Czytaj książkę: «Ханна Арендт»

Соне

© 2023 by Piper Verlag GmbH, Munich/Berlin

© 2023 by Thomas Meyer

© А. Кабисов, О. Козонкова, перевод на русский язык, 2026

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2026

© Fred Stein/picture alliance/East News, фото на обложке

© ООО “Издательство Аст ”, 2026

Издательство CORPUS ®

Предисловие

“Актуально” или “современно” – таковы самые частые определения работ Ханны Арендт. Вот уже три десятилетия ее считают современницей и даже читают как “мыслительницу момента” (Ричард Бернстайн).

Глубокий кризис либеральных демократий, продолжающийся с 24 февраля 2022 года военный конфликт между Россией и Украиной, резкое увеличение числа беженцев во всем мире, угроза того, что человечество утратит дееспособность из‐за собственных изобретений, а также другие общественные процессы – разве все это не повод подчеркнуть непреходящую “актуальность” Ханны Арендт в биографической книге о ней? Разве ее мысли и поступки не были посвящены борьбе с совершенно новыми тоталитарными режимами XX века? Заступничеству за слабых и борьбе за их право иметь права?

Или все совсем наоборот? Разве актуальность Арендт не доказывает, что весь мир ставит не на ту лошадку? Разве не была она на стороне колониалистов, расистов и тех, кто презирал Израиль? Ее вообще интересовали социальные вопросы, феминизм, гендерное равноправие? Разве не увязла она по колено в предрассудках своего времени и теперь представляет для нас интерес лишь как образец эпохи?

Я решил отступить на шаг назад и показать жизнь и творчество Ханны Арендт почти исключительно в контексте ее времени. Ведь в современной ей жизни она участвовала особым образом, как показывает эта биография – первая, основанная на архивных данных. Будучи в парижской эмиграции в 1934–1940 годах, Арендт не упустила возможность активно заняться судьбами еврейских детей и молодежи и помогла спасти множество жизней.

В дальнейшем, уже в США, Арендт продолжила общественную деятельность в рамках Общества восстановления еврейской культуры (Jewish Cultural Reconstruction, JCR), и эти в общей сложности двадцать лет кардинально повлияли на ее образ мышления и действий. Настоящая биография уделяет особое внимание данному периоду, так как сама Арендт не рассказывала об этом опыте, не сделала его частью своего творчества, хотя ее мышление выросло из ее практической деятельности и, в свою очередь, подвергалось рефлексии. В этой книге не предлагается интерпретации этого отрезка ее жизни; акцент делается на его подробном описании.

С октября 2020 года в издательстве Piper выходит составленное мной академическое собрание сочинений Ханны Арендт. В запланированные двенадцать томов войдут ее монографии и эссе. Заново выверенные тексты с подробными послесловиями образуют смысловое единство с настоящей биографией.

Передо мной стояла сложная задача, а средства для ее решения были ограничены, и потому во время работы я то и дело вспоминал открытие, сделанное Вольфгангом Хильдесхаймером. В 1981 году он опубликовал отрывки из неизвестной прежде беседы Гёте с английским искусствоведом Эндрю Марбо:

“Я не доверяю никаким пересказам, ваше превосходительство, – возразил Марбо, – даже правдоподобным. Для меня только правда правдива, а правдоподобие – всего лишь подобие”. – “Недурно, мой юный друг, – сказал Гёте, – по‐моему, мы тут имеем дело не только со скептиком, но еще и со строптивцем”.

Томас Майер

Берлин – Шарлоттенбург, 8 августа 2023 года

Пролог

 
Берег, что оставить должен,
Город, брошенный уже…
Вслед за якорем утопшим
Трос ведет к моей душе.
Измени маршрут попробуй,
Океаном окружен.
Что мне виделось Европой,
Ныне стало миражом:
Мир, поющий по‐другому, —
Птица, дерево, ветряк —
И до ужаса знакомый
Замогильный вязкий мрак.
Незабвенное былое,
Детский лепет на ветру
Навсегда теперь со мною,
Даже если я умру¹.
 

Ганс Заль, Лиссабон, 1 апреля 1941 года, “Гвинея”

Десятого мая 1941 года в Лиссабоне стоял погожий весенний денек. Согласно официальной сводке погоды, температура не превышала 19,6 градуса Цельсия. Еще до полудня в порту была завершена подготовка к отплытию “Гвинеи”, оставалось несколько часов до команды “отдать швартовы!”.

“Гвинея” была самым маленьким пассажирским судном из флота португальской судоходной компании Companhia Colonial de Navegação. Этот пароход имел особую историю, но внешне она себя не выдавала, ведь его перестроили для новых целей. Он был спущен на воду в 1905 году под именем “Сан-Мигель” и использовался главным образом для грузоперевозок. Для своего времени “Сан-Мигель” был судном быстрым, маневренным и весьма элегантным. В 1918 году, незадолго до окончания Первой мировой войны, он снискал в Португалии всенародную славу, и даже противник нашел для него слова уважения. Капитану “Сан-Мигеля” невероятным образом удалось спасти судно от подлодки самого успешного командира в истории военного подводного флота – капитан-лейтенанта германских военно-морских сил Лотара фон Арно де ла Перьера; пароход ушел от легендарного охотника без потерь и ущерба для груза². Дюжину лет спустя, в 1930 году, “Сан-Мигель” был переименован в “Гвинею II” и стал наследником одноименного судна, выведенного из эксплуатации в том же году. Более десяти лет переименованный пароход курсировал преимущественно между Лиссабоном и Кабо-Верде.

Но к 1941 году все изменилось. В первые годы Второй мировой войны нацистская Германия и ее союзники завоевывали все новые территории, оставляя все меньше безопасных мест для беженцев в Западной Европе. Деятельность по спасению преследуемых евреев требовала все больше усилий и транспорта, поэтому Американский еврейский объединенный распределительный комитет (известный под названием “Джойнт”) стал все чаще фрахтовать суда для трансатлантических рейсов³. Так “Гвинея”, зафрахтованная “Джойнтом”, 1 апреля 1941 года впервые отправилась по маршруту Лиссабон – Нью-Йорк. В общей сложности судно совершило семь таких рейсов; в заключительный оно отплыло 19 мая 1942 года. В конце октября 1944 года “Джойнт” зафрахтовал “Гвинею” еще один раз, чтобы перевезти 449 детей и подростков – преимущественно евреев – в Хайфу, куда они благополучно прибыли 5 ноября. Те, кто всходил на борт “Гвинеи”, могли считать себя уже почти в безопасности.

Одним из них был доктор истории искусств, поэт Ганс Заль (настоящая фамилия – Саломон); он отправился в США первым рейсом. Во второй части “Мемуаров моралиста”, опубликованных под названием “Изгнание в изгнании” в 1990 году за три года до его смерти, Заль описал атмосферу португальской столицы – знаменитого “зала ожидания” для эмигрантов:

В порту Лиссабона стояли корабли; они больше не выходили в море или отплывали очень редко. В кофейнях сидели беженцы из разных стран и в ожидании визы громко переговаривались на множестве языков. Там же сидели спекулянты и продавали билеты на маленькие португальские пароходики, которые добирались до Америки за четырнадцать дней.

Казалось, ты в безопасности… Однако безопасность эта была обманчива. Пока у тебя не было американской визы, ты оставался в Европе, а Гитлер захватил уже почти всю Европу. Так почему он должен был пощадить Португалию? Нужно было торопиться. Обеспечить себе место на судне, пока еще не поздно⁴.

Что же думали и чувствовали 189 пассажиров – в основном еврейских беженцев со всей Европы, – поднявшихся на борт “Гвинеи” 10 мая 1941 года вместе с Ханной Арендт и Генрихом Блюхером? Например, Эрнст Эмиль Рольман и его жена Хильдегард?

Около года назад родители Рольмана, Ханс и Мария, преследуемые нацистами, в отчаянии покончили с собой во французском портовом городе Кале. В Германии Рольманы были не кем‐нибудь, а старинной династией кёльнских евреев, владельцами обувной фабрики в третьем поколении. Двадцать девятого декабря 1921 года Ханс Рольман вместе с Карлом Кауфманом и Карлом Михаэлем основал в деревушке Густерат-Таль под Триром, на реке Рувер, обувную фабрику Romika, которая будет преуспевать в течение многих десятилетий. В период расцвета там работало до 2 тысяч человек. Трое сыновей Рольмана, в том числе Эрнст Эмиль, должны были однажды принять управление фирмой, но уже в 1933 году началось систематическое уничтожение профессиональной и личной жизни Рольманов.

Жена Эрнста Эмиля, Хильдегард, в годы Веймарской республики изучала психологию; впоследствии она продолжила свое образование в США и стала очень известным психоаналитиком. И она была не единственной женщиной на борту, хорошо знакомой с трудами Зигмунда Фрейда. Там же находилась родившаяся в 1907 году Кэте Вольф; в 1929 году она защитила диссертацию под руководством знаменитого психолога Карла Бюлера, а потом не менее известный коллега Жан Пиаже переправил ее через Швейцарию в спасительный Лиссабон, и теперь она вместе со своей ученицей и подругой Анне-Мари Лёйтцендорф взошла на борт парохода. Позднее обе они в США стали известными детскими психологами.

Если продолжить изучение списка пассажиров “Гвинеи”, отплывших из Лиссабона 10 мая 1941 года, то мы увидим имена Генриха Блюхера (“писателя”) и его “жены” Йоханны Блюхер. Согласно документу, оба были лицами без гражданства и предъявили визы, выданные в Марселе 19 сентября 1940 года. В них значилось следующее: мужчина, немец, 41 год, родился в Берлине, женщина, еврейка, 34 года, родилась в Ганновере.

Благодаря большой смелости, изрядной доле везения и, прежде всего, поддержке различных людей и организаций Блюхерам удалось не только выйти на свободу из французских лагерей, но и воссоединиться после разлуки. Их последующая встреча в Марселе с американцем Варианом Фраем⁵ и его коллегами была неслучайной. Фрай представлял основанный в 1940 году Чрезвычайный комитет спасения (Emergency Rescue Committee, ERC), который благодаря сотрудничеству с начавшим работу в том же году Комитетом унитарианской службы (Unitarian Service Committee, USC) и другими группами, в том числе с Парижской квакерской общиной, получил широкую известность в кругах эмигрантов. Однако прежде чем Фрай, окончивший Гарвард филолог-классик и журналист, смог выдать Блюхерам спасительные визы, за супругов должен был кто‐нибудь поручиться.

Сначала надо было получить аффидевиты – гарантии поддержки со стороны граждан принимающей страны. С ними помог первый муж Арендт, Гюнтер Штерн-Андерс⁶, живший с 1936 года в Нью-Йорке: благодаря различным еврейским организациям он познакомился с Чарльзом Гудманом, предпринимателем и филантропом. Тот вместе с венгром Моррисом Гинцлером (Морицом Гунцлером), сделавшим карьеру от рассыльного до президента целлюлозно-бумажной корпорации, поручился за чету Блюхеров. На связь же с Фраем вышел, предположительно, Альберт Хиршман, впоследствии известный экономист⁷. Он был знаком с Блюхером и, несмотря на сомнительную репутацию последнего, замолвил перед Фраем словечко за него и за Арендт⁸.

Позднее Арендт и Блюхер были включены под номерами 128 и 129 в один из двух итоговых списков с именами спасенных, которые Фрай и Комитет унитарианской службы составили в 1945 году. Благодаря Фраю в свободный мир вырвались и многие знакомые Блюхеров: помимо Ганса Заля среди них оказались Зигфрид Кракауэр и – как следует из списка – Генрих Брандлер, который в 1928–1929 годах стоял у истоков Коммунистической партии – Оппозиции (КПО), а в 1933 году покинул Германию и в дальнейшем прожил несколько лет в Париже. Вместе с близким другом и соратником Августом Тальгеймером и его семьей Брандлер добрался до Гаваны – конечной цели своей эмиграции⁹.

