Czytaj książkę: «Обвинение»

Name: Обвинение
Author: Уэнди Джеймс
ISBN: 978-5-389-31664-5

Уэнди Джеймс

Czcionka:

Wendy James

THE ACCUSATION

Печатается с разрешения Amazon Publishing, www.apub.com.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав.

Издательство Иностранка^®

Часть первая

Сюзанна: январь 2019

Она повсюду.

Вбейте в поисковик ее имя, и получите двенадцать с лишним миллионов ссылок. Первое, что вы увидите, это страничка о ней в Википедии с подробным описанием ее жизни до, во время и после похищения. Можно подписаться на ее аккаунты в соцсетях и лайкать ее любимые рестораны, последние наряды или любой бренд, который она сейчас продвигает. Можно читать ее твиты, лайкать ее любимые статьи, разрозненные записи и видео с милыми котятками. Можно просматривать многочисленные фото. Вот тот самый первый, теперь уже почти культовый снимок: жалкая маленькая фигурка в чужой, не по размеру, одежде, через каких-нибудь несколько дней после побега. Вот фотографии, сделанные позже: съемки для журналов, интервью, проход по красной дорожке. Случайные снимки без обработки: вот она делает покупки, вот идет в спортзал, вот ужинает с новым парнем. Можно посмотреть и видео, где она рассказывает о перенесенных испытаниях – в утренних и дневных шоу, высокоинтеллектуальных обзорах текущих событий, в третьесортных телепрограммах с шокирующими откровениями: «Почему я боялась за свою жизнь и рассудок». Конечно, там все скрупулезно блюдут букву закона: пережитого ею касаются лишь вскользь и никогда не упоминают моего имени. Полагаю, для нее найдется роль и в «Альпинизме со звездами» или «Фондю знаменитостей», а в итоге, вероятно, она станет ведущей собственного телешоу – «Грандиозные побеги с Элли Каннинг». Нет сомнений, что документальный фильм от «Нетфликс» уже запущен в производство и будет готов к показу, как только дело наконец завершится.

Помимо интернет-лендингов, посвященных произошедшему с ней, Элли фигурировала на бессчетном количестве сайтов и новостных порталов в качестве приглашенной гостьи. О ее любимых дизайнерах можно почитать в «Чик», о ее любимых рецептах – в «Вуменз вик», о ее любимых книгах («Джейн Эйр», Лемони Сникет, «Большие надежды», «Гарри Поттер» – ну разумеется, всех аутсайдеров собрала) – в «Хроникл», о ее любимых фильмах – в «Глобал таймс». Кажется, журналисты уже успели поинтересоваться ее мнением обо всем на свете, от домашнего насилия до знакомства с Чиком во время последнего турне (места в первом ряду, проходы за кулисы, приглашения на афтерпати).

Она уже на пути к тому, чтобы стать самой популярной девушкой своего поколения – этакая Малала, только блондинка и рангом пониже. Ее случай не так интересен в политическом плане, но, пожалуй, более близок и, несомненно, гораздо более завлекателен для любителей смаковать чужие травмы, предпочитающих в качестве гарнира не столько политику, сколько всякую грязь, не столько возвышенные идеалы, сколько сенсационные откровения.

И, разумеется, она стала новейшим фетишем феминисток. Я просматривала в Сети ее выступление несколько недель назад. Она произносит речь на обеде, организованном какой-то крупной юридической фирмой. Эта фирма специализируется на громких женских делах и рассматривает их безвозмездно: защищает женщин от домогательств на работе, от интернет-травли, от незаконных увольнений.

Выступление отличное, и я не могу не отдать должное Хонор – поистине звездному агенту: она знает, на какие кнопки надо жать с каждым конкретным клиентом, чтобы он мог блеснуть как можно ярче. Эта девушка идеальная жертва и идеальная героиня, сумевшая спастись, – как раз то, что нужно в данный культурный момент.

– Я буду говорить, – объявляет она восторженной аудитории, – не только о том, что мне пришлось пережить, но и о том, как моя травма сделала меня сильнее. – Ее волосы собраны в аккуратный хвост – такая прическа позволяет продемонстрировать длинную шею и маленькую родинку под изящным ушком. Если на лице у нее и есть какой-то макияж, то его не видно. Да он ей и не нужен: кожа у нее бледная, идеально чистая, с едва заметной россыпью веснушек на дерзко вздернутом носике. Брови по-модному темные, широкие, ресницы густые, щеточкой – как бахрома вокруг больших голубых глаз, так смело и правдиво (зеркало души!) глядящих на мир. Она уже далеко не тот заморыш – с тенями под глазами, бледными потрескавшимися губами, заострившимися скулами, – какой была в первые дни после освобождения.

Ее манера говорить тоже с тех пор изменилась. Исчезла тревожная резкость, пронзительность: теперь голос у нее низкий, мелодичный, с приятной хрипотцой. Она часто отрывает взгляд от своих заметок – слегка хмурится или как будто незаметно прикусывает губу: дает понять зрителям, что она волнуется, как и подобает в таких обстоятельствах, что не воспринимает их внимание как должное, хотя и держится внешне спокойно.

Ее слова точны и взвешенны. В них нет агрессивности, безапелляционности – скорее обезоруживающая неуверенность. «Я здесь не для того, чтобы меня жалели, – говорит она. – Я не хочу, чтобы меня считали жертвой». Несколько раз она повторяет – собственно, это и есть лейтмотив ее речи, – что ей повезло. Да, с ней случилось ужасное, но в основном ей везло: в том, что она умна и трудолюбива, в том, что у нее были такие замечательные учителя, наставники, защитники… Она говорит о везении, даже когда дело доходит до того ужасного случая, о котором она не может слишком много рассказывать по юридическим причинам, – о том, как ее кто-то похитил, хотя, судя по всему, без намерения причинить ей вред – по крайней мере, сначала. И, конечно же, ей повезло в том, что она – спортивная, решительная, находчивая – сумела бежать.

Идея ее рассказа проста, и все мы, невзирая на наши жизненные обстоятельства, можем с ней согласиться: мы обретаем силу, когда ищем возможности и не упускаем случая ими воспользоваться. «Иногда, – говорит она, опуская глаза и тут же поднимая их, как принцесса Диана, – иногда нужно просто дождаться, когда представится возможность. Вот какой урок я из этого извлекла. Нужно быть готовым, нужно все время помнить, что момент наступит, даже если кажется, что лучше уже никогда не будет, что ничего изменить нельзя. Как только у вас появляется шанс добиться лучшего – уехать от родителей, которые о вас не заботятся, уйти из школы, с работы, сделать что-то даже в таких исключительных обстоятельствах, в каких оказалась я, – нужно просто верить и хвататься за любую возможность…»

Я пересматриваю ролик снова и снова, и вовсе не из сочувствия. И со второго раза, и с третьего, даже когда знаешь то, что знаю я, от этого зрелища трудно оторваться. Она такая юная, такая милая, такая искренняя. И все, что она говорит, звучит охренительно правдоподобно.

Я должна уловить что-то – какой-то знак, какой-то проблеск в этих прекрасных голубых глазах, когда она на мгновение выйдет из роли и можно будет воскликнуть: «Ага, попалась!» Меня ведь учили подмечать такие моменты: нехарактерное облизывание губ, накручивание волос на палец, моргание ни с того ни с сего, бессознательные шаги вперед или назад, не вполне естественные интонации в голосе. Но ничего такого я не вижу. Она безупречно играет свою роль.

Вид у этой девушки такой, будто она и воды не замутит, и я ловлю себя на том, что мне хочется верить каждому ее слову.

И еще я чувствую смутный укол зависти. Если она говорит неправду, значит, она упустила свое призвание. Если это так, то Элли Каннинг – актриса такого уровня, какого мне никогда не достичь.

«ПОХИЩЕННАЯ:
ИСТОРИЯ ЭЛЛИ КАННИНГ»
Документальный фильм
HeldHostage Productions © 2019
Натура
Камера смотрит на город Энфилд-Уош, лежащий в долине, вдали виднеется гора Уолтем.
Голос диктора:
Рано утром 1 августа 2018 года Джон О’Брайен, фермер из города Энфилд-Уош в Новом Южном Уэльсе, обнаружил в заброшенной пастушьей хижине на своем участке девочку-подростка в бессознательном состоянии.
О’Брайен немедленно связался с властями, и девушку, впоследствии назвавшую свое имя – Элли Каннинг, доставили в местную больницу, где ее пришлось лечить от шока и переохлаждения. Придя в сознание, Каннинг рассказала полиции, что спряталась в хижине, несколько часов пробродив вокруг после побега с соседней фермы. Каннинг утверждала, что похитила ее женщина средних лет, с которой она познакомилась в кафе в центре Сиднея, и что ее продержали в подвале почти месяц.
Когда подробности этого странного и жуткого происшествия стали достоянием публики, «дело Каннинг», как вы все уже знаете, быстро стало сенсацией в СМИ…

Сюзанна: август 2018

– Легавые.

Мэри раздвинула кухонные занавески и выглянула в окно. Я не ответила: была слишком поглощена поиском колготок без затяжек или брюк, которые не нужно гладить. К тому же вряд ли на это неожиданное заявление моей матери можно было найти какой-то разумный ответ. Собак мы не держим.

Я уже опаздывала, была все еще не причесана, в пижамных штанах и в угги: в такую холодрыгу ужасно не хотелось раньше времени снимать то, что можно снять в последнюю минуту. Сегодня вторник, у Салли выходной, так что перед уходом на работу мне нужно все приготовить для Мэри. Я сделала бутерброды, нарезала фрукты, налила в термос чуть теплого кофе, насыпала в небольшой контейнер радужных колечек «Фрут лупс», выключила на кухне газ и включила конвектор. Драгоценные утренние минуты ушли на попытки впихнуть в себя сухие тосты и черный чай между приступами тошноты, и теперь у меня оставалось ровно две минуты на то, чтобы собрать все необходимое и выйти за дверь, иначе мои восьмиклассники на уроке драмы будут сидеть в классе без учителя целых десять минут – катастрофа невообразимая.

– Легавые, Сьюзи. – Мэри даже тявкнула для убедительности, и довольно натурально. – Интересно, в чем меня обвинят на этот раз?

Она отдернула занавеску полностью и повернулась ко мне. Глаза у нее озорно блестели.

– А может быть, это за тобой. Как думаешь? Я всегда знала, что рано или поздно и до тебя доберутся, мисс Дадли Справедливая. Извиняюсь – миз Дадли.

Ее клекочущий смешок перешел в кашель.

– Нет там никаких… – начала было я, но тут же услышала отчетливый хруст шагов по замерзшей лужайке, скрип на веранде, неразборчивые звуки чьих-то голосов. Три резких удара.

– Что ты хотела сказать, дорогая доченька? – Мэри бросила на меня торжествующий взгляд, шагнула в коридор и, на секунду опередив меня, распахнула дверь.

Это были полицейские. Женщина лет тридцати в полицейской форме и мужчина постарше, в костюме, очевидно главный. Оба держали свои удостоверения раскрытыми.

– Мисс Уэллс? Сюзанна Уэллс? – При этих словах из губ мужчины вырвались клубы белого пара. Мир снаружи был ясный, морозно-хрустящий, обледенелый.

– Только не мисс, а миз Уэллс. Вы из какого века, мистер легавый?

Офицер моргнул.

– Прошу прощения?..

Я протиснулась к двери из-за маминой спины.

– Я Сюзанна Уэллс. Что-то случилось?

При виде полиции в дверях меня вновь затошнило. Сделалось вдруг невыносимо холодно, и дело было не только в погоде.

– Нет-нет. – Полицейский бросил взгляд на свою спутницу. – Ничего, в сущности. Но мы хотели бы с вами поговорить.

Его спутница притопывала ногами. Нос и щеки у нее порозовели.

– Здесь несколько прохладно, мэм. Вы позволите нам войти? Это не займет много времени. Всего лишь несколько стандартных вопросов.

– Знаем мы эти стандартные вопросы, – пробормотала Мэри у меня за спиной. – В прошлый раз легавый мне говорит…

– Конечно. Входите, пожалуйста.

Полицейские задержались у входа, а Мэри, что-то бормоча на ходу, устремилась прочь по темному коридору. Ее серебристые волосы были собраны в свободный узел на затылке, длинный халат элегантно струился по ковру, и со спины она выглядела совсем как гранд-дама в какой-нибудь костюмированной драме из эдвардианских времен.

– Альцгеймер? – шепнула женщина с сочувствием и пониманием в глазах.

– У нее… – начала было я объяснять, но раздумала и пожала плечами. – Да. Что-то вроде.

На кухне полицейские представились как детектив-инспектор Стрэтфорд и старший констебль Мурхауз, а потом неловко стояли, пока я не предложила им присесть и выпить чашку чая. От чая они отказались, но сели. Констебль Мурхауз сняла фуражку и сбросила с плеч кожаную куртку. Рубашка на ней распахнулась в том месте, где не хватало пуговицы, и сквозь прореху выглянуло кружевное белое нейлоновое белье. Мэри взгромоздилась на кухонную стойку, и, хотя истинное состояние ее древнего флисового халата, засаленного и потрепанного, теперь было видно во всей красе, она по-прежнему хранила пренебрежительно-надменный вид. Полицейские поглядывали на нее с опаской.

– Это надолго? – Я застыла в нерешительности. – Мне, наверное, нужно сначала позвонить на работу. Я уже опаздываю.

– Вы преподаете драму, верно? – спросила констебль Мурхауз. – В школе?

– Да. И у меня первый урок в восьмом классе – нужно договориться, чтобы меня кто-нибудь заменил.

– Восьмой класс, говорите? У меня дочь в восьмом. Не завидую вам – то еще удовольствие с ними работать.

Женщина усмехнулась и хотела еще что-то сказать, но начальник ее перебил:

– Вероятно, будет лучше, если вы их предупредите. Мы постараемся закончить как можно быстрее, но вы наверняка задержитесь.

Я быстренько позвонила из соседней комнаты и вернулась как раз вовремя, чтобы услышать, как Мэри со своим американским выговором, приберегаемым для особых случаев, потчует их рассказом о своем аресте в Нью-Йорке после бурных выходных в отеле «Челси» – в обществе Лу Рида, и не только его.

