Czytaj książkę: «На холме среди одуванчиков»

ТАнтал

На холме среди одуванчиков

Сборник историй

Иллюстрации автора

Данная книга представляет собой сборник коротких эмоциональных рассказов, погружающих читателя в миры бессознательного, и является, по сути, психологическим квестом. На первый взгляд, истории не связаны между собой, но это не так. Описанные в книге сюрреалистичные события и фэнтезийные миры формируют общую логическую цепочку, которая раскрывает таинство бессмертных душ и их роль в развитии разумных миров Вселенной.

Шаман

Мальчик взбежал на вершину усеянного валунами холма, одна сторона которого плавно сходила к деревне, а другая круто обрывалась, упираясь в беспокойное исчерченное белыми барашками море. Неподалеку от холма находился огромный галечный пляж, издавна облюбованный моржами. Внезапно матерые секачи и их подруги с ревом снялись с лежбища и, разбивая могучими шеями прибой, ушли в море. Неподалеку от побережья на отмели вода словно вскипела – в море также уходили морские коровы.

Начали собираться тучи, напомнившие мальчику китов. Сначала над горизонтом появились бесформенные горбачи, которые, сливаясь друг с другом, превратились в грозных нарвалов, а через некоторое время огромнейший из китов заслонил все небо. Стало сумрачно и сыро.

Мальчик сел на камень, раскрыл кожаный мешок и достал кусок вяленой рыбы.

– Скоро шторм, коровы всегда чуют шторм, – тихо произнес он.

Мальчик привык к беспокойному нраву моря и даже любил непогоду, когда все живое замирало и пряталось. Тогда никакие духи не могли проникнуть в его мысли, и он мог мечтать о том, что скоро подрастет тюлений молодняк и придет время его первой охоты.

Внезапно размышления мальчика прервались – он увидел странную птицу, которая выплыла из-за скалы и стала быстро приближаться к берегу. Он подумал, что она такая же огромная, как киты. Ни отец, ни дед никогда не рассказывали ему об этой удивительной птице с длинным клювом и белыми, как снег, крыльями. Однако через некоторое время стало ясно, что к берегу плывет гигантская лодка с множеством суетящихся людей.

«Наверное, они ищут убежище за скалой», – подумал мальчик.

Скала возвышалась над водой неподалеку от берега, и за нею даже в шторм было относительно тихо. Он положил рыбу обратно в мешок и стал спускаться к деревне, чтобы рассказать о чудесной лодке. Когда извилистая тропа снова вывела его к морю, то он увидел трех китов, круживших вокруг лодки. Киты словно играли с ней, по очереди поддевая ее на свои могучие спины и сбрасывая на воду. Мальчик остановился в недоумении – обычно финвалы сторонились людей.

Пока он стоял над обрывом, внизу у самой кромки воды сидел старый шаман, который умел заговаривать море, вызывать ветер и дождь, владел многими другими таинствами древнего, как мир, искусства. Когда-то очень давно, когда он жил в деревне, на берег выбросился старый кашалот. Для шамана это было большой удачей. Перед общением с духами мертвых, ночью у костра он съел глаз кашалота, чтобы увидеть будущее. Кружась в неистовом диком танце, шаман содрогался и кричал, глядя на опустошенную, истерзанную землю: тысячи освежеванных котиков и каланов вдоль побережья, разодранных крюками священных финвалов и доверчивых глупых морских коров. Он видел что-то еще, что касалось его народа, но ничего не сказал своим соплеменникам, а просто ушел из деревни на побережье, сел у кромки воды и стал пристально глядеть вдаль. Он так долго сидел на сырых холодных камнях, что постепенно сросся с ними и сам обратился в камень.

Проходили годы. Ветер и соленая вода сточили и сгладили черты шамана – он стал почти незаметен среди валунов, щедро разбросанных вдоль побережья. Соплеменники стали забывать о нем, и только самые старые еще помнили предание о великом колдуне, который стережет деревню со стороны моря, но не помнили, зачем и от кого. Старики уходили к предкам, в это предание уже мало кто верил, а шаман все глядел на море и ждал: годы, десятилетия, вечность. Ждал не один, а со своим верным тотемом – тремя могучими финвалами.

Внезапно киты перестали кружить вокруг лодки, зашли со стороны открытого моря и стали толкать ее прямо на скалу. Мальчик увидел, как люди в лодке отчаянно заметались, а некоторые стали прыгать за борт в холодные бурлящие воды прибоя. И только один человек стоял неподвижно, как скала, широко расставив ноги и крепко обхватив руками высокий столб. Он что-то кричал, и его волевой голос доносился до берега даже сквозь грохот прибоя. Мальчик понял, что этот человек – вождь, воодушевляющий своих соплеменников перед лицом неминуемой гибели.

Ударом о скалу лодку разнесло в щепки. Испуганные чайки взвились в небо и своим гомоном на время заглушили крики тонущих людей.

Вскоре гомон стих, и море стало выносить на берег остатки крушения. Мальчик сошел вниз к воде. Пораженный, он бродил вдоль берега, усеянного телами людей и множеством странных и удивительных предметов. Однако больше всего его поразили сами люди – большого роста, широкоплечие, с крупными ладонями и ступнями, светлокожие. Мальчик подумал, что это племя живет среди снега и льдов, которые выбелили их кожу. Среди тел он увидел вождя. Тот еще дышал, его глаза были широко открыты и неподвижно глядели в сумрачное небо. Мальчик склонился и приподнял его голову с обагренного кровью камня.

