Czytaj książkę: «Графиня»

Графиня

Из записей Сергея Левина, найденных в дачном доме на окраине Бобровки

Тайлер Новак

«У старого дома четыре угла. Если насчитал пять — не входи».

— местная поговорка, происхождение неизвестно

Запись первая. 4 июня

Я завёл эту тетрадь не ради исповеди и уж точно не ради литературы. В сорок два года поздновато обнаруживать в себе Тургенева, да и огород от этого лучше не растёт. Я всю жизнь был заводским человеком: смены, металл, гул вентиляции, инструкции, ремонт того, что почему-то всегда ломается ближе к концу ночной. Работаю механиком на металлургическом предприятии в Усть-Каменогорске и привык доверять тому, что можно измерить, разобрать и собрать обратно. Причина тетради проще: после развода у меня испортилась память на мелочи. Не на важное — важное как раз сидит в голове крепко, будто его туда вбили. Я забываю, когда поливал помидоры, чем обработал смородину, когда обещал позвонить детям, какую доску собирался заменить в сарае. Поэтому купил толстую клетчатую тетрадь и решил записывать всё подряд.

Дачу в Бобровке я взял почти случайно. В Усть-Каменогорске квартира после развода стала слишком тихой, а оставаться в ней по выходным оказалось хуже, чем я ожидал. Дети живут с Мариной. Мы не враги, но и друзьями себя уже не называем. По телефону разговариваем ровно: школа, одежда, деньги, летний лагерь. Я научился не спрашивать, скучают ли они. Такой вопрос всегда звучит как просьба пожалеть.

Дом в Бобровке стоил дешевле гаража. Старенький сруб, пристроенная веранда, печь, которую прежний хозяин называл «ещё царской», хотя по кирпичам было видно, что её перекладывали лет двадцать назад. Участок зарос по пояс, а за баней крапива доходила почти до плеч. Для меня это было скорее достоинством. Хотелось работы, после которой болят руки и не остаётся сил думать.

Село вытянуто вдоль воды и старых дорог. От моего участка до Бобровочки — минут пять неспешным шагом. Речка здесь неглубокая, обычно по пояс взрослому человеку, местами метр, местами чуть больше. Вода мутная, цвета крепкого чая с молоком. Дно глинистое, берега то пологие, то вдруг обрываются яром — жёлтая глина, корни, осыпавшаяся земля. Весной низины затапливает, а к июню вода уходит, оставляя изумрудные луга, такие яркие, будто кто-то выкрутил цвет на старом телевизоре.

За рекой, напротив моего края, начинаются остатки старой улицы. Я сначала не понял, что это была улица. Просто камни в траве, прямоугольники крапивы, яблони среди кустарника. Потом присмотрелся: по углам бывших домов лежат крупные валуны. Фундаменты здесь раньше почти не делали — клали камень под угол, иногда ещё один под середину стены, и на них ставили нижний венец сруба. Срубы исчезли. Где-то остались ямы от погребов, где-то груда битого кирпича от печи. Всё разобрали: на дрова, на сараи, на заборы.

Один дом остался.

Стоит метров в трёхстах от воды, чуть выше затопляемой низины, за старым серым забором. Крыша деревянная, тесовая, и в одном месте провалена. Не просто проломлена — как будто доски разошлись вокруг квадратной дыры. Сам дом темнее остальных старых построек в селе. Брёвна почти чёрные, торцы серебристые. Два окна смотрят в мою сторону.

Сегодня вечером сидел на крыльце, пил чай и впервые заметил странность. Вокруг того дома трава ровная. Не вытоптанная, не скошенная — просто ровная, ниже колена. По соседним пустырям бурьян в человеческий рост, а там будто кто-то ухаживает.

Наверное, коровы.

Запись вторая. 7 июня

Спросил про дом у Виктора Палыча, который приезжает через два участка косить сено. Ему под семьдесят, но выглядит крепче меня. Когда я показал на противоположный берег, он долго щурился, потом сказал:

— А, Графиня.

Я решил, что это название дома.

— Место так зовут, — объяснил он. — Там купались раньше. Мы пацанами с яра ныряли. Дурные были. А дом — Агафьин.

Я спросил, кто такая Агафья.

Он пожал плечами.

— А кто её знает. Старуха. Очень старая. Ещё моя бабка говорила. А бабка врать любила, так что пополам дели.

По одной версии, Агафья Гавриловна была вдовой какого-то ссыльного дворянина, отсюда и «Графиня». По другой — никакой графини никогда не было, а прозвище дали за манеры: ходила в чёрном, говорила тихо, держалась прямо и будто бы читала книги на французском. По третьей версии, слово вообще относилось к заводи у берега и уже потом прилипло к женщине.

— Ведьмой была? — спросил я, скорее ради шутки.

Виктор Палыч не засмеялся.

— Раньше всех старух ведьмами делали. Если травы знает — ведьма. Если не болеет — ведьма. Если болеет и не помирает — тоже ведьма.

Потом добавил:

— Но к ней после заката не ходили.

— Почему?

— Потому что люди не совсем идиоты.

После этого он сменил тему и начал ругать бензин.

Мне, разумеется, стало интересно. Сам не знаю почему. Наверное, потому что в деревне любые развалины быстро обрастают историями, а городскому человеку приятно на пару дней почувствовать себя исследователем. Я вечером прошёл вдоль своего берега почти километр. Дом всё время был виден между ивами. С некоторых точек исчезал, потом появлялся снова.

На обратном пути заметил в одном из окон что-то светлое.

Подумал — отражение неба. Но солнце уже село у меня за спиной, и окно было обращено ко мне. Свет держался несколько секунд, потом погас.