возвращаться на землю» после долгой смены. Вы незаменимы, недооценены и обладаете недюжинными знаниями. Вы виртуозно жонглируете задачами. Без вас все пошло бы прахом в мгновение ока. Спасибо.

Палец у меня зудит,
что-то злое к нам спешит.
Уильям Шекспир,
«Макбет»¹

Глоссарий

Насыщенные погружения – это отдельный удивительный мир. Технологии постоянно развиваются, снаряжение и протоколы обновляются. Водолазные системы различаются между собой – от страны к стране, от судна к судну. В этой книге речь пойдет о технологиях и системах, которые были в ходу в начале 2000-х годов. Ниже перечислены некоторые из наиболее часто встречающихся терминов.

Погружение на обогащенном воздухе – Погружение с пуповиной, а не с аквалангом, но без насыщения.

Беллман – Дежурный водолаз внутри колокола.

Кессонка/заломай – Декомпрессионная болезнь. В тканях организма после гипербарического воздействия образуются пузырьки.

ВДС – Встроенная дыхательная система. Резервная система в барокамере, обеспечивающая подачу дыхательных смесей, отличных от основного газа, используемого для создания давления.

Продувка – Процесс нагнетания газа для повышения давления в замкнутой камере или колоколе.

Закон Бойля – Мариотта – Зависимость между давлением и объемом газа при постоянной температуре.

Барокамера – Герметичная камера для погружения, оснащенная люками для входа и выхода, а также системой подачи пригодного для дыхания газа.

Балласт – Бетонный груз для натяжения и стабилизации спускового колокола.

Декомпрессия – Падение давления, испытываемое водолазами в конце погружения или пребывания в камере; процесс выхода инертных газов из тканей организма в этот период.

Дельта-пи – Поток, вызванный разницей давлений.

Спусковой колокол – Камера меньшего размера, подвешенная на тросах и используемая для перемещения водолазов в СОВР и обратно.

СОВР – Судно обеспечения водолазных работ.

СДП – Система динамического позиционирования.

Продуваться – Выравнивать давления в ушах и носовых пазухах при погружении.

Грузовой шлюз – Шлюз среднего размера в подводном рабочем понтоне, предназначенный для передачи водообогреваемых гидрокостюмов и другого оборудования.

Шлем – Водолазный шлем с системой подачи дыхательной смеси, освещением и средствами связи.

Гелиокс – Дыхательная кислородно-гелиевая смесь.

ИПБ – Инспекция по безопасности.

Водообогреваемый гидрокостюм – Специальный костюм с системой трубок, по которым непрерывно подается горячая вода для защиты от переохлаждения.

ОСЖ – Оператор систем жизнеобеспечения. Специалист, управляющий системами жизнеобеспечения в жилых и рабочих барокамерах.

Стыковка – Процесс герметичного соединения одной барокамеры с другой (например, спускового колокола с подводным понтоном).

Медшлюз – Небольшой шлюз в барокамере для передачи пищи, медикаментов, белья, записок и т. д.

О-ринг – Кольцевая механическая прокладка для создания герметичности в соединениях.

Система возврата газа – Система для сбора и очистки отработанной кислородно-гелиевой дыхательной смеси с целью ее повторного использования.

Работа на насыщении – Метод длительных погружений, при котором водолазы живут под давлением неделями, а ткани их тел насыщаются газом. Декомпрессия проводится однократно по завершении работы.

Поглотитель – Патрон с химическим составом для удаления углекислого газа из дыхательной газовой смеси.

Акваланг – Автономный ранцевый аппарат для дыхания под водой.

Переходная камера, ПК – Герметичная камера для перехода под давлением из жилого отсека в спусковой колокол или спасательную капсулу. Часто служит санузлом. Также известна как «мокрая камера».

Пуповина – Рукав, объединяющий шланги подачи газа и горячей воды, электрические и коммуникационные кабели, а также соединяющий водолаза с колоколом, а колокол – с судном обеспечения.

Декорректор – Электронное устройство для преобразования искаженной гелиевой смесью речи водолазов в разборчивую.

Глава 1

Море не волнуют ваши личные драмы или разбитое сердце. Его не задевают ваши страхи, травмы, простые человеческие желания. Море, раскинувшееся по всему миру, скрывающее в своих глубинах истину и ужас, верно лишь самому себе. Любовь или ненависть – морю все равно на них.

Море просто есть.

Я оставляю Абердин позади и поднимаюсь на сходни «Дип Топаз», нашего СОВР – судна, обеспечивающего водолазные работы. Время для прощаний прошло. Соленый бриз бьет по глазам, ветер щиплет, и я забираюсь на борт с сумкой. Майк Эллиот уже ждет меня, солнце подсвечивает его обветренное лицо, зеленые глаза и сверкающие серебром брови.

– Был тяжек день, но вместе и прекрасен.

Десятилетие в Северном море смягчило его акцент уроженца Сан-Диего.

– Диккенс?

– Тот, второй. Как жизнь?

– То же судно, новый день.

Он улыбается, и я мельком замечаю военные наколки на его предплечьях. Часть из них нетронута, другая покрыта свежими рисунками. Сожаления и ошибки. Переосмысление. Я достаю видеокамеру, он извиняется и оставляет меня в одиночестве.

Неловко направляю ее на себя, и на поворотном экране появляется мое бледное заострившееся лицо. Ни макияжа, ни укладки. Волосы, которые я красила сама, слишком короткие, чтобы толком собрать их в хвост. Мама когда-то говорила, что я могу быть красивой, если как следует постараюсь, но это, конечно, сильно сказано.

– Здесь мы проживем следующий месяц, – неловко произношу я. – Двадцать восемь дней мы проведем под давлением или, как говорим между собой, «на глубине». По крайней мере, Майк, я и четверо других водолазов. Мы будем жить на борту этого корабля в маленькой герметичной барокамере и парами спускаться в водолазном колоколе на морское дно, чтобы работать там посменно. Зарплата здесь в пять или десять раз выше, чем мы могли бы заработать на суше, занимаясь строительством. Нам хорошо компенсируют риск.

Я останавливаю запись. Одна из крупнейших водолазных компаний Шотландии смонтирует из отснятого материала короткометражный фильм, чтобы привлечь в нашу отрасль больше женщин. Считаю, мой долг хотя бы попытаться это сделать.

В глубине судна я нахожу Джамбо, опытного водолаза из Ливерпуля. Другие назвали бы его моим «папой», ведь когда-то именно он взял меня под свое крыло. Но мы это прозвище никогда не использовали. Джамбо невысокий, темноволосый и мускулистый, со взглядом человека куда более старого, чем он есть. Его мать из Ирландии, отец из Сент-Люсии, а он сам пользуется огромным уважением среди водолазов, которые работают в британских водах.

– Уши, – говорит он, и, несмотря на десятилетия жизни в Коудоре, к востоку от Инвернесса, его шотландский акцент все еще очень силен. – Готовь уши, Брук.

Я здороваюсь с медиком Гонсалес.

– Эллен Брук?

Я киваю, она велит мне присесть. Скорее всего, мы единственные женщины на корабле. У нее длинные вьющиеся черные волосы и серьезное, напряженное выражение лица. С помощью отоскопа она осматривает мои уши, ведь именно они особенно чувствительны к перепадам давления. Много лет назад Джамбо сказал мне: «Водолазам в насыщении нужны чуйка и здоровые уши».

Гонсалес измеряет мне давление и проверяет дыхание, хмурясь еще сильнее.

– Все хорошо? – спрашиваю я.

Она кивает, мы обмениваемся взглядами. Я не знаю, что это значит. Кажется, ей не по себе. Приходит черед Джамбо, он снимает рубашку. Его тело покрыто шрамами, душа – тоже, и вместе они несут на себе следы многолетнего тяжелого труда. Он не флиртует и не выпендривается, когда раздевается, а лишь доказывает, что еще не слишком стар для нашей работы. Я в нем не сомневаюсь, но боюсь, что он начинает сам в себе сомневаться.

Медики обладают удивительной властью над водолазами. Это им решать, будем ли мы работать или поедем домой. У них есть доступ к сильнодействующим лекарствам. А еще могущество и почти полное отсутствие контроля со стороны – по крайней мере, на борту судна.

Я знавала тех, кто своей властью упивался.

Пронзительно кричит чайка.

«Дип Топаз» устремляется в Северное море мимо впадины Бьюкен, к востоку от Абердина. Пустынный горизонт лишен примет и опоры. Мир кажется чистым и нетронутым, но морское дно под нами пересекает обширный лабиринт из устьев скважин и трубопроводов, коллекторов и соединений. Это невидимая вселенная, доступ к которой есть только у водолазов на насыщении.

Инструктаж от капитана Леннокса мне снимать не разрешают. Он серьезно и почти грубо велит нам беречь себя. Говорит, что каждый из нас может в любой момент скомандовать «Стоп, машина!». Технически это так. Но, учитывая, что каждый день работы судна стоит больше ста тысяч фунтов и единственная причина, по которой оно вообще вышло на воду и обслуживается почти девяноста членами экипажа, заключается в том, чтобы обеспечить нам, шестерым водолазам, выживание, причина на это должна быть очень веская. Капитан велит нам не торопиться и избегать травм.

Другие водолазы сидят по обе стороны от меня. Майк и Джамбо, крепкий длинноногий американец и коренастый британец, – самые старшие и наиболее опытные. Оба бывшие военные. Я, Андре и Спок – младше их по возрасту. А еще есть Пакетик, местный салага.

– Я Эллен Брук, – говорю я, протягивая руку, хотя и сомневаюсь, что он не знает, кто я. – Почему тебя так прозвали?

Пакетик пожимает плечами.

Андре, получивший свою кличку в честь популярного в 70-х и 80-х рестлера, говорит:

– Пацан так чай пьет. Да, Пакетик? Любишь покрепче.

Я предполагаю, что Пакетик лет на десять младше меня. Ему около тридцати. Оливковая кожа, большие карие глаза, квадратная челюсть. До того как мы взошли на борт, я услышала, как он на другом языке говорил по телефону с матерью. Когда человек пытается успокоить родителей, это всегда понятно – и не важно, на каком языке он говорит.

Он отвечает:

– Я люблю чай крепче, чем ты, Андре. И ослиную мочу пить не стану.

Андре улыбается во весь рот, показывая зубы, – между передними у него внушительная щель. Он спрашивает с сильным говором уроженца Ноттингемшира, глядя на салагу сверху вниз:

– Третий раз в баке?

Пакетик сглатывает, расправляет плечи.

– Второй.

Улыбка Андре смягчается. Он выглядит почти довольным.

– С тобой все будет нормально, пацан.

Мы надеваем водолазные комбинезоны и каски и выходим на палубу. Бушует ветер, волны разбиваются о борт и шумят. Матросы проверяют клапаны и кабели, крановщик сверяется с контрольным списком. К нам подходит высокий стройный мужчина с аккуратной белой бородкой и пронзительными голубыми глазами. Я улыбаюсь, как только узнаю его. Это Халвор Магнуссен.

– Должно быть несложно, – говорит он довольно мягко, несмотря на свой вид. Он не любит бессмысленные разговоры. Халвор сам был легендарным глубоководником – в те времена, когда жизнь в нашей профессии была гораздо короче, чем сейчас. – Балласт на полторы тонны.

Халвор рассказывает нам о работе, иногда его норвежский акцент прорезается сильнее, иногда слабее. Мы слушаем. Море неспокойное, но и не штормит. Последние чайки поднимаются в воздух и улетают, когда мы направляемся в более глубокие воды. Все, кроме одной. За спинами коллег я вижу большую черную птицу, распростертую на палубе и раскинувшую крылья. Шея чайки сломана, голова болтается и повернута под каким-то неестественным углом. Клюв слегка приоткрыт. Мне следует прислушаться к техническим пояснениям Халвора, но я слежу за тем, как молодой матрос в каске аккуратно поднимает чайку рукой в перчатке – перья развеваются на ветру, глаза сверкают, как драгоценные камни, – и бесцеремонно выбрасывает ее за борт корабля.

– Повторяю, вопросы есть?

– Нет, – ответила я, возвращаясь в реальность, к Халвору. – Все ясно.

– Как я уже сказал, должно быть несложно. Первое погружение в пять утра. Главное, чтобы погода не помешала. Не будем загадывать наперед.

Мы вшестером идем на склад снаряжения, а Халвор отправляется туда, где проведет ближайший месяц, – на пункт управления. На большинстве судов главным нервным центром является мостик, и капитан наслаждается неоспоримой властью. Но на СОВР все иначе. После погружения центром вселенной становится пункт управления, а Халвор фактически превращается в бога. Задача мостика – и она чрезвычайно важна – состоит в том, чтобы удерживать судно неподвижным в любых условиях, используя GPS и систему динамического позиционирования с помощью подруливающих устройств. Если судно сместится, то следом сместится и колокол, и тогда у любого водолаза, работающего на дне, оборвется пуповина. Он останется в полном одиночестве – без связи, горячей воды и подачи воздуха, в непроглядной глубине.