– Не умирай, вождь, слышишь, не умирай! Ты должен рассказать о себе, своем племени, замечательной лодке, куда плыл и зачем. Когда-то у нас был шаман, он бы тебя вылечил. Старики наверняка знают, где его найти. Я быстрый, разыщу его и приведу с собой. Ты только подожди немного.

Финвалы уплыли в море. Дымка взвилась над холмом и растворилась в воздухе. Это шаман, наконец, обрел долгожданный покой среди духов предков. А мальчик бежал в деревню, и капли косого дождя сбивали слезы с его лица.

Машенька

Откуда-то из глубин памяти постепенно, веха за вехой, всплыла дорога, которая привела меня к желтому двухэтажному дому и дальше до обшарпанной когда-то белой двери. Подсознательно я чувствовал, что могу укрыться только за ней. Все равно идти было больше некуда. Разбежавшись, я навалился плечом на дверь, но та не поддалась. Немного постояв под ней, я почесал затылок, развернулся и пошел куда глаза глядят. Вдруг сбоку промелькнула белая тень, и бородатый санитар в рваном халате свалил меня с ног и вдавил жирным брюхом в асфальт. Усевшись верхом на моей груди, он долго и с наслаждением бил меня по лицу огромными волосатыми кулаками, приговаривая:

– Сбежать хотел, жмурик? Что, не нравится в ящике, падла? От Захара еще никто не убегал. Я и не таких, как ты, обламывал, падла.

Я знал, что скоро меня снова уколют, после чего я надолго впаду в скотское состояние, из которого так и не успел выбраться. А потому мне было наплевать на соленый привкус крови во рту и рев сатанинского санитара. Хотелось только поскорее забыться тяжелым сном.

Она была глубокой как бездна, прекрасной как кошка и непостижимой как истина. Мы встречались глубокой ночью, я целовал ее прохладные губы и бархатный пушок над ними, а она смотрела на отблески звезд в черных лужах и вдыхала густой аромат сирени.

Ее звали Маша, Машенька. Она носила простые ситцевые платья в цветочек, ее короткие волосы были мягкими и воздушными, как дневной сон, а большие влажные глаза обычно устремлялись в несуществующую даль. Но когда она, словно Венера, вступала на брег земной из пенных волн своего воображения, то начинала трепетно изучать каждую черту моего лица, изумляясь и цокая языком, когда ей открывалось что-то новое. Я тихо внимал каждому ее слову и забегал вперед, чтобы разогнать тьму, когда замечал в ее глазах зарождающийся страх перед глухой стеной сумрака. Все мои дни были наполнены переживанием вновь и вновь каждого прикосновения к ее трепетному телу, каждого взгляда и мимолетного поцелуя. Я боготворил эти мгновения, имя которым было Счастье.

Когда мы босиком вступали во влажное туманное утро, утомленные, но бесконечно счастливые, то я провожал ее до пропахшего лекарствами дома. Тихая няня молча открывала нам дверь и провожала Машеньку до палаты, мелко семеня за ней со связкой громадных ключей в руке.

Машенька была больна, давно и тяжело. Болезнь вселилась в ее мозг еще в детстве и истощала впечатлительную натуру страхами и приступами глубокой меланхолии, во время которых она сутками лежала на кровати, тихо разговаривая с бесконечной чередой образов, которые складывались в ее воображении из лабиринта неровностей, трещин и шероховатостей больничного потолка. Я был уверен, что бесконечная тоска и безысходность, поселившиеся в старой больнице, питали того червя, который медленно разрушал ее мозг, и мечтал увезти ее туда, где мы могли бы вечно наслаждаться тем удивительным чувством, имя которому – Любовь.

Однажды под ветвями плакучей ивы я сказал Машеньке, что хочу купить дом в деревне и увезти ее туда. Она улыбнулась, и луч надежды озарил ее прекрасные черты. В тот же день я уехал искать наш будущий рай.

– Машка, слышь? Тут к тебе этот псих ломится. Месяц не было, я думала, он уже того, окочурился. Ишь как ломится, а казался из интилигентных. Пускать?

– Клавка из параноидального сказала, что у него было обострение, и его посадили в ящик на уколы. Не, не впускай, а то люди смеются, что с шизом гуляла. Жалко просто было. Я через полчаса с Захаром встречаюсь, у меня с ним по ходу роман, лав стори, – ответила Мария Семенюк, закладывая в автоклав новую порцию больничного белья, и расхохоталась: – Подменишь?

– Подменю, чего уж там. Ох, и счастливая ты, Маня! Захар-то видный мужчина, сурьезный, не чета этим чудикам малахольным.

Учитель

Когда я приехал в этот медвежий угол Дакоты, то знал только, что лабораторией управляет Берт, и в ней ведутся селекционные работы по выведению исполинских червей, способных перелопачивать жирные объедки процветающей цивилизации. Спрашивать, как он нашел меня и зачем, было бы проявлением дурного воспитания, поскольку речь шла о весьма приличных деньгах.

Берт встретил меня у выхода из аэропорта и, широко улыбнувшись, энергично устремился навстречу. Мы обнялись как старые друзья, после чего Берт взял мой багаж и направился к ветхому бьюику, который с ревом и на удивление лихо понес нас по проселочным дорогам, утопавшим в тени вековых елей. Берт сидел за рулем и насвистывал мотив из «Я и Барни – веселые парни». Я же чувствовал себя утомленным перелетом, поэтому откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. Где-то глубоко под сердцем зародилось и стало шириться сладкое чувство дремы, которое патокой растеклось по всему телу, и я стал, медленно кружась, погружаться в омут воспоминаний.