Вещей у Блюхеров с собой на борту “Гвинеи” было немного. Бóльшая часть их библиотеки была спрятана в Париже у квакерской общины, помогавшей тогда многим эмигрантам. Почти все остававшиеся у них письма, рукописи и документы были утеряны в 1940 году во время бегства или еще раньше.

Имела ли Арендт при себе в каюте издание трагедий Эсхила на древнегреческом? Кажется, это была единственная книга, которую ей “удалось спасти”. Свое письмо Гюнтеру Штерну от 4 августа 1940 года – последнее, отправленное ему из Франции перед бегством через Испанию в Португалию, – Арендт написала на французском и закончила его фразой, как нельзя лучше передавшей суть ее жизни в эмиграции: “νῦν ὑπὲρ πάντων ἀγών”. Цитата из “Персов” выражала настрой, с которым она жила с 1933 года (а возможно, и до того) и думала жить впредь: “Бой за все идет!”¹⁰ Если прочесть предыдущие стихи трагедии, то получится и вовсе прямая отсылка к парижской работе Арендт – и к ее восприятию истории: “Дети эллинов, / в бой за свободу родины! Детей и жен /освободите, и родных богов дома, / и прадедов могилы!”¹¹

Путешествие через океан не обошлось без сюрпризов. Примерно в 1600 милях от Нью-Йорка команда заметила в море крупный объект. Сначала все испугались, что это может быть мина; по воспоминаниям очевидцев, говорили и о “корабле-призраке”. На деле же это оказалась дрейфующая заброшенная баржа, издали словно махавшая “Гвинее” своим тринадцатиметровым краном. Попытка потопить этот металлолом успехом не увенчалась.

Такие истории, а также странности и ужасы, с которыми пассажирам судна пришлось столкнуться в Европе, не остались без внимания нью-йоркских журналистов. Двадцать второго мая 1941 года, после тринадцати дней пути, “Гвинея” пришвартовалась у девятого причала в порту Стэплтон на Статен-Айленде, и информация о ее прибытии попала на полосы американских газет.

В 1902–1903 годах дуэт архитекторов “Шнайдер и Хертер”, успешно работавший в Верхнем Вест-Сайде уже несколько лет, возвел по заказу застройщика Абрахама М. Моргенрота многоэтажный жилой дом “Валенсия” по адресу Западная 95‐я улица, 317 (317–319), для верхнего среднего класса. Дом расположился на южной стороне улицы между Вест-Энд-авеню и Риверсайд-драйв, всего в двух кварталах от станции метро. До эстакадных линий “Бродвей”, “Амстердам” и “Шестая авеню” нужно было пройти еще минут пять. Квартал становился все популярнее, и через пять лет напротив “Валенсии” по проекту тех же архитекторов построили роскошный дом “Пеннингтон” – теперь уже для очень богатых¹². В 1940 году вслед за общей тенденцией в районе и, вероятно, из‐за экономического кризиса, начавшегося в конце 1920‐х годов, оба здания, как и многие другие, к тому времени уже ставшие классическими, были полностью реконструированы: вместо просторных апартаментов в них теперь располагались преимущественно отдельные комнаты.

В день своего прибытия Арендт и Блюхер заселились в две частично меблированные комнаты в “Валенсии”; мать Арендт немногим позже поселилась в отдельной квартире. Жильем их обеспечил Чрезвычайный комитет помощи перемещенным иностранным ученым, заранее проинформированный о прибытии Блюхеров. К тому времени восьмиэтажный доходный дом на шестьдесят с лишним жильцов уже порядком износился.

На следующий день, 23 мая 1941 года, Арендт телеграфировала Гюнтеру Штерну: “СПАСЕНЫ ЖИВЕМ 317 ЗАПАДНАЯ 95 = ХАННА”¹³.

Еще несколько дней спустя она напечатала на пишущей машинке следующее:

CURRICULUM VITAE

Я, Ханна Арендт, родилась 14 октября 1906 г. в Ганновере. Осенью 1924 г. сдала выпускной экзамен в гуманитарной гимназии в Кёнигсберге (Пруссия). С 1924 по 1928 г. изучала в университетах философию, протестантскую теологию и греческую филологию: как основной предмет – философию, как второстепенные – теологию и греческий. Философию мне преподавали профессора Хайдеггер (Марбург), Гуссерль (Фрайбург) и Ясперс (Гейдельберг), теологию – проф. Бультман в Марбурге и проф. Дибелиус в Гейдельберге, греческую филологию – проф. Регенбоген также в Гейдельберге. В 1928 г. под руководством Ясперса в Гейдельберге я защитила диссертацию о понятии любви у Августина, которая в 1930 г. была издана в серии философских трудов издательством Springer (Берлин). Благодаря рекомендациям господ Ясперса, Хайдеггера и Дибелиуса я получила в 1930 или 1931 г. стипендию Общества взаимопомощи немецкой науки на выполнение работы о проблеме немецко-еврейской ассимиляции на примере жизни Рахели Фарнхаген. В эти годы я опубликовала следующие крупные сочинения: “Философия и социология” в журнале Die Gesellschaft, “«Дуинские элегии» Рильке” в Neue Schweizer Rundschau, “Лессинг и Мендельсон” в Zeitschrift für die Wissenschaft des Judentums, “Рахель Фарнхаген” в Reklam-Almanach. Статьи об Адаме Мюллере, Фридрихе Генце, Августине и других, а также книжные рецензии публиковались в Kölnische Zeitung, Frankfurter Zeitung и Archiv für Sozialwissenschaft.

В августе 1933 г. я эмигрировала в Париж, где в первые годы не занималась научной деятельностью, чтобы на практике получить представление о еврейском вопросе. После краткого периода работы секретарем у Арнольда Цвейга я возглавила педагогический отдел Комитета по распределению евреев – беженцев из Германии (Agriculture et Artisanat¹⁴) и основала в 1935 г. французское отделение Молодежной алии¹⁵ для детей беженцев, которое до 1936 г. переправило в Палестину около 120 детей. В ходе работы я провела в 1935 г. три месяца в Палестине. Бюро Молодежной алии за два года его существования я расширила до своего рода консультации для юношества, поскольку прежде подобного учреждения в Париже не существовало. После 1936 г. я занималась этой работой только по совместительству, поскольку благодаря правительству Народного фронта стало возможным получать разрешения на работу для молодежи, а сертификаты в Германии требовались более срочно. В конце 1936 г. я стала секретарем новообразованного комитета по защите Давида Франкфуртера. Было собрано и предоставлено в распоряжение адвоката Франкфуртера большое количество материалов; однако все попытки повлиять непосредственно на стратегию защиты провалились.

С 1937 г. до ноябрьских погромов 1938 г. я не вела практическую деятельность и занималась научными исследованиями. В этот период я зарабатывала на жизнь преподаванием философии. За это время я дописала работу о Рахели Фарнхаген и начала работать над историей антисемитизма. На эту тему я прочитала ряд лекций в Немецкой высшей школе Парижа.

Ноябрьские погромы 1938 г. и новая волна беженцев во Францию положили конец этой созерцательной деятельности; я вернулась к практической работе, и Еврейское агентство (Центральное бюро по переселению немецких евреев, д-р Ландауэр, Иерусалим) ознакомило меня со всеми вопросами, касавшимися иммиграции детей и взрослых из Центральной Европы во Францию. Во время войны я с помощью Сионистской организации Франции создала службу для интернированных немцев и австрийцев, главной задачей которой было освобождать людей из концлагерей.

С этим свежим “резюме” Арендт отправилась в Новую школу социальных исследований к социологу Альберту Саломону, ее старому знакомому с берлинских времен. Вместе с ней Саломон перевел этот текст на английский и на основе перевода подготовил новую версию, которую Арендт рассылала в различные организации вместе с сопроводительными письмами или передавала лично. По одному экземпляру на английском и немецком языке она послала Гюнтеру Штерну¹⁶.

Резюме пишется для конкретной цели, оно должно быть точным, ясным и кратким. У человека, просмотревшего резюме, должен сложиться образ личности, с которой хочется побеседовать и познакомиться поближе. Так пишут в справочниках и пособиях с тех пор, как в обиход вошли стандарты приема на работу. В резюме Ханны Арендт перечислены все необходимые сведения: имя, место рождения, уровень образования, изученные дисциплины, оконченные университеты, академические наставники, тема и выходные данные диссертации. Удивляет неправильно указанный год публикации монографии “Понятие любви у Августина” – она вышла осенью 1929 года, – равно как и неуверенность Арендт в том, когда ей назначили стипендию Общества взаимопомощи немецкой науки (будущего Немецкого научно-исследовательского сообщества, DFG) – она получила ее весной 1930‐го сроком на два года. Неужели ошибка и сомнения связаны с тем, что у нее под рукой не было соответствующих документов? Однако с более поздними публикациями все иначе: здесь она вспомнила названия не только статей и журналов, но и газет, для которых писала. Возможно, ей удалось вывезти эти тексты или свою библиографию.

После первого абзаца – временной пробел и новое начало. Бегство из Германии, названное эмиграцией, повлекло за собой радикальное следствие – отказ от научной работы. Переключение на практический труд Арендт обосновала насущной необходимостью заняться “еврейским вопросом”. Она боролась: антисемитизму, ставшему основой государственной идеологии Третьего рейха, она противопоставила свой практический труд на благо евреев.

Во второй части резюме Арендт переходит от перечисления фактов к повествованию и рассуждению, словно все сделанное прежде не имело никакого отношения к новым событиям. Здесь сконструированы две личности. Первая Ханна Арендт состояла целиком из образования и писательской деятельности. Вторая разительно отличалась от первой: она сформировалась из осознания необходимости радикально переосмыслить личное “я” в ответ на кардинальные перемены в обществе. Это новое “я” не могло не проявиться в практической работе.

Как же выглядела эта работа? Арендт помогала писателю и политическому активисту Арнольду Цвейгу в написании книги “Итог немецкого еврейства”¹⁷, изданной в 1934 году. Цвейг упоминал в своих письмах, что Арендт вложила в так называемую “книгу-итог” весомый вклад. Недолго прожившая организация “Земледелие и ремесло” и суть ключевого для нее понятия “распределение” были, скорее всего, известны немногим, но очевидно, что для Арендт эта работа была не менее важна, чем упомянутое спасение около 120 детей до 1936 года под эгидой Молодежной алии. Лишь через двадцать лет, в 1964 году, Арендт в телеинтервью журналисту Гюнтеру Гаусу впервые публично упомянула свою деятельность в Париже – при этом не выдав никаких подробностей. Количество спасенных детей она больше никогда не называла.

То же касается и ее работы в комитете по защите Давида Франкфуртера – еврейского студента, застрелившего 4 февраля 1936 года в Давосе главу представительства НСДАП в Швейцарии Вильгельма Густлоффа и сразу же сдавшегося полиции.

Все это было трудно подтвердить. Ни книга о Рахели Фарнхаген, ни упомянутая рукопись (сохранилась в архиве под названием “История антисемитизма”), ни даже ее синопсис на тот момент опубликованы не были. В своем резюме Арендт изобразила этот период научной работы как передышку, которая закончилась, когда весь ужас реальности заявил о себе с новой силой: в германском рейхе запылали синагоги. Необходимость спасать людей крайне обострилась, и это заставило Арендт вернуться к практической деятельности.