Я спрашиваю парней, можно ли заснять проверку снаряжения.

– Меня не снимай, – отвечает Спок, не извиняясь и не объясняясь, что меня не удивляет. Лео (это его настоящее имя), крутой водолаз и участник ультрамарафонов, предпочитает держаться особняком. Его торчащей челке мог бы позавидовать любой участник бойз-бенда, ни у кого больше я такую не видела. Всегда ухоженный и спокойный, Спок относится к водолазному делу так же серьезно, как и к воспитанию своих четырех дочерей. Большинство водолазов пашут без продыху, а он всегда следит за тем, чтобы проводить достаточно времени на суше и иметь возможность разделить ответственность и все самое главное со своей женой. На этом корабле нет никого более загадочного, чем он.

– Без проблем, – отвечаю я.

Осмотрев свой шлем – шапку, как мы называем между собой этот предмет желтого цвета весом больше двадцати килограммов, которая позволяет нам оставаться в живых на глубине, – я снимаю то, как Андре и Джамбо проверяют передатчики.

Андре пригибается, заходя на пункт управления, расположенный примерно в десяти метрах от барокамеры, которая скоро станет нашим домом. Он говорит:

– Проверка камеры, – и Джамбо сдвигает шлем.

– Работает?

– Да, – отвечает Андре.

Джамбо говорит:

– Проверка освещения, брат.

Андре нажимает на одну из сотен кнопок на панели управления, и мощная подсветка шлема включается и выключается.

– Освещение работает, – радостно сообщает Джамбо.

– Отключаю связь, – отвечает Андре.

Эти двое очень близки. Не только потому что много лет работают вместе, но еще и из-за того что, возвращаясь на сушу, становятся собутыльниками. Андре на голову выше Джамбо, кожа у него в десять раз светлее, но если не считать этого, они бы сошли за братьев.

Я ставлю камеру на полку и снимаю то, как проверяю собственный шлем. Я закручиваю болты и проверяю защелки. Снарягу мы проверяем сами – как десантники, складывающие свои парашюты. Когда ты работаешь на глубине более ста метров, предосторожности не бывают лишними. Ты полагаешься на свои умения, коллег, снаряжение и характер. Если запаникуешь, тебе конец. Главное – думать, а не реагировать. Если что-то пойдет не так, важнее всего будет побороть инстинкт всплыть на поверхность. Потому что это не выход. Мы помогаем самим себе и команде. Все шестеро. Если один из нас лишится руки или пальца во время гипербарической сварки, что случается значительно чаще, чем я об этом думаю, другие его подлатают и поделятся обезболивающим.

Я смотрю в камеру:

– Со шлемом все хорошо.

Мы подбираем себе обувь и водообогреваемые комбинезоны. У большинства есть предпочтения. Андре выбирает самый большой размер, Джамбо – самый маленький. Споку, мне кажется, все равно. Он не похож на человека, на чей выбор могли бы повлиять ностальгия или суеверия. Я совсем другая. Когда я работала в Мексиканском заливе, мы часто использовали такие же комбинезоны, но там от них не зависела наша жизнь. На дне Северного моря нас ждут шестичасовые погружения при температуре примерно на три градуса выше нуля. Если пуповина перестанет подавать горячую воду, я умру от гипотермии за несколько минут.

– Будешь снимать, как мы принимаем душ в мокрой камере, Брук? – спрашивает Джамбо, показывая на мою камеру.

– Только батарейку зря сажать, – отвечаю я.

Он улыбается, в уголках губ появляются ямочки, и надевает комбинезон.

Барокамера вот-вот нас поглотит. Я навожу объектив на систему. Трубы, клапаны, стальные заклепки. Голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

– Это наш новый дом. Мы будем жить на судне примерно при том же давлении, что и в ста метрах под водой. Барокамера маленькая, размером примерно с заднюю площадку автобуса, и вшестером мы проведем целый месяц. Внутри – двухъярусные кровати, стол со скамьями и мокрая камера, которая служит одновременно ванной комнатой, складом снаряжения и капсулой для транспортировки. Пищу, лекарство и чистое белье нам будут передавать через маленький шлюз, когда установится постоянное давление. Камбуз судна не так далеко, поэтому еда будет прибывать к нам еще горячей. Дышать мы будем не воздухом, а смесью гелия и кислорода, поэтому, возможно, это мои последние слова, которые вы поймете без субтитров.

– Я тебя и сейчас не понимаю, – говорит Майк. – Этот твой каджунский говор, Брук. Нельзя вывезти Луизиану из девушки.

Я не обращаю на него внимания. Майк иногда производит угрожающее впечатление, но вообще-то он милашка.

– Наша шестерка будет жить, есть и спать здесь, в этой крошечной капсуле на корабле, – продолжаю я. – В общей комнате есть небольшие иллюминаторы, через которые операторы систем жизнеобеспечения и их помощники смогут наблюдать за нами, а мы – за ними. В Штатах помощников называют Бетти. Они остаются на судне, пока мы вшестером каждый день поднимаемся и опускаемся, чтобы работать на дне. Нас ждут попарные смены, каждая длится восемь часов, из которых шесть внизу. Мы будем есть и спать в камере на судне и каждый день в колоколе спускаться на грунт.

Я останавливаю запись. «Дип Топаз» покачивается на волнах, но мы в центре судна, и здесь это ощущается не так сильно. Снаружи грузового шлюза из толстой стали беспорядочно свалены мешки. На каждом написано имя.

Джамбо – или, как его зовут на самом деле, Гэри Питчард, бывший водолаз-подрывник военно-морского флота, – самый старший в нашей команде. Вместе с Пакетиком он единственный не белый водолаз, ныне работающий в Северном море. Любитель бега по пересеченной местности и отличный повар, Джамбо – наш опытный старейшина. Его темно-зеленый вещмешок и ноутбук потрепаны не меньше хозяина.

Майк Эллиот, отставной «морской котик», страстный автолюбитель и фанат калистеники, обожает «Корветы» и мотоциклы. У него спортивная сумка, а прозвища нет. Думаю, никто не смог его придумать. Я виделась с его многолетней подружкой, Эмили, образованным британским архитектором, и она мне очень понравилась. Вместе они отнюдь не выглядят идеальной парой, но как-то справляются. Как и многие в нашей профессии, Майк лишился кончика большого пальца левой руки.

Спок, тихий семьянин с необычной прической, всегда сдержан; отсюда и кличка. Даже сумка у него незапоминающаяся – мягкая, серая, фирмы «Пума». Спок обладает телосложением квотербека НФЛ, но, несмотря на это, показуха ему не свойственна. Однажды он отказался от хорошо оплачиваемого погружения в Средиземном море, потому что его дочке нужно было удалить аденоиды. Не знаю, кто еще из водолазов принял бы такое решение.

Андре, жилистый спец по сварке, бывший игрок в регби и нынешний – в карты, почти ровесник Джамбо, но мудрости ему недостает. Его сумка – из дорогой коричневой кожи, но он настолько высокий, что его вечно дразнят – мол, в его руках она выглядит как кошелек. Андре частенько цитирует сразу по несколько строк из шекспировских пьес. Когда голос искажен гелием, это звучит весьма своеобразно. А еще – заразительно.

Пакетик – или, если верить ярлычку на сумке, Джавад Ассар, – пока что тайна. Это всего лишь вторая его работа с насыщением, и он привез с собой новенький рюкзак, который, как это часто бывает у новичков, значительно больше, чем сумки всех остальных.

Он пока не осознал, насколько тесные и аскетичные условия нас ждут.

Колокол – это капсула поменьше, которая функционирует с тем же давлением, что в барокамере и на дне. Он соединяется с коротким туннелем над мокрой камерой и поднимается, перемещается и опускается через колодец судна на стальных тросах. Мы проверяем оборудование, изучаем пуповины и резервные газовые баллоны. Встав кругом, мы вытягиваем соломинки, чтобы определить, кто займет нижние койки. Нервы шалят от предвкушения и страха. Я, естественно, вытаскиваю короткую. Меня ждет верхняя койка, а значит, меньше пространства и возможности уединиться. Парни расходятся и занимаются тем, что успеют сделать за оставшиеся пять минут до нашего заключения в барокамере. Андре выкурит последнюю сигарету. Джамбо наверняка позвонит подружке попрощаться. Майк будет стоять на палубе и в последний раз за следующие четыре недели вдыхать свежий воздух – да, в общем-то любой, и сделает пару упражнений. Понятия не имею, чем занимается Спок. Я проверяю шлем в последний раз и пишу Джилли, моей невестке из Хэрроугейта.

Пригляди за ними, сестренка.
За старшеньким тоже. Целую.

Джилли отвечает моментально. Сколько бы ни прошло лет, она каждый раз переживает за меня.

Я пригляжу за ними. А ты береги себя. Как вернешься, пойдем на воскресный обед в новый паб. Не лезь там на рожон. Люблю. Целую.

Пакетик первым забирается в камеру, и мы по цепочке передаем ему сумки, сетчатые гамаки для колокола и водонепроницаемые несессеры. На мне толстовка, тренировочные штаны и шлепанцы, потому что я знаю, что ждет впереди. Захожу последней и скольжу сквозь шлюз с двумя наволочками в руке: с Человеком-пауком с кровати Генри и белой в синюю полоску от Лоры Эшли² с постели Лизы.

Оператор спрашивает:

– Все внутри?

– Все внутри, – отвечаю я.

– Увидимся через месяц.

Металлический лязг.

Шлюз закрывается.

Глава 2

Джамбо, щеголяющий в кипенно-белых носках и шлепанцах «Рибок», стискивает стальные поручни и ступней давит на шлюз.

Люк задраен.

Продувка – нагнетание давления в камере – начинается.

Наш дом на следующие четыре недели, чем-то напоминающий маленькую подводную лодку, помещение размером с совмещенный санузел, начинает шипеть и скрипеть. На посту управления нам постепенно повышают давление. Азот, главная причина кессонки, изгоняется и постепенно заменяется другим инертным газом, гелием. Койки не заправлены. Оператор системы жизнеобеспечения, которого я впервые увидела час назад, обходит барокамеру, проверяя ее на предмет протечек. Стоит ему убедиться, что все хорошо, как давление продолжает нарастать.

Десять метров.

– Все хорошо, ребята? – спрашивает Халвор с поста управления. Его узнаваемый голос передается с микрофона на наш встроенный интерком. Нас он сможет услышать благодаря такому же микрофону и декорректору.

– Да, босс, – отвечает Джамбо. Он говорит за всех не потому, что мы выбрали его лидером, или из-за того, что официально он старше остальных. Просто для него естественно ответить.

Мы заправляем койки. Один из ключевых принципов для водолазов – оставь все, как было. Во многом мы живем по смягченному военному кодексу. Говорим «Прием», «Отбой» и «Так точно», по крайней мере, когда не находимся лицом к лицу. Многим из нас нужно сбросить давление, уж простите за каламбур, в течение пары дней перед тем, как мы вернемся к родным после месяца работы. Нелегко неделями подряд изъясняться военными аббревиатурами, а потом вернуться к полноценной гражданской жизни и болтать об отношениях, эмоциях и школьных забегах. Переходный период может быть неприятным для всех участников.

Пятьдесят метров.

Мы по-прежнему на борту судна, но живем не так, как остальная команда.

Ответственный за газ знает, что торопиться не стоит, иначе он сварит нас живьем. Думаю, не только мне снятся кошмары об огромной вышедшей из-под контроля скороварке. Показания настенного датчика подскакивают, и мы достигаем температуры, с которой обычно сталкиваешься, покинув кондиционированное пространство самолета и сойдя с трапа в тропической стране. Порыв жара и влажности из открытых дверей. Моментальная перемена.

Раздается громкий хлопок, и Пакетик делает два шага к своей полке.

Бутылка с шампунем взорвалась и залила постельное белье.

– Грубая ошибка, Пакетик, дружок, – говорит Андре, потянувшись, чтобы дотронуться до потолка.

– Приберись, – добавляет Спок, выражение его лица не меняется.

– Со мной такое тоже однажды случилось, – произносит Джамбо, ухмыляясь, у него на щеке капля шампуня. – Второй раз не попадаешься. Открывай все бутылочки заранее, капитан.