Внешне Берт мало изменился с тех пор, когда я был на воспитании в частном пансионе для мальчиков, чьи отцы, в том числе и мой, героически погибли где-то в джунглях под Сайгоном. Пансион существовал на деньги химического магната из Монтаны, который сколотил капитал на поставках напалма и оранжа Пентагону во время Вьетнамской кампании, а после ее известного финала стал замаливать грехи, жертвуя на кладбища и патриотическое воспитание юного поколения.

В пансионе Берт был учителем природоведения. Натуралист от Бога, он в любую погоду проводил уроки вне стен душного каменного ящика, каковым являлось старинное и сумрачное здание школы – бывшей теологической семинарии. Я хорошо помнил, как он шумно выходил из дверей школы своим размашистым шагом на почти негнущихся длинных ногах, и нас словно вихрем выдувало за ним. Остановившись на мгновение, он выбирал направление и шел прямиком через лес, продираясь с нами через густой подлесок или крутой овраг. Но чем больше ссадин и ушибов мы получали, тем становились более счастливыми, давая выход бурлившей в наших телах полудикой и необузданной энергии детства.

Свои истории Берт обычно начинал словами: «Давным-давно, когда люди жили в подземных норах, наверху в зеленом царстве жил да был…» – жук, паук или бабочка в зависимости от того, какое животное первым попадалось в сети нашего неуемного любопытства, а по мере роста коллекции сказка обрастала новыми сюжетными линиями и персонажами.

Мы все были увлечены игрой, которую придумал Берт. Иногда во время похода учитель внезапно замирал, его глаза покрывались поволокой, и он на несколько минут застывал в позе, в которой его настигло наваждение. Мы приписывали это состояние тому, что учитель слушает голос природы.

Позже, учась в университете, я переосмыслил истории Берта. Раньше они казались мне всего лишь увлекательной игрой, но теперь я понял, что он излагал нам свою философию, в которой мир был исполнен божественным смыслом до тех пор, пока человек не унизил природу, нагую и беззащитную, не поработил ее, превратив в свою наложницу, и не низвел великое таинство до уровня логических выкладок в свою пользу. В мире Берта не было людей, но казалось, что был он сам – вечный, уверенно шагающий по своим владениям, иногда замирая, чтобы слушать голос природы.

Машина резко затормозила и заглохла. Мы вышли на поляну, в центре которой клубился густой желтый туман.

– Добро пожаловать в то – не знаю что, – произнес с улыбкой Берт и шагнул в туман. Я пошел за ним и через некоторое время вышел к месту, где пелена немного рассеивалась. Там я увидел гигантскую матово-серую клавиатуру и Берта, скакавшего с клавиши на клавишу. Это напомнило мне игру в классики.

– Начало новой игры учителя, – пробормотал я, догадавшись, что тот вводит пароль.

Внезапно Берт остановился и поманил меня рукой. Рядом с клавишей ENTER открылся люк, под которым оказался подъемник. Мы взошли на него и стали медленно опускаться под землю. Через некоторое время подъемник остановился, и мы оказались в гигантской лаборатории, края которой утопали в сумраке. Внутри было тепло и сыро, стоял густой вязкий запах перегноя и еще каких-то испарений. По глиняному испещренному следами гусениц машин основанию лаборатории сновало около десятка крупных каров с металлическими решетками вместо стекол, которые развозили и сбрасывали в огромные ямы спрессованные мусорные брикеты.

Мы поднялись на наблюдательный мостик.

– Здесь мои воины, – произнес Берт, глядя в полумрак лаборатории сквозь прозрачное плексигласовое заграждение.

Внезапно тьму словно рассекла молния – исполинский червь взвил к потолку флуоресцирующее серо-голубое тело, вытянулся в струну и, застыв на секунду, с грохотом обрушился вниз и исчез во мраке норы. Инстинктивно я отпрянул назад.

– Я хочу, чтобы ими можно было управлять, – произнес Берт, повернулся ко мне и раскрыл ладонь, в которой поблескивала горка микросхем.

– Эти чипы генерируют управляемые импульсы с любой точки своей поверхности. Я очень рассчитываю, что ты сможешь имплантировать их в ганглии червей. Я верю в тебя, ведь ты был моим лучшим учеником.

Сказав это, Берт переложил микросхемы в мою ладонь, развернулся и ушел. После увиденного мысль управлять червями показалась мне разумной, и я с энтузиазмом принялся за дело. Каждое утро начиналось с того, что рабочие сливали тонны воды в одну из нор, а когда оттуда показывался червь, то поддевали его крюком за плоть вокруг ротового отверстия, вытаскивали целиком из норы с помощью лебедок и вытягивали туловище в горизонтальную струну. После этого я усаживался верхом на головной сегмент червя, с помощью мачете распарывал тугой слизкий покров и погружал обе руки в прохладное густое, как каша, нутро. Там я нащупывал нервный узел и закреплял чипы на его поверхности. После этого червя перетаскивали в огороженное помещение, где я проводил отладку системы «сигнал – ответ». Вся итоговая информация по управлению червями отправлялась в центральный сервер, доступ к которому имел только Берт.