– Вам, молодым, это имя, скорее всего, ни о чем не говорит, так? – Она вздохнула, видя, что ее рассказ не произвел впечатления. – Да еще таким неотесанным. Слушаете, наверное, всякую…

– Мэри, хватит.

Она чопорно поджала губы.

– Ну, знаешь, до сих пор меня еще никто не обвинял в том, что я слишком много говорю. Тем более с легавыми. И ты, конечно, все равно меня не послушаешь, мисс Паинька, но я бы на твоем месте наняла адвоката.

– Я уверен, что адвокат не понадобится, миссис…

– Я мисс Мэри Сквайрс. Вы, возможно, слышали обо мне.

– Я… э-э-э, нет, боюсь, что нет, мэм. Но адвокат вам не понадобится, мисс Уэллс. Это действительно всего лишь стандартная процедура.

– Конечно, мне не нужен адвокат. – Я примирительно улыбнулась полицейскому, бросила грозный взгляд на Мэри, выдвинула стул и села вместе с ними за стол. У старшего констебля Мурхауз был такой вид, словно она изо всех сил сдерживает смех; ее босс нахмурился.

– Так чем я могу помочь?

Стрэтфорд откашлялся.

– Вы, полагаю, слышали о деле Элли Каннинг?

Моя мать издала хриплый тревожный вскрик, и я поспешно, надеясь предотвратить ее дальнейшую реакцию, ответила:

– О той девушке, которую похитили? Конечно.

– И знаете, что ее нашли неподалеку отсюда?

Я кивнула.

– Сейчас мы проверяем некоторые версии и пытаемся выяснить, где именно ее держали. Осматриваем некоторые здешние объекты, которые совпадают по описанию с… с какими-то ее воспоминаниями.

– Я думала, она почти ничего не помнит. Она ведь бродила уже по темноте?

– Тем не менее, – лицо полицейского расплылось в подобии улыбки, – теперь она, кажется, вспомнила кое-какие подробности. Они возвращаются к ней – медленно, но верно.

– И что же она вспомнила?

– К сожалению, я не вправе об этом рассказывать. Но могу сказать, что, судя по первоначальному наружному осмотру вашего участка, он имеет некоторое поверхностное сходство с тем местом, где держали мисс Каннинг, судя по ее воспоминаниям.

– О… – Такого я не ожидала. – И в чем же сходство?

– Повторяю, я не вправе сообщать вам эти сведения. Скажем так… его внешний вид в некоторых деталях совпадает с показаниями Элли.

– То есть, по-вашему, ее держали здесь? В этом доме? Но это абсурд.

Мне удалось удержаться и не повысить голос, однако не удалось подавить внезапное еканье в животе.

– Нет, на данный момент мы не утверждаем ничего подобного, мисс Уэллс. – Голос у него был мягкий. – Мы просто пытаемся проследить ее путь в ту ночь, когда она сбежала, и выяснить, не удастся ли нам пройти по ее следам в обратном направлении, чтобы выяснить, где ее держали. Возможно, в какой-то момент она проходила мимо вашего участка или через него. Мы хотели узнать, не возражаете ли вы, чтобы мы взглянули на ваш дом.

Мэри вновь издала вопль, на этот раз торжествующий.

– Обыск собрались проводить? Тогда вам нужен… этот… как его? Ну этот… ну… – На мгновение она умолкла с растерянным видом, а затем пришла в еще большее возбуждение. – Вы меня поняли, мистер детектив, – этот, как его там…

– Ордер нам не нужен, мэм. Как я уже сказал, это просто…

Мэри перебила его:

– Я вот что думаю, Сюзанна, – может, тебе стоит позвонить старому Чипсу Рафферти? Этот его жирный братец ведь, кажется, адвокат?

– Мэри!

Она театрально закатила глаза, сжала губы.

Детектив вздохнул.

– Конечно, вы можете нанять адвоката. Но, на мой взгляд, это принесет только лишние расходы. И, безусловно, лишь затянет дело. Как я уже сказал, это не официальный обыск.

– Не слушай его, Сьюзи. У них всегда все официально – они даже трахаются официально. То есть трахаются они еще официальнее, чем…

– Ради бога, Мэри. Уймись.

Констебль Мурхауз закашлялась, пытаясь скрыть смех. Ее начальник вновь многозначительно посмотрел на нее и повернулся к Мэри.

– Я понимаю ваши опасения, мисс Сквайрс, но сегодня утром мы собираемся осмотреть не только ваш дом. У нас есть список… еще с полдюжины участков для осмотра, так, старший констебль?

Женщина заглянула в свой блокнот.

– По-моему, всего девять, сэр.

Голос у нее был угрюмый.

Я решилась.

– У нас нет причин обращаться к адвокату. Осматривайте все что хотите, не стесняйтесь. Нам скрывать нечего.

Стрэтфорд облегченно улыбнулся.

– Спасибо. Мы не отнимем у вас много времени. – Оба полицейских поднялись на ноги. – С вашего позволения, мы сначала бегло осмотрим дом, а потом проверим загоны, сараи и так далее. Возможно, сделаем по ходу дела несколько фотографий, если вы не возражаете – мы попросим вас по этому поводу подписать некоторые документы, прежде чем уйдем. Если у вас есть другие дела, мы с удовольствием побродим тут сами.

– Я вам поброжу, мистер детектив! – В голосе Мэри звучала ярость. – Мы будем таскаться за вами, как дерьмо на подошве. Так, Сюзанна?

Я обреченно пожала плечами. Утренние занятия я уже пропустила, спешить некуда. Мэри с самодовольным видом соскользнула со своего насеста.

– Давайте, господа детективы, давайте, я уж сразу проведу вас прямо в подвал, где мы держали эту сучку!

«ПОХИЩЕННАЯ:
ИСТОРИЯ ЭЛЛИ КАННИНГ»
Документальный фильм
HeldHostage Productions © 2019
Элли Каннинг: запись № 1
Бо́льшую часть своей жизни я переходила от одних опекунов к другим. До восьми лет жила с мамой, а потом обо мне заботились чужие люди. В основном было неплохо, я попадала в хорошие семьи, хотя не все там было… в общем, не буду вдаваться в подробности, но иногда бывало не так уж и здорово. Моя мама… да, у нее проблемы с наркотиками и с алкоголем, и сейчас, насколько я знаю, она опять лечится в реабилитационном центре. Я ее уже давно не видела. В последний раз еще до того, как это все произошло. Когда мы встречаемся, то неплохо ладим друг с другом. Я хочу сказать – она меня любит и все такое, но сейчас она не в состоянии нести ответственность за кого-то еще.
Мы переехали в Мэннинг, когда мне было шесть лет, и с тех пор я живу там. Я ходила в Мэннинг Хай, пока в десятом классе не перешла в закрытую школу.
Наверное, моя жизнь в приемных семьях несколько отличалась от жизни большинства других детей, но я бы не сказала, что страдала от каких-то ужасных лишений или что-нибудь в этом роде. В основном я жила как все – несколько лет играла в нетбол и какое-то время брала уроки игры на гитаре.
С тех пор, как поступила в закрытую школу, я стала более или менее независимой. Официально я оставалась под опекой, пока мне не исполнилось восемнадцать, и на каникулы всегда уезжала в приемную семью, но за последние три года я дважды меняла опекунов, так что, можно сказать, не так уж хорошо их и знала. Я помню, что об этом много писали в СМИ – что я выпала из поля зрения системы и что на самом деле никто не имел ни малейшего понятия о том, где я. Ну, не знаю – я как-то привыкла сама решать свои проблемы, так что, наверное, сама виновата во всем не меньше, чем кто-то другой.

Сюзанна: август 2018

Конечно же, я смотрела выпуски новостей, и меня, как и всех остальных, поразила история Элли Каннинг и то немногое, что было известно об этой девушке. Это и само по себе было сенсацией, а ее к тому же нашли чуть ли не у нас на пороге – в каких-нибудь двадцати километрах к югу от города и в пяти от нас, на Уош-роуд. Я проезжала мимо этой пастушьей хижины Джона О’Брайена каждый раз по пути в город.

История была невероятная: дерзкое похищение, месяц в плену, смелый и удачный побег. Из некоторых подробностей жизни Элли Каннинг можно было заключить, что личность она весьма незаурядная: умненькая девочка из неблагополучной семьи, жившая с опекунами и получившая стипендию престижной закрытой школы. В свои восемнадцать она выглядела поразительно юной – я бы дала ей максимум лет пятнадцать – и обладала несомненным шармом миловидной блондинки, что было заметно даже на не слишком удачном школьном фото, растиражированном в прессе. Больно было думать, что такой ребенок мог пропасть почти на месяц и никто о ней не вспомнил, потому что никому до нее не было дела.

В школе эта история стала постоянной темой для разговоров, в том числе для юмористических догадок и предположений. В прессе не было никакой информации о мотивах похитителей – и никаких упоминаний о физическом или сексуальном насилии, тем более что, судя по всему, в этом деле были замешаны исключительно женщины. Версии строились самые разные, от чудовищных (рабство, оккультизм) до несколько более безобидных (вопросы опеки). Поскольку ее нашли неподалеку, мы рассуждали и о том, кто мог ее похитить и где эти похитители ее держали. Даже старожилы Уоша сходились на том, что в этих местах, где столько новых людей – бегущих от суеты больших городов, отдыхающих в выходные, снимающих жилье через интернет-агентства, – ничего выяснить невозможно. Даже Таня Джонс, школьный администратор, чья семья жила в Уоше уже несколько поколений и чье мнение по любому местному вопросу обычно звучало весомо, не решалась высказывать никаких предположений.

Рэйчел Мотт, заведующая отделением математики, рассказала нам, что несколько месяцев назад ее сын доставлял продукты пожилой паре, жившей неподалеку от моста Вулпак и явно бывшей под кайфом. На женщине почти не было одежды – только стринги и прозрачная блузка, и парочка пыталась заманить парня в дом то выпивкой, то косяком марихуаны, то порнофильмами. Оба были, по словам сына Рэйчел, совсем старые – по меньшей мере за сорок, и женщина, как ему показалось, подходила под описание одной из похитительниц Элли Каннинг – темноволосая, невысокая, средних лет. Хотя, по мнению парня, они не выглядели угрожающе. Наоборот, держались даже слишком дружелюбно. Однако Рэйчел все же заставила его пойти с этой историей в полицию, и он назвал адрес. Но эта линия оказалась тупиковой: дом сдавали в аренду на выходные, и за то время, что Каннинг провела в плену, жилье снимали четыре разные пары.

– А знаете, – сказал однажды утром Фил Берк, заведующий отделением физкультуры, – вы, Сюзанна, тоже подходите под это описание – девушка же говорила, что женщина невысокая и темноволосая? А к ней в придачу чокнутая бабуля. Ваша мать ведь живет вместе с вами?

– Ой, да ладно. Скорее всего, не меньше дюжины женщин из пригорода в точности подойдут под это описание, разве нет? И столько людей живет вместе с пожилыми родителями, – возразила Анна Брейди, наш вечный миротворец, прежде чем я сама успела ответить. Она, очевидно, встревожилась, как бы слова Фила меня не обидели.

– Моя мать определенно чокнутая, но она родила меня в шестнадцать лет, так что она еще не такая уж бабуля.

Я ободряюще улыбнулась Анне.

– Хм. Но вы же знаете подростков. Для них и двадцать – это уже преклонный возраст. – Фил, как обычно, остался глух к Анниной дипломатии. – Вы что-то от нас утаили, а, Сьюз? Не вы ли, часом, держали девочку у себя в кладовке?

Учительская взорвалась хохотом.

– Да боже мой! Какой же учитель на такое пойдет? – Джулия, преподавательница английского, новенькая и самая юная среди нас, сделала перепуганное лицо.

– И вас ведь к тому же что-то связывает с Мэннингом. – Фил вцепился в меня, как собака в кость. – Вы, кажется, преподавали там в какой-то частной школе?

– В колледже Мэннинга. Это было несколько лет назад. Удивительно, что вы помните.

– Мне всегда интересно, где люди работали до того, как их занесло сюда, в этот рай на земле. – В его голосе прозвучала нотка горечи. – Сюда ведь без причины не попадают, верно? Значит, было от чего бежать.

Я подала заявку на вакансию в Энфилд-Уош наудачу, после пары лет крайне неприятной временной работы в Сиднее. Сама изумилась, когда получила место, но ответила согласием еще до того, как побывала здесь. Энфилд-Уош был небольшим городком в нескольких часах езды к северу от Сиднея – слишком далеко от города для тех, кто хотел жить рядом с центром, но и не такая глушь, чтобы работа здесь давала дополнительные очки в отделе образования тем, кто рассчитывал подняться по карьерной лестнице. Школе Энфилд-Уош Хай требовался учитель, имеющий достаточный опыт преподавания театрального искусства, чтобы вести восьмые и девятые классы, раз в несколько лет ставить школьные спектакли и время от времени готовить маленькую группку учеников к выпускным экзаменам. В общем, запросы не очень высокие – как и у меня.

Судя по тому, что мне удалось нарыть в сети, Энфилд-Уош вполне подходил для того, чтобы туда переселиться. Этот городок, в отличие от многих других по соседству, каким-то образом сохранил себя, несмотря на небольшую численность населения. Возможно, в силу своей относительной изоляции он имел более или менее процветающий торговый центр, а экономическая миграция, безработица среди молодежи, наркотики, преступность и недовольные настроения среди жителей, приведшие в упадок столько некогда благополучных городков вдали от морского побережья, были не столь распространены. Энфилд-Уош трудно было назвать оживленным мегаполисом, однако там было достаточно благополучных предприятий и семей, чтобы сделать его вполне пригодным для жизни. Помимо пшеничных, овцеводческих и молочных ферм, на которых когда-то держалась экономика города, здесь были винодельни, привлекавшие туристов, и все больше людей из больших городов скупало землю. В городе имелось солидное количество кафе, библиотека, книжный магазин, восемь отелей, круглосуточный полицейский участок и чувство единения. А еще здесь был Франчес – большой и прекрасно оборудованный дом престарелых, очередь на запись в который была значительно короче, чем в любой из тех, какие я могла найти в Сиднее.