Нелегко застилать постель, когда по бокам от тебя тем же заняты крупные мужчины. Условия у нас теснее, чем у подводников, теснее, чем у любовников в капсульном отеле в Токио. Но все же нам удается обитать в этом пространстве. Мы точно знаем, сколько места занимает каждый, и редко сталкиваемся друг с другом. Это похоже на балет «синих воротничков», необычный танец, исполняемый сварщиками и бывшими военными водолазами, каждому из которых не терпится создать себе личное пространство.

Пакетик сидит на жесткой скамье за пределами спальной зоны и обмахивается синим полотенцем, чтобы на лицо попал свежий воздух. Не воздух, уже нет. Газ. Мы дышим гелиоксом, смесью гелия и кислорода, насыщая им ткани наших тел, и с этого момента, благодаря нашим искаженным высоким голосам, все, что я смогу записать на камеру «Сони», потребует субтитров.

Я смотрю на Пакетика и показываю ему большой палец; он отвечает тем же. На предплечье у него выгоревшая татуировка. Мне стоит присматривать за этим юным водолазом. Я хочу спросить, как прошло его первое погружение, где он работал и с кем, но сейчас лишнее внимание ему не нужно. Пакетик должен сосредоточиться на том, чтобы удержаться от невыносимого желания поддаться панике и схватиться за рукоятку шлюза.

Показатели датчика поднимаются не так уж плавно. Иголка застывает на мгновение, показывая, что давление растет, и я по глазам Пакетика вижу, что он борется с животным инстинктом выживания, который хорошо мне знаком, пусть я и научилась его подавлять.

В таких условиях даже самый закаленный и спокойный профессионал может моментально потерять контроль.

Майк сидит напротив Пакетика и читает журнал «Американское железо». Он медленно и методично изучает статью о мотоциклетных гонках в Красных скалах Юты, держа журнал на вытянутой руке. Однажды на суше я заметила его в очках для чтения, и он тут же их снял. Пот капает с кончика его носа, Майк вытирает его каплю со столика из нержавеющей стали с помощью бумажной салфетки и антибактериального спрея, – машинально, почти рефлекторно, – а затем помещает скомканную бумажку в прозрачный пакет, свисающий с крюка на изогнутой металлической стене. Развел бардак – немедленно приберись. Бактерии молниеносно размножаются в этих влажных смрадных условиях. Каждый из нас страдал от ушной гнили или грибка стопы. Серьезные инфекции распространяются с ужасающей скоростью. Микробы расползаются. Они приумножаются и мутируют. Шесть человек может за несколько часов погибнуть в такой замкнутой безвоздушной камере. Майк это знает. Как и все мы.

– Всем удобно? – спрашивает Дункан через интерком на стене. Он наш шотландский руководитель, босс Халвора, который следит за нами с пункта управления.

– Да, – отвечает Майк. – Все хорошо, шеф.

Датчик давления показывает шестьдесят метров, и я каждые пару минут вытираю пот с лица. Все койки заправлены, стальной столик разложен на максимальную длину. Он покрыт газетами, моими и Спока. Это одна из множества вещей, с которыми нам помогают операторы. Они заряжают наши МР3-плееры, приносят нам что-нибудь почитать и кормят нас. Удовлетворяют любой каприз. Некоторые из них шутят, что мы ленивые, но большинство не обменяли бы свободу и свежий воздух на наше влажное заключение. Мы во всем полагаемся на них и на остальную команду снаружи. Если бы им захотелось, они могли бы сварить нас заживо, заморозить до смерти, уморить голодом и убить газом. В какой-то степени все это похоже на научный эксперимент, вышедший из-под контроля: мы ничем не управляем, а список способов, которыми они могли бы причинить нам вред, если бы захотели, чрезвычайно велик. В основе лежит фундаментальный дисбаланс, и единственная причина, по которой мы на него соглашаемся, – это деньги.

Нам, понимаете ли, отлично платят. Это единственный ручной труд, который оплачивается настолько высоко. Несмотря на это, большинство водолазов на насыщении, или крыс, как нас иногда называют, не становятся богачами, потому что, подобно пиратам, морякам и другим авантюристам, мы склонны проживать каждый день как последний. Потому что, как говорила моя матушка из Флориды, «Однажды, милая, день и правда будет последним».

Наш дом круглый, словно бочка с пропаном. Стены того самого серо-бежевого цвета, которым отличаются психиатрические больницы и морги. Институциональный сежевый; все поверхности моющиеся.

Пакетик поворачивается к Майку с таким видом, словно десять минут набирался смелости, и спрашивает:

– Ты был «морским котиком»?

Майк не отвлекается от журнала о мотоциклах:

– Никем я не был, сынок.

– Что? – говорит Пакетик.

Майк знает, что юный водолаз с трудом его поймет, учитывая тот объем гелия, который мы сейчас вдыхаем. Мультяшным голосам тоже нужно акклиматизироваться. Датчик на стене показывает семьдесят метров. Майк повторяет, на этот раз медленнее:

– Я сказал «никем я не был».

Пакетик не знает, куда девать глаза после этого ответа.

Я иду к своей койке.

Полтора шага.

На ближайший месяц это будет мое единственное личное пространство, да и то это преувеличение. У меня есть тонкий матрас, подушка и синяя простыня. Занавеска. Другая койка – Джамбо, аккурат под моей, украшенная маленьким флажком футбольного клуба «Ливерпуль» и фотографией его семьи. Моя постель нависает над его, прикрепленная стальными цепями к потолку. Гнезда для наушников и место для книги. Если нам захочется посмотреть телевизор, то это придется делать через крошечное отверстие, прижавшись друг к другу. Когда я лежу, то могу вытянуться так, что сумею прикоснуться к каждой койке. Это попросту нелепо. Дома, в нашей сонной деревушке к северу от Хэрроугейта, графство Йоркшир, моя спальня в четыре или пять раз больше всей этой камеры. Мы со Стивом специально ее так спроектировали: чтобы было много воздуха и света. Для себя он построил еще и небольшую бревенчатую хижину с зеленой крышей – что-то вроде кабинета, где он сможет чинить и обслуживать наручные часы. Он выбрал древесину для пола в доме, а я выбрала обои.

Здесь, когда я лежу, моя ступня почти касается Пакетика, сидящего на скамье и вытирающего лицо.

Я достаю камеру и начинаю запись.

– Три койки в форме буквы «П». Шесть постелей. Нижние койки, доставшиеся Споку и Андре, прикрывают шлюз, через который мы сюда вошли. У Андре с собой крем для рук и очки для чтения, потому что он стареет.

Я поворачиваю камеру в другую сторону, к нашему жилому пространству.

– Вот и все.

Голос у меня писклявый; я не могу ничего с этим поделать. Лиза называет его «креветочным», а Генри считает, что я говорю как Дональд Дак. Внезапно я ощущаю такую тоску по ним, что становится больно. Щипаю себя за нос и объясняю в камеру, как продувать пазухи.

– Скамья слева, скамья справа, столик в центре. Обычно мы складываем его так, чтобы в центре камеры оставалась только одна секция. Его можно увеличить, когда мы садимся есть.

– Счастливые семьи, – говорит Спок, его глаза как всегда пусты. Я слышала, что некоторые из его коллег ощущали себя чрезвычайно неуютно рядом с ним, пока не прошли вместе несколько погружений. После этого они осознавали, что он не только стабилен, надежен и спокоен под давлением, но еще и является одним из самых физически сильных – и честных – водолазов, с которыми им приходилось работать. Сейчас он читает «Файненшл Таймс».

– Посоветуешь, куда инвестировать? – спрашиваю я.

Он смотрит наверх, почесывает черные волосы и отвечает:

– Покупай нефть.

Вот почему мы здесь. Нефть – причина того, почему наше СОВР с девяноста членами команды на борту, чье содержание обходится в сотни тысяч фунтов в день, движется к северу от Чертовой дыры на месячную морскую вахту. Мы здесь, потому что нефть должна качаться. Мы подчиняемся Халвору, нашему руководителю, хотя Джамбо и Майк могут оспорить это заявление, а он подчиняется Дункану и ночному суперинтенданту – довольно противоречивой фигуре в нашей области. Те же, в свою очередь, отвечают перед операционным менеджером. В конечном счете, так или иначе, все отчитываются перед нефтяной компанией и ее акционерами.

Джамбо смотрит на Пакетика и спрашивает:

– Держишься, пацан?

Пакетик кивает.

– Уверен? Говори, если поплохеет. У нас тут секретов нет.

Джамбо не напоминает ему, что нужно продолжать продуваться, шевеля челюстью, пока в ушах не защелкает, потому что это звучало бы снисходительно. Вместо этого Джамбо сам начинает продувку, невзначай демонстрируя это Пакетику, и тот понимает намек. Обучение без слов. С одной стороны, причина в том, что Джамбо – честный малый, отеческая фигура и добрый человек, а с другой – в том, что Пакетик в нашем мире пока новичок, а он сам – очень опытный коммерческий водолаз, который много лет учился тому, что умеет теперь. Погружение с насыщением – это вершина водолазной индустрии, которой достигают лишь несколько десятков человек в год. Мне пришлось целых восемь лет погружаться на обогащенном воздухе, собирать все свои дипломы и сертификаты, все бумажки, прежде чем мою кандидатуру в принципе стали бы рассматривать. Погружение на обогащенном воздухе (когда дышишь именно воздухом, а не особой смесью газов) – это тоже коммерческая работа, непростая, но не настолько суровая и хорошо оплачиваемая, как наша. У меня это заняло столько времени, потому что не все были готовы запереть женщину в барокамере. Большинство раздражала сама мысль об этом.

По сей день нас в профессии чрезвычайно мало.

Я смотрю на то, как Джамбо продолжает следить за нашим новым товарищем, новым братом. Он задает ему вопросы и смеется над его шутками.

На подушке две наволочки сразу. Я могу лечь после тяжелого погружения, душа и еды, а потом уснуть, вдыхая запах моих детей. Благодаря этому мне удастся пережить тяжелые времена, а когда работаешь в море, их не миновать.

Я прикрепляю фото детей к изогнутой металлической стене с помощью магнитов, затем добавляю наш со Стивом совместный снимок в Риме, его загорелая рука обнимает меня за плечи. Мы помогаем друг другу преодолевать неизбежные жизненные трудности. Я даже не думала, что встречу такого мужчину, как он. Я практически сдалась.

Халвор объявляет:

– Продувка окончена. Все хорошо себя чувствуют?

Майк отвечает за нас:

– Все в норме.

Впереди двенадцать часов хода, прежде чем мы достигнем нашей безликой цели: набора координат, которые показывают, что мы находимся примерно в ста метрах над определенным коллектором.

– Меню на подходе, – раздается из интеркома на стене.

Я подхожу и открываю то, что мы называем медшлюзом. В девяноста девяти случаях из ста он используется для передачи горячей воды или свежепостиранных футболок, а не чего-либо медицинского, но мы продолжаем так его называть. Это небольшой шлюз, через который можно передавать предметы после того, как давление установлено. Я открываю люк и достаю карточку с меню.

Джамбо забирает ее у меня и с сильным шотландским акцентом, который из-за влияния гелия делает его речь еще более непонятной, объявляет:

– Булочки. Говяжий стейк. Бедро цыпленка. Запеченная пикша. Стандартные соусы. Фруктовый салат. Сыр и крекеры. Шоколадный бисквит.

Каждый из нас говорит, что хочет на ужин, и он делает пометки карандашом. Сжимает его изящно, словно упражняется в каллиграфии. Этот процесс будет повторяться несколько раз в день в течение следующих недель.

Я предполагаю, что во время работы съедаю пять или шесть тысяч калорий в день – и эта цифра в два раза больше той, в которую укладывается мое питание дома.

Температура примерно девяносто градусов, как в прохладный вечер на озере Чарльз двадцать лет назад. Я сидела среди кипарисовых пней на берегу Контрабандной протоки с упаковкой пива и переносным радио, слушала станцию KBYS и мечтала о том, какой могла бы быть карьера успешного водолаза.

Я и представить себе не могла свою нынешнюю жизнь.

Еда поступает к нам час спустя, в контейнерах из алюминиевой фольги с картонными крышками. Мы едим плечом к плечу. Джамбо, самый небольшой из нас, потом Спок, Майк, Пакетик, Андре и я. У каждого из нас своя баночка с витаминами и заранее выбранный острый соус. Гелий, которым мы дышим, оказывает на тебя физиологический эффект, и он заключается не только в мультяшном голосе. Первое: у нас плохо с терморегуляцией. Нам нужно, чтобы в камере было тесно и жарко, иначе мы замерзнем. Второе: по каким-то странным причинам мы плохо чувствуем вкус. Чтобы побороть это, мы создали неофициальный клуб любителей острых соусов.

– Снова «Хот Гейтор»? – спрашивает Майк, щурясь на мою бутылочку.

– Обижаешь, – отвечаю я. – Он в прошлом. Не острота, а одно название.