«Приручение» червей продолжалась около года. В течение этого времени я видел учителя только однажды, когда тот с лабораторного мостика пристально наблюдал за моими манипуляциями.

На выходе из лаборатории меня поджидал Берт. В его руке блестел кольт.

– Спасибо за отличную работу, – произнес он. – Я не ошибся в своем лучшем ученике. А теперь иди, не бойся.

Берт уперся в меня немигающим взглядом.

– Иди же, ведь мы по-прежнему друзья.

За минуту до этого я наткнулся на полупереваренные останки своих помощников возле одной из гигантских нор.

Берт шагнул в сторону, и я медленно поплелся мимо него в желтый туман, считая про себя шаги, каждый из которых мог стать последним. Однако Берт не выстрелил.

Когда я выбрался из тумана, то стало понятно, почему учитель сохранил мне жизнь. Он хотел, чтобы перед смертью я понял, частью какой игры невольно стал. Поле вокруг и лес за ним были словно вспороты исполинским плугом, а воздух наполняли раздраженные крики тысяч птиц, обескураженных произошедшими переменами. Несколько червей поблизости инстинктивно пытались уйти под землю, однако почвенный покров был слишком тонок, чтобы вместить их тела, поэтому они неслись по поверхности, оставляя за собой гигантские траншеи с полужидким перегноем.

Один из исполинских червей устремился в мою сторону, выбрасывая вперед переднюю половину тела и подтягивая налитый кровью хвост. В несколько прыжков я добрался до Бьюика и укрылся в нем. Гигантская туша с шумом пронеслась всего в нескольких метрах от машины.

Я вылез из машины, перебрался через проложенную червем борозду и побежал назад в сторону лаборатории – все равно идти было больше некуда. Наконец меня накрыл спасительный туман. Возле клавиатуры было необыкновенно тихо – мгла словно изолировала это место от внешнего мира. Берт сидел на клавише ENTER с ноутбуком на коленях и сосредоточенно глядел в экран монитора. Рядом лежал радиоприемник, по которому передавали новости CNN.

– Это ваша новая игра? – спросил я.

– Эта игра стара как мир, – задумчиво произнес Берт, более никак не отреагировав на мое появление.

– Почему вы не убили меня?

– Я дал тебе шанс, – ответил Берт и посмотрел мне в глаза. – Ты им воспользовался и вернулся ко мне. А теперь садись рядом, – добавил он. Я послушно сел.

– Смотри в монитор. Мои воины уже разрушили города и коммуникации в четырех штатах, а правительство еще ничего не поняло. Когда они поймут, что есть только один эффективный способ убить гигантского червя – это применить напалм, – тут Берт рассмеялся.

– Ты помнишь лысого старину Фрэда из Монтаны, который содержал пансион? Так вот, его склады, заводы и прочее хозяйство пошли прахом в первую очередь. Но там, – Берт указал пальцем вверх, – баксы – это просто фантики с портретами мертвецов, и вряд ли он купит на них индульгенцию.

Со стороны казалось, что Берт играет в обычную стратегию. Все типы объектов на экране монитора имели свои обозначения. Черви были отмечены красными крестиками. Ими можно было управлять, выделяя головной крестик, а затем щелкая по пункту назначения.

– Через пару недель бόльшая часть континента превратится в распаханное и хорошо удобренное поле, после чего мои воины размножатся и отправятся в небольшое путешествие через океан. Конечно, люди будут пытаться укрыться в горах и полярных районах, но я припас для них еще один сюрприз…

Внезапно учитель прервал свою речь и замер, а его глаза покрылись знакомой мне поволокой. Он впал в транс, который, как я понял только сейчас, был физическим проявлением его безумия.

Не сомневаясь в своих действиях, я вытащил пистолет из кобуры Берта и, приставив ободок ствола к виску учителя, попытался разрядить его. Однако к моему удивлению, которое сменилось разочарованием, пистолет оказался разряженным. Тогда, прыгая с клавиши на клавишу, я ввел пароль, затем перетащил Берта на подъемник, который начал медленно опускаться вниз. Стоя на краю над шахтой подъемника, я крепко ухватил волосы учителя обеими руками. Когда подъемник ушел вниз, то Берт повис, удерживаемый мною так, чтобы его шея находилась на уровне люка. Механизм закрытия входа в лабораторию пришел в действие, и металлический круг тяжело сдвинулся с места. Берт начал приходить в себя. Не предпринимая физических попыток освободиться, он только тихо произнес:

– Что ты делаешь? Я ведь дал тебе шанс и разделил эту игру с тобой. Неужели ты не понимаешь, насколько это важно…

Мне было невыносимо больно слышать его слова, но решение было принято. Берт захрипел, под давлением металла его плоть начала издавать чавкающие звуки, и вскоре все закончилось. Я отшвырнул окровавленную голову в туман, пересел на клавишу ESCAPE и положил на колени его ноутбук.

Учитель совершил стратегическую ошибку, которую я должен был немедленно исправить. Мировой опыт говорит о том, что нельзя разжимать кулаки и воевать сразу против всех. Поэтому я задал червям только три направления: Нью-Йорк, Вашингтон и Чикаго. Если будут разрушены эти города, то Америка оцепенеет и в глухом отчаянии падет предо мной на колени.