А в конце – ни слова о месяце, проведенном в крупнейшем французском лагере для интернированных Гюрс¹⁸, ни слова о бегстве из Франции и спасительном судне. Вместо всего этого текст завершается словом, которому суждено было стать клеймом XX века: “концлагеря”. Арендт тогда еще не могла знать точно, что именно оно значит, что в себе таит, но в нем уже было заключено все то, чему она посвятит свою жизнь и творчество. Евреев убивали и прикапывали, как собак, – это она уже знала, когда писала Гершому Шолему в Иерусалим о том, что 26 сентября 1940 года их общий друг Вальтер Беньямин совершил самоубийство.

Спасение людей из лагерей – последнее воспоминание Арендт о континенте, с которого она только что бежала.

Жизнь Ханны Арендт, необратимо изменившаяся 10 мая 1941 года, в момент отправления “Гвинеи” из Лиссабона, и своеобразно подытоженная чуть более двух недель спустя, в день отплытия оказалась уже наполовину прожитой.

Ее вторая половина была гораздо более насыщенна, но мысли и тексты Арендт заполняло лишь одно: стремление составить для самой себя и всех остальных, включая потомков, отчет о последнем тросе и клейме XX века.

Введение

Я не думаю, что какие‐либо процессы мышления возможны без личного опыта. Всякое мышление есть мышление о чем‐то, о какой‐то вещи¹⁹.

Ханна Арендт, 16 сентября 1964 года

Интерес к жизни и творчеству Ханны Арендт наблюдается во всем мире, однако исследователи на удивление неохотно изучают ее биографию. Со времен выхода в 1982 году классического труда Элизабет Янг-Брюль не было ни одной попытки написать комплексную биографию Арендт, посвященную ее жизни и творчеству в равной мере²⁰. Янг-Брюль была ученицей Арендт, и решающую роль в ее работе над книгой сыграли эксклюзивный доступ к архиву и тесное общение с друзьями Арендт. Предпосылкой же стали годы вращения в ближнем ее кругу. Янг-Брюль оставалось лишь сверять множество сведений и историй, услышанных от самой Арендт, с тем, что она узнавала из других источников. Что было рассказано непосредственно Арендт, что – ее окружением и каким образом из этого возникла по‐прежнему актуальная биография, можно проследить лишь в ограниченной степени. Многие из тех, с кем Янг-Брюль говорила об Арендт, уничтожили письма и другие документы перед своей смертью.

Сорок с лишним лет спустя предпосылки для написания биографии полностью изменились. В распоряжении тех, кто хочет узнать больше о творчестве Ханны Арендт, – тысячи публикаций, критические издания ее работ и многочисленные тома переписки, а также возможность обратиться непосредственно к ее архиву в Библиотеке Конгресса США, полностью оцифрованному и находящемуся в свободном доступе в Сети. Если попытаться описать текущее положение вещей двумя терминами, очень часто связываемыми с Арендт, – “приватное” и “публичное”, – то можно сказать, что в ее случае нет никакой возможности отделить одно от другого. Ханна Арендт теперь существует только как публичная персона.

Так зачем же нужна эта, новая, биография? Она, как и другие работы, изданные после книги Янг-Брюль, ставит целью раскрыть жизнь и творчество Ханны Арендт для новой эпохи. В то же время выбранный здесь подход радикально отличается ото всех прежних исследований. Данная биография опирается на ранее неизвестные архивные материалы и другие документы, не привлекшие внимание ученых, дабы представить Арендт в контексте ее времени.

Это означает, что рассказанную в первой главе историю семьи Арендт в Кёнигсберге пришлось написать заново.

Гораздо менее возможным оказалось новое изложение ее жизни в годы Веймарской республики, так как ситуация с источниками здесь куда хуже. Поэтому было принято решение рассмотреть становление Арендт в более широких рамках и поискать, кто повлиял на нее помимо известных личностей – философов Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса. В основе этого поиска лежал простой вопрос: почему вдруг молодая исследовательница еще в начале тридцатых годов переключилась с философии на историю и социологию и решила сосредоточиться на теме эмансипации евреев в эпоху Просвещения?

В настоящей биографии уделяется особое внимание двум периодам жизни Арендт: годам в Париже после бегства из Германии и первому десятилетию в США вплоть до публикации в 1951 году первого из ее главных трудов – “Истоки тоталитаризма”, опубликованного на немецком языке под названием “Элементы и истоки тотального господства” в 1955 году. До сих пор биография Арендт считалась давно уже полностью освещенной, за исключением, пожалуй, одного белого пятна – семи лет с октября 1933‐го по лето 1940 года, которые она почти безвыездно провела во французской столице и о которых сама она говорила публично очень редко. Двухлетняя архивная работа во многих странах принесла неожиданно обильные плоды – множество писем и текстов, написанных самой Арендт или о ней. Некоторые из этих материалов в настоящей биографии использованы впервые. Постепенно вырисовывается образ “парижских лет”, и он принципиально отличается от ранее известной фрагментарной картины.

Теперь на основе этих документов можно подробно изучить деятельность Арендт в нескольких еврейских организациях (и одной нееврейской) и прежде всего в тех, чьей целью была алия детей и молодежи – иммиграция евреев из диаспоры в Землю Израильскую. Опыт отбора детей и молодежи с учетом невообразимого количества тех, кому так и не выпало даже подобия шанса на спасение, повлиял на мышление Арендт, на ее отношение к людям, на ее биографию в самом широком смысле слова, однако влияние это рассматривается в данной книге лишь в первом приближении. Для борьбы убежденной сионистки за продолжение жизни ее народа были характерны и безусловный энтузиазм, и глубокое отчаяние от того, какие средства оставались в распоряжении у нее и ее соратников, однако в своей работе она не поддавалась этому отчаянию ни на секунду. В эти годы Арендт усвоила чрезвычайно болезненные уроки о бюрократии, иерархии и бессилии перед врагом, чье тоталитарное господство переступило все известные прежде границы человеческой низости. Она часто высказывала мнение, что уничтожение европейских евреев – нечто, чему нельзя было дать свершиться, нечто такое, “с чем мы все никогда не справимся”²¹. В основе этого мнения – ее парижский опыт и накопленные ей с 1941 года в США сведения об убийствах более 6 миллионов жертв. В настоящий момент готовится к печати комментированное издание документов парижского периода Арендт, но уже сейчас можно сказать: ее наследие требует переоценки с учетом ее опыта того времени.

События ее парижской жизни впервые нашли отражение в текстах, которые постепенно сложились в книгу “Истоки тоталитаризма” и были написаны исключительно из‐за того, что Арендт оказалась окружена проблемами евреев и сознательно в них погрузилась. Эта книга содержит первое и осознанно предвзятое описание полностью разрушенного “пространства опыта”, лишенного, как тогда казалось, какого‐либо “горизонта ожиданий”. “Пространство опыта”, как утверждал франкфуртский учитель Арендт Карл Манхейм, – это нечто гораздо большее и фундаментально иное, чем вспомогательный инструмент исторического познания. Это экзистенциал, категория жизни, возникшая “между нами в рамках совместной «экзистенции друг-для-друга»”. Кроме того, “все совместные переживания, связанные с вещами внешнего мира (ландшафтами, людьми, политикой и т. д.), связаны с этим пространством опыта и ориентируются на него”²².

Этого общего “пространства опыта” больше не существовало. “Море крови” (Лео Штраус), разверзшееся между евреями и немцами, требовало, чтобы “спасенные” разобрались с вопросом: как это стало возможным? В отличие от смехотворного и предательского “Почему именно евреи?”, вопрос “как?” в отношении тех, кого объявили врагами, подлежащими истреблению, стал вызовом, обязующим Арендт найти ответ. “Истоки” и в еще большей степени, хотя и в иной форме, “Элементы” – ее попытки ответить на него. Эти книги были написаны под влиянием двух факторов. Первый: Арендт с 1944 по 1952/53 год была сначала сотрудницей, а затем и исполнительным секретарем Общества восстановления еврейской культуры. В общей сложности она проработала в различных еврейских организациях без малого двадцать лет, причем не простой служащей, а на таких должностях, где постоянно решались жизненно важные вопросы. Второй фактор – создание себя как публичной персоны. Арендт хватается за возможности, которые ей представляются: как публицист, как интеллектуал, как теоретик политики (так она определяет себя), как философ – последнее для нее, в полном соответствии с сократовской традицией, не профессия, а скорее образ жизни. Однако ее сводки “поврежденной жизни”²³ – не траурный документ; их цель – поставить рядом с безвозвратно разрушенным “пространством опыта” некое “пространство явлений”. Разрабатывая этот революционный подход в книге под названием Vita activa²⁴, Арендт создает “горизонт ожиданий” за пределами традиций политики и философии, ставших жертвами разрушения.

Она и здесь следует сформулированным в 1935 году идеям Карла Манхейма, с которым она тогда общалась:

Но совсем иным является горизонт ожиданий тех людей, которые живут в периоды изменения структуры общества. Они учитывают тогда не только то, что и человек статического общества, но и возможное изменение принципов, в соответствии с которыми создаются новые факты. Тогда учитывают уже не только колеблющуюся ценность покупательной силы денег, а серьезный кризис валюты; не только смену кабинета, а вероятность того, что будет установлена непарламентская форма правления или что государственная власть вообще не будет установлена, или, наконец, что государственная власть изменит свои принципы использования силы и убеждений. Иногда приходится учитывать и то, что не только отдельные изолгавшиеся люди не вызывают прежнего доверия, но и прежние надежность и верность внезапно исчезают из целой сферы отношений – из экономики, из частной жизни, и объясняется это тем, что война, революция, сходные с гражданской войной процессы распада разрушают рамки социального строя, на стабильности которого и было в конечном счете основано прежнее поведение людей. В этом случае можно говорить об отказе от прежнего ограниченного горизонта ожиданий и о создании нового – расширенного – горизонта. В такие минуты история предстает перед человеком в своей значительно более существенной форме, она дает возможность наблюдателю непосредственно увидеть динамику тех “principia media”²⁵, которые составляли рамки и структуру лишь одной эпохи в жизни общества. В подобных случаях перед учеными открывается возможность отделить структурные законы, которые они считали вечными, от действующих только в данную эпоху или на определенной стадии общественного развития. Далее, возникает возможность правильно диагностировать казавшиеся вначале отдельными и разрозненными факты, которые как бы выпадали из прежних рамок и лишь указывали на новый принцип, и сформулировать проявляющийся в них и являющийся их основой новый структурный закон²⁶.

Следующие главы представляют собой отдельные, замкнутые в себе истории, реконструкции, размышления и, вместе взятые, составляют новое пространство жизни и творчества Ханны Арендт.

Остальным книгам Арендт, а также множеству ее публикаций и хранящихся в архивах текстов – слово “множество” лишь отчасти передает их количество – здесь посвящена всего одна глава, отдельная и компактная, но не потому, что эти работы в каком‐либо отношении менее важны, чем “Истоки” и “Элементы”. Напротив: все они подчинены логике Арендт, позволяют проследить развитие ее мышления, свидетельствуют о преемственности и переосмыслении однажды сформулированных идей. Если сказать предельно просто, то эти тексты – при всей исключительности своего содержания – есть результат работы писателя, обретшего внутреннее равновесие. По завершении двух больших произведений Арендт пишет фундаментально иначе: она владеет материалом, обращается с ним свободно и уверенно. Она формулирует тезисы и позиции, она приводит доводы и возражения, она выступает как защитник и критик. Эти тексты создают новые дискурсы и в то же время содержат – пусть и в измененном виде – то, что найдется и в традиционных источниках. Во всем наследии Арендт есть два исключения из этого правила: “Размышления по поводу событий в Литл-Роке” – статья об агрессивных расистских выступлениях в столице американского штата Арканзас в 1957 году – и “Эйхман в Иерусалиме”. В обеих этих работах Арендт снова эксплицитно реагирует на разрушение “пространства опыта”.