– Огненный атомный соус от Рэя Шеклза? – интересуется он, его голос звучит глубже, чем у остальных, толстые вены на руках и предплечьях ярко очерчены.

Я качаю головой:

– Рэй Шеклз? Для любителей. У меня тут экстракт крови сатаны. Настоящее ракетное топливо.

Мы вытряхиваем соусы из бутылочек на нашу безвкусную еду. Я не имею в виду, что все британские блюда такие, хотя порой это правда. Я к тому, что под давлением для нас еда не имеет вкуса.

Каждый из нас принимает душ, потому что в настолько тесном помещении есть неписаное правило: никаких телесных запахов. Иногда ты оказываешься среди людей, которые не в курсе этого, но, к счастью, нашей команды это не касается.

Я нажимаю на запись и говорю:

– Ванная. Давайте я покажу.

Я беру два полотенца и захожу в мокрую камеру, также известную как переходная камера, или ПК для краткости.

– Мокрая камера – это отсек между барокамерой и колоколом. Здесь мы надеваем снаряжение, а еще моемся и ходим в туалет.

Я показываю на унитаз из нержавейки.

– Парни запросят воду, помоются, вытрутся и вернутся обратно, обернув полотенце вокруг бедер. Для меня все не так просто, но я разработала свой способ. Стратегически расположив одно полотенце вот здесь, я могу быть уверена, что никто из Бетти не будет на меня глазеть. Это против правил, но пока никто не жаловался. Затем я запрашиваю воду. Ее подают. Я быстро моюсь, вытираюсь, надеваю треники и футболку и возвращаюсь.

Никто не знает, как быть женщиной, когда ты водолаз на насыщении. Черт, как быть здесь мужчиной, тоже никто не знает. Это одна из причин, по которой я все записываю, хотя и не рассказала об этом парням. Хочу, чтобы в нашей профессии было больше женщин. Я бы хотела успеть пару раз погрузиться с крутыми специалистками до того, как выйду на пенсию.

Пол камеры скрипит.

Системы жизнеобеспечения гудят, пока мириады труб и каналов несут газы к нам или от нас. Мы должны верить в то, что ребята снаружи не перепутают направление.

Смены расписаны, и я узнаю, что выйду первой в четыре утра, с Андре в качестве беллмана. Я рада тому, что сбегу отсюда, смогу потянуться, изучить морское дно, поплавать и прогуляться. Он наверняка еще сильнее меня хочет потянуться, потому что здесь не может даже выпрямиться во весь рост.

Свет гаснет, и болтовня стихает.

Занавески задернуты.

Мы стараемся отдыхать и спать, когда можем. То есть большую часть времени.

Я смотрю на фото на стене и прижимаюсь к подушке, погружаясь в два чудесных запаха: тонкие, почти незаметные, но тем не менее успокаивающие меня. Я начинаю засыпать, в мыслях – лица и голоса моих детей.

А потом, когда мой разум отключается и наполняется снами, раздается пронзительный сигнал тревоги.

– К шлюпке, немедленно.

Глава 3

Мы пробираемся в переходную камеру. Все знают, что это учения, пусть и начавшиеся очень не вовремя. И все же я вижу тревогу, отпечатавшуюся на одурманенных сном лицах остальных. Забираться в гипербарическую спасательную шлюпку непросто даже на тренировке, и воображение пытается разыграться во всех возможных направлениях.

– Лучше бы три часа назад все это устроили, – бормочет Майк, сжимая и разжимая кулаки.

Из интеркома не доносится ни звука.

– Я уже успел отключиться, – говорит Джамбо. – Мне нужен сон для красоты.

– Для красоты тебе нужна кома, – откликается Андре.

– Два развода, и это не предел, – отвечает Джамбо. – Тебе бы тоже не помешало.

Я раздумываю, не заснять ли учения, но понимаю, что это будет невозможно из-за того, что нам предстоит сделать дальше.

Нужно открыть шлюз на потолке и по очереди взобраться по трапу в изогнутый стальной ствол, своего рода вертикальный туннель, – и все это под одним и тем же давлением, на нашей рабочей глубине, поднимаясь все выше и выше, пока мы не достигнем спасательной шлюпки. Шесть червяков, ползущих по узкой трубке. Когда мы оказываемся в шлюпке, между нами не остается пространства. И воздуха. Мое плечо впивается в твердую спину Спока, а на мою ногу давит костлявое бедро Андре. Сардины в герметичной консервной банке. Мы стоим прямо, насколько это возможно, пока суперинтендант все проверяет. Мой рост пять и восемь, и то голову приходится пригнуть, так что для Майка и Спока дела обстоят еще хуже, а Андре и вовсе согнулся в три погибели. Неприятное дыхание: выдохи мужчин, которые засыпали на ходу, забираясь сюда.

Я замедляю собственное дыхание. Один из простых, но жизненно важных девизов водолазов на глубине: никогда не лезь вперед шлема. Таких фразочек-мантр предостаточно. Запаникуешь, умрешь. Поверхности не существует. Колокол – единственная надежда. Оставь все как было. Доверяй не инстинктам, а навыкам.

– По-моему, чудесная прогулка, – говорит Джамбо, ухмыляясь, его писклявый голос почти не разобрать. – Тебе нравится, Пакетик, сынок?

– Бывало и хуже, – отвечает Пакетик, изо всех сил пытаясь покрасоваться.

– Почему тебя называют Пакетиком?

– Мы это обсуждали.

– Но ведь мне ты не говорил.

– Что?

– Мне не сказал, говорю.

Пакетик кивает. Он родился в Британии, но его родители курды.

– Когда я работал в Красном море, оставил пакетик в чашке, а потом так чай и выпил. Кличка прилипла.

Неудивительно. В прошлом году я познакомилась с бывшим водолазом по кличке Арахис, который подавился орешком еще в 1973-м. Тридцать лет он провел с этим прозвищем.

Проверки с пункта управления продолжаются.

– Все в норме? – спрашивает Джамбо.

Мы киваем и утвердительно кряхтим.

Какой бы пугающей ни была эта так называемая спасательная шлюпка, водолазы постарше помнят времена, когда ее у нас не было. Я слышала столько баек. Не люблю их рассказывать, пока нахожусь в «баке», как мы называем это между собой, но периодически они всплывают в разговоре. СОВР тонут во время бурь. Экипаж судна покидает его на собственных шлюпках, но если гипербарических нет, у водолазов в барокамере нет шанса выбраться. Они наблюдают за тем, как корабль тонет, и ощущают это. Принимают свою судьбу, я бы сказала, потому что иного выбора нет. Операторы будут, сколько сумеют, сновать вокруг барокамеры или камер, обезумевшие и обеспокоенные. Водолазам могут сообщить об их судьбе – или оставить их на ее произвол. Сигналы тревоги и сирены. Удручающий приказ «Покинуть судно».

Но опять же, у водолазов такого варианта нет. У нас вообще нет вариантов. Если кто-то откроет шлюз, мы моментально погибнем. Превратитесь в клубничный джем, как это называл мой первый суперинтендант. Так что водолазы ждут. Голоса перестают звучать из интеркома. Стопки полотенец и простыней снаружи камеры начинают падать в тот момент, когда судно переворачивается, это видно сквозь крошечные окошки. Возможно, водолазы наблюдают за тем, как морская вода заливает палубу и трапы, поднимается вокруг изогнутых стен барокамеры. Может отключиться электричество. Полная и абсолютная темнота. Шесть водолазов произносят последние слова и думают последние мысли. Если дно глубже, чем давление, под которым они находились, шлюзы выбьет, и все шестеро утонут. Если люки выдержат, водолазы умрут от гипотермии.

Такой была судьба множества храбрых водолазов до нас.

В наши дни в случае бедствия наша судьба будет иной, но такой же страшной. Кто-то скажет, даже хуже. Мы будем пристегнуты к узким жестким сиденьям. Каждый на шлюпке такого размера будет страдать от морской болезни. Здесь нет туалета или раковины. Мы вшестером будем блевать и мочиться, или кое-что похуже, в герметичной камере, обездвиженные. Мы будем обезвожены и потеряны. Ни окон, ни помощи, ни поста управления – никто не даст нам воды, одеял или ответов, никто снаружи не свяжется с нами. Мы будем предоставлены сами себе. А потом, если нас случайно найдут не те люди, люди, которые не понимают законов давления, те, чей порыв будет, несмотря на все предостерегающие знаки, которые нанесены на шлюпку снаружи, открыть шлюз и помочь выжившим водолазам, которые будут протестовать писклявыми голосами… Что ж, они убьют нас – и могут сами пострадать в процессе.

Мы сидим слишком близко.

Мы дышим тем же газом, который выдохнули.

Погружения с насыщением, несмотря на очевидные риски, статистически более безопасны, чем плавание с аквалангом, подводное или пещерное. После «Пайпер Альфа» вся нефтяная промышленность Северного моря обновила протоколы безопасности и оборудование.

Я не могу дождаться, когда нас выпустят. Наша барокамера тесная, но к ней я привыкла. Там хотя бы есть окна. На этой шлюпке – ничего похожего.

Стальной гроб.

– Учения окончены. Спасибо, парни.

Я не против, когда меня тоже так называют. На самом деле мне это даже нравится. Мы спускаемся по тому же трапу, протискиваемся через металлическую трубу обратно в мокрую камеру. С моего лица капает пот.

Мы ложимся на койки, не произнося ни слова.

На стене над моей головой написано «Драсс», это итальянская компания, которая произвела эту систему. Я снова говорю спокойной ночи моим прекрасным детям и любимому мужу, а потом отворачиваюсь к изогнутому металлу и, словно выходя из колокола на глубину, пытаюсь сбежать из замкнутого пространства в собственный разум.

Моя койка не успела остыть за время учений. Мы ведем в чем-то монашескую жизнь, хотя большинство из нас далеки от монахов настолько, насколько это возможно. Здесь не ловит телефон. Вайфай для ноутбуков в лучшем случае плохой, а частенько его вообще нет. Есть гнездо для наушников, через которое можно слушать музыку, но так бывает не в каждой системе. У нас есть проводной телефон, но большинство водолазов им не пользуются, поскольку наши друзья и родные не могут ни слова разобрать из нашей речи. В последний раз, когда я звонила Стиву из барокамеры на десятую годовщину нашей свадьбы, он так и не понял, что я говорила, и звонок расстроил нас обоих. Понадобился почти час медитации в стиле Джилл, прежде чем я смогла отправиться домой. Поэтому на протяжении долгих периодов каждой вахты мы молчим. Бак – это место для размышлений, работы и сна.

Суставы болят от давления и гелия. Но, что очень важно, пазухи не заложило. Дело в том, что перепады давления воздействуют на любой замкнутый воздушный карман, вызывая повреждения тканей. Мы должны избегать подобной баротравмы любой ценой. Вот почему уши и пазухи – ключ к успешной карьере водолаза.

Я знаю, что побудка в четыре. Мне отчаянно нужно поспать, но я не могу перестать думать о шлюпке. Мы все кого-то потеряли. Таково наше ремесло. Джамбо был на Фолклендах и потерял больше близких, чем мы все, вместе взятые.

Однажды я спросила его, страдает ли он ПТСР.

С горящими глазами он велел мне больше никогда и никому не задавать такие вопросы, пока мы в море.

Глава 4

– Так, сейчас четыре утра и начинается ваша смена, – говорит Малколм, довольно гнусавый ночной суперинтендант. – Мне передали, что завтрак скоро будет. Отбой.

Малколм попал под служебное расследование с десяток лет назад после инцидента с перепутанными газовыми смесями в норвежских водах. Его в итоге оправдали, но шлейф того происшествия, справедливо это или нет, продолжает за ним тянуться.

Я разминаю мышцы и слезаю с койки, стараясь не делать внезапных движений, которые могли бы разбудить Джамбо, спящего подо мной, или кого-то еще из тех, кто лежит в паре дюймов. Андре уже отодвигает занавеску в сторону, собираясь зайти в жилое пространство. Он склоняет голову, чтобы не задевать потолок. Я потираю глаза подушечками пальцев и следую за ним.

Желтый свет жесток, и Андре под его лучами выглядит хуже. Он кажется изможденным, и, скорее всего, я смотрюсь не лучше. Гелиокс давит на легкие. Можно подумать, что в это безбожно раннее время я мечтаю вернуться в постель, но на самом деле мне больше всего хочется забраться в колокол и сбежать из тесной барокамеры. Я жажду пройтись по дну, поплавать и сделать сальто на грунте.

Я с нетерпением жду, когда окажусь там в одиночестве.