Я был согласен с учителем в том, что рано или поздно жизнь, какой мы ее знаем, будет уничтожена в термоядерном пекле или череде техногенных катастроф, но, в отличие от Берта, я не отказывал человеку в праве на дальнейшее существование, совсем нет. В конце концов, Homo sapiens – любимая, хоть и самая рисковая игрушка эволюции. Его главная проблема – это непомерная гордыня, за которую он был не единожды покаран, но еще более усердствовал во грехе. Новый Прометей окажет человечеству услугу и вернет ему единый язык, культуру и религию, утраченные во времена вавилонского столпотворения. На пепелище старого мира из последней искры – тысячи выживших героев-прародителей – вспыхнет новая цивилизация, лишенная атавизмов границ, рас, рабства, культурных и языковых барьеров.

Так началась моя игра.

Моя Хатико

Когда меня мучила бессонница, то, чтобы уснуть, мне нужно было словить чувство кайфа без всякой дряни. Для этого я выпускал погулять свою тень. Сперва она бесшумно выскальзывала из окна спальни на улицу, затем проползала под кустами сирени к шоссе и там забавлялась, пугая полусонных дальнобойщиков.

Так, тень частенько врывалась в свет их лупоглазых фур бесформенным клубком тьмы, внутри которого, как желток на канатиках, болталось тускло люминесцирующее око, проецирующее происходящее прямиком в мое сознание. Не раз я видел, как гримаса ужаса искажала лицо водилы за секунду до того, как фура врезалась в эпицентр густого сумрака. Через мгновение тень оказывалась внутри кабины, где обволакивала и ослепляла огорошенного работягу. Однако развлекаться на дорогах было не в моих правилах, а поскольку я всю жизнь строго придерживался определенных принципов, то еще до беды отгонял тень от водилы, и тот, отчаянно газуя, уносил фуру прочь, не замечая ни машин, ни светофоров, ни ментов, которые махали ему вслед полосатыми палками.

А в это время моя великолепная тень бесшумно перебиралась на другую сторону шоссе, и, распластавшись на захарканном и забычкованном асфальте автобусной остановки, проползала под ногами у матерящихся шлюх и растворялась в уютной тишине городского парка. Там я как заботливый хозяин ненадолго спускал ее с телепатического поводка, и она мило шалила в густых кронах дубов и тополей, гоняя юрких белок и погружая птичьи гнезда в мертвенный холод своей потусторонней сущности.

Но когда я наконец желал уснуть, то направлял тень в один из монолитных домов в центре города, где она выискивала грязных людишек, надрывно храпевших после гнусных утех. У тени был нюх на таких. Обнаружив добычу, тень запечатывала ее рот поцелуем тридахны, а затем парализовала волю и погружала рассудок в пучину первородного ужаса. Она, как дементор, питалась предсмертным отчаянием своих жертв, но иногда могла полакомиться и чем-то более материальным.

Так, изредка кому-то из жертв моей прекрасной тени в припадке безумия удавалось разорвать ее сжимающиеся кольца и дотянуться до мобилы или припрятанной под подушкой пукалкой (ха-ха). Но тень решительно пресекала эти дерзкие выходки, замораживая чересчур шуструю конечность до состояния горного хрусталя. Та откалывалась от хозяина и со звоном ударялась об пол, рассыпаясь на тысячи ледяных осколков, по которым, как улитка, скользила тень, слизывая вкусняшки.

Глядя на агонию подлецов и негодяев, которые днем поливали таких воспитанных мальчиков и девочек, как ты и я, грязью из-под колес своих черных телег, а ночью трепыхались, окутанные тенью, и пучили глаза, как барбусы на дне разбитого аквариума, мое беспокойное и немного гордое сердце наполнялось наконец сладкой дремотной негой, и я засыпал, не забыв прежде призвать тень к себе. Услышав мой призыв, она молнией проносилась сквозь спящий город и бесшумно прокрадывалась в спальню, послушно и мягко занимая свое место рядом с хозяином. Я чувствовал, что тень была предана мне, как Хатико.

Возможно, с вашей точки зрения я немного перебарщивал с грязными людишками, но, во-первых, каждый сам выбирает свою планиду, а во-вторых, я по кусочкам вырывал наше с тобой будущее из их цепкой бульдожьей хватки, а это, поверь мне, стоило их никчемных жизней. Меня вполне устраивало быть невидимым санитаром города – повелителем инфернальной Хатико. Я очень дорожил ей и боялся потерять, остаться беззащитным и беспомощным, таким же, как ты.

Однажды тень случайно нашла его в одной из квартир рыжего дома с часами на центральном проспекте. Мальчик спал в своей комнате и не проснулся, даже когда его отец издал рык, пузыря кровью из рта, опутанный кольцами моей веселящейся тени.

Нога мальчика выбилась из-под одеяла и подрагивала, а глаза непрерывно бегали под веками. Наверное, в этот момент он охотился в гвинейских джунглях или отважно сражался с флибустьерами под знойным карибским солнцем. Из его носа на подушку медленно сочилась кровь. Иногда это бывает у натур тонких и впечатлительных. Тень остановила ее ток своим ледяным дуновением.

Я сразу почувствовал, что тень мальчика сродни моей. Она дрожала и колыхалась волнами, пытаясь оторваться от маленького хозяина. Его тень была очень голодна и отчаянно рвалась на свободу, но пока еще не умела проникать в мысли хозяина. Мне стало понятно, почему мальчик спал тревожным сном – его беспокойство было отражением страданий, невольно причиняемых голодной тенью.