Далее необходимо упомянуть Мартина Хайдеггера, а также Гертруду и Карла Ясперсов. Связь Арендт с последним может считаться хорошо исследованной благодаря великолепному изданию книги Ясперса “о Ханне” под редакцией Георга Хартманна²⁷. Настоящая биография реконструирует внутреннюю перспективу, реакции Арендт на Хайдеггера, ее дискуссии с четой Ясперсов. Арендт всегда относилась к Гертруде Ясперс как к равной Карлу и потому переписывалась и с ней. Взгляд изнутри позволяет будто наяву увидеть существовавшее когда‐то созвездие философов.

Следующие главы продолжают заданную траекторию и обязаны своим появлением удивительной вещи: жизнь и творчество Арендт кажутся тщательно исследованными, однако очевидное – возможно, именно потому, что оно очевидно, – было обойдено вниманием. Возьмем, к примеру, определение Ханны Арендт как “медийной интеллектуалки”. Сомнения в этом определении, казалось бы, исключены со времен интервью Арендт журналисту Гюнтеру Гаусу, показанного по телеканалу ZDF в 1964 году. Но достаточно ли этой характеристики? Анализировать присутствие Арендт в медиапространстве значит исследовать то, как, когда и где она высказывалась, почему считала себя обязанной вмешаться и как она стала как будто всем известной фигурой.

На первый взгляд, сходным образом обстоят дела и с позицией Арендт по женскому вопросу: в начале 1970‐х в Нью-Йорке прошла активная дискуссия на эту тему, дающая возможность оглянуться на первые шаги Арендт в публицистике. Глава “Женщины о женщинах” обращает внимание читателя на малоизученные этапы в жизни и творчестве Арендт, которые к тому же опровергают широко распространенное заблуждение, будто интерес к ее биографии – феномен исключительно посмертный.

В заключительной главе кратко описываются события, произошедшие незадолго до внезапной смерти Арендт 4 декабря 1975 года.

Как и всякая другая биография, эта состоит из ряда приближений. Посему любая претензия на полноту естественным образом смещается туда, где уже накоплено обилие материала, – в то царство мифов, из которого снова и снова создаются образы “сути” жизни. Биографии столь же различны по своим подходам и формам, как и их предмет – жизни разных людей. Поэтому тут не существует ни рецепта, ни возможностей стандартизации, ничего непререкаемого, кроме разве что рождения и смерти. Но каждая попытка приблизиться требует обоснования. Здесь мы ограничимся следующим: настоящая попытка приближения сосредоточена на том, что в уже существующей и едва ли обозримой литературе о жизни и творчестве Арендт не упоминалось вовсе или затрагивалось лишь вскользь.

Эта биография отличается тем, что фокус внимания в ней намеренно смещен по сравнению с работами коллег-предшественников. В то же время это не просто дополнение; здесь рассказана во многом именно другая история. Эта книга написана не в пику другим толкованиям, но скорее предлагает самостоятельную, совершенно новую интерпретацию.

Решение ориентироваться на вновь открытые источники, естественно, имеет последствия. Некоторых историй, ставших частью устоявшегося образа и “персоны” Арендт, читатель здесь не найдет, потому что историям этим не нашлось подтверждений. Очень кратко описываются люди и темы, о которых не удалось найти новых сведений, несмотря на интенсивные поиски. Благодаря исследованиям лейпцигского культуролога Ринго Рёзенера и преподающей в Йеле германистки Барбары фон Бехтольсхайм полностью изменилась ситуация с Генрихом Блюхером. О нем, как и о Гюнтере Штерне-Андерсе, чье значение возросло вместе с выходом тщательно подготовленных изданий его трудов, здесь представлено много новой и важной информации.

В этой книге прослеживаются взаимосвязи и появляются имена, в прежних биографиях Арендт не выходящие на передний план или вовсе неизвестные. Здесь не ставится цель “восстановить справедливость” в отношении незамеченного или недооцененного, а предлагается другой, отчасти новый взгляд на уже известное. Так, например, в числе тех, с кем Арендт повстречалась на важных этапах своей жизни, были также Леопольдина Вайцман, Марта Мундт, Жюльетта Штерн и Ева Штерн. Неслучайно среди новых имен много женских. Эти женщины или работали вместе с Арендт, или занимались сходной практической деятельностью.

Жизнь и творчество состоят в особом взаимоотношении – это наблюдение снова и снова становилось предметом размышлений самой Ханны Арендт. Она считала, что между жизнью и творчеством стоит “опыт”, а точнее – “личный опыт”. Для Арендт это не означало, что каждый текст обязан быть автобиографичным; скорее для ее собственного “я” опыт становился поводом к рефлексии. Согласно Арендт, между двумя полюсами – жизнью и творчеством – существует дистанция, определяющая характер их взаимодействия: они проникают друг в друга посредством мышления, но не становятся единым целым.

Еще с начала 1930‐х годов Арендт занималась вопросом взаимосвязи жизни и творчества и изучала факторы, повлиявшие на биографии людей в прошлом и ее современников, однако высказаться по этой проблематике она решилась лишь в 1961 году в предисловии к сборнику “Между прошлым и будущим”:

Если бы надо было написать интеллектуальную историю нашего века не в форме истории сменяющих друг друга поколений, требующей от историка в буквальном смысле быть верным последовательности теорий и подходов, а в форме биографии отдельной личности, претендуя лишь на метафорическое приближение к тому, что в действительности происходило в умах людей, обнаружилось бы, что этот человек был вынужден духовно вернуться к тому, с чего начинал, не один, а два раза: первый раз, когда он бежал от мышления к действию, и второй – когда действие, вернее, то, что он его совершил, заставило его вернуться к мышлению. При этом стоит заметить, что упомянутый призыв мыслить раздался в тот странный промежуточный период, который порой вклинивается в историческое время, – период, когда не только позднейшие историки, но и действующие лица и свидетели, сами живущие, понимают, что имеют дело с интервалом времени, полностью определенным тем, чего уже нет, и тем, что еще не наступило. В истории такие интервалы не раз показывали, что могут нести в себе момент истины²⁸.

Если и существует методическое пособие и ключ к пониманию жизни и творчества Ханны Арендт, то искать их нужно здесь. И в самом деле: события времени политизировали ученицу Хайдеггера и Ясперса, ее фокус сместился с философии на современную историю евреев, она выбрала неординарную еврейку Рахель Фарнхаген, чтобы пролить свет на жизнь меньшинства, борющегося с самим собой. Когда в 1933 году произошло крушение традиции и цивилизации, Арендт бежала от размышлений к действию – к работе в Молодежной алие, в то странное межвременье, что позволило снова начать размышлять, а затем стала свидетельницей уничтожения евреев Европы и в конце концов заново связала собственный опыт с воспоминаниями, осмыслив пережитое совершенно иначе.

Арендт дважды описала полный круг, возвращаясь к началу. Оба возвращения были “переработаны” в объемном корпусе текстов, в которых явно виден ее отказ признавать границы, установленные якобы вневременной философией и не признающей традиции политической теорией. Однако ее выход за рамки не только повлиял на философию и политическую теорию, но и сказался на ее восприятии со стороны окружающих: то, что она посвятила жизнь делу сионизма в Европе и много лет защищала интересы “уцелевшего остатка”²⁹, было в глазах многих перечеркнуто из‐за ее критики одного политического решения – об основании Государства Израиль. Справедливо ли?

Действительно ли острая критика отдельных личностей и, с точки зрения Арендт, совершенно аполитичного поведения руководящих функционеров еврейского народа в период с 1940 по 1945 год в книге “Эйхман в Иерусалиме” заслуживала в ответ обвинения в отсутствии “любви к еврейскому народу”? Или фраза “Ахават Исраэль” из письма Гершома Шолема³⁰ – вопреки тому, что можно было бы предположить, – вовсе не была формулой, употребляемой в традиционных еврейских текстах, а представляла собой сионистский лозунг, которому Арендт просто не хотела соответствовать после всего пережитого в Париже, Гюрсе и Лиссабоне? Но почему же она никогда открыто не заявляла, что ее борьба с национал-социализмом заключалась прежде всего в спасении детей и молодежи? Не важно, какое количество подростков мы примем в расчет: “всего лишь” 120 ребят, которых Арендт отправила в Палестину лично, или же несколько сотен (как минимум 500–700 человек), чьи личные дела побывали на ее письменном столе либо с кем она встречалась в образовательных лагерях и чьей дальнейшей судьбой ей не пришлось заниматься, – вопрос о любви Арендт к еврейскому народу следует, пожалуй, поднять заново.

Эта биография не может и не должна дать ответа на все эти вопросы. Однако настоящее издание содержит материал, на основе которого их можно будет найти в дальнейшем. Это первая всеобъемлющая попытка осветить то, что до сих пор оставалось неизвестным.

Глава 1
Жизнь на “Острове Венеция” в Кёнигсберге: семейная хроника

Ханна Арендт была еврейкой из Кёнигсберга.

В городе на реке Прегель она провела детство и юность вместе с семьей, родней, множеством друзей. Там она посещала разные школы и после некоторых перипетий получила аттестат. Судя по фотографиям, она любила отдыхать за городом, на балтийском берегу. Родной и знакомый Кёнигсберг служил Арендт тихой гаванью, когда ей нужен был покой, например, когда она писала и позже перерабатывала диссертацию “Понятие любви у Августина”. В этом же городе она выступила с единственным задокументированным докладом до эмиграции из Германии в 1933 году.

Городок Линден (1 января 1920 года включен в черту Ганновера), где Арендт родилась, никогда не играл роли в ее воспоминаниях, ведь она вместе с родителями оказалась в Кёнигсберге, когда ей было всего два года. Даже вспоминая Марбург и Гейдельберг, где она училась, Арендт говорила в первую очередь о Мартине Хайдеггере и Карле Ясперсе – сами города почти не упоминала. Интермеццо во Франкфурте в начале тридцатых также вспоминалось лишь сквозь призму конкретных личностей.

После бегства из Лиссабона в мае 1941‐го до самой смерти 4 декабря 1975 года Арендт, лишенная немецкого гражданства, жила в Нью-Йорке; там она в 1948 году издала на английском языке эссе кёнигсбергского историка Фердинанда Грегоровиуса под названием “Гетто и евреи в Риме”³¹, которое было важным текстом для немецких евреев с момента первой публикации в 1853 году. Несмотря на Вторую мировую войну и Катастрофу, Арендт была убеждена, что ее имя связано с Кёнигсбергом и этот город хранит в себе ее еврейское происхождение³². Так, в телеинтервью Гюнтеру Гаусу 16 сентября 1964 года она подчеркнуто связывала историю своей семьи – преимущественно рода Арендт и ее матери Марты Кон – с Кёнигсбергом, городом, ставшим в 1946 году советским Калининградом, куда доступ с Запада был закрыт. В своих работах Арендт упоминает Кёнигсберг лишь однажды – в книге “Эйхман в Иерусалиме”, изданной на немецком языке незадолго до разговора с Гаусом. Цитируя “Восточно-прусский дневник” графа Ханса фон Лендорфа³³ (этот документ до сих пор активно читают), она приводит следующий пассаж:

Моя следующая история даже более показательна, поскольку в ней говорится не о “лидере” – ее герой, скорее всего, даже не был членом партии. Она произошла в Кёнигсберге, в Восточной Пруссии – совершенно ином уголке Германии, – в январе 1945 года, за несколько дней до того, как русские разрушили город, заняли его и аннексировали всю провинцию³⁴.

В публикациях Арендт, а также в письмах и рассказах современников о ней почти нет меланхолических интонаций, тоски по ушедшим временам, ностальгии по прошлому. Если что‐то подобное и проскальзывает, то очень скупо и всегда относится к конкретным людям и никогда – к жизни в целом.