Ранней весной, оставив Мэри на попечение временной сиделки, я уехала, чтобы осмотреться и найти местечко, где мы будем жить. Я решила смириться с неизбежным и выставить на продажу свою квартиру в Бонди, которой владела с начала девяностых и которая с тех пор отлично окупила себя. При сиднейских ценах я могла позволить себе существенно расширить площадь, и деньги еще остались бы.

Местный агент по недвижимости, чью тринадцатилетнюю дочь мне предстояло учить («Эта девочка – настоящая королева драмы. Вся в мать!»), не сумел скрыть восторг, когда я сказала ему, что ищу – простор, уединение, сад, что-нибудь старое, но не нуждающееся в ремонте, – и сколько готова за это заплатить.

– Ну что ж, – сказал он, когда первоначальное возбуждение слегка улеглось, – за эти деньги у вас есть два варианта.

Он отвез меня на главную городскую улицу – широкий, усаженный деревьями проспект в районе, который назывался Парламент-Хилл.

Дома здесь были роскошные: поздневикторианские кирпичные особняки с ухоженными садиками за высокими заборами из железа и песчаника. В большинстве были бассейны, а кое-где и теннисные корты. Элегантные, уютные, добротные дома, где родились и выросли целые поколения детей. Дома, не очень-то подходящие для одинокой женщины и ее сумасшедшей матери.

Агент остановился перед впечатляющей громадиной.

– Этот уже три года продается – на такой дом покупателя сразу не найдешь. Просят шестьсот пятьдесят тысяч, но, как я сказал, отдадут, скорее всего, за шестьсот. Может, даже за пятьсот восемьдесят. Правда, там многое придется менять. Кое-что, вероятно, потребует обновления, но это не так уж затратно. Может быть, вы захотите переделать ванные, кухню. Стены снести кое-где, чтобы было попросторнее.

Я лишь мельком взглянула на дом и покачала головой.

– Очень красивый, но не совсем то, что я ищу. Для такого дома нужна семья. Дети.

Я сумела выговорить это слово без чувства неловкости.

– Да. Верно. – Агент вздохнул с сожалением, но тут же вновь оживился. – А если поискать за городом?

Я как-то не думала о жизни за городом, но почему бы и нет?

– Я не хочу слишком большой дом. Или такой, который требует слишком много ухода. И животных не хочу, и… сеять что-то там или еще что-нибудь в этом роде.

– Да. Я так и думал… – Он умолк и пристально посмотрел на меня. – Слушайте, да я же вас знаю. Вы та девушка… Как же ее звали? Куинни? Из того сериала, как его там? Что-то про серфинг…

Я засмеялась.

– Джипси. А шоу называлось «Пляжная жизнь».

– «Пляжная жизнь», точно. Джипси! Вот это да!

– Я удивлена, что вы меня узнали. По-моему, вы слишком молоды для этого сериала.

– Ну да, может быть. Но у меня есть четыре старшие сестры, и они заставляли меня его смотреть. Он у них был целиком на видео записан. – Улыбка у агента сделалась застенчивой, щеки слегка порозовели. – И вы приехали сюда работать учительницей? В школе наверняка с ума сойдут от радости, что такой человек приехал к ним преподавать драму. Настоящая знаменитость.

– Это было очень давно. Я удивлюсь, если кто-то еще помнит это шоу. Кстати, – мягко сменила я тему, – вы собирались рассказать мне о каких-то домах за городом.

– Ах да. Верно. – Он откашлялся и принял более деловой вид. – У меня как раз есть кое-что на примете. Земли там и акра не будет, так что ухаживать особенно не за чем. Газон, кажется, большой, но всегда можно попросить кого-нибудь прийти подстричь, если руки не доходят.

Он погнал машину прочь из города, на запад – вверх по одному холму, потом вниз по другому, потом вокруг чего-то похожего на небольшое озеро – на самом деле это оказалось старое городское водохранилище, Лок, – и наконец выехал на более ровную местность, застроенную фермами. Зима выдалась морозная и сухая, серые пастбища выглядели не особенно привлекательно, и все же окружающая природа была прекрасна: земля, насколько мог видеть глаз, тут и там слегка вздымалась пологими холмиками, а вдалеке возвышался горный пик, поросший густым лесом, – гора Уолтем, очевидно.

– Я хочу вам показать дом Гаскойна, – сказал агент. – Это фермерский дом, которому уже больше ста лет. Хозяин построил себе новый, поделил усадьбу и теперь продает участок вместе со старым домом. На самом деле это довольно грустная история.

Ему явно не терпелось рассказать, а мне было любопытно послушать истории о местных жителях, и я с удовольствием подыграла:

– Да?

– Угу. Не повезло бедняге. Начал он строить новый дом, когда женился. Его родители остались в старом. А потом его жена заболела раком, и работы остановились… Она умерла – довольно давно уже. Прекрасная была женщина, кстати, тоже учительница. А к тому времени, как он снова взялся за строительство, и родители его тоже умерли. Лучше бы уж оставался в старом, а новый продал – кучу денег выручил бы. Но он, должно быть, решил начать новую жизнь на новом месте.

– Похоже на то.

– Ну да. Он типичный скотовод, жесткий, загрубелый, как старый башмак, и не без гонора, но мне кажется, все это его всерьез подкосило. Если честно, старый дом – тот еще клад для продажи. Большинство людей, которые собираются переехать за город, хотят иметь по меньшей мере пару акров земли. И старые дома их не интересуют.

– А мне нравится, что он такой древний, только вот я сомневаюсь, нужна ли мне усадьба. Нас ведь всего двое.

– Ну, это же не имение какое-нибудь. Не то что те особняки в центре города. Когда-то у Гаскойнов было много денег, но все они ушли обратно в землю, так что дом не особенно большой. И может потребовать кое-какого ремонта в будущем. Зато сад – это что-то необыкновенное. И виды.

Агент был прав – внушительным домик не выглядел. Построен он был в середине девятнадцатого века, но с тех пор пережил некоторые дополнения и изменения. Крыша, крытая давно не крашенными жестяными листами, просторная веранда. Три маленькие спальни, столовая и полутемная гостиная отчаянно нуждались в ремонте, зато выходившая на север кухня, она же вторая гостиная, пристроенная где-то в семидесятых годах, казалась теплой и уютной. Старый крытый проход с крышей из гофрированного железа вел от этой кухни к старой, теперь переоборудованной в прачечную.

В коридоре за дверью, которую я вначале приняла за бельевой шкаф, оказалась лестница, ведущая в подвал. Он был разделен тонкой стенкой на две комнаты, одна из них – с отдельным туалетом. Еще одна крутая деревянная лестница соединяла подвал с прачечной. В подвальных помещениях было холодновато, сыро и слегка пахло затхлостью.

– Я думаю, здесь когда-то были гостевые спальни или, может быть, кладовые, – сказал агент. – Здесь можно бы устроить отличный винный погребок, – добавил он задумчиво. – Температура идеальная. Но, кажется, Гаскойны были не из тех, кто держит винные погребки.

Большой сад, сад старой миссис Гаскойн, оказался чудесным. Теперь он выглядел несколько диковатым и заросшим, однако крепкий костяк был виден. Я заметила остатки старых клумб, плетистых роз и жасмина, камелий – весь местный ассортимент. Ранняя жакаранда осыпала лепестками лужайку. Агент провел меня от забора к забору, затем вокруг того, что было когда-то придомовым выгоном, а теперь там располагался огромный жестяной сарай – очевидно, гараж на три машины. В целом весь участок занимал чуть больше половины акра. Все земли вокруг принадлежали Чипсу Гаскойну – к старой усадьбе относилась лишь узенькая полоска между ними.

– Чипсу? – переспросила я.

– Кажется, его настоящее имя – Чарльз, но в детстве он был уж очень похож на своего папашу – как чипсы из одной коробки.

– А где же его новый дом?

– Вон там, за выгоном, прямо за ветрозащитной полосой. – Он указал на ряд высоких деревьев позади гаража. – Вообще-то до него меньше полукилометра по прямой, хоть с виду так и не скажешь. В заборе за сараем ворота. И тропинка между двумя участками. Ваша единственная близкая соседка – Хонор Филдинг. Она живет чуть дальше по дороге. Это та знаменитая пиарщица, телезвезда, знаете? Думаю, вы слышали о ней – она работает в шоу-бизнесе и все такое.

– Конечно. – Я была слегка удивлена. – Что она здесь делает?

– Она выросла в Энфилд-Уош, а пару лет назад они с мужем купили тут усадьбу, чтобы приезжать на выходные, – пять акров земли. Они не так часто бывают здесь. Заезжают на пару дней, может, раз в месяц, зимой почаще. Ее отец живет во Франчесе, она его временами навещает.

Я снова посмотрела на дом. Не шедевр архитектуры, конечно, но добротный и уютный. Из окон открывался вид на горы и равнину, но сама усадьба была закрытой, относительно уединенной. Мирно, далеко от городской суеты, но не слишком далеко от удобств цивилизации. Как раз то, что нам нужно. В тот же день я внесла залог.

* * *

Мои ученики тоже помешались на деле Каннинг. Когда эта история только выплыла на свет, их почти невозможно было заставить сосредоточиться на какой-то другой теме. Я пришла на урок драмы в одиннадцатом классе, приготовившись к скучному, но необходимому обсуждению их дневников практики, сделанных из рук вон плохо. Но когда с опозданием на несколько минут вошла в класс, он (всего пятнадцать человек, но среди них столько экспансивных экстравертов, что по ощущениям они могли сойти за полсотни) был взбудоражен последними новостями о девушке, найденной без сознания в пастушьей хижине, историей ее похищения, плена и побега. У них уже была готова уйма теорий – зачем та женщина похитила ее, кто она, не выдумала ли девушка все это… Но, с другой стороны, зачем? Зачем кому-то придумывать такую дикую историю? Эти разговоры невозможно было свернуть. Как только я пыталась, тут же раздавался дружный хор: «Ну ми-и-исс!» и кто-то вспоминал еще какую-то невероятную подробность. Наконец я сдалась.

– Ладно, – сказала я, – я понимаю. Меня это тоже взволновало. Честно. Но я не могу позволить вам потратить на сплетни весь день.

– Можете! – прогремел хор. – Мы никому не скажем. Пожалуйста, мисс!

– Но мы можем это использовать, – проговорила я своим самым вдохновляющим учительским голосом. И я не лукавила. На первый взгляд это выглядело как самый низкопробный сюжет для бульварного чтива, но разве не в этом главным образом заключается смысл драмы и вообще искусства? Исследовать весь спектр человеческой жизни, не только привычные ее стороны, но и непривычные, не только обыденные, но и экстравагантные.

В результате вместо скучного сдвоенного урока, который я планировала, класс стал готовить трехминутные парные импровизации, обыгрывая те детали, которые вызвали у них интерес.

Однако вначале (за возможность развлекаться в классе приходится платить) мы обсудили смысл этой истории. В чем идея сюжета о похищении, плене и побеге? Сумеют ли они найти какие-то универсальные мотивы, тематические подтексты, отсылки к мифологии? Что это может рассказать нам о времени, в котором мы живем, о современной культуре?

Как всегда, класс проявил больше фантазии, чем я ожидала, удивив меня своими догадками. Ученики увидели здесь историю о переходе от детства к взрослости, рассказ о злоупотреблении властью взрослых над детьми, о насилии, хоть и без реального физического ущерба. Историю о мужестве, о героизме, об угнетении и свободе.

– Не напоминает ли вам это какие-нибудь другие сюжеты? Например, сказки?

– Золушка?

– Скорее, что-то вроде современных Гензеля и Гретель, правда? Только без Гензеля.

– И без имбирных пряников. И без леденцов.

– Подвал – это то же самое, что клетка.

– Только ей не пришлось толкать ведьму в огонь, чтобы сбежать.

– Так ведьму же до сих пор не нашли. Может, как раз и толкнула.

Обсудили мы и характер героини. Я спросила ребят, как они себе представляют эту девушку. Они видели ее урывками в новостях, но какая она в жизни? Какой была до того, как оказалась в этой ситуации? Не было ли в ней чего-то такого, что сделало ее повышенно уязвимой? Они успели собрать какие-то крупицы сведений: что она была приемным ребенком, что получила стипендию шикарной закрытой школы, что была, вероятно, немного белой вороной среди детей богатых родителей. Умная, трудолюбивая, амбициозная, скорее всего. И, судя по фотографиям, хорошенькая. Но эти дети, обитатели соцсетей, знали и кое-что такое, о чем не сообщалось в СМИ. В наши дни всегда найдется тот, кто знает кого-то через третьи руки.

– У меня есть подруга, – сказала одна из девочек, – которая училась с ней в ее бывшей школе. Она, похоже, была порядочная оторва.

Другая девочка слышала, что у Элли Каннинг были проблемы с наркотиками и что ее уже собирались исключить из школы. Кому-то еще кто-то рассказывал, что она была религиозной фанатичкой.

– А что вы можете сказать о тех двух женщинах? – спросила я. – Кто они?

До сих пор информации о похитительницах девушки было обнародовано очень мало. Мы знали только, что их было две: одна средних лет, другая пожилая. И тут вставал интригующий вопрос о мотивах. Какая, черт возьми, у них могла быть причина для похищения? Зачем они похитили ее? Зачем удерживали?

– Я вообще ничего не понимаю. Что могло понадобиться двум старухам от нашей ровесницы? – спросил кто-то из учеников. – Какой в этом смысл?

И в самом деле, какой?

– А кстати, – сказал один из мальчиков. – Вы ведь живете с матерью, не правда ли, мисс? Где-то за городом? Откуда мы знаем – может, это вы и были?

– Но мисс живет далеко от того места, где ее нашли, – возразил кто-то. – И не стала бы мисс похищать девушку!

– Зачем мне еще один подросток? – вздохнула я. – Мало мне вас?

Ребятам нетрудно было представить себе ход событий, характеры персонажей, но вот правдоподобный мотив никак не находился.