Глядя на ребенка, я вспомнил, как сам впервые отпустил погулять свою тень. Тогда я был старше его на несколько лет, и моя тень тоже мучила меня по ночам, пытаясь сбежать на волю. В один из дней своего сложного взросления я подрался с одноклассником, которого считал товарищем, и заработал фингал. Мне было так обидно, что ночью я никак не мог заснуть, придумывая самые изощренные способы мести.

– Отпусти меня и не пожалеешь, – донеслось тогда сквозь околесицу моих путанных темных фантазий. Меня охватил испуг, переросший в ужас от мысли о нарождающейся шизофрении.

– Ты кто? – спросил я вслух, надеясь, что если заговорить, то глюк исчезнет.

– Просто скажи, что позволяешь мне погулять, и я исполню твое самое тайное желание! – еще более явственно раздалось в голове.

Я был напуган, поэтому сделал все, о чем просил голос, и в благодарность испытал сначала физическое облегчение, а затем удивление и невероятный восторг от исполнения своего желания. Я сообразил, что раз тень исполнила мое желание, то было бы глупо ее упустить. Поэтому я призвал тень к себе и был весьма растроган, когда она безропотно вернулась ко мне.

На следующее утро я проснулся совершенно счастливым человеком в отличие от бедного одноклассника, на похоронах которого я искренне прослезился спустя несколько дней. Все-таки много хороших воспоминаний связывало меня с ним. Конечно, мне было жаль его, ведь это была всего лишь глупая ссора, и через неделю мы могли бы вполне забыть о ней. Но зато какие перспективы этот случай открывал предо мной!

Только много лет спустя, пройдя сквозь череду бессмысленных удовольствий и отточив инструментарий управления тенью, я понял свое истинное предназначение – быть ночным кошмаром грязных людишек, их фатумом, чем-то вроде Фредди с улицы Вязов, который врывается с безумной ухмылкой в их дурные сны.

Моя тень опустилась рядом с тенью мальчика и успокоила ее, поделившись своей добычей. Потом она помогла ей освободиться от хозяина, и тени стали играть друг с другом, словно кошки, и перешептываться. Я немного понимал язык теней и узнал, что ребенка зовут Павлик, ему недавно исполнилось девять лет.

Как ни странно, но я испытал радость от осознания того, что я не единственный избранный, и существуют еще равные мне в могуществе люди, а мое духовное одиночество борца-невидимки, вершащего правосудие в окутанном тьмой городке, закончилось. Я смотрел на лицо мальчика, которое теперь выглядело расслабленным и успокоенным, и обдумывал открывающиеся перед нами перспективы, пока не уснул.

Я покрылся холодной испариной, пытаясь выбраться из мучительного сна, понимая, что чужая тень настигла меня и душит, но был бессилен защитить себя без Хатико, которой почему-то не было рядом со мной. Приглушенный детский смех донесся словно издалека.

– Павлик? – произнес я. – Что ты делаешь? Разве ты не чувствуешь, что мы с тобой ближе, чем близнецы, что кто-то наверху не просто так устроил встречу двух избранных? Разве я не предложил тебе свою помощь?

Не договорив, я увидел сияние посреди тьмы и мрака, которое манило меня ароматом полевых цветов, и поплыл в его сторону.

Однако до сих пор надоедливая мысль не дает мне покоя: почему Хатико покинула меня, не защитила меня? Возможно, это была кара за трусость, которую я проявил, отказавшись от возможности дотянуться до «серьезных» людишек и сразиться в их темных дворцах с древними, как мир, азиатскими дэвами.

Цирк

Утро было ясным и прохладным, с четко очерченными тенями домов, как это бывает в южных городах.

– Не гляди на солнце, – с улыбкой сказала мама, которую я держал за руку, и прикрыла теплой мягкой ладонью мои глаза.

От моря мы вышли к привозу, а оттуда через мост свернули на дремлющую в тени старых каштанов набережную. Там я кинул звонкую копейку в окно воспитательницы, а она махнула нам вслед и выпорхнула по делам.

Вокруг ароматных цветков космей кружили журчалки-бобики. Я ловил их в кулак и выпускал, подкидывая вверх. Мы вышли на длинный широкий проспект, обрамленный с двух сторон рядами цветущих яблонь. Там мы качались на ветвях деревьев, как на качелях, ели шоколадное мороженое и смеялись, а мама обнимала меня.

В полдень сгустилась жара, и движение жизни почти замерло. Проспект обезлюдел, пропали машины и бродячие псы. Насекомые перестали жужжать и затаились в тени. Поднялся горячий ветер и стал гонять по раскаленному асфальту пылевые смерчи. Внутри зародилась тревога.

Внезапно дорога оборвалась пыльным пустырем, над которым возвышался исполинский синий шатер. Он нервно трепетал под натиском колючего ветра, который с воем врывался в его разодранное нутро. Шатер издавал низкий гул, как будто был под высоким напряжением.

Мы остановились, и мама завороженно посмотрела на шатер.

– Сынок, – произнесла она, – здесь была школа настоящих героев. Один из них был похож на актера Даля и ходил за тридевять земель в Каракорум к Великому вождю. Когда-то перед шатром был фонтан в окружении кустов сирени, мы целовались в его прохладе и глядели на мальчишек, которые бродили по пояс в воде, вылавливая монеты с его дна. Тогда мы были счастливы, и у нас зародилась мысль о тебе, мой мальчик. Когда случилась война, ты был еще совсем маленьким.