Но каким же был Кёнигсберг времен детства и юности Ханны Арендт? Имелись ли у нее любимые места в городе: книжные лавки, кафе, площади? Куда она ходила с друзьями? Или Кёнигсберг был для нее, как и другие города, по сути лишь названием пространства, где она провела почти все время жизни до осени 1924 года?

Известно множество рассказов о блистательном интеллекте юной Арендт, благодаря которым она удостоилась прозвища Афина Паллада, о том, что она читала Ницше, древнегреческих классиков и “Психологию мировоззрений” Карла Ясперса и часто пропускала школьные занятия, – все это и многое другое рассказано отчасти ею самой, отчасти другими людьми, в большинстве случаев десятилетия спустя. Однако, если мы не готовы довольствоваться многочисленными повторяющимися историями и фрагментарной картиной, дающей однозначное представление, необходимо заглянуть в кёнигсбергский период еврейской семьи Арендт.

Новое начало на Прегеле: основоположник рода Арон Арендт

Согласно имеющимся источникам, история рода Арендт началась в тридцати километрах к юго-западу от Кёнигсберга – в Цинтене³⁵, получившем статус города в 1313 году. Хроники впервые упоминают постоянно проживающих в Цинтене евреев в 1810 году. По переписи 1831 года, в городе жило 2069 человек, из них около 80 евреев. Кёнигсбергская книга регистрации актов о заключении брака содержит запись о том, что 6 января 1839 года поженились двое из них: Арон Арндт и Генриетта Леви – прадед и прабабка Ханны Арендт. Есть упоминания и родителей Арона, Йозефа и Розы Арндт, но никаких сведений о них разыскать не удалось. Вполне вероятно, что они были родом из Бартенштайна³⁶, где, например, родился брат Арона Симон, и тогда историю семейства Арндт в Восточной Пруссии можно считать еще на одно поколение длиннее. Рожденный в 1818 году, Арон к моменту вступления в брак именовался в документах “коммерсантом”, однако выяснить, в чем именно заключалась его деятельность, оказалось невозможно, как и найти сведения о его жене.

Вскоре после свадьбы последовал переезд в Кёнигсберг, где 3 апреля 1841 года у Арона и Генриетты родилась дочь Фанни. Не прошло и двух лет, как 3 февраля 1843 года родился сын Маркус, на следующий год – Шарлотта, затем Доротея, умершая в детстве, потом Селли и Розали, Бенно в 1853‐м и Маргарета в 1855‐м; последняя тоже прожила лишь восемь лет.

Наконец, в 1859 году родилась Йоханна, в честь которой, по одной из версий семейной истории, назвали Ханну Арендт. Йоханна впоследствии вышла замуж за очень состоятельного кёнигсбергского еврея – купца Георга Хольдака, приняла лютеранство и родила двоих сыновей, которых помнят и по сей день. Ханс Хольдак стал всемирно известным пионером механизации сельского хозяйства и преподавал на кафедре агротехники в Лейпцигском университете. Младший на год Феликс Хольдак, юрист и философ права, преподавал в Техническом институте Дрездена и Тарандтской лесной академии и занимался среди прочего вопросами методологии права³⁷. Будучи так называемыми полуевреями, братья были вынуждены уйти в отставку: Феликс – в 1934 году, Ханс – в 1935‐м; Йоханна умерла в 1936‐м.

Об Ароне Арендте – вскоре после женитьбы он стал представляться и подписываться так, хотя в официальных документах по‐прежнему значилась фамилия Арндт – до нас дошло очень мало сведений. На его имя можно наткнуться в рассказах, основанных порой на неизвестных источниках и бытующих во множестве вокруг фигуры Ханны Арендт и ее предков. Однако установить соответствие между тем, что “рассказывают” об этой семье, и фактами, подтвержденными архивными документами, удается крайне редко.

В большинстве случаев приходится довольствоваться предположениями: вполне вероятно, что Арендты в поколении Арона были строго религиозными иудеями, возможно, даже ортодоксами. Так называемые сельские еврейские общины по сравнению с городским еврейским населением исследованы мало, а посему сказать о составе населения Цинтена и причинах переезда в Кёнигсберг ничего нельзя³⁸. Вместе с тем тогда было очень мало сельских еврейских общин с ярко выраженной эмансипацией евреев, то есть таких, где проявились бы либеральные и секулярные тенденции. Учитывая развитие еврейской общины Кёнигсберга в то время, можно предположить, что столица Восточной Пруссии привлекла Арона Арендта по экономическим причинам.

Арон, несомненно, мог быть свидетелем роста этой общины, а также успеха некоторых ее представителей в политике и экономике. Но следил ли он внимательно, например, за политической деятельностью знаменитого врача, участника революции 1848 года и впоследствии социал-демократа Иоганна Якоби? Сыграла ли какую‐то роль в его жизни история воображаемой духовной “республики граждан мира” (термин Юргена Мантея)³⁹? И был ли он знаком с важнейшим немецким философом Иммануилом Кантом, признанным воплощением кёнигсбергского характера, чья слава к тому же имела определенное значение для города, давно жаждущего привлечь иностранцев? Эти и бесчисленные иные вопросы остаются без ответов. Также невозможно ничего сказать о возможном отношении Арона к крупному интеллектуалу и политику Теодору фон Шёну, много лет определявшему развитие Кёнигсберга и Восточной Пруссии⁴⁰.

Если же сменить ракурс, то возникает вопрос, был ли Арон Арендт знаком с историей еврейской общины Кёнигсберга, сведения о которой в 1857–1859 годах публиковал⁴¹ Йозеф Левин Заальшютц, коренной кёнигсбержец и первый еврей, получивший докторскую степень и прошедший хабилитацию в Альбертине – кёнигсбергском университете, основанном в 1544 году. В 1862 году Заальшютц выпустил “Дополнение”, в которое включил сведения, позволяющие лучше понять положение Арона Арендта. Ведь этот “коммерсант” не мог не знать, что бургомистр, ответственный за политическое развитие Кёнигсберга с конца 1830‐х годов, а впоследствии обербургомистр Карл Готтфрид Шперлинг выступал за равноправие евреев в Пруссии. В “Дополнении”⁴² Заальшютц подробно цитирует речь Шперлинга, повлиявшую на современников и внесшую значительный вклад в примирение между “ястребами”-антисемитами и либералами-прагматиками, которое выразилось в семидесяти трех параграфах “Закона о положении евреев” от 23 июля 1847 года⁴³. Шперлинг стал автором этого закона, крайне важного для заявленного равноправия, ведь его первый параграф гласит: “…наряду с равными обязанностями [надлежат] равные права с нашими подданными-христианами”; это выходило далеко за рамки указа 1812 года об эмансипации евреев. Судя по пересказу Заальшютца, Шперлинг приводил очень современные аргументы: государству следует довольствоваться “внешним выражением веры” своих граждан, а не пытаться выведать об их вероисповедании нечто такое, чего оно еще не знало. В таком случае Шперлинг явно был знатоком распространенных антисемитских стереотипов и талантливым оратором.

В Кёнигсберге евреи особенно активно использовали новую возможность занимать должности на государственной службе, что впоследствии привлекло в город евреев-коммерсантов из Прибалтики, Белоруссии и Польши, ведь политическая открытость положительно сказалась на и без того интенсивной торговле между Востоком и Западом. Следовательно, Арон Арендт был свидетелем экономического взлета, и, скорее всего, получал от него выгоду. Выходцу из рода прусских евреев, в отличие от большинства его коллег и конкурентов из Восточной Европы, не обязательно было заниматься комиссионной торговлей с ее строгим регламентом, он мог торговать самостоятельно⁴⁴.

В 1850–1910‐х годах Кёнигсберг рос, как и все города Германии, но далеко не постоянно и уж точно не с одной скоростью. Эта тенденция проявилась и в изменении доли еврейского населения: в городских книгах учета проживающих евреев в 1846 году значился 1781 человек, из них 62 “без подданства”, что соответствовало 2,53 % от общего населения города: 70 378. В 1849 году евреев было уже 1946 (39 “без подданства”), в 1852‐м – 2044 (42), в 1855‐м – 2236, причем евреи “без подданства” больше не указывались, еще через три года – 2401 (2,93 % от 81 794 жителей), и, наконец, в 1861‐м – 2572⁴⁵.

Близкий к Старому городу район Лёбенихт был некогда одним из градообразующих поселений Кёнигсберга. Отсюда Арон Арендт в начале 1850‐х годов переехал в дом 51 на улице Хинтере Форштадт⁴⁶ на южном берегу Прегеля, где жили и вели свои дела многие кёнигсбергские евреи. Амбивалентное впечатление об этом квартале передает видный историк литературы, публицист и романист Александр Юнг в книге 1846 года “Кёнигсберг и кёнигсбержцы”. На одной из первых страниц читаем:

Мы поворачиваем налево и оказываемся на довольно невзрачной улице, где, однако, нам вскоре открывается удивительно красивый вид на дома. Мы с вами находимся в Форштадте. В нем действительно есть нечто от современного большого города, нечто, если угодно, от берлинской Лейпцигерштрассе, но в то же время в нем чувствуется и самобытный восточный характер: необычные фигуры в длинных таларах из черного шелка, коротких штанах из той же ткани, в башмаках и чулках, в широкополых шляпах, с длинными посохами в руках – мы видим, как они собираются группками по обе стороны улицы или спешат поодиночке в очень оживленной толпе, занятые обсуждением своих коммерческих интересов. Эти польские евреи с длинными, часто белоснежными бородами собираются здесь летом в большом количестве и все еще носят на своих резко очерченных лицах свежайший румянец, толику патриархального уклада, все еще жива в них священная память о возлюбленной родной земле, древнем Ханаане, и тем ярче контрастируют они с духом времени⁴⁷.

В документах сохранились свидетельства множества переездов семьи Арендт в пределах одной улицы: то в один дом, то в другой, пятью домами дальше.

Между тем брат Арона Арендта Симон (младше его на четырнадцать лет) тоже переехал из родного Бартенштайна в Кёнигсберг и поселился по соседству. Через год после свадьбы Симона и уроженки Кёнигсберга Розы Майер в январе 1859 года у них родилась дочь Йоханна Эмилия, еще через полтора года – сын Мартин, в 1864 году – Маргарета и, наконец, в 1867‐м – Хуго Бенедикт. Хуго Арендт, как он себя называл, учился в академиях художеств Кёнигсберга, Мюнхена, Берлина и Парижа, затем осел в Эрфурте, где в 1950 году умер известным и востребованным пейзажистом и портретистом. В молодости он принял крещение, и, вероятно, поэтому при Третьем рейхе его “всего лишь” отправили в лагерь для интернированных лиц.

Предприятия и поколения: постоянные перемены

В конце 1850‐х годов “коммерсант” Арон Арендт в документах и переписях становится “материалистом”, то есть торговцем бакалейными товарами, а затем и “торговцем готовыми изделиями”. С этих пор братья Арон и Симон стали сотрудничать теснее. В 1864 году Арон зарегистрировал место жительства и “магазин готовых изделий” по адресу Фордере Форштадт, 68. Таким образом, он жил в непосредственной близости от освященной в 1855 году Польской школы, расположенной в доме 71а. Официально она называлась Синагога Фордере Форштадт, пользовалась большой популярностью у странствующих талмудистов Восточной Европы и впоследствии стала интеллектуальным центром кёнигсбергских ортодоксальных евреев⁴⁸.