С неизбежностью всплыла тема секса. Нигде не упоминалось о том, что девушка перенесла какую-то сексуальную травму, но какие же еще варианты? Школьники знали все о последних громких делах, связанных с похищениями. Они читали новости, смотрели фильмы о том, как девочек годами держали в плену, где они даже детей рожали, и все понимали, что подобные дела всегда так или иначе связаны с сексом. Но в тех случаях преступниками были мужчины. В нашем же сценарий был совсем другой: на этот раз злодей оказался не мужского пола, и это не только интриговало, но и озадачивало.

– Но это же очень странно, правда, мисс? Я хочу сказать – женщины же никогда такого не делают?

– Никогда?

– А может, они лесбиянки, – нерешительно предположила одна девочка. – Но они же обе старые, да? Хм…

– Как будто старых извращенцев не бывает!

– По-твоему, лесбиянки – извращенки? Ничего себе заявочки! Это же гомофобия как она есть.

– Я не то хотел…

– А может, те женщины ее не для себя похитили. Может, они ее только поймали и держали там для какого-нибудь мужчины? Может, она успела сбежать до того, как он туда добрался?

– А может, они ее хотели в рабство продать?

– А может, у них там бордель?

– Так, – сказала я, – это все хорошие догадки. Но я хочу, чтобы вы еще немного напрягли мозги, копнули поглубже. Что еще тут может быть? Разве не бывает других причин для похищения людей?

– Может, они затащили ее к себе, чтобы она у них в доме уборку сделала?

– Может быть, – сказала Джесс Мэллори, одна из самых многообещающих моих учениц – тихая, застенчивая, на сцене она проявляла себя на удивление ярко и уже получила главную роль в школьном спектакле, – может быть, младшая женщина хотела, чтобы у нее была подруга. Может быть, ей было одиноко. А может, она хотела дочку?

Когда дело дошло до главного задания, все старались обойти в своих импровизациях вопрос мотива. В основном изображали, как девушка мечется в ужасе, как отчаянно пытается сбежать, а ее похитительницу представляли либо жестокой и склонной к насилию, либо суровой, холодной, непроницаемой.

Только версия Джесс Мэллори оказалась совсем иной. Похитительница-Джесс сидела у кровати девушки, держала ее за руку и высоким, тонким голосом, слегка фальшивя, напевала детские песенки: «Раз, два, три, четыре, мыши дернули за гири…» Она приглаживала своей пленнице волосы, бормотала нежные слова, рассказывала истории, в которых звучали отголоски знакомых сказок – «Белоснежки», «Гензеля и Гретель», – разговаривала с ней как с давно потерянной дочерью или с призраком собственного прошлого. Пленница, которую играла Кэти Миллер, одна из наименее прилежных моих учениц, лежала неподвижно, словно оцепенев, с открытыми глазами, не проявляя никаких эмоций. И именно эта сценка, по мнению всего класса, производила самое жуткое, самое зловещее впечатление.

– Почему? – спросила я у них. – Что тут такого страшного?

Ответ нашелся только у Джесс.

– Эта женщина считает, что не делает девочке ничего плохого. Она на полном серьезе думает, что это любовь…

* * *

Даже Мэри мимолетно заинтересовалась этой историей. Перед телевизором она просиживала по полдня, но любые события реального мира обычно проходили мимо ее сознания. Время от времени она удивляла меня, упоминая какую-нибудь случайную новость – например, что ремонт помещений местного совета обойдется почти в миллион долларов, или что какой-то местный фермер продал быка за рекордную сумму. Такого рода подробности обычно почти сразу испарялись из ее памяти, однако похищение ее потрясло.

– Она мне напоминает одну девушку, – сказала Мэри, – которую я знала, когда жила в Париже.

– Я и не знала, что ты жила в Париже.

– Потому что тебя это не касается.

Париж явно был опасной темой для разговора. Я сменила тактику.

– Кого она тебе напоминает?

– Кто?

– Похищенная девушка.

– Я же тебе сказала. Одну шлюшку, которую я знала в Париже.

– А-а.

– И нечего делать такой возмущенный вид.

– Я не…

– Ну да, как будто я не вижу. У тебя такое лицо, как будто кто-то пукнул.

– Я не…

– Все мы такими были, что тут говорить. Все были шлюшками. Работа такая.

– Ясно.

– А для чего еще певички на бэк-вокале – чтобы парней обслуживать. И не говори мне, что в мире телевидения все было иначе, мисс Ханжа.

– Ты начала рассказывать о девушке. О своей подруге.

– О ком?

– О той девушке из Парижа.

– А, ну да. Ее звали Колетт де ла… де ла… какая-то дурацкая французская фамилия, – но ее настоящее имя было Бетти Кейн. Очень много о себе понимала, всем рассказывала, что будто бы в родстве с королевской семьей, но это все брехня. Держаться она не умела. И спала со всеми подряд, кто клюнет. Пусть хоть парень ее лучшей подруги – ей было все равно. Старые, молодые, толстые, беззубые – без разницы. Был бы хрен на месте. Хотя ходили слухи, что и это необязательно, но я так думаю, она сама их…

– Но чем же она напомнила тебе Элли Каннинг?

– Кого? – Интерес Мэри к настоящему уже угас: она блуждала по лабиринтам своего прошлого.

– Ты сказала, что она напомнила тебе похищенную девушку. Элли Каннинг. Ту, про которую говорили в новостях. Школьницу.

– Ах, эту. Она любит секс. Сразу видно по тому, как она облизывает губы, когда говорит. Бетти тоже так делала.

– А-а.

– И еще она врушка.

– А это тебе откуда известно? Сразу видно по тому, как она трогает мизинцем кончик носа?

Мэри закатила глаза.

– Не пытайся язвить, дорогуша. Тебе это не идет. Просто эта история адски глупая. Неправдоподобная история. Зачем двум женщинам похищать молодую девушку? Что они собирались с ней делать? Черт знает что за мутота – наверняка вранье.

До десяти лет я еще называла Мэри мамой, хотя видела ее редко. На этом настаивали дедушка с бабушкой, хотя, по сути, бабушка была мне матерью, а дедушка – отцом. Считалось, что Мэри приезжает к ним для того, чтобы повидать меня, но на самом деле это было не так, и годам к семи-восьми я уже это понимала. Она являлась за деньгами или когда ей нужно было где-то переночевать, а иногда, как я думаю сейчас, – может быть, иногда ей хотелось вспомнить, что есть люди, которые ее любят, что у нее когда-то было прошлое, в котором все было иначе, чем в настоящем. Правда, эти напоминания ни разу не побудили ее изменить образ жизни.

И то, что в настоящем у нее была я, ее дочь, судя по всему, значило для нее очень мало. Я не имела отношения к тем старым добрым временам, которые ей хотелось вспоминать. Мать с отцом, их простая и теплая любовь – вот зачем она приходила. И к ее бесконечному настоящему, убогому и беспутному, – настоящему, из которого она все никак не могла и, как мне тогда казалось, не очень-то и хотела вырваться, – я тоже, в сущности, отношения не имела.

Она объявлялась без предупреждения и жила в доме ровно столько, чтобы успеть насладиться всеми радостями возвращения блудной дочери: сытной едой, чистыми простынями, ранним укладыванием в постель, горячим душем. Отчаянной, болезненной любовью родителей. А потом исчезала.

Это всегда случалось без предупреждения, без подготовки. Иногда я проснусь утром, а она уже тут как тут – спит, разметавшись на удобном раскладном кресле, связанное бабушкиной рукой покрывало сбито, подушки разбросаны как попало. Спросонья она казалась мне почти сказочным созданием – эфемерным, воздушным, как будто не от мира сего, что, наверное, было правдой. Она и в самом деле не вписывалась в нашу домашнюю повседневность.

Бывало и так: я приду из школы, а Мэри сидит на кухонном столе – у ног замызганный рюкзак, в одной руке сигарета, в другой стакан – и смотрит, как бабушка готовит ужин. Поглядит на меня сверху вниз – отстраненно, но с небрежным добродушием, поправит мне волосы, подмигнет с кривой недоулыбкой, пропоет несколько тактов старой песенки, всегда немного фальшивя. «Сюзанна, ты что же, не узнала? Сюзанна, ты видишь – это я…» И я застенчиво улыбалась в ответ, отчаянно жаждая ее внимания. И всегда знала: не успею я почувствовать, что застенчивость понемногу тает, а узы притяжения крепнут, как она исчезнет.

Когда она была дома, мы все знали, что нужно держать дистанцию: малейший признак того, что мы претендуем на что-то большее, вызывал у нее беспокойство, и тогда она могла уехать раньше, чем намеревалась. Дедушка с бабушкой на собственном горьком опыте усвоили, что Мэри готова терпеть их любовь только в завуалированном выражении. Любовь можно было проявлять на деле: бабушке позволялось накормить дочь, наполнить для нее ванну, выстирать и сложить ее одежду. Мэри с радостью брала деньги, предложенные дедушкой, позволяла подвезти ее куда-то, однако любые вопросы, любые проявления нежности принимались в штыки. Если родители пытались настаивать, она исчезала. Для меня в этом уравнении никогда не было места – что ребенок может предложить матери, кроме любви и желания быть любимой самой?

В последний раз – до недавнего звонка из больницы – я видела ее, когда мне было десять лет. Мэри появилась на пороге в еще более пугающем виде, чем обычно. Она была худой, кожа в ужасном состоянии, а перепады ее настроения стали еще непредсказуемее. Тут и там на ней проглядывали какие-то темные пятна: на лице, на руках, на бедрах – не то синяки, не то старые шрамы, не то неглубокие рубцы. Когда бабушка увидела это, глаза у нее широко распахнулись, и она резко втянула в себя воздух: вопрос уже готов был сорваться с ее губ, но растаял беззвучно.

После ужина Мэри сходила в душ, переоделась в старую дедушкину байковую пижаму, а затем растянулась в кресле перед телевизором, включив масляный обогреватель, хотя было только начало апреля и по выходным мы еще ходили на пляж купаться. Я сидела возле нее, но не слишком близко, молча, не отрывая глаз от экрана, но каждой клеточкой трепетно ощущала ее: как она сидит, развалившись, совершенно расслабленная, нарочно раскинув ноги – совсем не так, как учили сидеть меня – чопорно выпрямившись, колени вместе, ступни на полу. Как она без стеснения прочищает горло. Ощущала ее тихое свистящее дыхание, ее беспокойство. Какая-то часть ее тела все время была в движении – то она ногой покачивала, то пальцами выстукивала какой-то ритм. Хотя мылась она нашим обычным мылом и шампунем, от нее пахло так, как ни от кого в мире, – смесью сигарет и еще чего-то, какого-то сладкого запаха, отдаленно напоминающего мускус. При ней все делалось ярче, острее, живее.

Она теребила пальцами свои еще влажные волосы, теперь уже чистые, но ужасно спутанные.

– Хочешь, я принесу тебе щетку? – наконец спросила я, стараясь, чтобы это прозвучало как можно спокойнее и небрежнее, и по-прежнему избегая смотреть ей в лицо. Ее «конечно» было таким же безразличным, но я помню, как бегом бросилась в ванную и вернулась с бабушкиной любимой щеткой фирмы «Мейсон Пирсон».

Мать взяла щетку, долго разглядывала ее, а затем со странной улыбкой на губах протянула мне.

– А почему бы тебе не причесать меня, а, Сюзанна?

Мэри свесила голову через подлокотник кресла, и я стала расчесывать. Это была трудная работа: ее обесцвеченные волосы были жесткими, посеклись и свалялись в ужасные клубки – вроде тех, которые я безжалостно выстригала из головы своей Барби. Но я не сдавалась и, после того как справилась со всеми колтунами, еще долго водила щеткой по волосам, хотя Мэри к тому времени уже крепко спала. Во сне она была молодой и красивой, как на фотографиях, которые бабушка хранила в жестяной банке, – эти фотографии были сделаны, когда Мэри была еще школьницей, еще до того, как родила меня. Я сидела на стуле напротив, забыв о лежавшей на коленях щетке, и просто смотрела, как вздымается и опускается ее грудь, как трепещут веки, подергиваются губы при тихих вздохах, какие обычно издают спящие. Как мне хотелось, чтобы она всегда была такой, чтобы осталась тут, в кресле, навсегда. Но наутро она исчезла без предупреждения. На этот раз не было ни наспех состряпанных оправданий, ни попыток делать вид, будто она не замечает огорчения матери и влажного блеска в глазах отца.

И после этого она уже больше не приезжала. Были редкие открытки из Лондона, Перта, Бали, Чикаго, Нью-Йорка – «Веселюсь!», «Живу на всю катушку!», «Жаль, что вас здесь нет! Чмоки!», – но всегда без обратного адреса. Ни телефонных звонков, ни хотя бы обещания приехать. Просьб о деньгах, насколько мне известно, тоже не было. К тому времени, как я стала подростком, бабушка с дедушкой уже почти не упоминали о ней при мне. Они словно перестали гадать, что с ней, перестали надеяться, во всяком случае вслух, – слишком больно это было для всех нас. Они знали, что она жива, – что ж, наверное, это было лучше, чем не знать.

Другое дело, знала ли Мэри (и волновало ли ее это вообще), живы ли они. На похороны она, во всяком случае, оба раза не приехала. Когда умер дедушка, друзья семьи всеми силами пытались разыскать ее, чтобы сообщить об этом, и я видела на лице бабушки отчаянную надежду – и в крематории, и потом, на поминках. А когда несколько лет спустя хоронили саму бабушку, надеяться было уже некому. У меня мелькнула мысль, уж не умерла ли и сама Мэри, и я удивилась собственному безразличию.

…Сюзанна,
Не плачь же обо мне…¹

Я вернулась в Бонди чуть больше года назад и только начала искать полноценную работу, когда мне позвонили из социальной службы и сообщили, что Мэри Сквайрс серьезно больна и лежит в Сент-Винсент. Я была указана как ее ближайшая родственница, и меня попросили зайти, чтобы обсудить лечение. Я пришла навестить ее – скорее из любопытства, чем из каких-то других чувств. Если бы я знала, что не пройдет и месяца, как мы с мамой будем жить вместе – впервые с момента моего рождения, – не исключено, что я бы оборвала все связи и исчезла со сцены навсегда.