– Неправда! – воскликнул я. – Я отлично помню, как циркачи тогда вышли из шатра, а отец шел впереди, уводя их сражаться в сторону заходящего солнца!

– Ты хочешь увидеть его? – спросила мама, наклонившись к моему лицу так, что я почувствовал ее теплое дыхание, и указала рукой в сторону шатра. Я кивнул ей в ответ и быстро пошел к шатру. Подойдя к его стене, я заколебался на мгновение – мне было страшно, но затем зажмурился и вступил в одну из многочисленных трепещущих прорех.

Внутри шатра я провалился в абсолютную тьму и инстинктивно отпрянул назад, но выхода уже не было – он пропал. В шатре было холодно, сыро и удивительно тихо – он был словно изолирован от внешнего мира. Я на ощупь двинулся вперед и начал блуждать в потемках среди лавок и ступенек, больно ударяясь коленями и пальцами ног об угловатые препятствия, пока не добрался до мягкой преграды – бортика арены. Вступив на арену, я сразу споткнулся о что-то твердое и упал. Вглядываясь в черную пустоту перед собой широко раскрытыми глазами, как слепец, я ощупал препятствие и с ужасом обнаружил, что это холодное человеческое тело.

– Папа, это ты? – осторожно спросил я. Откуда-то издалека донесся надрывный смех.

На четвереньках я начал ползать по арене среди множества тел и искать отца, ощупывая пальцами рук лица мертвецов, но они казались мне одинаковыми.

– Мама! – крикнул я в отчаянии, и эхо заметалось в пустоте.

– Это школа героев! – донеслось издалека и утонуло в черной бездне.

Устав от отчаяния, я сел на мягкую подстилку арены и заплакал.

Внезапно мертвую тишину словно разрезал громкий скрипучий голос: «Кто здесь?»

Я вскочил от испуга и начал размахивать руками вокруг себя, пытаясь отпугнуть наваждение. Однако оно не развеялось, а наоборот, усугубилось – со всех сторон посыпались неразборчивые выкрики, которые в конце концов слились в один общий гул, усиленный многократным эхом. Какие-то из них можно было разобрать: «Они не любят нас и хотят погубить! Им нужно наше добро! Они снова пришли разрушить наш Цирк! Разбудите его!»

Внезапно голоса смолкли, и образовалась настолько глубокая тишина, что у меня закружилась голова, и я сел на бортик арены, закрыв уши ладонями. В этой тишине было что-то неестественное, и меня буквально сковало от смертельного ужаса, который приходит иногда в Час быка, когда в кромешней тьме вдруг прорезаются красные глаза твоего личного демона.

Сначала раздался громкий треск, словно заскрипела ржавая телега, а затем повелительный голос, заполнивший все пространство вокруг, произнес: «Помогите мне встать!»

Со всех сторон послышалось шевеление, и что-то больно ударило меня по ноге. Я понял, что это холодные и жесткие как мешки с песком тела двинулись ползком к своему вождю.

– Подведите меня к тому, кто разбудил нас!

Скрип множества тел начал приближаться ко мне, а я не мог даже пошевелиться, чтобы отступить вглубь шатра. Я понимал, что бежать все равно некуда – ступив в шатер, я оказался в ловушке.

Я почувствовал, как он навис надо мной и внимательно рассматривает меня в глухой тьме.

– Дитя, если ты хочешь иметь успех у зрителей, то должен понимать их слабости и искусно владеть магией Иллюзии, Лжи и Лицемерия, – раздалось прямо над моей головой, хрипя и присвистывая.

Я невольно вздрогнул – оцепенение постепенно проходило. Я встречал слово «лицемерие», но не помнил, где и когда, и что оно означает, поэтому промолчал и только кивнул в ответ. Нечто твердое и холодное коснулось моей головы и начало водить по ней вперед и назад. Я понял, что это облезлая костлявая ладонь неуклюже пытается гладить меня. Мои волосы застревали в торчащих суставах и наматывались на сухожилия, поэтому движения мертвой руки причиняли нестерпимую боль.

– Тебя всему научат в нашей школе героев, а я сам стану твоим учителем. Хорошо, что ты наконец вернулся ко мне, ведь ты такой же, как я, со временем станешь вождем и отомстишь за всех нас.

Вдруг рука резко рванула вверх, вырвав большой клок моих волос, и я закричал от боли. Через секунду она, обломившись как трухлявая ветвь, обрушилась на меня жестким ударом. Последнее, что я помнил, были звезды перед глазами и треск рассыпающихся костей.

Я сидел на скамье рядом с мамой среди сотен зрителей и смотрел на лошадей, которые скакали по самой кромке цирковой арены. На лошадях крепко стояли джигиты, которые широко улыбались и на скаку дарили публике воздушные поцелуи. Световые пятна прожекторов сновали по арене туда-сюда, не успевая за ловкими всадниками. Иногда они набегали на ряды зрителей, и тогда люди щурились, прикрывая глаза руками. Всем было очень весело, но было ощущение, что все ждут главного события – выступления клоунов.

Когда наконец вышли клоуны, то раздались громкие крики и хлопки, а некоторые зрители даже стали топать ногами от возбуждения. Один из клоунов отвешивал другому тумаки и смеялся над ним, а второй отшучивался, смешно брызгая струйками воды из трубочек над ушами, притворяясь, будто бы это слезы. Зрители заходились от хохота, а у меня в голове надоедливо крутилось странное слово – «лицемерие», которое отвлекало от шуток веселой пары.