Третьего апреля 1864 года издание Königlich Preußische Staats-Anzeiger опубликовало сообщение Королевской коллегии коммерции и морского дела Кёнигсберга о том, что местный коммерсант Арон Арендт выдал Максу Арендту, также проживающему в Кёнигсберге, генеральную доверенность на “Торговое общество А. Арендт”. Максом называл себя старший сын Арона Маркус; именно он станет дедом Ханны Арендт. Через два дня после выдачи доверенности Ароном Максу младший брат Арона Симон приобрел фирму Sommerfeld и уже осенью того же года нанял доверенного управляющего. Арон по‐прежнему занимался “торговлей готовыми изделиями”, а вот Симон к тому времени переключился с “оптовой торговли табаком и сигарами” на “торговлю тканями и букскином оптом и в розницу”. Букскин, который в Германии называли “козлиным мехом”, – это ткань из нечесаной шерсти или смеси разных видов шерсти. Именно этим типом товаров впоследствии заинтересуется и Арон: переселившись в Берлин в 1872 году вслед за несколькими дочерями и сыновьями, он тоже откроет торговлю тканями, причем весьма успешную.

Наем доверенного управляющего служит явным показателем экономического благополучия, и в следующем, 1865 году оно стало еще более очевидным: Арон купил дом по адресу Фордере Форштадт, 68, – по‐видимому, свою первую недвижимость в городе, где он прожил к тому моменту двадцать пять лет. Однако это было лишь началом его истории успеха. В мае 1866 года в Königlich Preußische Staats-Anzeiger опубликовали следующее сообщение:

Согласно постановлению от 18 мая 1866 г. в наш реестр коммерческих предприятий 26 мая сего года за номером 115 внесена открытая здесь фирма А. Арендта (филиал одноименного головного предприятия в Кёнигсберге) и ее владелец коммерсант Арон Арендт из Кёнигсберга. Ортельсбург, Королевский окружной суд.

Открытие филиала в Ортельсбурге⁴⁹, в 130 километрах по прямой к югу от Кёнигсберга, было значительным событием – очевидно, дела у Арона Арендта шли хорошо. Причины для выбора этого места уже не установить: может, там активизировалась торговля с Восточной Европой, может, там жили родственники, которых надо было приобщить к успешному бизнесу, – и то и другое в те времена было распространенным мотивом для кёнигсбергских предпринимателей средней руки, чтобы открывать филиалы на восточных территориях.

В 1866 году в адресной книге Кёнигсберга впервые упоминается некий Якоб Кон по адресу Фордере Форштадт, 10. Якоб, о котором удалось собрать гораздо меньше сведений, чем об Ароне, станет дедом Ханны Арендт по материнской линии.

Годом позже Арон впервые чуть подробнее описал свою предпринимательскую деятельность: в документах речь идет о “торговле сырьем и янтарем”. В 1870 году, в начале того периода, который авторитетный знаток истории Кёнигсберга Фриц Гаузе назовет “золотым веком” города, Арон Арендт вместе с братом Симоном занялись комиссионной торговлей пенькой и льном, причем ориентированной на экспорт и, что очень важно, за счет собственных средств. Фирма братьев Арендт была зарегистрирована по адресу Фордере Форштадт, 68, – в доме, уже принадлежащем Арону.

За два года до этого, в 1868 году, Макс Арендт снял квартиру по соседству; будучи доверенным управляющим у отца, он обрел относительную экономическую независимость. И еще до переезда из родительского дома, 6 января, Макс женился на восемнадцатилетней Йоханне (Ханне) Вольгемут – дочери сапожника Иуды Исаака Вольгемута и Эстер Цирель, урожденной Хейманн, как значится в свидетельстве о браке. Невесте, родившейся 21 октября 1849 года в поместье Чункен⁵⁰, примерно в 150 километрах к востоку от Кёнигсберга, для вступления в брак потребовалось подтвердить документы, поскольку семья Йоханны, вероятно, остановилась там проездом, когда девочка появилась на свет⁵¹. Со стороны Макса Арендта прилагалась справка от еврейской общины, подтверждавшая его возраст и выданная в 1861 году для прусской армии. Проходил ли Макс военную службу, остается неясным, однако вполне вероятным – это объясняло бы, почему он всегда считал себя патриотом Германии.

Помимо свадьбы Макса в 1868 году в семействе Арендт произошло еще одно событие: Арон реорганизовал свой бизнес, объединив таким образом два поколения семьи. В Königlich Preußische Staats-Anzeiger от 10 сентября содержится следующая заметка:

Местный коммерсант Арон Арендт продал свою торговую фирму “А. Арендт” коммерсанту Максу Арендту и коммерсанту Симону Арендту (оба кёнигсбержцы). Фирма сохранит название и будет управляться ими совместно.

То есть Арон посчитал свое дело налаженным и передал его сыну и младшему брату, а сам через два года занялся предпринимательством в другой сфере. Седьмого сентября 1871 года основанная им торговая фирма в конце концов была ликвидирована, а Симон и Макс снова повели свои дела порознь. В тот же день Макс учредил торговое предприятие “Макс Арендт и К^о” совместно с компаньоном Генрихом Лихтенштейном, а его дядя – фирму “Симон Арендт и К^о” совместно с неким Юлиусом Данцигером.

На следующий год Арон продал дом 68 на Фордере Форштадт брату Симону и переехал из Кёнигсберга в Берлин, где открыл упомянутую ранее фирму по торговле тканями на площади Молькенмаркт в центре города. В этом деле, как и прежде, ему помогали дети и сопутствовал коммерческий успех: рекламные объявления фирмы можно было увидеть в газетах по всей Германии.

Двадцать пятого октября 1873 года у Макса и Йоханны Арендт родился сын: в два часа пополуночи на свет появился Пауль, отец Ханны Арендт. Через неполный год – в сентябре 1874‐го – Макс выдал жене генеральную доверенность на управление своей фирмой. Возможно, причиной тому были налоговые соображения, однако здесь явно просматривается тесная связь между супругами: генеральную доверенность женам выдавали не часто. А уже 11 ноября 1874 года, через год после Пауля, родилась дочь Генриетта.

В жизнь Якоба Кона и его жены Фанни, родившейся в России в семействе Шпиро, 1874 год тоже принес важные перемены: 18 мая в 5:30 утра, согласно свидетельству о рождении, появилась на свет их дочь Марта – мать Ханны Арендт.

Следующее событие в семействе Арендт произошло 5 марта 1876 года: в возрасте всего лишь 26 лет умерла Йоханна. Вдовец Макс, к тому времени руководитель “товарищества” по торговле готовыми изделиями, в том же году приобрел дом 4 на Хинтере Форштадт. Вероятно, чтобы обеспечить уход за двоими детьми, он в 1877 году женился на младшей сестре Йоханны Кларе и опубликовал объявление о регулировании имущественных отношений:

Местный коммерсант Макс Арендт при вступлении в брак с Кларой, урожденной Вольгемут, по контракту от 4 июня 1877 г. исключил общность имущества и доходов с супругой; нынешнее имущество супруги и все, что будет получено ею в браке как наследство, дар, выигрыш или иным путем, останется ее личной собственностью.

Такое разделение имущества, характерное для многих браков в семействе Арендт, отражает в том числе степень участия женщин в коммерческих делах и успехах мужей.

В том же 1877 году в Берлине скончался Арон Арендт. Его фирму возглавил сын Бенно; филиал в Ортельсбурге через несколько лет был ликвидирован. Об отношениях между берлинскими и кёнигсбергскими Арендтами ничего не известно. Во всяком случае, объявления о рождениях, помолвках, свадьбах и кончинах публиковались и в берлинских газетах, а значит, можно предположить, что второй по значимости для Арендтов город был частью жизни их семьи.

В 1879 году Макс с семьей переехал. Он продал дом на Фордере Форштадт, но остался верен своему району: приобрел большую светлую квартиру на Кнохенштрассе, 42, а контора его фирмы находилась по соседству – на Кнохенштрассе, 37. Уже в 1880‐м последовал новый переезд – в смежные дома 5 и 6 на той же улице, где он стал жить и вести свои дела. Еще через год Макс сменил и сферу интересов: теперь он занялся экспортом ветоши для производства бумаги⁵², а его дядя Симон начал торговать оптом “готовыми изделиями и чаем” и вдобавок тоже экспортировал ветошь. Значение этого бизнеса раскрывают документы судебной тяжбы 1881 года. В газете Kölnische Zeitung, исполнявшей функцию официального вестника, 4 мая был опубликован иск Макса к известному предприятию международной торговли John Pfeffer & Cie со штаб-квартирами в Генте и Кёльне. Сумма иска – 14 575,95 золотых марок⁵³. Законтрактованная в октябре 1880 года поставка 100 тысяч килограммов ветоши не была оплачена. Девятого июня начался процесс, который длился в разных странах более трех лет, и в конце концов Макс выиграл суд. Именно торговля ветошью привела его семью к процветанию.

Однако 1881 год интересен не только общими делами Макса и Симона Арендтов. “Комиссионное предприятие” Якоба Нохема Кона (вероятно, он стал использовать полное имя, чтобы его не путали с многочисленными тезками и однофамильцами в деловых кругах Кёнигсберга) тоже переехало. Контора расположилась на острове Кнайпхоф⁵⁴ по адресу Ланггассе, 51, а семья поселилась на Кнохенштрассе, 5–6, то есть именно в тех домах, где уже жили Арендты. Следовательно, родители Ханны Арендт познакомились самое позднее в возрасте семи-восьми лет.

Целых восемь лет Арендты и Коны жили в одном доме, и лишь в 1889 году Арендты переехали несколькими домами дальше, в дом 19 на той же Кнохенштрассе, который, как и предыдущий, стал и местом обитания семьи, и головным офисом фирмы. Таким образом, Марта Кон и Пауль Арендт росли вместе, получали сходные впечатления, видели, как богатеют их семьи, и могли наблюдать за жизнью друг друга. Поскольку в официальных архивах не сохранилось ни дневников, ни писем, ни иных личных документов, отношения семейств Арендт и Кон можно лишь приблизительно проследить по общедоступным источникам.

Дом 19 на Кнохенштрассе еще сыграет роль в истории обеих семей: его купит Якоб Нохем Кон. Других следов в публичной жизни города и еврейской общины Кон почти не оставил. Иногда его имя встречается в списках жертвователей на нужды еврейских учреждений; в частности, Еврейский сиротский дом упомянул его в 1911 году в статье по случаю пятидесятилетия со дня основания. Ближе к концу жизни Якоб Нохем Кон ездил на воды в Карлсбад (ныне – Карловы Вары) то с женой, то без, причем останавливались они в известном благодаря визитам писателя Адальберта Штифтера пансионате “Два принца” с богатыми традициями. Управляла пансионатом чета христиан, и кашрут там, разумеется, не соблюдался, из чего можно сделать выводы о степени религиозности Якоба Кона. С достаточной уверенностью можно сказать одно: на момент смерти в ночь с 8 на 9 апреля 1906 года в доме на Кнохенштрассе, 19, Кон был состоятельным коммерсантом, которому принадлежали несколько жилых и складских строений в Кёнигсберге.

Стоит снова обратиться к более раннему периоду и подробнее взглянуть на Кёнигсберг, в котором добивались успеха семьи Арендтов и Конов. Статья из энциклопедии 1885 года описывает город так:

Старые районы города состоят из узких улиц, пересекающихся в самом центре под практически прямыми углами; они застроены высокими – часто в пять этажей, – узкими, вытянутыми в глубину домами с треугольными фронтонами; нижние этажи этих домов имеют выступы, которые здесь называют словом Wolm. Остров Кнайпхоф застроен домами на сваях, здесь живут преимущественно богатые купцы. В Старом городе расположены ремесленные мастерские. В самом старинном квартале Лёбенихт – пивоварни. Эти три квартала – образец ганзейского стиля в архитектуре, лучше всего он сохранился на Ланггассе в Кнайпхофе. Поскольку острый недостаток пространства позволял зданиям расти только вверх, здесь, особенно в Старом городе, дворы часто расположены на значительной высоте – построены на дополнительных ярусах, обмазаны дегтем и снабжены металлическими перилами. В этой части города зимой и весной большинство подвалов заливает водой, которую приходится часто откачивать. На Кёнигсштрассе, Юнкерштрассе, Фордере Форштадт, Клаппервизе, Фордерер-Росгартен и в других пригородах высятся статные, красивые частные дома. […] Окраинный район, часть которого между улицей Фордере Форштадт и фортом Фридрихсбург называется “Остров Венеция”, – место жительства евреев⁵⁵.