Мы открываем медшлюз и достаем контейнеры из фольги и чайные баночки из нержавейки. Свежее молоко и вкуснейший ледяной сок с мякотью. Еда важна, это не только топливо, но и способ нас подбодрить. Большая часть работы внешней команды направлена на то, чтобы поддерживать в нас боевой дух. Вкусная еда подается горячей. Водолазные костюмы – идеально сухими. Музыка и новости через наушники; футбольные матчи на экране через крошечное окошко. Письма из дома и свежие газеты с журналами. А еще то, чем мы сами себя обеспечиваем: черный юмор, дикие байки, болтовня и дружба.

Все это, чтобы оставаться в балансе.

Разложив столик, мы сразу же начинаем есть, потому что до работы остался всего час. Я спокойно поглощаю хлопья с отрубями и рулет с беконом, затем ем фруктовый салат и два обычных йогурта. Андре жует сэндвич с колбасками вместе с «Олл-Брэн» и яичницей-болтуньей. Нам нужна энергия. А еще нам требуются отруби, потому что, как красноречиво выразился многоопытный канадец на моем первом погружении, «Самый ценный навык любого глубоководного водолаза – способность какать по команде». Он имел в виду, что мочиться на работе мы можем, когда захотим – и, насколько мне известно, это единственная профессия, в которой такое поведение допускается, – но вот все остальное на глубине тяжко. Реально, но очень неприятно.

Андре первым ступает в переходную камеру, пока я в последний раз проверяю наши разнарядки. Потом я помещаю грязные пластиковые стаканчики в прозрачный пакет, использованные контейнеры – в медшлюз и тщательно протираю все поверхности. Мы не можем здесь заболеть. Нужно делать все, что в наших силах, чтобы снизить риск инфекции или расстройства.

Появляется Андре в своем комбинезоне размера XL и подвеске. Сегодня он не станет погружаться, если только не случится что-то непредвиденное. В качестве беллмана он отвечает за пуповину, по которой мне поступает горячая вода – в достаточном количестве, я не хочу покипятиться на морском дне, – и стоит на стреме. На самом деле он будет поглядывать на датчики и во время моего нахождения на рабочей площадке прочитает примерно половину книги в мягкой обложке, сидя в веревочном гамаке над открытым люком. Шесть часов – это слишком долгий срок, чтобы провести его в колоколе размером с небольшой лифт, набитый трубками и снаряжением, с дырой в основании, которая выходит прямо в темные глубины океана.

Мы почти ничего друг другу не говорим, потому что Андре по утрам может быть угрюмым. Я не снимала его за завтраком, но спрашиваю:

– Ты не против, если я присоединюсь к тебе на проверке колокола, чтобы все заснять?

– А они не возражают? – отвечает он вопросом.

Андре имеет в виду Халвора и суперинтенданта.

– Нет.

На самом деле я понятия не имею, что они думают. Обычно беллман заканчивает проверку до того, как водолаз – или команда – присоединяются к нему в колоколе.

Андре вздыхает:

– Ладно уж.

Я задерживаюсь в переходной камере, чтобы протереть лицо и почистить зубы. Для включения воды в маленькой стальной раковине нужна помощь снаружи. Спустить в туалете – проблема похлеще: это шесть этапов, с использованием множества клапанов. Это слабое место в системе барокамеры, одно из многих.

Я смываю все с помощью шланга. Оставь все как было. Чистота и безопасность. Будь внимательна. Не торопись. Не паникуй. Думай.

Мантры для выживания.

Я надеваю тренировочные штаны и кофту с длинным рукавом, а сверху – комбинезон для погружений и веллингтоны. Натягиваю подвеску и с помощью альпинистских карабинов прикрепляю гаечные ключи и нож. Затем открываю дверь Андре, и мы проверяем снарягу друг друга, пока не слышим слова «Колокол на месте» от Халвора через интерком. Это самое слабое место в любой системе погружения, мы оба это знаем. Колокол закреплен на нашей переходной камере с помощью короткого куска трубы у нас над головами: по сути, это металлический туннель длиной около трех футов. Герметичность обеспечивается резиновым уплотнительным кольцом. Наши жизни и жизни тех, кто может находиться снаружи камеры, зависят от него.

Мы открываем люк.

Глава 5

Вы бы удивились или были разочарованы количеством ржавчины. Морская вода поглощает все металлическое. У всего в море есть свой срок годности, и у нас шестерых тоже. Однажды я сравнивала рабочие части системы погружения с технологиями НАСА, оказавшимися на стройке 70-х годов.

Новейшие системы жизнеобеспечения и кувалды.

Андре взбирается на последнюю ступеньку трапа и подтягивается внутрь колокола с помощью веревки с узлами. После смены на морском дне нижняя часть колокола может быть затоплена, так как это помогает нам подняться, но сейчас подобное не предусмотрено. Рост Андре мешает ему. Я примерно на половину фута ниже, и даже мне кажется, что я заперта в холодильнике.

Закрепляю бутылку с водой и забираюсь по трапу следом. Хотелось бы заснять процесс, но я понимаю, что будет невозможно ровно удержать камеру во время подъема, и мне не хочется напрягать Андре, пока он на дежурстве. Ему будет чем себя занять.

Как только мы оба оказываемся внутри, стесненные условия из плохих превращаются в ужасные. Ржавый металл, множество датчиков давления, баллоны с газом, аптечки и пуповины, длинные и громоздкие, занимающие большую часть пространства даже в аккуратном свернутом виде, что само по себе является искусством. Джамбо и Майк любят работать вместе, и, поскольку у них очень конкретные понятия о чистоте в колоколе, мы предоставляем им право ее наводить. Я начинаю снимать, бормоча в камеру, что не стоит волноваться о следах любительского на вид ремонта изолентой. Все тщательно проверено и одобрено. Андре награждает меня обеспокоенным взглядом.

Мы все еще прикреплены к системе. Обычно внутри находится только беллман, проводящий проверку вместе с постом управления. Я молчу и снимаю, как он делает свою работу. Завтра он будет трудиться в воде, а я займу колокол.

Одна мокрая смена, одна сухая.

– Ты видел копию плана погружения? – спрашивает Халвор, медленно и четко. – Ты понял план погружения?

– Да, – отвечает Андре. Декорректор в пункте управления работает хорошо. У наших родных такого оборудования нет.

– Подтверди, что показания газоанализатора имеют зеленый статус.

– Подтверждаю.

– Системы оповещения работают?

– Да.

– Ты проверил лебедку для подъема водолаза?

– Да.

– Инструменты?

– Все хорошо.

– Пуповины?

– Все в норме, все в норме. Пуповины проверил. Проверка газа систем и готовности тоже завершена.

– Отлично, беллман. Мостик передает, готовность пятнадцать минут.

– Принято.

– Мы проверим подводные коммуникаторы, – говорит Халвор. Он произносит «в» как «ф».

Андре подключает устройство:

– Проверка, проверка.

– Слышу тебя громко и четко, – отвечает Халвор. – Повторяю, готовность пятнадцать минут.

Мы еще раз проверяем снаряжение, закрываем люк, и Андре подвешивает гамак. Он сплетен из тонкой веревки и довольно удобен. Особенно если сравнивать с положением стоя, расставив ноги по обе стороны водяного затвора, или сидеть на узкой скамье.

Балласт опускается сквозь колодец судна перед нами. Многотонный, выкрашенный в белый цвет кусок бетона, который находится в нескольких метрах над морским дном, стабилизирует колокол, пока мы работаем на глубине.

Андре выглядит спокойным. Я прикрепила камеру к стене колокола с помощью изоленты и шнурка, но он или не заметил, или ему все равно.

Мы начинаем погружаться в воду.

– Двадцать пять метров, – говорит Халвор через интерком.

Я сжимаю нос и продуваюсь, несмотря на то что изменения в давлении минимальны. Андре делает то же самое. Я надеваю свой желтый шлем, и это то еще зрелище, поскольку он весит столько же, сколько битком набитый чемодан. Андре помогает мне. Завтра я подсоблю ему, когда мы повторим эту операцию. Если вы думаете, что жить внутри барокамеры с пятью мужчинами – это кошмар клаустрофоба, то представьте, каково быть запертой в маленьком колоколе, который быстро опускается все глубже и глубже в ледяную морскую воду, и все это – пока вы пытаетесь втиснуть голову в тяжелый жесткий шлем.

– Пятьдесят метров.

Андре проверяет мою пуповину, фонарик, горячую воду, рацию. Он закрывает и закрепляет шлем. Тот не создан для ношения вне воды.

Он такой тяжелый, что может сломать вам шею.

– Семьдесят пять метров.

Я замедляю дыхание. Ощущаю невероятную толщу воды снаружи этих холодных металлических стен. Андре одет в практически точно такой же комбинезон, но держит шлем наготове на случай, если придется меня спасать. Мы направляемся к рабочей глубине. В некоторых зонах Северного моря она может быть примерно в два раза ниже, чем мы сейчас, что означает восемь или больше дней декомпрессии вместо четырех. Самый долгий период у меня был девять дней, и это, мягко говоря, стало психологическим и физическим испытанием.

– Сто метров, – говорит Халвор. – Все хорошо?

– Все хорошо, – отвечает Андре.

– Я вижу вас обоих ясно и четко. Так, беллман, открывай дверь.

Андрей открывает люк, и я смотрю вниз, на маленькую лужицу воды, заглядываю в глубину; вид, казалось бы, невозможный. Мы почти на дне, абсолютно сухие, и я мысленно готовлюсь войти в воду, погрузиться в небытие, надеясь, что обнаружу грунт на расстоянии в десять, а не тысячу метров.

– Когда поступит горячая вода, она может выходить, беллман, – говорит Халвор. – Проверь на протечки в процессе.

Я делаю глубокий вдох и спускаюсь на первую перекладину трапа.

Голова у меня сухая, а сапоги мокрые.

Я погружаюсь.

Глава 6

Невесомость.

Я карабкаюсь вниз по балласту и проверяю пуповину. Всегда проверяю пуповину. Для выживания она важна точно так же, как и анатомический канатик, в честь которого названа.

Я здесь для того, чтобы обслужить коллектор – конструкцию, в которой множество переходов соединяются в единый канал. Подводная нефтяная инфраструктура требует постоянного технического обслуживания. К счастью для нас, работа никогда не заканчивается.

– Переработка на все сто, – говорит Халвор через интерком в моем шлеме.

Он имеет в виду, что судно восстанавливает гелий, который я выдыхаю. Мне рассказывали, что этот газ стоит больше, чем десять баксов за вдох, так что его перерабатывают и закачивают обратно в барокамеру. Водолазы дышат без пузырьков. Мы ближе к морским обитателям, чем к людям.

– Подтверди отсутствие протечек, Первый.

– Подтверждаю.

– Продолжай, когда будешь готова. Отбой.

Я спрыгиваю с балласта и медленно плыву к морскому дну вниз. Губы растягиваются в улыбке. Свобода. Одиночество и открытое пространство. Неописуемая безмятежность. Я гребу руками, мягко, невесомо, опускаясь все ниже в толщу подводного царства.

Вода похожа на джин. Кристально чистая. Опустишься глубже, и станет темной. К югу отсюда, где течения сильные, словно подводный ветер, видимость падает до пары футов или меньше. Но в этом месте сегодня, хотя бы в эту секунду, я могу разглядеть неизведанный мир, простирающийся передо мной.

– Ты готова к рабочему утру, Брук?

– Всегда готова.

– Задание такое. Мы спускаем тебе трубу и коннектор, имей в виду. Прямо сейчас на лебедке. Отбой.

– Так точно.

Я прохожу по морскому дну, периодически глядя наверх в ожидании снаряжения. Прогулка. Воскресный променад, как однажды сказал мой муж. Когда ты занимаешься снорклингом в отпуске или плывешь в паре футов от поверхности воды в бассейне, подводный мир воспринимается не так. Я зависла в толще воды. Грациозна, как черноперая акула. Ладно, не настолько грациозна, но такой спокойной и расслабленной я не была с момента восхождения на СОВР в Абердине. Меня окружает пустота. Тысяча морских звезд – или, как мой младший сын их называет, звездочек – облепили коллектор размером с дом. Угри и обычные серые рыбы. Стайки мерцающих мальков. Я хожу вокруг, совершенно одна, и наблюдаю, как коннектор и катушка мягко падают на морское дно с лебедки наверху.

Перевернутое пространство.

Реальность жизни акванавта.

– Получила, – говорю я.

– Принято. Я четко и ясно вижу оборудование через камеру твоего шлема. Продолжай, когда будешь готова, первый.

Я подхожу, горячая вода разливается вдоль моих рук и ног, чтобы защитить тело от переохлаждения. Катушка может весить в два раза больше меня, но здесь, в воде, я с ней справлюсь. Для более тяжелых конструкций мне мог бы понадобиться подъемный мешок, но эту катушку я спокойно тащу к коллектору.