«ПОХИЩЕННАЯ:
ИСТОРИЯ ЭЛЛИ КАННИНГ»
Документальный фильм
HeldHostage Productions © 2019
Элли Каннинг: запись № 2
Это было начало зимних каникул, и я приехала в Сидней в пятницу вечером, потому что на следующий день у меня было собеседование в колледже Святой Анны. Я планировала целых три недели пробыть с мамой, которая несколько месяцев назад вышла из реабилитационного центра. Это было что-то вроде пробного визита. Я разговаривала с ней за пару недель до того – судя по ее словам и по голосу, с ней все было хорошо, лучше, чем когда-нибудь на моей памяти, и она очень хотела, чтобы я приехала и пожила с ней. Мне, конечно, тоже хотелось ее повидать. Мои опекуны считали, что это хорошая мысль, и социальная работница с ними согласилась. В те дни, когда я должна была быть у нее, мне уже исполнялось восемнадцать, так что никто за меня особенно не волновался. Договорились, что я буду действовать по обстоятельствам. Если с мамой все будет в порядке – останусь с ней и буду там готовиться к экзаменам. А если ничего не выйдет, я могу в любой момент вернуться в Мэннинг. Сразу после каникул у нас начинались пробные экзамены, поэтому было очень важно где-то спокойно позаниматься.
(Долгая пауза.)
Короче, с мамой вышло не очень. (Смеется.) Ну да. Пожалуй, это слабо сказано.
Не хочу больше ничего рассказывать, но одной ночи мне хватило. Если бы я осталась там, мне было бы не до учебы, поэтому я решила ехать домой сразу после собеседования в колледже Святой Анны.

Сюзанна: август 2018

В учительской все закатывали глаза, когда стало известно, что Хонор Филдинг выбрала эту девушку своей клиенткой. Хонор была своего рода местной знаменитостью, классической «девочкой из маленького городка», пришедшей к успеху, оказавшись одним из самых известных «экспортных товаров» Энфилд-Уош наряду с олимпийской пловчихой, парой регбистов из профессиональной лиги и барабанщиком в панковском прикиде, который снялся в «Обратном отсчете». На новичков это уже не производило впечатления («Что еще за Хонор?»), зато старожилы не сомневались: то, что Хонор Филдинг вернулась и купила здесь участок, пусть и только для того, чтобы приезжать на выходные, очень хорошо для города. Ожидалось, что теперь она активно включится в городскую общественную жизнь: будет ходить на открытия выставок и мероприятий, участвовать в сборах денег, выступать с речами, не жалея на все это времени и средств.

Оборотной стороной этой славы местной знаменитости были насмешки. Ну конечно, уж Хонор Филдинг-то не упустит случая откусить от такого пирога, как дело Элли Каннинг, – обе руки запустит в эту кормушку. Выжмет из этого несчастного ребенка все, что только можно. Какой процент она получает за каждое интервью с девушкой? Кто-то слышал – больше половины. Хорошенький способ зарабатывать на жизнь! Интересно, как она только умудряется спать по ночам. И куда ей столько денег? У нее же муж – большая шишка в акционерном банке, заседает в нескольких советах директоров, все премьер-министры, начиная с Хоука, к нему благоволят. Если судить по разговорам в учительской, именно такие люди, как Хонор, были повинны во всех бедах современной культуры – от засилья реалити-шоу до падения уровня грамотности.

Наконец кто-то (все та же милейшая Анна) заметил: платят Хонор за это или нет, она так или иначе старается ради блага Элли. На нее (по крайней мере, так утверждал Аннин бойфренд, работавший в штате местного депутата от Национальной партии) так накинулись со всех сторон с просьбами об интервью, что ни она сама, ни полиция, ни персонал больницы не знали, что делать. Опекуны, которые даже не заявляли об исчезновении девочки, решив, что она вернулась в школу после длинных каникул, говорили с ней по телефону, однако не выразили желания навестить ее или забрать домой. Больше Элли Каннинг и советом-то помочь некому.

Всегда логичный Раджан Капур, преподаватель естествознания, заметил: даже если бы девушку обнаружили не в наших краях, без Хонор там все равно, скорее всего, не обошлось бы. В конце концов, это ее работа. Она сделала себе репутацию на работе с известными клиентами, просто те дела были не столь громкими, хоть и не менее прибыльными. За эти годы она побывала агентом у нескольких «звездных» жертв – и преступников. Теперь все интервью с этой девушкой будут организованы должным образом и принесут кругленькие суммы. И, зная Хонор, – вероятно, в недалеком будущем выйдет книга или фильм.

– В самом деле, – сказала Таня не без доли восхищения, – эта женщина способна продать историю о том, как краска сохнет. И кто бы мог подумать, что она взлетит так высоко. В школе она ничем особенным не блистала.

– А какая она была?

Таня ненадолго задумалась.

– Ну, не знаю… Неглупая, я бы сказала. Не уродина. Никакая, в общем.

– Она же ваша соседка, правда, Сюзанна? Вы уже встречались с ней?

– Пару раз.

– Ну и как? Что скажете?

Я пожала плечами.

– Да так, знаете… Вроде бы человек как человек.

Сюзанна: апрель 2018

С Хонор мы познакомились на вечере в школе, куда наш директор, Том, затащил меня в конце моего первого семестра. Проводили викторину, чтобы собрать деньги для школьной концертной группы. Все видные горожане получили приглашения, и Том был убежден, что присутствие бывшей звезды мыльных опер послужит приманкой. Он даже уговорил меня оставить автограф на старом рекламном фото Джипси в бикини, и оно стало одним из промежуточных призов. Изначально планировался маскарад, и он попросил меня прийти в образе, что вызвало у меня легкую панику. Во времена Джипси мой фирменный стиль можно было описать девизом «чем меньше, тем лучше»: короткие юбки с низкой посадкой, топы с вырезами на животе, кожаные сандалии из ремешков или босые ноги. В двадцать один год все это, конечно, выглядело мило и сексуально, но в сорок шесть уже никак не могло считаться ни привлекательным, ни хотя бы приличным. К счастью, Ассоциация родителей и горожан, беспокоившаяся, как бы мероприятие не вылилось в разнузданную попойку, как в предыдущие годы, настояла на полуформальном дресс-коде.

Однако и без ассоциаций с «Бульваром Сансет» выбор подходящей одежды оставался нетривиальной задачей. Я уже довольно давно выпала из светской жизни, и в моем гардеробе не сохранилось ничего даже отдаленно гламурного. Да и то, что подходило под определение «смарт кэжуал», не выглядело впечатляюще. В конце концов я отобрала лучшее из, так сказать, нейтральных вариантов: черное бархатное платье, которое надевала на свадьбу много лет назад, и туфли-лодочки в стиле тридцатых, которые купила когда-то в качестве театрального реквизита. Как обычно, я обошлась минимумом макияжа, а волосы собрала сзади в строгий учительский пучок. Когда я предстала перед Мэри для осмотра, та спросила, не на похороны ли я собралась. Салли – временная сиделка, работавшая три дня в неделю и иногда по вечерам, когда мне нужно было отлучиться, – хихикнула.

– Я бы сказала, на похоронах все-таки выглядят повеселее.

Я обмотала шею темно-красным шарфом с узором пейсли, чуть подкрасила губы красной помадой, распустила волосы и вздохнула, глядя на свое отражение. Стало получше, но все равно я чувствовала себя не столько Глорией Свенсон, сколько Долорес Амбридж. Оставалось надеяться, что после нескольких бокалов шампанского это уже не будет иметь большого значения.

Я сидела за главным столом рядом с Карен Росс-Смит, женой мэра. Она как раз приступила к обсуждению животрепещущего вопроса: насколько можно рассчитывать, что ее пятнадцатилетний сын, помешанный на футболе, заработает баллы для юридического колледжа в том (крайне маловероятном) случае, если решит в старших классах изучать театральное искусство, – когда появились двое опоздавших. Женщина – высокая, худая блондинка – выглядела так стильно, что наряды всех остальных женщин тут же стали казаться убогими и безвкусными. Ее сопровождал не кто иной, как бывший владелец моего дома, Чипс Гаскойн. Несмотря на довольно близкое соседство, мы с ним как-то до сих пор не пересекались. Однако я набирала его имя в «Гугле», интересуясь домом и его историей, поэтому сразу его узнала. Его несколько раз упоминали в местных газетах, освещавших светские мероприятия и сельскохозяйственные новости, а также в журнальной статье о новом доме, получившем главную награду за лучший дизайн. В жизни он был довольно хорош собой, похож на типичного старомодного фермера и немного постарше, чем я ожидала. Необычный спутник для такой женщины.

Карен умолкла на полуслове и завороженно смотрела, как женщина направляется к нашему столу.

– Не смотри так, Каз, – громко сказала женщина. – Мы не вместе. Просто случайно встретились на парковке.

Карен покраснела.

– Конечно, Хонор. Я и не думала… я подумала только, что ты прекрасно выглядишь.

– Ну конечно. Я просто пошутила. – Женщина наклонилась к ней и поцеловала в щеку. – Ты тоже прекрасно выглядишь. – Она повернулась ко мне и протянула руку. – А вы, должно быть, знаменитая Джипси. Я Хонор Филдинг, живу, если не ошибаюсь, через дорогу от вас. – Она сделала знак своему спутнику, который уже разговаривал с кем-то за соседним столиком. – Чипс, иди сюда, познакомься с женщиной, которая купила твой старый дом. Думаю, нам нужно убедить ее, что мы люди добропорядочные. Каз наверняка тут уже наговорила всякого.

Мужчина оглянулся, холодно вскинул брови и вернулся к своему разговору.

Хонор закатила глаза.

– Вот грубиян. Я вас позже познакомлю.

Карен, все еще красная, вышла из-за стола, бормоча какие-то извинения.

Хонор выдвинула свободный стул рядом со мной и села.

– Вы не возражаете, если я здесь сяду?

Я покачала головой.

– И двух минут не прошло, а я уже вывела Карен из себя. Кажется, это своего рода рекорд. Она и в школе была обидчивая. А я почему-то вечно забываю, что она в последнее время терпеть не может, когда ее называют Каз. – Она глубоко вздохнула. – Не знаю, зачем я соглашаюсь ходить на эти встречи. Все застряли в прошлом, за тридцать лет не изменились. Как будто и не уезжала никуда. – Она снова вздохнула. – И сегодняшний вечер кончится фиаско. Можно сказать, что у меня голова набита всяким дерьмом, но не настолько же, чтобы разгадывать викторины. Я предлагала вместо этого сделать пожертвование, причем крупное, но Том умеет уговаривать. – Она обвела комнату удрученным взглядом. – Бог ты мой. Долгий же будет вечер. Не знаю, как вам, а мне нужно выпить.

Вечер и правда был долгий, и выпивки понадобилось много. Выяснилось, что Хонор не так уж плоха в викторинах, во всяком случае, в таких, как сегодня, – в вопросах, касающихся спорта, местной истории и истории местного спорта. Напротив, она оказалась, можно сказать, асом. Да и другие члены команды, в том числе Карен, оказавшаяся на удивление азартной, разбирались в таких материях не хуже и – с незначительной помощью с моей стороны – выиграли большую часть призов, включая фото с автографом.

В промежутках между вопросами мы с Хонор шепотом переговаривались о том о сем, перескакивая от местных сплетен к личным признаниям, как это обычно бывает в пьяных беседах.

– Что, достало вас уже это все? – спросила она.

– Вы имеете в виду то, что я одна из всех понятия не имею, что это за фигня такая – Зеленый кубок, не говоря уже о том, кто его выиграл в 1985 году? Честно говоря, не представляю, как вы все это умудряетесь запомнить. И зачем.

– Ха! Нет, я имела в виду преподавание театрального искусства кучке детишек, которые даже не понимают, какой в этом смысл. Сельскую жизнь. Удаленность от города.

– Ах, это…

– Да. – Глаза у нее озорно блестели. – Это наверняка не самая увлекательная ваша роль.

– Я тут еще не так долго, чтобы меня успело достать. А что касается ролей – бывало и похуже.

– Правда?

– Как-то я снималась в рекламе маргарина, где пришлось раз двести мазать маслом кусок хлеба, пока не сняли как надо.

Я снова наполнила наши бокалы, заметив неодобрительное выражение на лице Карен, которое она поспешно скрыла. Хонор сделала большой глоток, придвинулась ближе и еще понизила голос.

– Просто к сведению: Зеленый кубок – это ежегодное спортивное состязание между Энфилд-Уош и Честер Хай, а в 1985 году школьники негласно включили в общий зачет число побед на поле перепихона – хотя вряд ли мы тогда так называли этот спорт. Уош разгромил Честер подчистую, и наша Каз стала абсолютной чемпионкой. Никто из нас никогда этого не забудет.

В бытность актрисой я знала много таких женщин, как Хонор, в их официальном амплуа: агентов по поиску талантов, публицистов, продюсеров, – но по каким-то загадочным для меня причинам эти отношения, кажется, никогда не выходили за рамки профессиональных. Хотя все мы, в общем-то, делали одно дело, между этими двумя берегами лежала огромная пропасть. Когда я еще только делала первые шаги, мне казалось, что такие люди, как Хонор, – второстепенные персонажи на сцене, где разыгрывается жизнь знаменитостей. Но позже мне пришлось наблюдать, как стремительно и непредсказуемо может повернуться колесо фортуны для тех, кто на какой-то момент оказывается в центре внимания, пока такие, как Хонор, не только стабильно держатся на плаву, но и процветают, и поняла, что в действительности дело обстоит прямо противоположным образом. Теперь, когда от этой жизни меня отделяло время и расстояние, было особенно приятно поговорить с таким человеком, как Хонор, – понимающим, как устроен мир, к которому я когда-то принадлежала, и имеющим некоторое представление о том, кем я была, пусть и недолго, много лет назад.

К концу вечера мне казалось, что мы знаем друг о друге все и ничего. И под конец я не выдержала.

– Так что, есть какая-то история? Между вами и Чипсом Гаскойном?