Таким образом, экономический успех семейства Арендт совпал, что неудивительно, с общим развитием Кёнигсберга. По крайней мере с 1850‐х годов город-крепость постоянно перестраивался. Местные жители и туристы, желающие пройтись по следам Иммануила Канта, сталкивались с одной и той же проблемой: если они и находили адреса, попавшие в путеводители благодаря прилежным биографам философа, то с большим трудом⁵⁶. Строительство десятью годами ранее второго кольца фортификационных сооружений в некоторой степени противоречило росту населения, которому способствовало экономическое развитие города. Важный вклад в это развитие внесло масштабное строительство железнодорожной сети в 1852–1885 годах, которое кардинально изменило значение Кёнигсберга для импорта товаров из Восточной Европы и поставок вглубь Германской империи. От появления железных дорог особенно выиграла торговля лесом, зерном и чаем.

Ограничивали развитие река Прегель и устаревшие портовые сооружения. Хотя судоходность реки постоянно улучшалась, власти города не спешили с масштабной реконструкцией сооружений и расширением порта: работы начались лишь в 1899 году, когда купечество и градоначальники, оценив ситуацию, сошлись во мнении, что Кёнигсберг больше не может конкурировать с восточноевропейскими городами и надо наконец что‐то менять. А до тех пор дело ограничивалось текущим ремонтом порта и обновлением мостов. Только в 1901 году, после двадцати двух лет работ, фарватер от Кёнигсберга до Пиллау (ныне – Балтийск) был модернизирован настолько, что по нему смогли проходить крупнотоннажные суда. “Новый” порт, наконец открытый в 1904 году, вскоре тоже оказался слишком мал. Тогда в Кёнигсберге окончательно поняли силу современного капитализма и признали, что, несмотря на всякие программы поддержки, такие как открытие ярмарок и улучшение железнодорожного сообщения, город по‐прежнему отстает в развитии от империи и ему жизненно необходимо стать экономическим центром международного уровня.

Чрезвычайно кратко описанное здесь несоответствие (естественных) границ Кёнигсберга экономическому росту города заботило власти вплоть до середины 1920‐х годов. Очевидной проблемой было расположение города на окраине Германской империи: для связи с другими торговыми центрами приходилось преодолевать большие расстояния, и это не могли изменить ни современная железнодорожная сеть, ни морское судоходство, ни большой речной порт⁵⁷.

В середине 1880‐х годов Макс Арендт все еще торговал ветошью, как и его дядя Симон, ушедший из чайного бизнеса, – вероятно, потому, что не смог или не захотел поддерживать связи с воротилами кёнигсбергского чайного экспорта. Точных данных о состоянии Арендтов найти не удалось. В весьма ограниченных источниках о кёнигсбергской чайной торговле фамилий Арендт и Кон не содержится.

В отличие от своего многолетнего соседа Кона Макс Арендт был известной в городе персоной. Не позднее 1890‐х годов он стал занимать должности в еврейской общине и городском самоуправлении и выполнять общественные функции. То, какую роль он играл в делах города и еврейской общины, показывает репортаж о его похоронах, опубликованный 22 марта 1913 года, через пять дней после его смерти, в газете Königsberger Hartungsche Zeitung⁵⁸. Поскольку о почитаемом Ханной Арендт дедушке осталось очень мало свидетельств и к тому же текст дает редкую возможность взглянуть на среду преуспевающих буржуазных евреев Кёнигсберга, позволим себе здесь пространную цитату:

В Страстную пятницу в присутствии многочисленных представителей широких кругов общества проводили в последний путь прах коммерсанта и многолетнего члена городского совета Макса Арендта, скончавшегося во вторник после долгих страданий в возрасте семидесяти лет.

Гроб с бренными останками усопшего, украшенный последними дарами любви и почтения, был установлен в доме прощания посреди зеленеющей рощи на Трагхаймер-Пульверштрассе. Около полудня здесь состоялось большое траурное собрание. Помимо близких родственников присутствовали: второй заместитель председателя городского совета штадтрат в отставке Браун, штадтраты Зембрицки и Леманн, проф. д-р Лассар-Кон и Корн, а также многие депутаты городского совета, члены правления Коллегии представителей иудейской общины и многочисленные попечители благотворительных учреждений. Звучала приглушенная музыка на фисгармонии, затем верховный раввин д-р Фогельштейн, опираясь на стих из Псалтири, произнес надгробную речь о новопреставленном, тепло воспринятую публикой. Он описал почившего как личность ярко очерченную, не без острых углов, однако полную добросердечной любви к ближнему и глубоко религиозную, как цельного человека, исполненного великой преданности долгу и до самого конца жизни отдававшего все силы не только своему узкому кругу деятельности, но и широкой общественности, особенно служению на благо родного города. Большие заслуги покойный имел также в области благотворительности, и вместе с семьей скорбит иудейская община, потерявшая одного из лучших своих представителей. […] Нескончаемой вереницей траурная процессия двинулась […] в сторону еврейского кладбища у Королевских ворот.

При всей свойственной жанру патетике оставшийся анонимным автор набросал точный портрет Макса Арендта – активного общественного деятеля, вовлеченного в работу важнейших городских и еврейских организаций. В 1898 году он стал членом городского совета, и его двадцатилетняя деятельность в различных органах еврейской общины в 1911 году привела его на вершину Собрания представителей, где он оставался до самой смерти. Обязанности председателя он выполнял также в еврейских организациях “Хевра кадиша” – Обществе по уходу за больными и погребению, как оно называлось в Кёнигсберге, – и в Центральной комиссии помощи бедным. Еврейский сиротский дом он поддерживал не только деньгами, но и как консультант, состоял в Обществе помощи больным российским евреям и много лет был казначеем Общества еврейской истории и культуры. Кроме того, Макс Арендт стал сооснователем Кёнигсбергской ложи имени Канта независимого ордена “Бней-Брит” и выполнял различные функции в городских органах самоуправления. Он был близок к Центральному объединению немецких граждан иудейского вероисповедания, к тому же никогда не избегал дискуссий с молодыми представителями набирающего силу сионизма. В репортажах того времени о дебатах в Кёнигсберге, посвященных настоящему и будущему еврейской жизни, отмечается, что Макс Арендт участвовал в обсуждениях и ясно обозначал свою позицию. Так, он упоминается как официальный представитель Собрания представителей на мероприятиях сионистского Союза еврейских студентов, а в гораздо более поздних мемуарах его называют ценным собеседником в дискуссиях о верном курсе еврейской жизни в новейшее время⁵⁹.

Попытка реконструировать политическую линию Макса Арендта во внутриеврейских делах неизбежно приведет нас к слову “нейтралитет”. С его точки зрения, любая еврейская организация должна была публично высказываться так, чтобы ее мнение могло поддержать все общество Кёнигсберга⁶⁰. О том, что это была не просто личная позиция или оценка ситуации, говорит решение либерального Центрального объединения немецких граждан иудейского вероисповедания: все созданные в рамках общества кружки обязаны были подписать согласие с “принципом нейтралитета”, иначе следовало исключение из организации⁶¹. Очевидно, Макс Арендт на примере своей семьи и ближайшего окружения осознавал преимущества того, что в буржуазном обществе любят называть “эмансипацией евреев”.

Хотя на рубеже веков Макс Арендт все еще торговал ветошью, постепенно он выбрался из Фордере Форштадт, все больше инвестировал и в конце концов приобрел долю в старой солидной фирме Lingen Co., производящей оборудование для водоснабжения и водоотведения. Как сказано в некрологе, последние годы Арендт прожил в престижном буржуазном квартале на Трагхаймер-Пульверштрассе, 21, в ста метрах от старого еврейского кладбища. Этажом ниже в этом доме жил окружной судья Артур Варда (1871–1929), родившийся и умерший в Кёнигсберге, чрезвычайно эрудированный почитатель Канта, который был одним из издателей его рукописного наследия, существенно повлиявшего на современный образ знаменитого философа.

От красного галстука до главного инженера: отец Ханны Пауль

Дальнейшие сведения о семье Макса Арендта известны из хорошо изученного автобиографического романа с ключом “Тернистый путь милосердия. Из дневника сестры Герды. Издано сестрой Генриеттой Арендт”⁶², который опубликовала в 1909 году дочь Макса, тетя Ханны Арендт. Из этого текста следует, что Макс Арендт был предпринимателем, ценил буржуазный стиль жизни, увлекался литературой, и в то же время его рабочие на крупных складах ветоши работали порой в ужасных условиях. Нужно учитывать, что эти описания, демонстрирующие трогательную близость между Генриеттой и отцом, написаны уже под влиянием ее перехода из иудаизма в протестантизм в 1899 году. Роман создавался в том числе и как оправдание перемены религии. И все‐таки эти описания совпадают с рассказами современников о труде рабочих в огромных помещениях, где ветошь хранилась и затем обрабатывалась химикатами без всякой защиты рук и дыхательных путей. О вреде такой работы для здоровья можно судить по тому, что совместная перевозка ветоши и пассажиров на одном судне была запрещена.

Вымышленная рассказчица сестра Герда упоминает в романе и брата Пауля; упоминания эти хоть и краткие, но информативные. Так, в пятнадцать лет Пауль был убежденным социал-демократом, “товарищем”. “Людей без красного галстука он к себе не подпускал”, – пишет сестра в фиктивном дневнике⁶³. Также она сообщает, что Пауль – в отличие от нее самой, не раз остававшейся на второй год, – очень хорошо учился.

По всей видимости, “настоящий” Пауль Арендт действительно очень хорошо учился, так как с десятого класса⁶⁴ его имя значится в списках Альтштадтской гимназии – второй старейшей гимназии Кёнигсберга, ведущей свою историю еще с XIV века. В первый же год обучения в новой школе Пауль был отмечен призом: в награду за особые успехи в учебе он получил “физические аппараты”, сказано в годовом отчете. На следующий год его наградили книгами за “похвальное прилежание и хорошее поведение”.

Ученик не только проявлял большой интерес к естественным наукам, но и блистал познаниями основного предмета классической гимназии – древнегреческого языка, о чем свидетельствует торжественная постановка Софоклова “Аякса” по случаю окончания учебного года и переезда гимназии в новое здание. Старшеклассник Арендт исполнял главную роль – Одиссея. Весь высший свет города внимал юным актерам, декламировавшим стихи Софокла в подлиннике⁶⁵. Альтштадтская гимназия была чрезвычайно популярным учебным заведением среди кёнигсбергских евреев; еще выше ценилась в те годы разве что самая старая – Кнайпхофская гимназия. Обе школы славились на всю Германскую империю и своим престижем были обязаны не в последнюю очередь уровню преподавания древних языков⁶⁶.

Будучи самым юным учеником в своей параллели, Пауль Арендт получил “альтштадтский” аттестат зрелости уже на Пасху 1891 года: после блестящих письменных работ он был освобожден от всех устных экзаменов⁶⁷. Согласно годовому отчету гимназии, в качестве желаемой будущей специальности он указал электротехнику. Ее он и изучал один семестр в Кёнигсберге (в университетском списке указано общее направление “Естественные науки”), а затем переехал в Берлин.