– Дыши ровнее, Первый.

– Так точно.

Я замедляюсь.

– Проверь, чтобы пуповина не обмоталась вокруг катушки. Не торопись.

Я не тороплюсь. Я провела здесь уже час, потому что на морском дне при постоянном давлении в десять атмосфер все требует гораздо больше времени. Я делаю передышку, а потом подтаскиваю катушку на оставшиеся метры. С каждым моим движением в воде поднимается песок.

– Инструмент при себе, Первый?

– Подтверждаю. Инструменты при себе.

– Очень хорошо.

Генри нарисовал мне открытку, кажется, на тридцать восьмой день рождения, раскрасил ее бледно-синим цветом и изобразил толстых косаток, осьминога и женщину на морском дне с маской для плавания и в длинных ластах. Он всегда рисует мне после того, как побалуется, потому что считает, что тогда я сразу его прощу. Такой он умник. Ту открытку я держу на прикроватной тумбочке дома. Я всегда буду ей дорожить. Он подписал ее не маме, а Эллен Брук, водолазу.

Люди сравнивают нас с космонавтами. Но правда в том, что наш мир гораздо более таинственный и пугающий. Вообразите, что гуляете по другой планете, но космос вокруг вас заполнен песком, и вы не видите корабль, из которого вышли. А потом представьте, что в этих условиях вам нужно работать в скафандре, вот только вы не в невесомости. Вы скорее зависли в пространстве, поэтому, стоит вам лишь поднять инструмент или что-то из снаряжения, как вы чувствуете не легкость вакуума, а сопротивление и давление. Нам сложнее. На космической станции медленную утечку можно залатать. У вас есть время. Мы, в свою очередь, лишены подобной роскоши. Мы немедленно погибнем, а те, кто станет разбираться с последствиями, будут долгие годы страдать от кошмаров и нуждаться в психотерапии. Они могут так и не оправиться. Космонавты против водолазов? Не стоит и сравнивать.

А теперь представьте, что вы по-прежнему идете по другой планете, пространство не кристально ясное, видимости вообще нет, вы обливаетесь потом от напряжения, а потом, ни с того ни с сего, когда вы в полном одиночестве, по вашим бедрам сзади вдруг скользит огромное живое существо. Вообразите, насколько вы запаникуете и испугаетесь.

Как я уже сказала, не стоит и сравнивать.

СОВР нависает сверху. Завязанная на GPS система динамического позиционирования удерживает судно ровно. Если бы она сломалась, меня бы протащило по дну, ударяя о трубы и устья скважин, разрывая якорными цепями. Мне не стоит думать об этом, но я не могу остановиться. Иногда мысли просто тебя предают; мои – так точно. И я уже ясно вижу эту картину.

– Дыши ровнее, Первый.

Я стираю нежеланный мысленный образ.

Замедляюсь.

– Посмотри направо, Первый.

Я делаю то, что велено.

– Теперь вверх. Вот так. Расчисти эту область, чтобы я мог рассмотреть все как следует.

Руками в перчатках я убираю грязь, налипшую на соединители – набор ярко-желтых кабелей, которые подсоединены к коллектору, – и теперь их можно разглядеть. Видимость упала с пятидесяти метров до двух или трех из-за того, что я тащила по дну катушку.

– Мы ждем подтверждения с платформы, чтобы начать замену, Первый. Это может занять какое-то время. Отдохни пока.

Обычное дело. Проверки и перепроверки. Подтверждения. Никто не хочет, чтобы нефть потекла до того, как все соединения будут установлены, а клапаны закрыты. Так же, как никто не желает разрядить тысячу вольт в неудачный момент.

– Это займет какое-то время, – снова говорит Халвор. – Минут тридцать, я так понимаю.

Моим конечностям тепло благодаря шлангам, которые распределяют вдоль рук, лодыжек и шеи воду температурой, как в теплой ванне. Дыхание замедляется.

– Можете на время отключить мне фонарь? Прием.

– Ты уверена? Отключить? Подтверди. Прием.

Дыхание становится еще медленнее.

– Отключите фонарь, пожалуйста.

– Отключаю фонарь. Отбой.

Все становится чистейше-черным. Как в утробе. Всплывает рефлекс или воспоминание. А потом, когда глаза привыкают, пространство делится на грифельно-серые и яркие, темно-синие оттенки. Накрывает полнотой окружающего мира. Спокойного, лишенного войн или разложения. Тихий собор; чудесная, спрятанная вселенная. Киты проплывают вдалеке, невидимые и неслышимые. Я позволяю телу обвиснуть, держась на воде. Зависаю в позе эмбриона, спокойно дышу – и закрываю глаза.

Глава 7

Вернемся в более ранние времена. Мама, живущая в сельской местности в штате Огайо, к югу от Коламбуса, беременна мной и безумно влюблена в моего отца и его грубоватые, почти байкерские манеры. Я, парящая. Они, счастливые вместе хотя бы какое-то время. Возможно, я имела определенное представление о том, что снаружи есть что-то еще, какой-то мир, но в то же время была совершенно довольна тем, каково мне в материнском лоне. А может, и нет. Теплые густые околоплодные воды, дающие то же ощущение, что и мой обогреваемый комбинезон. Физическая связь с матерью и ее кровотоком. Слои изоляции и защиты. Я, зависшая, обмякшая, спокойная, находящаяся в безопасности.

Я не сплю на морском дне, хотя раньше и делала это: в Каспийском море, в Мексиканском заливе, у побережья Индии, когда пыталась развернуть свою карьеру в сторону Северного моря. Гораздо чаще я грежу с закрытыми глазами. Стив, Генри, Лиза. Семья. Троица, о которой я думаю, когда просыпаюсь среди ночи. Мои мысли о них. Всегда. Дыхание успокоилось, насколько это возможно, и мой сердечный ритм соответствует сердцебиению взрослого малого полосатика: медленный и сильный. Именно здесь я та, кто я есть.

Халвор понимает, что не надо прерывать драгоценный миг покоя и одиночества. Он честный малый, сам много лет был водолазом – и находился на моем месте.

Я вспоминаю одно из первых свиданий со Стивом, то, как он удивительным образом нервничал и запинался, то, как меня очаровали его глаза и складки у рта от улыбки. Это был июль, мы сидели в саду у паба в предместье Рипли. Дул ветер, периодически начинался ливень. Он взял с собой своего страдающего от артрита лабрадора Финна, который не отставал от меня ни на миг. Старый добрый Финн. Он был одним из помета, который завели Джилли и ее партнер. Мне жаль, что Финн не дожил до встречи с Генри и Лизой. Он бы обожал их обоих.

Я сглатываю слюну, но она попадает не в то горло, и мне приходится делать глубокий вдох.

Все меняется в один миг.

Я не могу выровнять дыхание.

Шлем слишком тесный.

Спина, прямая как палка, напрягается, и я кашляю прямо в шлем, а потом хриплю, чувствуя, как глаза вылезают из орбит.

Давление.

Слишком много давления.

Мир снаружи сжимается одновременно с тем, как пропадает мое периферическое зрение.

– С тобой все хорошо, Брук? – спрашивает Халвор.

От умиротворения к ужасу.

Я не могу ему ответить.

– Первый. Прием. Ответь.

Я отхаркиваюсь и хриплю, кашель стихает.

– Я в норме, – отвечаю скрипучим голосом.

– Газ поступает, Брук? Водообогрев есть? Пуповина?

Я прочищаю горло. Мне нужно продуть уши, но невозможно ущипнуть себя за нос, когда ты в шлеме, поэтому я вжимаюсь лицом в ту его часть, которая предназначена для этой задачи, и продуваюсь.

– Я в норме, – повторяю я, втягивая в себя газ. – Не могла продохнуть. Все хорошо.

– Отлично.

Однажды я видела, как из-за устья скважины появился групер – тогда я работала на компанию в Луизиане, которая обычно занимается глубоководными зонами месторождения Мэд Дог. Групер размером с чертов фургон. Я отвернулась от сварочного аппарата, и глаз рыбины размером с мою голову мелькнул возле шлема – я взвизгнула. Это был первый и последний раз, когда я взвизгнула во время работы. Парни не дали мне этого забыть.

Следующие два часа я провожу, снимая гайки с соединителя. Эта работа не должна занимать столько времени, но на глубине, с плохой видимостью, с туго закрученными гайками она занимает именно столько. Рука болит и горит к тому моменту, когда соединитель наконец-то освобожден.

– Поверни голову налево, Первый.

Я подчиняюсь.

– Чуть дальше. Посмотри вниз, чтобы мне было видно.

Я наклоняю голову.

– Отлично, Первый. Передохни и продолжим.

Подключение занимает еще час. Под водой все такое громоздкое. Представьте, что вы размахиваете кувалдой на дне океана, волочите ее по воде, преодолевая сопротивление. Неудивительно, что мы так много едим.

Много лет назад, когда я работала в Азии в колоколе на троих человек, нас окружили медузы, когда мы поднимались обратно по пуповинам. На глубине примерно 150 метров меня и малайского водолаза накрыло целое облако, и их тянущие щупальца жалили нас обоих сквозь комбинезоны. На подъеме, зажатая внутри старого колокола, я была уверена, что у меня начинается анафилактический шок. Боль была всепоглощающей. После того как мы закрепились и добрались до мокрой камеры, я попросила адреналин или антигистаминные, но единственное, что мне дали, – это бутылку ледяной «Столичной». Она помогла, и последние дни на вахте, тяжелый период медленной декомпрессии, прошли более терпимо. Но в наши дни на судах Северного моря подобной формы медицинской помощи не сыщешь днем с огнем. Минусом стало только то, что один из членов команды клеился ко мне. Он не вел себя назойливо или напористо, но это было неуместно. Я решила не сообщать руководству, но, вернувшись на сушу, донесла до него, что именно чувствую по этому поводу.

Он ушел из профессии на следующий год.

– Отходи от коллектора, Первый. Платформа подтвердила, что начнет тестовый запуск в течение пяти минут. Уходи на безопасное расстояние, пожалуйста.

Если что-то пойдет не так, я им в эпицентре не нужна. Я спрыгиваю с конструкции, чтобы отплыть метров на десять к морскому дну.

Но что-то за что-то цепляется.

Меня разворачивает.

Шлем дергается вверх, так сильно выворачивая шею, что кажется, мне вот-вот оторвет голову. На лицо внезапно льется ледяная вода.

– Все нормально, Первый?

Я поворачиваюсь, чтобы взобраться обратно на коллектор, за что-нибудь ухватиться, снять натяжение с пуповины, но продолжаю падать в ил внизу.

Ледяная вода заливает мне нос.

Соль жжется.

– Первый, все в порядке? Пожалуйста, ответьте. Прием.

Темнота.

Мне некому помочь, кроме меня самой.

– Пуповина застряла, – выпаливаю я, рот наполняется водой. – Нужно продуть… шлем.

Я смотрю наверх, включив фонарик на шлеме, чтобы понять, что не так с пуповиной. Но мне не видно. Я подняла слишком много ила и песка со дна.

Морская вода заливает глаза.

– Первый, не торопись. Мы остановим процесс. Делай все в своем темпе. Я пришлю беллмана, если нужно.

Рвотный рефлекс. Вода поднялась до глаз. Шлем наполняется. Я подтаскиваю себя вверх по пуповине и останавливаюсь, цепляясь за коллектор.

Вода продолжает заполнять шлем.

Глава 8

Я продуваю шлем газом.

Резкое, сбитое дыхание.

Я собираюсь и возвращаю себе контроль, отнимая его у той темной силы, которая его перехватила.

Пуповина зацепилась за место соединения. Когда я понимаю, что произошло, то улыбаюсь себе, высвобождаю ее и снова обретаю способность нормально двигаться.

Видимо, из-за натяжения пуповины была повреждена шейная прокладка.

– Шлем продут, – говорю я.

– Повтори.

– Шлем успешно продут. Все хорошо. Прием.

– Молодец, Первый. Не торопись. Не суйся вперед шлема.

Я делаю несколько глубоких и спокойных вдохов и передвигаюсь выше, подтягиваясь на пуповине – так, как будто карабкаюсь по канату.

Повсюду морские звезды. Огромные скопления.

Я отдыхаю.

– Со шлемом все хорошо, Первый?

– Теперь да.

– Пуповина? Водообогрев?

– Все штатно.

– Ты хочешь вернуться в колокол? Мы можем проверить соединитель во время следующего погружения. Это длится почти шесть часов. Прием.

Темная, плотная, мутная вода со всех сторон. Подводный мир размером с Францию, абсолютно пустой. Ладно, не весь. Возможно, внизу сейчас работают полдюжины водолазов, разделенных многими милями.

– Нет, давайте сейчас.