– Ой, – засмеялась она. – Это очень древняя история. Ходили на свидания пару раз, еще детьми. Вообще-то я думаю, что у Чипса Гаскойна вполне может быть своя «история» практически с каждой женщиной в этой комнате.

– Вообще-то я почти уверен, что с Карен у меня никаких историй нет.

Объект наших пересудов стоял прямо за спиной.

Я была достаточно трезва, чтобы смутиться, а вот Хонор и бровью не повела.

– Только потому, что она тебе какая-то там кузина.

– Это делу не помеха. Сара Ньюман мне тоже кузина.

– Сара? Боже мой! Неужели вы?..

– Да. – А потом мне: – Мы с вами, кажется, заключили сделку, но я был в отъезде, и, насколько помню, мы не встречались. Сюзанна, так? – Он протянул руку. – Чипс Гаскойн.

– Привет. Да, я Сюзанна.

Он крепко пожал мне руку, критически разглядывая меня.

– Вы не похожи на…

Я нетерпеливо перебила:

– Знаю, я действительно не похожа на свое фото. Мне об этом уже сообщали. Что я могу сказать? Оно было сделано почти двадцать лет назад.

Он засмеялся.

– Вообще-то я хотел сказать, что вы не похожи на человека, достаточно трезвого, чтобы сесть за руль. А ты, Филдинг, и вовсе набралась, как извозчик. Хотите, я отвезу вас обеих домой? Почти уверен, что нам по пути.

* * *

На следующий день я сажала рассаду в огороде. Я полюбила грязную садовую работу – в те дни это была моя практически единственная физическая активность. Когда-то я могла и побегать вечером, и зайти в спортзал после работы, но с Мэри на руках трудно было выкроить время для чего-то более серьезного, чем редкая торопливая пробежка вокруг забора. Когда мы только переехали в этот дом, я решила, что пугающих размеров палисадник готова разве что выкашивать, а вот старый огород стоит попытаться возродить. Подумывала я и о том, что выращивание овощей могло бы стать своего рода трудотерапией для Мэри – возможностью вытащить ее из дома, заинтересовать чем-то. Но она посмотрела на меня как на сумасшедшую. «Огородничество – для стариков», – пренебрежительно сказала она.

Я уже могла похвастать некоторыми успехами. Мои первые опыты принесли нам столько тыкв и кабачков, что двоим и не съесть, и это вдохновило меня на новые посадки. Я взяла такси до города, забрала машину, а потом, несмотря на похмелье, позвонила в местный питомник и купила рассаду: салат, шпинат, брокколи, фасоль.

Несомненно, любой хоть немного искушенный в огородничестве знал бы, какие подготовительные работы тут нужны, но я пребывала в блаженном неведении. Мой модус операнди сводился к тому, чтобы повыдергивать все, что успело пустить корни, будь то сорняки или что-то еще, перекопать почву там, где я решила делать грядки, затем воткнуть в землю маленькие ростки, прихлопнуть ладонью землю вокруг и полить водой.

Я уже рылась в ростках фасоли, когда низкий голос сухо спросил:

– Вы ведь знаете, что фасоли нужно по чему-то виться? Это лоза.

Это был Чипс Гаскойн. Он был похож на австралийского фермера из детской книжки с картинками – загорелые мускулистые руки, клетчатая рубашка навыпуск, сапоги для верховой езды, джинсы, широкополая шляпа, сдвинутая на затылок.

– Я хотел зайти взглянуть, живы ли вы после викторины. И узнать, не нужно ли вас подвезти в город, чтобы забрать машину. Но, похоже, вы уже с этим разобрались.

– Вообще-то я не так уж много выпила.

Он поднял брови.

– Значит, вы помните, что сказали мне, когда я вас подвозил?

Я попыталась вспомнить, что такого неосторожного могла сказать, но ничего не вспоминалось.

– А вы меня подвозили?

Шутка получилась так себе, но он все-таки усмехнулся.

– Так что же я такого стыдного наговорила?

– Все в порядке. Вы сказали только «спасибо». Или, кажется, «благодарю». В общем, вы держались лучше, чем Хонор.

– Да?

– Ее пришлось чуть ли не на руках в дом тащить. К счастью, я знаю, где она прячет ключ от входной двери. Вы явно в хорошей форме сегодня. Хотя душ вам, пожалуй, не помешал бы.

Я опустила глаза – колени и пальцы у меня были черные, на ногах, рубашке и наверняка на лице тоже чернели пятна грязи.

Чипс уже осматривал грядки.

– Приятно видеть, что все это снова оживает.

– Надеюсь, что выживет. Я, честно говоря, ничего в этом не понимаю. Фасоли правда нужно еще что-то, чтобы она росла?

– По-моему, да. Хотя я тоже не бог весть какой знаток. Вы наверняка получите урожай лучше, чем у нас когда-нибудь бывал. В цветах мама понимала, а вот огород ее урожаями не баловал. Единственное, что у нас росло по-настоящему, – это тыквы, и не те сладкие кентские, которые сейчас продают в супермаркетах. Старые добрые голубые. Господи Иисусе, каждый год мы все молились, чтобы мамины тыквы не уродились. Она настаивала, чтобы мы съели все до единой, а это означало, что месяцами подряд мы ели тыкву в разных видах. И, честно говоря, видов было не так уж много. Пожалуй, на несколько недель только получали передышку.

Я начала было рассказывать о своих успехах с тыквами, но меня прервал стук сетчатой двери и певучий голос Мэри:

– Ну-ка, ну-ка, что это у нас тут? Провалиться мне на месте, если это не фермер Джонс.

Волосы у Мэри были кое-как заплетены в две длинные косы, а на кончиках у них торчали какие-то серые перья (из подушки, из метелки?). На ней была длинная разлетающаяся юбка из эластичного хлопка – ее собственная – и свободный марлевый топ с глубоким вырезом – реликвия моей беспутной юности. Ноги у нее были босые и почти флуоресцентно-белые, ногти на них неряшливо выкрашены в разные яркие цвета – не столько даже ногти, сколько пальцы. На щеках два ярко-красных круглых пятна – наверняка моя помада, – а глаза подведены черным.

– Мэри, это Чипс Гаскойн. Мы купили у него дом.

– Я знаю Чипса Рафферти. Мой папа всегда смотрел этот фильм, когда его показывали по телевизору… о чем он был? Что-то такое про коров и войну. Это все, что я помню. Боже, вот скука. – Она подозрительно посмотрела на Чипса. – Но вы тогда были моложе. И у вас были такие ужасные оттопыренные уши. Просто смотреть стыдно.

– Нет, это не…

– Ну, я думаю, мы все тогда были немного моложе, правда? – проговорил Чипс медленно, по-деревенски растягивая слова. – А уши мне потом прижали.

Он снял шляпу, чтобы ей было лучше видно.

Она критически осмотрела его.

– Вы определенно постарели, но, по правде сказать, вживую выглядите лучше.

– Что ж, спасибо, мэм. – Он отвесил низкий поклон.

– Но трахаться с вами я бы все равно не стала. Даже за деньги.

Мэри развернулась и вплыла обратно в дом, хлопнув за собой дверью.

Я поежилась от неловкости, но Чипс ухмылялся.

– Что ж, неплохо сказано. Всегда лучше заранее знать, на что можешь рассчитывать. Ваша мама?

– Угу. Мама.

– На вид еще молодая, чтобы деменцией страдать.

– Это длинная история.

Он задумчиво посмотрел на меня.

– Может быть, вы мне когда-нибудь расскажете. Я люблю длинные истории.

В тот же день он позвонил мне.

– Вы в городе много успели посмотреть?

– Покаталась чуть-чуть.

Мы жили здесь уже несколько месяцев, и было неловко признаваться, как мало я пока изучила. Я была слишком занята обустройством дома, привыканием к новой работе, присмотром за Мэри.

– Думаю, вы можете ненадолго оставить свою маму?

– Могу. Нужно только еду приготовить. Спички попрятать. И убедиться, что она в спокойном состоянии.

– Она никуда не уйдет?

– Ее из дома не выгонишь.

– Тогда я заеду за вами завтра утром. Около восьми. Если выедем пораньше, будет не слишком жарко. Заодно расскажете мне ту историю.

Мне следовало бы обидеться, что он не оставил мне шанса отказаться, но было приятно, что кто-то другой берет на себя ответственность и принимает решения.

– Звучит неплохо.

– Так и будет. Да, и, кстати, тоги захватите.

– Тоги?

– Бикини. Купальный костюм. Или как их там называют. На реке есть местечки, где можно поплавать.

Он заехал за мной, как и обещал, рано утром в воскресенье на своем обшарпанном, но удивительно удобном пикапе. Сначала мы поехали в центр города. Машину Чипс вел слишком быстро, но почему-то это казалось не опасным, хотя одновременно волнующим. Он был спокоен, собран, не болтал. В своей сосредоточенности на дороге даже не замечал, как я за ним наблюдаю. Я легко представляла его себе в другом времени – в этой обтерханной широкополой шляпе, с сигаретой в углу рта. Не совсем Чипс Рафферти, но было в нем что-то типично австралийское. Он был не похож на большинство мужчин, которых я знала, и очень далек от того типа, который мне обычно нравился.

Мы остановились выпить кофе с круассанами из дрожжевого теста, приготовленными в дровяной печи, в маленьком хипстерском кафе, которое недавно открылось в бывшем гараже в центре города. Эстетикой индустриального шика это кафе не уступало своим аналогам из больших городов: стены ободраны, сплошь голый необработанный кирпич, цементный пол отполирован, все балки на виду. Бариста все в татуировках и в пирсинге, дружелюбные. Шумно, тесно, жизнь бьет ключом. Кофе был хорош, а круассаны с маслом еще лучше.

Чипс покатал меня по улицам, показывая интересные места за пределами стандартного туристического маршрута. Поначалу казалось, что городок мало отличается от любого другого австралийского провинциального городка. Главная улица длинная и широкая, здания представляют собой беспорядочную смесь архитектурных стилей, величественные церкви девятнадцатого века уступают по численности еще более величественным пабам с верандами, выстроенным чуть ли не на каждом углу. Но Чипсу удалось оживить Энфилд-Уош. Историю города он мне не рассказывал, но каждое место, куда он меня возил, приобретало особое значение благодаря истории – обычно смешной, часто с участием женщин – из его собственной жизни. Проезжая мимо кирпичной школы девятнадцатого века постройки, он показал мне класс, где мисс фон Билан – явная психопатка, питавшая к нему острую неприязнь из-за какой-то ссоры с его матерью еще в детстве, – спустила с него штаны на виду у всего класса, чтобы отшлепать его линейкой, а он, к стыду своему, был без трусов. Учительницу отстранили от преподавания после жалобы родителей, но в эту школу он так больше и не вернулся. Его родители решили, что пришло время закрытой школы, и в следующем семестре его отправили в Сидней.

– Теперь я думаю, что мог бы восстановить свою репутацию, если бы вернулся ненадолго, – сухо сказал он. – То, что я ушел из школы после случая с фон Билан, навсегда всем запомнилось. Наверное, я так и остался в их памяти ребенком, которому годами приходилось ходить без нижнего белья. И это же утвердило репутацию моего отца как никчемного ублюдка.

Англиканская церковь, небольшое, но внушительное здание в готическом стиле, оказалась местом, где он впервые поцеловал девочку.

– Я ходил туда готовиться к конфирмации.

– Ваши родители были религиозными?

– Не совсем… то есть мы ходили в церковь на Пасху и на Рождество. Но моя мать вбила себе в голову, что конфирмация – это важно. Кажется, кто-то из ее друзей был в родстве со священником, и они пытались увеличить число прихожан или набрать новых служителей. У католиков там всегда был над нами перевес.

Все это было так не похоже на мое собственное детство в пригороде.

– В общем, я готовился к конфирмации… это было как раз в пятом классе, перед тем случаем со штанами…

– Богатый событиями год.

– И там была девочка, которая мне нравилась, Таня Бригсток. Она работает в школьной администрации. Сейчас она Таня Джонс. Вы ее, наверное, знаете.

– Знаю.

– Она была меня на пару лет постарше. Красотка. Длинные светлые волосы, высокая. Всегда ходила и даже бегала на носочках. Делала большие успехи в спорте – теннис, нетбол, плавание. В общем, я по ней с ума сходил. По ней все мальчишки с ума сходили. В конце концов она вышла замуж за Даррена Джонса – он был жокеем. Такого мерзкого, лживого засранца еще поискать надо. Но Таня тогда была… мы все на нее заглядывались.

Невозможно было представить ту Таню, которую я знала, Таней из рассказа Чипса, хотя на ее странную походку я уже обращала внимание.

– В общем, она была хитрая девица. Она знала, что нравится мне, и сказала – если я дам ей пять баксов, то могу ее поцеловать.

– А вы?

– Ну, у меня было всего три бакса, так что пришлось поторговаться. «И чтобы без языка!» Я даже и не понял, при чем тут язык, так что это было не так важно.

– А дело того стоило?

– Мне казалось, что да. Вон там мы это делали. – Он указал на живую изгородь между церковью и пасторским домом. – На самом деле в эту изгородь можно войти. Там внутри пусто. Во всяком случае, тогда было.

– И как прошло?

– Хорошо, даже малость чересчур. Она предложила мне потрогать ее за грудь – еще за пять долларов. Я месяц деньги копил. Тут уж мне совсем крышу снесло.

– Могу себе представить. А не рановато в десять лет?

– Рановато. Я потом еще несколько лет к девчонкам близко не подходил.

Я не очень-то ему поверила.

– Не потому ли, что вас отправили в закрытую школу – это же, наверное, была школа для мальчиков?

– Ну да, правда, – засмеялся он. – Но все равно то была настоящая травма.

Мы поехали дальше – через жилой район, мимо красивых старых кирпичных домов на Парламент-Хилл. Перед самым большим Чипс остановился. Этот дом построили Саммервиллы, предки его матери, в конце девятнадцатого века, и в его детские годы он еще принадлежал их семье. Это был настоящий особняк в стиле ар-нуво – трехэтажный, с остроконечными крышами и башенками, с длинными створчатыми окнами и большими балконами из кованого железа. Мне сразу представились черно-белая плитка в вестибюле, кедровые панели, широкие пролеты лестницы. Был виден маленький кусочек теннисного корта – глиняного, с разметкой, явно использующегося до сих пор.