Не выдумала сестра и социал-демократические убеждения Пауля. В декабрьском номере Sozialistische Monatshefte за 1922 год в рубрике “Перечень усопших” был опубликован некролог Генриетты Арендт, умершей “тихой смертью в Майнцской больнице в возрасте сорока восьми лет”⁶⁸. Далее анонимный автор продолжает:

Она была сестрой товарища Пауля Арендта (одного из лучших участников непубличного социалистического движения берлинских студентов в 90‐е годы, сооснователя журнала Der Sozialistische Akademiker, человека, избавленного смертью от скорбных страданий Мировой войны) и прожила неповторимую жизнь⁶⁹.

Ханна Арендт не написала о своей тете Генриетте ни слова. Осталась ли та членом семьи после обращения в протестантизм – вопрос по‐прежнему открытый. Также не удалось выяснить, стала ли причиной разногласий с родителями и братом ее всегерманская известность. Генриетта ходила в школу в Кёнигсберге и Женеве, потом выучилась на санитарку в Еврейской больнице Берлина и в должности ассистентки стала первой в Германии сотрудницей полиции. С 1903 года она пять лет проработала в полиции Штутгарта, после чего ей настоятельно рекомендовали уволиться из‐за различных, отчасти неясных нареканий. По-настоящему знаменитой она стала благодаря своим статьям о торговле детьми, об условиях содержания в тюрьмах и прежде всего о положении детей-сирот, хотя в различных периодических изданиях, включая еврейские, ее репортажи вызывали споры и подозрения в обмане. В 1914 году на экраны вышел популярный фильм “Маленькие белые рабы”, основанный на одноименной статье Генриетты. Она также часто писала о больничных санитарках и медсестрах, поскольку они, в отличие от врачей и пациентов, не были защищены законом. Ее работы существенно повлияли на развитие законодательного регулирования деятельности больниц и ухода за пациентами.

Неназванным автором некролога оказался Йозеф Блох, который, насколько позволяют утверждать скудные сведения о Пауле Арендте, был его лучшим другом⁷⁰. Блох родился 14 сентября 1871 года в городе Волковышки (ныне – литовский Вилкавишкис), принадлежавшем тогда Российской империи, в семье ортодоксальных евреев, которая уже в 1870‐е переехала в Кёнигсберг, где Блох в 1890 году окончил Кнайпхофскую гимназию вместе с упомянутым выше кантоведом Артуром Вардой. Хотя Блох начал изучать в Кёнигсберге математику и физику, его тянуло в Берлин, и в 1907 году он под руководством знаменитого в то время “эрлангенского Сократа” Пауля Гензеля – рожденного под Кёнигсбергом последователя Мозеса Мендельсона, – защитил докторскую диссертацию на тему “Понятие бесконечности от Канта до Германа Когена”.

Йозеф Блох и Пауль Арендт водили дружбу с компанией сверстников – еврейских юношей и девушек из близкого социального круга. В их числе были “фройляйн Марта Кон” и “фройляйн Хелена Фройденхайм” – так зовутся в сохранившихся письмах этой компании будущие жены Арендта и Блоха. Друзьями Арендта были также будущий врач Эрнст Фюрст и будущий дерматолог и писатель Адольф Йозефсон.

Из всех названных Блох был ближе всего к Арендту по политическим взглядам. Оба они принадлежали к кружку, собравшемуся вокруг Йоханеса Зассенбаха – профсоюзного деятеля и главного редактора журнала Der Sozialistische Akademiker. Однако Зассенбах – седельник, франкофил и издатель – быстро разошелся с другими членами редакции во взглядах на концепцию журнала. Вскоре взяла верх “ревизионистская”, то есть немарксистская линия. Политические предпочтения Блоха внутри социал-демократического движения были отодвинуты на второй план. И тут не помогли даже связи юного студента со “вторым” отцом-основателем марксизма Фридрихом Энгельсом и важными людьми в Социал-демократической партии Германии⁷¹.

Оценить роль Пауля Арендта во всем этом сюжете представляется едва ли возможным. Лишь в нескольких письмах из частично сохранившейся переписки Блоха речь идет непосредственно о политической деятельности. Из них следует, что в 1894 году Арендт был в числе людей, готовивших запуск журнала Der Sozialistische Akademiker, однако его конкретная функция неясна. В отчетах и протоколах заседаний редколлегии его имя не фигурирует. О его теоретически возможной редакторской работе архивных сведений нет, в выходных данных журнала Арендт тоже не упоминается. Скрывался ли он за одним из многочисленных сокращенных имен и псевдонимов авторов, выяснить также не удается. Так или иначе, в какой‐то момент 1895 или 1896 года Пауль Арендт вышел из состава “редакции”, однако не хотел, чтобы его уход считали полным прекращением сотрудничества с журналом. Налицо неразрешимое противоречие.

Помимо учебы Пауль Арендт успевал читать модных авторов своего времени: Гамсуна, Ницше, Толстого, а также ему нравился венский мастер афоризмов Петер Альтенберг. Что по‐настоящему заботило Арендта в те годы, так это здоровье собственное и его друга Блоха. В одном из писем Арендт подробно рассказывает Блоху о берлинских врачах и их компетенциях, при этом он явным образом опасался, что его все‐таки призовут на год в армию.

В отличие от Блоха, который испытывал постоянные финансовые трудности и не успевал сосредоточиться на учебе – после отставки Зассенбаха он продолжал выпускать журнал, сменив название на Sozialistische Monatshefte, – Арендт, также учившийся в Берлине, планомерно шел к желанному диплому. Третьего июня 1898 года он кратко сообщил своему другу: “Инженер П. Арендт. С.‐З., Мариенштр., 8”. Сразу по окончании университета он нашел место в отделе электрооборудования известной фирмы Gebrüder Körting, основанной в 1871 году в Ганновере. Позднее она переехала в Линден и на момент трудоустройства Арендта была одним из европейских флагманов в сфере производства бензиновых и дизельных двигателей, а также оборудования для центрального отопления. Кроме того, ей принадлежали патенты на газовые двигатели и вакуумные тормоза. Когда Пауль Арендт, еще будучи школьником, в 1889 году играл в постановке “Аякс” по случаю переезда гимназии, в которой учился, специалисты Gebrüder Körting как раз смонтировали систему отопления в новом здании, как отмечается в соответствующем отчете гимназии. Фирма с самого начала ориентировалась на международный рынок и уже была представлена в семи странах, в том числе в США, а к 1914 году, через одиннадцать лет после создания акционерного общества, в компании работало уже 4 тысячи сотрудников. Следуя тенденциям времени, ее руководство построило в Линдене современный – то есть нацеленный на социальную сплоченность – рабочий поселок в непосредственной близости от головного предприятия, и об этом поселке все время писали. Вот здесь и началась карьера молодого инженера Пауля Арендта, которого компания задействовала в основном в Германской империи. Он писал Блоху о личных впечатлениях с разных мест работы, но никогда не вспоминал в письмах об общем политическом прошлом.

В Линдене и Ганновере Пауль Арендт поднимался по социальной лестнице, о чем говорит смена его адресов. Так, в 1899 году он переехал с Мариенштрассе на Каноненвальштрассе, 18а, в район с более высокой репутацией. С продвижением по службе расширялись и финансовые возможности. Так что путешествие в Париж в сентябре 1900 года, к которому он побуждал друга Блоха несколько недель, явно не представляло для него трудностей. Впоследствии Ханна Арендт любила рассказывать, что ее мать некоторое время жила и училась в Париже. Значит, друзья хотели навестить в Париже Марту Кон? Или это была просто холостяцкая вылазка? Во всяком случае, причина была известна обоим, ведь она не упоминается в письмах, а Пауль Арендт, обычно хоть и уверенный в себе, но отнюдь не отличавшийся чрезмерной активностью, в этих письмах очень навязчив и решителен – обязательно надо съездить в Париж. Стараясь убедить сомневающегося друга, он даже предлагает ему несколько маршрутов на выбор.

Годом позже Марта Кон и Пауль Арендт послали Блоху открытку из Гейдельберга, куда они поехали вместе – очевидно, уже как пара. В те годы Арендт часто бывал на юго-западе Германии, прежде всего в Бад-Зобернхайме, где его фирма строила для городка новую электростанцию.

Тринадцатого апреля 1902 года раввин Герман Фогельштейн поженил Марту Кон и Пауля Арендта в некогда знаменитом парадном зале кёнигсбергского ресторана Deutsche Ressource. Свидетелями были отцы жениха и невесты. Кто мог себе позволить арендовать парадный зал в этом ресторане, тот принадлежал к верхушке городской буржуазии.

Сразу после свадьбы молодожены провели медовый месяц на итальянском озере Гарда у подножия Альп, в австрийском Куфштайне, окруженном живописной долиной, и в Венеции. Вернувшись в Ганновер, молодая семья въехала в новую квартиру на Эшерштрассе, 6, а уже в октябре поселилась в соседнем Линдене, на Якобсштрассе, 4, совсем рядом с головным предприятием Gebrüder Körting. Переезд произошел одновременно с повышением Пауля Арендта до главного инженера и вручением ему доверенности на управление делами. К высокой должности прилагались частые командировки по Германии, а иногда и за границу, как свидетельствует открытка с севера Дании. В 1904 году чета Арендт переехала на квартиру в центре Линдена, на Марктплац, 2, что сигнализировало об определенном достатке, так как дом находился в буржуазном районе и был самым заметным с архитектурной точки зрения. На следующий год Арендты провели трехнедельный отпуск в Швейцарии (Цюрих – Люцерн – Интерлакен), что тоже говорит об их финансовых возможностях.

Письма и краткий некролог о Генриетте и Пауле Арендт вкупе с разрозненными сведениями об их образовании позволяют, по крайней мере, в отношении семейства Арендт – подобные высказывания о Конах были бы совсем спекулятивными – обозначить пунктиром историю эмансипации евреев в Германии на протяжении трех поколений. В то же время попытка сконструировать из дошедших материалов повествование, основанное на хрестоматийных канонах прогресса и секуляризации, осталась бы безнадежно поверхностной.

Так, например, даже вопрос об отношении Арона Арендта к интеграции в общественную жизнь Кёнигсберга и о том, состоялась ли эта интеграция, останется без ответа. Он овладел правилами коммерческой деятельности и таким образом заложил фундамент своей семьи, создал стартовые условия для сына Маркуса, но это ничего не говорит о его роли как еврея в немецком восточнопрусском обществе. Ясно лишь одно: Арон использовал имеющиеся правовые возможности для делового сотрудничества и формирования социальных контактов с кёнигсбержцами, восточными пруссаками и другими немцами, а может, и с зарубежными партнерами.

Следуя моде 1860–1870‐х годов, Маркус Арендт сменил имя, и перемена эта была не только внешней. С Макса Арендта началась новая глава семейной истории. Ему удалось стать владельцем достаточно большой и преуспевающей фирмы и достичь уровня жизни состоятельного буржуа. Успешный бизнес привел его к высокому положению и известности в кёнигсбергском обществе. В последующие годы Макс активно участвовал в делах города и еврейской общины, поскольку среди еврейской буржуазии было широко распространено убеждение в том, что если у города дела идут хорошо, то и с живущими в нем евреями все будет в порядке – и наоборот. Делать из этих весьма общих формулировок дальнейшие выводы было бы излишеством; сомнительным с исторической точки зрения было бы и относить непосредственно к Максу Арендту и его семье документально подтвержденные антисемитские настроения, насильственные действия и другие формы дискриминации в Кёнигсберге. Существует множество подтверждений того, что в городе, где долго были популярны социал-демократы, происходили случаи антисемитского насилия⁷². Однако в источниках о жизни Арона, Макса и Пауля Арендтов не удается найти ни какой бы то ни было реакции, ни упоминаний сорванных сделок, травли, дискриминации или чего‐либо подобного.