– Уверена? Если вымоталась, возвращайся в колокол.

– Я отхожу от коллектора.

– Осторожнее с пуповиной. Следи за пальцами и ступнями, Первый. Не торопись.

Я спрыгиваю с конструкции, убедившись, что пуповина свободна.

– Отхожу. Прием.

– Отлично, Первый.

– Я на расстоянии.

Клубок ржавого металла и желтых кабелей.

– Проверка начинается, Первый. Ожидай.

Сердце постепенно возвращается к привычному для этих воды и веса ритму. На этой планете сейчас, возможно, лишь дюжина людей находится глубже в воде – ходит, работает. Может, две дюжины.

Я знала одного суперинтенданта в Нигерии. Голландца. Умного и серьезного. Он был водолазом-подрывником в Королевских военно-морских силах Нидерландов, обычное дело. Однажды у побережья Египта его морская карьера подошла к концу. Один из его водолазов, опытный мужчина из Сиэтла, с пятью годами погружений за плечами, то ли запаниковал, то ли поехал крышей на морском дне, когда менял насос.

Видимость была хорошая. Никаких технических сбоев. Водолаз находился в тридцати метрах от колокола, шла середина смены – и в этот момент его охватило безумие. Я не хочу вспоминать его имя. Не из суеверия, у меня просто нет желания принимать эту историю близко к сердцу, пока я здесь, на дне. Водолаз, очень опытный, начал бормотать и кричать. Голландский суперинтендант пытался его успокоить, поговорить с ним, но ни слова не мог понять. «Выкрики, искаженные гелием», – вот как он описывал мне эту ситуацию. Водолаз пищал и кричал, и тогда суперинтендант попросил беллмана-валлийца надеть шлем и подготовиться к спасательной операции. Пострадавший продолжал кричать и стенать, как будто испугался чего-то к югу от дельты Нигера. На глубине 120 метров он отошел от колокола еще дальше и очень твердым голосом сказал суперинтенданту, что ему нужно на время снять шлем. Тот попытался его отговорить, пообещал, что помощь уже в пути, беллман готовится и будет в воде через пару секунд. Но водолаз не послушался и утонул. Он погиб, пока голос суперинтенданта продолжал умолять его подождать сквозь интерком в шлеме, который лежал в паре метров. Он умер, и никто так и не узнает, чего он так сильно испугался.

Осьминог пробирается сквозь слой песка и удаляется от меня.

Не нужно думать о таком, когда ты на глубине. Для меня важно управлять своими мыслями. Голландец после такого не смог задержаться на своей должности. Из-за пережитого часть его души навсегда осталась на морском дне. В барокамере об этом думать тоже не стоит. Как я уже сказала, иногда разум выходит из-под контроля.

– Проверка соединения окончена. Поток восстановлен. Хорошая работа, Первый.

– Отлично. Я вымоталась.

– Спокойно возвращайся к колоколу.

Я должна была закончить это задание сегодня. Я пережила с дюжину происшествий куда хуже, половину из них – после того как вернулась к работе после перерыва. Обычное дело на поле, как сказали бы мои друзья-водолазы, которые увлекаются гольфом. Джамбо однажды выдал мудрость о том, что некоторые задачи решаются легко, а другие тяжело. Невозможно избежать стрессовых ситуаций, но с ними можно и нужно разбираться как профессионал. Паника – наш вечный враг, и сам по себе ты со дна не поднимешься.

Этот первородный инстинкт нужно подавить.

Поднимаюсь по пуповине, мои предплечья горят после того, как я откручивала и закручивала гайки. На балласте я отцепляю инструменты и кладу их в ящик для следующего водолаза.

Никогда не оставляй инструменты на дне.

Никогда ничего не оставляй на дне.

Когда я оказываюсь лицом к лицу с трехтонным грузом, а до колокола остается всего несколько метров по истертой лесенке, все вокруг темнеет. Стайка рыб размером с палец шарахается в сторону и скрывается во тьме. Я чувствую – за спиной что-то есть. Что-то крупнее, чем водолазный колокол. Рыбы очень пугливы. С замиранием сердца я подбираюсь к основанию лестницы. Теперь я оказываюсь в тени чего-то серого и доисторического, чего-то огромного, с немигающим взглядом.

Я чувствую исходящую от него силу.

Вижу огромную отброшенную им тень.

Заставляю себя сказать:

– Поднимаюсь в колокол.

Ощущаю, как нечто движется.

Оно где-то за моей спиной – сердце, мозг, пасть.

Глава 9

Халвор говорит:

– Первый поднимается, беллман.

Я карабкаюсь вверх по трапу быстрее, чем обычно, и встаю – наполовину в колоколе, голова внутри, наполовину в диком подводном мире, ноги в воде, – и та тень продолжает без усилий двигаться вокруг меня.

Я ее не вижу, но чувствую.

– Залезай, – говорит Андре.

Я хватаюсь за две веревки с узлами, по которым забиралась в колокол из мокрой камеры, и подтягиваюсь. Из состояния невесомости к крайней перегрузке, тяжелый шлем заставляет шею согнуться. Андре отсоединяет крепления и снимает груз с моих плеч. Какое облегчение. Я полностью забираюсь внутрь и помогаю ему затянуть в колокол пуповину.

– Выглядишь потрепанной, Брук.

– Ну а ты выглядишь старым.

Он ухмыляется, и я замечаю, какие ровные и белые у него зубы, даже несмотря на щель между передними. Многие водолазы живут, не заботясь о завтрашнем дне, некоторые болтаются на грани алкоголизма, но мы все ухаживаем за зубами. Никому не хочется столкнуться с острой зубной болью на месячной вахте.

Он передает мне большую бутылку воды, и я выпиваю ее за один присест.

– Угри? – спрашивает он.

Я качаю головой.

– Кое-что покрупнее.

Он кивает, и больше мы об этом не говорим.

– Шлем потек?

– Да.

Он дает мне полотенце, чтобы вытереть волосы. На самом деле влажные они скорее от пота, но я не говорю об этом Андре.

Когда я начала работать в Северном море, Андре был рыжим. Потом поседел. А теперь его пряди оттенка «лесной орех» из-за краски для волос.

– Закрой люк, беллман, – говорит Халвор через интерком. Голос его после погружения звучит устало.

Мы подчиняемся.

– Люк задраен.

– Принято.

– Молодец, Брук, – говорит Андре. – Отличное погружение.

Я прижимаюсь к стене, к снаряжению, к датчикам, к скрученной пуповине.

– Как раз наоборот.

– Ты сделала свою работу.

Я закрываю глаза и вдыхаю затхлый, густой газ внутри колокола. Представьте чашку, перевернутую вверх дном, в чаше с водой; это скопление газа. А теперь вообразите, что ее опускают на дно моря.

– Хочу в душ, – говорю я. – В горячий душ.

Мы начинаем подъем.

– К тебе когда-нибудь цеплялся спинорог? – спрашивает Андре.

Я качаю усталой головой.

– Нет. Я много раз их видела, но ко мне они не лезли.

– Помешанный на границах поганец не оставлял меня в покое. Западная Австралия. Все таранил меня, торопил. Наезжал на меня, ведь я оказался на его территории, понимаешь ли. Как маленький злобный коротышка в пабе, куда ты пришел впервые. Я чуть не запаниковал.

– Хуже медуз у меня ничего не было.

– Они противные, но этот спинорог меня заколебал. Как будто на глубине он был хищником, а я добычей. Продолжал приставать, не отступал. Гонял меня по морскому дну. А сам-то размером дай бог два фута.

– Ты сам напросился, друг.

– Я отплывал от него насколько мог. Две секунды – и он уже был тут как тут.

– Решил, ты пришел за его дамочкой.

Он качает головой и смеется над воспоминанием, но потом внезапно становится серьезным и смотрит наверх, как будто на судно.

– Я выдержал, но, если честно, чуть не свихнулся. Чуть не вышел из себя. Из-за крохотной рыбки.

Я выпиваю еще воды, и Андре включает для меня отопление, потому что я никак не могу согреться. Слишком сильно устала. Он хочет поболтать, но у меня нет сил. Когда ты беллман, тебе быстро становится скучно и одиноко. Первые два часа – облегчение, возможность побыть в одиночестве, несмотря на то что ты сидишь в каморке из стимпанковской антиутопии. Ты занят помощью водолазу, контролем за пуповиной, проверкой датчиков. Но потом твой мозг начинает над тобой издеваться. Давление, гелий, чернота за пределами крошечного отверстия. В подобной ситуации оставаться наедине со своими мыслями и воспоминаниями не слишком полезно. Хорошо бы чем-то себя занять. Лучше всего – находиться в воде, где ждет тяжелая работа.

Мы вместе скручиваем пуповины для следующей смены, и вдруг что-то начинает шипеть.

– Что это? – угрюмо спрашивает по рации Халвор.

Шипение усиливается.

– Я не знаю, – отвечаю я.

– Утечка, вашу мать, – восклицает Андре. – Черт.

– Немедленно закройте клапаны, – орет Халвор. – Живо!

Колокол наполняется паром.

Резкая декомпрессия.

Брешь.

Неприкрытый страх в глазах Андре, который на долю секунды замирает.

Зарождается паника.

Глава 10

Шипение нарастает.

Мы быстро теряем давление.

– Продувайтесь, – говорит Халвор настойчиво.

Андре что-то кричит, но сквозь шум я не могу разобрать, что именно.

Я проверяю нижние клапаны. Андре – верхние.

– Закрывайте клапаны, ребята, – говорит Халвор. – Немедленно.

В голове шумит.

– Вашу мать, – говорит Андре.

Ушам больно.

Тесный колокол заполнен туманом. Чем-то вроде дымки.

Я знаю, что будет дальше.

– Продувайтесь! – вопит Халвор.

Не важно, ближе мы к поверхности или к дну. Быстрая декомпрессия убьет нас обоих моментально.

– Клапаны! – кричит Халвор. – Сосредоточьтесь. Закройте их.

Я разбираюсь еще с двумя, и тут шипение останавливается. Протечку нашел Андре. Водоотвод рядом с люком. Он спасает нас обоих.

– Немедленно продувайтесь, – говорит Халвор через интерком, голос звучит твердо. – Восстановите давление. Сейчас же.

Андре продувает нас. Его почти трясет от напряжения и облегчения.

– Что случилось? – спрашивает он, и его искаженный гелием голос звучит еще более пискляво, чем обычно.

– Продолжайте продуваться, – говорит Халвор. – Оба в норме?

– Да, – отвечаем мы по очереди. А потом ловим взгляды друг друга – и видим этот застывший налет ужаса, осознание того, что мы едва избежали смерти.

– Продолжайте продувку, – с облегчением говорит Халвор. – Вы молодцы, оба.

А потом я слышу, как он шепчет себе под нос «Jævla», ругаясь на родном языке, и добавляет «Helvete».

Я достаточно работала с норвежцами и на норвежских судах, чтобы понять, что он имеет в виду.

– Я думал, что мы превратимся в клубничное варенье, – говорит Андре с безумной улыбкой и гоготом. – В клубничный джем, да.

Я отвечаю таким же маниакальным смехом и шлепаю его по руке.

Мы оба знаем в подробностях о том, что случилось на «Байфорд Долфин» в 1983-м. Думаю, мы все время от времени вспоминаем о той катастрофе. О том, как на буровой установке люк камеры открылся преждевременно, и это привело к взрывной декомпрессии. О том, с какой силой одного человека затянуло в узкую щель. Его тело разорвало на части за долю секунды, а позвоночник обнаружили на расстоянии тридцати футов. О том, что печень того водолаза нашли отдельно, словно кто-то положил ее на морское дно. Он и его товарищи, все погибли мгновенно, у них кровь закипела в жилах.

Воздух теплеет, и мы оба замолкаем.

Тишина.

Размышления двух людей, которые чуть не встретились со своим создателем.

Колокол поднимается через колодец в центре судна, дергаясь и сотрясаясь из-за волнения моря.

Еще не шторм, но, возможно, он скоро начнется.

Есть еще одна причина, по которой я предпочитаю работать в воде, а не дежурить как беллман. В воде тебе нужно подстраиваться под течения; бывают дни, когда приходится напрягать все тело, чтобы оставаться на месте и работать. Но ты не болтаешься на тросе, поднимаясь и опускаясь с каждой волной на поверхности воды. За шесть часов подобной тряски любого укачает.

Очередные проверки и перепроверки, и вот наконец колокол снова оказывается над мокрой камерой.

– Откройте дверь, – говорит Халвор.

Мы делаем это и смотрим на то, как вода в основании колокола уходит в мокрую камеру. Морская вода в нашей ванной.

Мы вернулись.

– Закройте клапаны, – говорит Халвор. – Перекройте клапаны для продувки на выходе.