– В детстве я не особенно задумывался об этом – какой большой у них дом, какие они богатые. Они были просто бабушка и дедушка. Деньги ничего не значили. Лучше от них жить не становилось. На самом деле, что мне в этом доме больше всего запомнилось, так это чертов дубак. Никак было не согреться.

Он провез меня мимо жилищной комиссии, мимо ветхих домиков на окраине, а затем к новому району, где выстроились вдоль реки большие кирпичные дома. Слишком большие и кое-как втиснутые в убогие, чаще всего неозелененные кварталы, хотя свободного места вокруг было предостаточно.

Чипс свернул на шоссе, а затем покатил по ухабистой грунтовой дороге – до поляны, где был прибит к эвкалипту указатель с надписью от руки, извещавшей, что мы приехали в Уош.

– Это название что-то означает?

– Его дали в честь того места, откуда приехал тот парень, что основал город. Он был из того Энфилд-Уош, что недалеко от Лондона. Дело довольно обычное. Половина здешних названий тоже оттуда. Сразу за шоссе есть Турецкий ручей, есть Лок – это водохранилище на другом конце города, а там, куда я вас сейчас везу, есть подходящее местечко для купания, оно называется Фризиуотер – ледяная вода.

– И это правда?

– Что правда?

– Вода правда ледяная?

– Смотря сколько ее сойдет с плотины.

Дорога кончилась, и Чипс остановил машину под деревом. Перед нами была заросшая ивами излучина реки. Место было красивое, идеально подходящее для купания и кемпинга. На нашей стороне высокого берега не было, река казалась глубокой и чистой, течение быстрое. Попадались следы недавних походных костров, несмотря на полный запрет разводить огонь, а рядом обычный мусор, какой всегда остается после отдыхающих, – пустые бутылки, пакеты из-под чипсов, коробки от пиццы, несколько пустых упаковок презервативов.

Чипс какое-то время сидел молча, просто глядя вдаль.

– Летом мы сплавлялись от Лока на надувных матрасах. Путь занимал полдня. А потом топали назад, ко мне домой, пешком – по дороге это почти десять километров, но мы кое-где срезали путь через выгоны. Не могу себе представить, чтобы кто-то позволил такое своим детям в наши дни. Рак кожи, риск утонуть. Машины. Змеи. Педофилы.

– Сколько вам было лет?

– Да, пожалуй, лет двенадцать.

– Довольно безобидно вообще-то.

– Ну, мы росли.

– В каком плане?

– Сами знаете. Вот, например… Когда мы стали постарше, мы устраивали здесь вечеринки. Выпивка, курево, громкая музыкана магнитофоне. Секс.

Я показала на пивные бутылки, на упаковки от презервативов.

– Все то же.

– Угу. Думаю, тут все по-старому. Молодость, любовь. Вся эта лабуда.

В голосе у него прозвучало сожаление.

– Вы хотите рассказать мне еще какие-то истории о ваших подростковых подвигах?

– Не-а. Пока не буду. – Он открыл дверцу. – Не хочу, чтобы у вас сложилось обо мне неверное представление. Оставлю это для второго свидания.

Он усмехнулся и перебросил мне мою сумку с заднего сиденья.

– Так это свидание?

– На самом деле это проверка – как вы переносите холод. Почему бы вам не надеть купальник, Джипси? Пойдемте, окунемся в ледяную воду и посмотрим, посинеете вы или нет.

Хонор: апрель 2018

К приятному удивлению Хонор, вечер в обществе Сюзанны оказался сплошным удовольствием.

Обычно это было не в ее вкусе – вся эта женская дружба. Никогда она этого не понимала – ни в детстве, ни в юности. Она всегда вписывалась в компанию, никогда не была в полном смысле слова одиночкой, однако предпочитала держаться от сверстниц на некотором расстоянии. Не было у нее этих дурацких дружб взахлеб, рыданий на чьем-то плече, какой-то там женской взаимовыручки. Не было и проблем с верностью подругам: ей ведь, в сущности, и некого было предавать.

Во взрослой жизни она была слишком загружена работой, почти не оставлявшей времени ни на что, кроме заведения нужных связей. В этой сфере все могло измениться в любую минуту, в зависимости от того, что или кого можно было считать полезным на данный момент. Хонор была женщиной амбициозной, уверенной в себе, целеустремленной, но отказ от дружбы даже не был ее сознательным решением: она просто никогда не ощущала такой потребности.

Через несколько недель после викторины они с Сюзанной встретились опять. В пятницу Хонор осталась одна: Дугал уехал на деловой ужин в Мельбурн. Ближе к вечеру она наткнулась на Сюзанну в местном супермаркете, куда обе пришли запастись продуктами на выходные. Они посмеялись над своими тележками, заваленными едой.

– Надеюсь, вы возьмете что-нибудь выпить для баланса.

Сюзанна приподняла пакет, битком набитый бутылками.

– Кажется, у меня для баланса, наоборот, еда.

Поддавшись внезапному порыву, Хонор спросила – не хочет ли Сюзанна заскочить на минутку в паб, выпить чего-нибудь? Другие ее планы на этот вечер – истинная причина поездки – отпали в последнюю минуту, и она понимала, что сидеть дома будет скучно и немного обидно.

– Ох, боже мой. Я бы с радостью, но мне нужно домой.

Огорчение Сюзанны казалось искренним.

– Я думала, у вас нет детей?

– Нет… Но мать живет со мной, и я не хочу оставлять ее одну надолго.

Голос у нее был удрученный.

– Мать? – Теперь Хонор вспомнила. – Ах да. Деменция.

– В этом роде.

Хонор сделала сочувственную мину.

– Я хорошо знаю, каково это. Но мой папа, по крайней мере, живет в доме престарелых, а не со мной. Это, должно быть, сущий кошмар.

– Не так уж страшно. Иногда только… – Хонор прямо-таки слышала, как Сюзанна стиснула зубы, хоть и не переставала улыбаться. – Но по вечерам бывает трудновато.

Хонор приняла решение молниеносно. Обычно это было ей не свойственно, но почему бы, собственно, и нет? Делать-то все равно больше нечего.

– Вот что я вам скажу – почему бы мне не заехать к вам в гости? Только мне папу сначала нужно навестить. И захватить еще бутылку.

– Ой, я не…

– А что, если я и ужин с собой принесу? Судя по вашему виду, вам нужно передохнуть. А я весь день ничего не делала.

Она чувствовала, что говорит как типичная немолодая мамаша: властная, знающая все на свете, маниакально стремящаяся помочь.

Видно было, что собеседница колеблется.

– В общем-то, звучит фантастически заманчиво.

– Правда, ничего особенного не обещаю. Повар из меня никакой. Ваша мама любит пасту?

Сюзанна рассмеялась и покачала головой.

– Одному Богу известно, что Мэри любит, а что нет. Если не считать сладких хлопьев, ее вкусы меняются каждый день, так что не беспокойтесь. Это очень мило с вашей стороны.

Хонор небрежно махнула рукой.

– Пустяки. Для чего еще нужны соседи?

Когда Хонор явилась с полными руками продуктов и бутылкой охлажденного шампанского под мышкой, дверь открыла мать Сюзанны.

Хонор уже почти жалела о своем порыве. Эти старомодные добрососедские услуги никогда не были ее коньком, и после поездки к отцу, катастрофически неудачной, горячая ванна и пара рюмок джина казались куда завлекательнее.

– Это ты и есть? – Женщина долго изучала Хонор сквозь сетчатую дверь. Лицо ее было в тени.

– Ну, с полной уверенностью сказать трудно, но не исключаю, что я и есть. Я принесла вам ужин, так что от души надеюсь, что дело обстоит именно так, – светским тоном отозвалась Хонор.

– Что там у нас? Что-нибудь в моем вкусе?

– Я принесла пасту и хотела сделать к ней сливочный соус. Вы любите бекон? А грибы?

– Это называется паста боскайола. – Женщина надменно фыркнула, щелкнула замком на двери и приоткрыла ее на несколько дюймов. – Я не идиотка, знаешь ли. Я не один год в Италии прожила, имей в виду, путана.

Хонор пропустила оскорбительное слово мимо ушей.

– Прошу прощения. Не могли бы вы открыть дверь пошире, чтобы я могла войти? У меня рук не хватает…

– Сюзанна не говорила, что ты инвалидка. – Женщина хрипло хохотнула и открыла дверь ровно настолько, чтобы гостья могла кое-как пройти, однако сама с места не сдвинулась, так что Хонор пришлось протискиваться мимо нее. На какой-то миг они оказались в нескольких дюймах друг от друга, практически лицом к лицу. Пожилая женщина даже не пыталась скрывать недружелюбное любопытство: она бесцеремонно оглядела Хонор с ног до головы.

Хонор пыталась держаться под этим пристальным взглядом весело и непринужденно, однако это стоило ей некоторых усилий. На вид женщина была слишком молода для матери Сюзанны: казалось, она сама едва достигла среднего возраста. Она была тощая, угловатая, лицо в морщинах, но в больших глазах, острых скулах, пухлых губах еще можно было разглядеть следы былой красоты. Длинная серебристая грива волос была густой и блестящей.

Наконец их взгляды встретились в темноте. Пожилая женщина яростно сверкала глазами, и Хонор уже приготовилась к словесной атаке. Но тут же лицо женщины стало совсем другим: свирепость внезапно исчезла, сменившись тупо-унылым выражением.

– Мэри, что ты там вытворяешь?

Хонор заморгала: в коридоре зажегся свет. Она повернулась к Сюзанне.

– Ой, Хонор! Извините, я не слышала, как дверь открылась. – Сюзанна торопливо прошагала по коридору и мягко взяла мать под руку. – Вижу, вы уже познакомились с Мэри.

– Познакомились. Я как раз говорила ей, что принесла все необходимое для пасты боскайола.

Мэри вскинула голову, глаза у нее снова загорелись.

– А мятное мороженое принесла? То самое, с шоколадной крошкой? А рожки?

Теперь она весело щебетала, как трехлетняя девочка, но при свете словно бы стала старше – плечи сгорбленные, лицо сморщенное. Даже волосы утратили блеск. Ей можно было дать семьдесят, а то и восемьдесят.

– Эй, Сюзанна, скажи ей, что без мороженого ее никто в дом не впустит.

* * *

– Бог ты мой! – Хонор щедро наполнила сначала бокал Сюзанны, затем свой и произнесла тост: – Ну, за жизнь после отбоя.

Чокнувшись с ней, Сюзанна не то вздохнула, не то усмехнулась.

– Иногда случаются особенно трудные вечера. Сегодняшний – из худших.

Это было еще слабо сказано. Мать Сюзанны вымотала их так, как никакой капризничающий от усталости двухлетка не сумел бы, и только после восьми часов они смогли наконец перевести дух. Приготовление ужина само по себе оказалось не таким уж трудным делом: Мэри, слава богу, была полностью поглощена телевизором. Но за столом она ворчала без конца: бекон жесткий, от чеснока ее тошнит, макароны разварились, – пока Сюзанна не сдалась и не сделала ей бутерброд с арахисовым маслом. К счастью, мятное мороженое было забыто. Но их ждала еще получасовая партия в трабл, который Хонор с детства считала скучнейшей игрой на свете, закончившаяся явно подстроенной победой Мэри. В постель старушка отправилась поначалу охотно, но потом еще раз пять возвращалась с разными просьбами и жалобами – то ей пить захотелось, то на простыне песок, то жалюзи дребезжат, то пусть Сюзанна почитает ей на ночь. Наконец она заснула. Хонор еле удержалась, чтобы не посоветовать Сюзанне добавить в теплое молоко снотворного – и, может быть, слегка увеличить дозу. Прежде чем удалиться окончательно, Мэри бросила на нее острый взгляд.

– Ты мне нравишься, – сказала она. – Ты хорошенькая.

– Спасибо. – Хонор улыбнулась дружелюбной, как она надеялась, улыбкой. – Вы очень любезны.

Мэри перевела недобрый взгляд на дочь.

– Сьюзи тоже могла бы быть хорошенькой, если бы немного похудела. Толстые девушки хорошенькими не бывают, правда же? – Мэри жеманно улыбнулась. – Толстуху никто никогда трахать не захочет. – Она пригнула голову и заковыляла прочь по коридору.

Господи Иисусе…

– Извините, – сказала Сюзанна. – Нужно было вас предупредить. – Она отпила половину шампанского из своего бокала одним большим глотком. – Но возможность провести вечер не одной оказалась слишком большим искушением.

– Как вы это выдерживаете все время?

– Она не всегда такая, но, когда в доме гости, все непредсказуемо. Иногда она ведет себя прекрасно – даже кажется почти нормальной, – а иногда…

– У моего отца дело зашло, по-моему, еще гораздо дальше. Он обычно сидит без движения, и все. Но я даже не помню у него промежуточной стадии вроде этой. Только что, кажется, все было нормально, а потом раз – и он уже под опекой в доме престарелых.

Сюзанна пожала плечами.

– У всех по-разному. Болезнь Мэри, скорее всего, – последствие алкоголя и наркотиков. Предполагали синдром Корсакова, но картина не вполне соответствует. Днем с ней все в порядке, во всяком случае, не так плохо, чтобы отправлять ее в специальное заведение, хотя я и записала ее в очередь во Франчес. Салли О’Хэллоран оттуда приходит на три дня в неделю, и это большая помощь. Но по вечерам бывает… трудновато. Мне кажется, дело может быть в том, что где-то в глубине ее сознания эти часы отложились как время для выпивки. Хотя спиртного она никогда не просит, даже удивительно. Вот мятное мороженое – другое дело. Сегодня я про него забыла – обычно это становится трагедией.

– Ха! Да, она и у меня спрашивала про мороженое. Так, значит, это не обычная деменция? Я так и подумала, что ей еще рановато. Сколько ей? За семьдесят?

Сюзанна фыркнула.

– Всего-то шестьдесят с небольшим. Она меня очень рано родила.

– Ух ты! Лет в шестнадцать, значит? И к тому же алкоголичка. Трудное детство у вас было, наверное.