Непрошеные образы сломавшихся клапанов и того, как мы не успеваем выбраться. Кровавая баня. Осколки костей и «клубничное варенье» повсюду.

Я изгоняю эту картинку из головы.

Глубокий вдох.

Я спускаюсь первая, ноги у меня дрожат, а потом Андре передает мне шлемы один за другим – и у него трясутся руки. Он протягивает вниз пустые бутылки из-под воды, гамак, свою книгу. Оставь все как было.

Наконец Андре спускается по трапу, и мы задраиваем люк.

Стоим, вспотевшие с ног до головы, и смотрим друг на друга.

Очередной день на вахте.

Глава 11

Бывают погружения, когда ты даже не чувствуешь, что провел шесть часов на дне моря, а бывают такие, как сегодня. Адреналин покидает мою кровь, и накатывает потрясение. На самом деле я нуждаюсь в том, чтобы Стив крепко меня обнял. Сварил мне кофе. Чтобы я почувствовала на себе его знакомые руки и зарылась носом в его шею. То, что я не могу этого сделать, доставляет боль.

– Ты как, дружок? – спрашивает Андре. – Жестко вышло. Ты такая бледная.

– Это моя вина.

Он хмурится.

– Нет. «Жизнь – только тень минутная».

– В смысле?

– Работа у нас такая. Вот я о чем.

– Водоотводный клапан. Предохранитель сбился. Видимо, я случайно задела его ногой. Я чуть не убила нас обоих, Андре.

– Нет, дружок, – уверенно говорит он. – Да пошло оно все, Брук. Я серьезно. Это вообще невозможно. Предохранитель должен был быть отлажен. Я поговорю об этом с суперинтендантом, мы предупредим Джамбо, Майка и остальных. Это точно не твоя вина.

Я киваю, не убежденная его словами, и снимаю резиновые сапоги. Он поступает так же.

– Наше время придет вовремя. Понимаешь, о чем я? Лучше ярко сгореть, чем всю жизнь тлеть, как говорил мой папаша. Какой-то там клапан нас не прикончит.

Меня напрягает ржавчина. Водолазные системы становятся все безопаснее. Компании типа «Кирби-Морган» и «Горски» создают, разрабатывают и испытывают снаряжение и комплексные модульные системы с использованием современных материалов, усиленными протоколами безопасности и усовершенствованными фланцами. На большинстве судов установлены современные ТНПА, дорогостоящие подводные роботы, которые способны заснять и выполнить глубоководные работы там, куда мы никогда не смогли бы добраться даже под насыщением. А ржавчина никуда не девается. Не знаю, беспокоит ли она остальных. Но каждая точка соприкосновения с морской водой остается напоминанием о неумолимой разрушительной силе матери-природы. Мы можем сколько угодно развлекаться футуризмом. В конце концов, победит соленая вода.

Я указываю на его книгу.

– Читаешь, как разбогатеть, Андре?

– Я уже богат, – отвечает он с блеском в глазах. – Как и все мы. А учусь я тому, как стать зажиточным. Тонкое отличие.

– Инвестиции?

– Так точно, – отвечает он, пролистывая «Богатого папу, бедного папу». Я подозреваю, что он увидел кого-то из представителей заказчика с этой книгой и взял с него пример. – Заработанные в море деньги должны работать на нас. Нужно полагаться не на постоянную занятость, а на пассивный доход. Играть вдолгую и приобретать материальные активы.

– Мне нужен новый телик, – говорю я, собираясь с последними силами ради шутки. – Это считается?

– Я серьезно, Брук. Тебе под сорок, да?

– Если бы.

– Мне сорок четыре, – говорит он. – Но я выгляжу на пятьдесят семь. Одиннадцать лет на насыщении, а это почти в два раза больше, чем в среднем в нашей профессии. И последствия сказываются самым разным образом. Мы не сможем вечно этим заниматься, как Джамбо и Майк. Эти ребята из другого теста. А столько дежурных никому не нужно. Приходится думать наперед.

– Ясно. Ты мне больше нравился, когда все деньги тратил на пиво и тачки.

– Тачки никуда не делись.

– Я снимаю шляпу, Андре, честно. Когда я пришла в профессию, инструктор сказал мне, что один из пятидесяти водолазов на насыщении занимается этим всю жизнь. Теперь я знаю, что всю жизнь – это десять лет или чуть больше. Те, кто выдерживают больше, – исключение, а не правило. Так что, может, и одолжу у тебя книжку, когда дочитаешь.

– Я всего тридцать страниц прочел. Дай мне пару недель.

– У тебя было шесть часов, – говорю я.

– Большую часть времени я листал «Автокар». Я кто, по-твоему? Интеллектуал?

– Я бы тебя так не назвала.

В Мексиканском заливе мы называли друг друга чувак, приятель или брат. Там даже меня звали братом. В Азии и на Средиземном море все было примерно так же, в зависимости от команды. В Нигерии, Австралии и на Северном море привычнее дружок. Но в каком-то странном, дисфункциональном плане мы правда братья и сестры. Я росла единственным ребенком, но весь местный сброд напоминает мне родню больше, чем кто-либо еще.

– Клубничный джем, – говорит Андре. – С мякотью.

Я вздрагиваю.

– Не смей.

– Зернышки и шкурки.

Громкий удар снаружи. Или на палубе. Или на посту управления.

– Выпить бы, Брук, после всего этого. И чего покрепче.

– Если повезет, тебе достанется крепкий чай.

По ту сторону двери, из жилой зоны, раздается крик. Похоже на Майка.

Странно.

Майк никогда не кричит.

– Надеюсь, завтра погружение будет попроще, а? – говорит Андре, подходя к люку, ведущему в нашу барокамеру.

Если бы мы оба были мужчинами, то сняли бы снарягу в мокрой камере, и один бы принимал душ, пока второй ждет. Но мы мужчина и женщина, поэтому отворачиваемся к противоположным стенам и переодеваемся, соблюдая приличия.

Я впихиваю наши комбинезоны в отделение для снаряжения, пока Андре открывает люк.

То, что мы видим по другую сторону, заставляет нас обоих замереть.

Глава 12

– Медика! – кричит Джамбо.

Я не сразу понимаю, что и с кем происходит. Спок стоит в жилой зоне, чтобы не мешать. Вид у него бесстрастный. Джамбо и Майк втиснулись в узкий проход между нашими койками. Когда я говорю узкий, то имею в виду, что туда и один человек едва влезет. Занавеска сорвана со стены. Постельное белье валяется на полу, и я замечаю свой разбитый МР3-плеер под голыми ногами Майка. Сначала мне кажется, что тут была драка. Нам это не впервой; я даже слышала о водолазах, которые сцепились в колоколе.

Но все гораздо хуже.

Дело в Пакетике.

Мой первый порыв – подбежать и помочь. Я проходила обучение на медика. Думаю, как и все мы. Как минимум, четверо из нас. Но места нет. Мы с Андре остаемся рядом со Споком.

– Что произошло? – спрашиваю я.

Спок по-прежнему невозмутим.

– Мы не стали будить Пакетика.

Даже на гелии его голос звучит ровно, как у робота.

– После учебной тревоги ночью они с Джамбо никак не просыпались. Мы думали, они оба просто спят.

– Тактические ножницы, – угрюмо говорит Майк.

Джамбо достает их из аптечки и передает ему. Я даже не могу разглядеть, что происходит, не то что помочь. Мы ограничены крайне тесными условиями нашей камеры.

– Доложите обстановку, парни, – спрашивает Халвор через интерком.

Майк разрезает ткань.

– Пульса нет, – говорит он.

– Медик уже на подходе, – говорит Халвор. – Вот-вот будет.

Я подумала, что-то загорелось. Когда мы с Андре вышли из мокрой камеры, я почувствовала запах дыма. Знакомый водолаз из Италии однажды сказал мне, что это была бы худшая смерть. Пожар – постоянная угроза. Именно по этой причине нам нельзя брать с собой в барокамеру масло для волос или лосьон после бритья.

Список запрещенки огромен.

Майк считает, проводя СЛР, его покрытые татуировками предплечья напряжены, он сильно давит Пакетику на грудину. Скорее всего, сломает ему несколько ребер.

Давай, юноша.

– Двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять, тридцать, – говорит Майк, отодвигаясь от безжизненного тела Пакетика.

Джамбо тут же занимает его место, надевая мешок Амбу Пакетику на лицо так, чтобы закрыть рот и нос. Он уже подсоединил его к ВДС, нашей встроенной дыхательной системе, а теперь сжимает дважды, чтобы подать юному водолазу два глубоких вдоха. Потом он отодвигается.

Майк продолжает массаж грудной клетки. Наша камера кажется еще меньше, чем на самом деле. Я могу протянуть руку и коснуться любого из этих пяти мужчин. Я стою плечом к плечу с Андре и Споком, но, если наклонюсь, смогу потрогать ноги Пакетика в носках, резко дергающиеся от каждого нажима на грудь, или плечо Майка с выступающими сухожилиями и мышцами, или Джамбо, самого маленького и самого старого из нас, стоящего рядом с маской. На его лице написаны надежда и отчаяние одновременно.

Пять полных кругов по тридцать нажатий на грудную клетку, следом – два вдоха через мешок Амбу. Я знаю протокол. Мы сто раз это отрабатывали.

– Пульса нет, – говорит Майк в очередной раз, продолжая СЛР.

– Пульса нет, – повторяет Спок, чтобы Халвор точно услышал.

Халвор не отвечает, потому что знает, что мы делаем. Ни иллюминатора, ни камеры наблюдения, направленных на койки, нет – на месяц, который мы проведем здесь взаперти, нам оставляют хоть какую-то возможность уединения, – но Халвор знает. Он всегда молчит, когда слова излишни.

Лицо медика прижимается к стеклу того иллюминатора, который расположен рядом с медшлюзом.

– Пульс есть? – спрашивает она.

Спок отвечает в микрофон:

– Нет.

Гонсалес говорит:

– Передаю укол адреналина через шлюз.

Это следующий протокол. В барокамерах не работают дефибрилляторы. Может, к следующему году что-нибудь придумают, может, это займет еще лет десять. Но для нас здесь и сейчас дефибрилляторы не являются ни безопасными, ни эффективными.

Спок открывает медшлюз и забирает шприц.

– Сделайте укол после следующего круга, – говорит Гонсалес.

Спок стоит прямо, держит шприц, пока Майк продолжает СЛР.

– Черт, ну давай, – бормочет Майк сквозь сжатые зубы. – Держись, братишка.

Джамбо присоединяется.

– Давай, пацан. Борись. Ну давай, дружок.

Секунды тянутся как часы, часы как секунды. В герметичной капсуле нет ощущения времени. Перспектива отключена. Я представляю себе остановившуюся кровь внутри сосудистой системы пациента, часть которой пытается циркулировать по организму благодаря действиям Майка.

Искусственное движение.

Тот еще фарс.

– Тебя сменить? – спрашивает Андре Майка.

Майк качает головой, не глядя на нас. Он весь в поту, капли падают с кончика носа и скул на подбородок. Его безрукавка с «Металликой» пропитана насквозь.

Джамбо снова использует маску.

Они повторяют цикл еще один раз, а потом их сменяют Спок и Андре.

– Пульса нет, – говорит Спок, потому что нам привычно все произносить вслух. Коммуникация – ключ. – Адреналин ставить?

Медик отвечает:

– Подтверждаю. Давай.

– Ввожу адреналин.

Спок втыкает иглу в обнаженную грудь Пакетика, а потом возобновляет массаж грудной клетки. Майк сидит напротив, закрыв лицо руками.

Он уже понял.

Как и мы все.

В барокамере пугающе спокойно. Через некоторое время я берусь за маску, пока Джамбо делает СЛР, его позеленевшие, давнишние татуировки вздуваются и растягиваются с каждым толчком. Мы не сдаемся еще двадцать минут. Сорок минут. Час.

Гонсалес связывается с пунктом управления, чтобы поговорить с Халвором.

– Думаю, это конец, – говорит Халвор, его голос сквозь интерком кажется низким и медленным. – Пора остановиться, ребята. Все кончено.

Майк встает и прикасается к шее Пакетика, проверяя пульс.

Мы продолжаем реанимацию еще сорок пять минут.

Молча.

Мы не бросим нашего младшего водолаза.

В какой-то момент мы смотрим друг на друга, а потом на его посеревшее лицо.

Его юное гладкое посеревшее лицо.

Мы не обсуждаем наше решение. Ни единого слова друг другу не говорим.

Мы просто останавливаемся.

1.Здесь и далее перевод С. М. Соловьева. – Примеч. пер.

2.Лора Эшли (1925–1985 гг.) – британская модельер и бизнес-леди.