Сюзанна со смехом покачала головой.

– На самом деле, на мне это почти не отражалось. Я ее в детстве почти и не видела. Меня растили бабушка с дедушкой. Вот им было тяжелее, намного. Она была их единственным ребенком, к тому же поздним, и я подозреваю, что это разбило им сердце. Мэри была классической трудной девочкой. Вечно попадала в плохие компании, с самого детства – по крайней мере, так бабушка говорила. Прогуливала уроки, воровала в магазинах, была «неуправляемой». А к пятнадцати уже забеременела.

– А вы знаете, кто ваш отец?

– Понятия не имею. В то время она болталась где-то на обочине музыкальной тусовки – по бабушкиным словам, воображала себя певицей и иногда выступала на бэк-вокале. Но, думаю, она была, скорее всего, просто фанаткой. Кто угодно мог оказаться моим отцом. Она никогда об этом не говорила – подозреваю, что и сама не знала. Половину своих детских лет я тешилась фантазиями, что мой отец Джимми Барнс, но по времени, кажется, не совпадает.

– Но вы чем-то смахиваете на гречанку или на итальянку – думаю, это у вас не от Мэри. И не от Джимми.

– Нет. Скорее всего, это был вообще не музыкант, а какой-нибудь грек-одноклассник.

– А в ваши детские годы она еще была как-то связана с миром музыки?

– Кто ее знает. Я ее с десяти лет не видела, пока она не переехала ко мне. Не знала даже, жива ли она.

– Не может быть! Откуда же теперь такая дочерняя преданность? Наследство или что-нибудь в этом роде?

– Если бы. – Сюзанна вновь до краев наполнила свой бокал. Сделала еще один большой глоток. – Что касается дочерней преданности – понятия не имею. Так уж вышло. Мне позвонили из больницы Сент-Винсент – у нее случился какой-то приступ, а меня она указала как свою ближайшую родственницу. Скорее всего, у нее и нет родственников, кроме меня. Я ее, конечно, не разыскивала – хотя психоаналитик нашел бы, что сказать по этому поводу. В любом случае, – бодро добавила она, – тогда мне казалось, что так надо.

– Надо? Ей или вам?

– Ха! – Улыбка у Сюзанны вышла печальной. – Вот именно.

Разговор быстро перекинулся на другие, более увлекательные материи. Всплыла, разумеется, и тема мужчин, однако ни Хонор, ни Сюзанна, похоже, не горели желанием об этом распространяться. Сюзанна поведала лишь об основных вехах своей биографии: она была замужем и развелась, но это было много лет назад. Сейчас у нее, можно сказать, никого нет: она не совсем готова к отношениям, слишком давит груз пережитого, да и Мэри со счетов не сбросишь. Хонор тоже мало что могла сказать о Дугале. Только то, что он все так же без ума от нее, как в первые дни после свадьбы, двадцать с лишним лет назад. И пусть сама Хонор не была от него настолько без ума, пусть у нее время от времени появлялись другие увлечения, она никогда их ни с кем не обсуждала и не собиралась. Тем более что они никак не отражались на ее отношениях с Дугалом: он всегда был и будет ее каменной стеной, точкой опоры в этом безумном мире.

Зашел разговор и об их городке. Хонор обрисовала в общих чертах, кто тут есть кто и что есть что, рассказала несколько пикантных историй, известных только старожилам. Но и Сюзанне было что рассказать: сплетни, которые прошли мимо ушей Хонор, новости о людях, которых та уже успела забыть. В своих наблюдениях Сюзанна была проницательна, иногда язвительна. Особенно интересными оказались рассказы о родителях ее учеников: многие из них являлись бывшими одноклассниками Хонор, о существовании которых та уже почти забыла (и чаще всего не без причины).

– На первом же родительском собрании одна женщина спросила, не хочу ли я поучаствовать в какой-то оргии. Во всяком случае, я ее так поняла. В самом конце беседы она наклонилась ко мне и прошептала, – Сюзанна потянулась к Хонор, губами к самому уху: – «Я слышала, вы увлекаетесь альтернативными… э-э-э… сексуальными практиками». – Голос Сюзанны стал ниже, в нем появилось какое-то слегка зловещее пришепетывание. – «Мы с мужем подумали, может быть, вам захочется побывать на собрании… единомышленников». – Сюзанна со смехом, от которого ее лицо сразу оживилось, откинулась на спинку стула. – Боже мой! Ее дочь при этом сидела тут же за столом. А когда я отказалась, женщина ответила: «Ну ладно… может быть, в следующем месяце». Как будто в книжный клуб вступить приглашала. Это было ужасно дико.

– Джанет Чо, да?

Выражение лица Сюзанны нужно было видеть.

– Ох, черт! Похоже, я наговорила лишнего.

– Да не волнуйтесь так. Джанет еще в школе предлагала такое всем учителям. У нее пунктик на учителях.

– Ничего себе!

– Бывает хуже. Ее дорогой муженек Антонио увлекается… э-э-э… мелкими млекопитающими.

– О нет. Не может быть. Не могу даже…

Обе расхохотались.

– Надеюсь, вы переехали за город не для того, чтобы найти здесь нормальных людей, дорогая. Говорю вам, Энфилд-Уош – столица извращенцев.

Они открыли вторую бутылку, и разговор перешел на новую тему. Мир, в котором жила Хонор, Сюзанне был любопытен, как и большинству людей, только ее любопытство было порождено не наивностью, а опытностью. Когда-то это был и ее мир. Она знала эту жизнь. Особенно ей не терпелось послушать сплетни о давних знакомых. Кое-кого из них Хонор тоже знала; другие, так же как сама Сюзанна, бесследно исчезли со сцены. Хонор была приятно удивлена такой общностью интересов. Возможность поговорить с кем-то, близко знающим этот мир, но не имеющим в нем личных пристрастий, была ей в новинку. На этот раз не было нужды остерегаться, как обычно: Сюзанна не пыталась раздобыть чьи-то контакты, не ждала никаких одолжений для себя. И Хонор, в свою очередь, ничего не хотела от Сюзанны. Можно было расслабиться и просто наслаждаться общением.

В те времена, когда Сюзанна была в зените славы, Хонор еще строчила заказные статейки в крупной городской газете. Она всегда полагала, что Сюзанна совершила какой-то промах, погубила свою карьеру и вынуждена была заняться преподаванием, поскольку выбора у нее не осталось. Для большинства людей звездная популярность оборачивалась именно этим: выжимала из них все, на что они были способны, пережевывала и выплевывала. Вот работа Хонор – это было совсем другое дело. Она подбиралась к ней исподволь, шаг за шагом, через заднюю дверь – потайную дверь, открывавшую путь к настоящей власти, приведшую ее в обойму тех, кто управлял этим миром. Тех, кто как раз пережевывал и выплевывал таких вот Сюзанн Уэллс. Но, если верить самой Сюзанне, ее уход был совершенно добровольным. Она просто отыграла свою роль в этом шоу и решила, что с нее хватит.

Хонор несколько шокировала мысль, что кто-то может сам выбрать такую жизнь – простую, ограниченную, провинциальную, довольно бессмысленную, – уже попробовав на вкус жизнь в мире звезд. То, что Сюзанна приняла решение уйти в эту другую жизнь, казалось слегка пугающим. И когда на лице у Сюзанны появилось такое выражение, будто она готова рассказать больше, чем Хонор хотела знать, та поспешно вновь свела разговор к безопасным мелким темам.

– Вы часто видитесь со своим соседом?

– С Чипсом? Не очень. Хотя он и устроил мне экскурсию по городу на следующий день после викторины – показывал достопримечательности, на речку свозил и тому подобное.

– И как вам?

– Речка?

– Ха! Нет, хотя об этом я бы тоже послушала. Как вам Чипс?

– Кажется, ничего. – Сюзанна небрежно, с неопределенным выражением лица пожала плечами. – А почему вы спрашиваете?

Хонор усмехнулась.

– Просто хочу предупредить. У него здесь сложилась определенная репутация. В том, что касается дам.

Она слегка растянула последнее слово.

– Я догадалась. В любом случае предупреждать меня незачем. Он совсем не в моем вкусе. Слишком… ну, не знаю, слишком самоуверенный, что ли. И не думаю, что у него ко мне есть какой-то интерес.

– Не обманывайте себя, – сказала Хонор. – У Чипса Гаскойна всегда есть интерес.

– Мне показалось, что вы с ним хорошие друзья.

– Не знаю, друзья или нет, но мы знаем друг друга всю жизнь и теперь, как соседи, волей-неволей общаемся. Иногда они с Дугалом выпивают, иногда мы вместе ужинаем.

– И вы говорили, у вас с ним что-то было?

– Очень недолго, еще в школе. С самого начала было ясно, что из этого ничего не выйдет. Я была голодранка, а он – сын скотовода, мальчик из закрытой школы. В те дни эти различия кое-что значили. Может, и сейчас так, не знаю. От него ждали, что он найдет себе подходящую партию – ту, что будет помогать ему в хозяйстве, чтобы было что оставить будущим поколениям. Фермершу. Я для этого никак не годилась.

– Он тогда, наверное, был завидным женихом?

– Это да. Завидным. Половина девчонок по нему вздыхала. Хорош собой, богат, с безупречными манерами, умный, капитан регбийной команды, в крикет играл. Ему достаточно было пальцем поманить, и любая девушка его.

– И как, поманил?

– В конце концов он женился именно на такой девушке, какую ему все прочили, – на Джемме Бартон. Еще один Чипс, только в женском обличье: из старинной семьи землевладельцев, училась в закрытой школе – ну такая, знаете, воспитанная, хорошенькая, пустенькая. Идеальная племенная скотинка. Их отцы были большими друзьями. И деды, скорее всего.

– Я слышала, она умерла.

– Угу. Грустная история вообще-то. Думаю, поначалу у них все шло хорошо – уже и новый дом начали строить. Они жили в старом домике управляющего, довольно скромном, по-моему. Его потом снесли. А его папа с мамой жили в вашем нынешнем доме. А потом Джемма заболела раком груди. Стройку отложили и все силы бросили на уход за Джеммой, пытались ее вылечить. Так она лет пять-шесть, кажется, проболела и умерла. А потом – бац! Все пошло наперекосяк. Родители Чипса тоже умерли один за другим, и пришлось ему выкупать долю старшего брата Хэла – он юрист, живет в городе. Влез в большие долги, а тут еще засуха. Чуть фермы не лишился. Хэл его тогда выручил, и, по-моему, еще какую-то часть земли пришлось продать. Новый дом он достроил несколько лет назад, но не сразу смог переехать.

– Грустно ему, наверное, было покидать этот дом? Сколько лет он принадлежал его семье? Наверняка в душе жалеет.

– Может быть. – Хонор пожала плечами. – Но у нас, всех прочих, никогда не было такой роскоши – семейной истории, которую хотелось бы сохранить. Думаю, Чипсу Гаскойну пришлось привыкать к жизни в реальном мире.

После второй бутылки Хонор встала, собираясь уходить. Было уже за полночь, и Сюзанна предложила ей остаться ночевать. Сказала, что ей не составит труда приготовить постель в гостевой спальне, – а может, вызвать такси? Однако Хонор настояла на отъезде: она будет ползти на черепашьей скорости, да тут и ехать-то какой-нибудь километр, за вычетом подъездных дорожек.

Осторожно выезжая с длинной дорожки, Хонор отметила, что у нее уже давно не было такого приятного вечера. Ей понравилась Сюзанна, понравилась даже ее сумасшедшая мать. Сюзанна была умна, любознательна, остроумна и, несмотря на тяжелые обстоятельства, не поддавалась жалости к себе. И было в ней что-то такое – что-то оставшееся от тех лет под прицелом камеры: какая-то непринужденная сексуальность, уверенность в себе, редко свойственная людям, далеким от мира звезд, и, кажется, незаметная для самой Сюзанны. То, что эта сексуальность была скрытой и неосознанной, только усиливало ее и делало еще привлекательнее для Хонор, у которой вызывало скуку все, что отдавало заурядностью.

И, что еще важнее, этот вечер не оставил у Хонор привычного неприятного привкуса. Между ней и Сюзанной не ощущалось тщательно маскируемого соперничества, не было сказано ничего такого, смысл чего дошел бы до Хонор только теперь. И в кои-то веки остался незатронутым болезненный вопрос о детях – почему у Хонор нет детей, хотела ли она их, а если нет, то почему? Не упустила ли она время, жалеет ли об этом, связано ли это со здоровьем? Сюзанна о детях не упомянула ни словом, и Хонор была ей за это благодарна.

«ПОХИЩЕННАЯ:
ИСТОРИЯ ЭЛЛИ КАННИНГ»
Документальный фильм
HeldHostage Productions © 2019
Элли Каннинг: запись № 3
После собеседования я купила билет на обратный автобус. У меня оставалась еще пара часов, их нужно было как-то убить, и я решила сходить чего-нибудь поесть. Как-то так вышло, что я опоздала и вернулась, когда мой автобус только что ушел. Следующий был только завтра, а денег у меня оставалось маловато – ну то есть было кое-что, конечно, но на отель или что-то такое не хватило бы, так что это была в общем-то катастрофа. Да еще и телефон разрядился. Я решила, что придется торчать всю ночь на станции, а это не очень-то весело, но я надеялась пристроиться поспать на скамейке или еще где-нибудь.
Я побродила немного по городу, чтобы убить время. Где-то часа в четыре зашла перекусить в кафе, и ко мне подсела какая-то женщина. Старая уже, лет сорока, темноволосая – я подумала, может, она итальянка или что-то такое. Я не могу точно сказать, как она была одета – кажется, в джинсах и свитере, – но хорошо помню, что на ней был дикой расцветки шарф, с такими разноцветными завитушками. Мы разговорились, я рассказала ей, что случилось, и она как будто встревожилась за меня. Сказала, что я могу позвонить с ее телефона, если хочу дать кому-нибудь знать, где я, – родители ведь наверняка будут волноваться? Я сказала, что меня никто не ждет.

1.Припев песни, популярной в армии Конфедерации в годы Гражданской войны.

Darmowy fragment się skończył.