После цирка мы с мамой вернулись домой. Перед сном в постели я листал любимую книжку про гуттаперчевого мальчика. Я часто представлял себя идущим по тонкому канату в напряженной тишине над бездной, внутри которой в полумраке таились сотни людей с напряженными застывшими лицами. В глубине души они с волнением ожидали моей ошибки (я это точно знаю), и в этот момент я ощущал свою власть над ними, зная, что ни за что на свете не одарю их этой тайной запретной радостью.

В ту ночь я крепко спал, и легкий ветерок из открытого окна приветливо поглаживал мою спину. Во сне я видел безлюдный город и цветущие яблони. Я и мама щурили глаза на яркое южное солнце и смеялись. Мы оба были счастливы, идя по широкой дороге к Цирку.

Планета цветов

У меня есть Планета цветов, а не какой-то там астероид с самовлюбленным цветком, как у Маленького принца. Мириады радужных цветиков-семицветиков колышутся на ветру убегающими за горизонт волнами, испуская невероятно ароматную пыльцу. Они шепчутся со мной, роняют на меня росу, обсуждают мои мысли и видения, любят меня. Своими переплетающимися корешками цветы формируют гигантскую подземную сеть, обладающую разумом любознательного и неутомимого ребенка-«почемучки», с которым я дружу.

Мне приходится делить свою планету с одним полоумным фрицем, который в Первую мировую отбился от своих и исколесил на велосипеде всю причерноморскую степь, пока неведомой дорожкой не прикатил прямиком на Планету цветов. Я встречал его несколько раз на закате солнца, когда он стоял на вершине моего холма на фоне пылающего красного диска и осматривал окрестности в бинокль. Заметив меня, он, брезгливо морщась, всегда проваливал прочь. Ничего удивительного, ведь я гол, а мой рот практически всегда набит вкусными брюшками кузнечиков. Не знаю, зачем этому фрицу была нужна почти истлевшая шинель, и чем он питался среди безбрежных цветочных полей, но только завидев меня, он корчил такую страшную рожу, будто давил пальцами слизняков. А я в ответ махал ему рукой, ведь мне-то что.

Я всегда улыбаюсь, даже когда сплю и ем, потому что живу в состоянии постоянного удивления и открытия. В трещании цикад я слышу музыку, в полете светлячков мне открывается гармония, ночной воздух дрожит от избытка рифм, и я с восторгом вдыхаю аромат его поэзии. Опровергая законы диалектики, я бесконечно счастлив тысячи лет от осознания того, что я живой и могу различать цвета радуги, есть хрустящих попрыгунчиков, смотреть на солнце, скатываться с холма, громко петь, смеяться, качаться на качелях, видеть сны и мечтать.

Мой холм целиком покрыт неувядающими одуванчиками – прекрасными сочными цветиками с приятной горчинкой. Я выбрал этот солнечный холм, потому что когда-то решил делать из одуванчиков вино, чтобы с его помощью возвращать дорогих мне людей из далекого прошлого. Но эта затея провалилась, потому что вернулись только единицы. Тогда я понял, что не всесилен даже на своей планете, и многие мои мечты и планы превратились в звездную пыль, но я кротко смирился с этим и не стал упорствовать в пустых устремлениях.

Вечерами я обычно качаюсь на качелях, вглядываясь в уходящую за горизонт сырую холодную мглу, населенную неведомыми мне существами, которая то надвигается на холм, пугая меня и цветы, то отступает. Ее сущность сродни демоническому Цирку с его мертвецами и клоунами, который пытается дотянуться до меня своими костлявыми клешнями и заставить лгать самому себе. Теперь я хорошо знаю, что такое лицемерие.

Приближаясь ко мне, мгла начинает колыхаться мириадами размытых образов. Некоторым из них удается приобрести узнаваемую форму, тогда они устремляются в мою сторону и вытягиваются в струну, пытаясь оторваться от тумана, но тот крепко держит их и никогда не отпускает. Устав сопротивляться, они спешат рассказать мне о том, как им живется без меня, и спрашивают, когда я снова вернусь, после чего, не дождавшись ответа, отворачиваются и навсегда погружаются в туман. Под этот гомон я обычно засыпаю, не забывая перед сном попросить Почемучку постеречь холм от мглы, чтобы та не захватила меня врасплох. Мой друг мысленно кивает мне и желает сладких снов.

Когда-то очень давно мгле удалось настичь меня, и тогда я на многие годы впал в беспомощное бредовое состояние, пока мои верные цветики своими волнами не отогнали ее и не освободили меня. Во время плена мгла выкрала мою память и с тех пор только дразнит меня дорогими мне образами из прошлых жизней, но никогда не отдает их.

Однажды со стороны заката появился Павлик и робко подошел ко мне. Усевшись на траву рядом с качелями, мальчик рассказал, что после смерти родителей он наделал много глупостей, и тень покинула его. В детском доме чурались и боялись странного ребенка без тени, а потом из деревни приехала бабка и забрала его к себе. Там местные мужики заманили Павлика в лес и повесили, так как с его приездом помер молодой поп и начался мор скота. Мальчик показал следы удавки на своей шее, а потом сказал, что у него тоже есть своя планета, покрытая чудесными барвинками и тамарисками, в зарослях которых он ловит серых ящериц, которые роняют длинные вкусные хвосты.

Павлик ушел на рассвете, бесшумно скользя кончиками пальцев ног по влажной прохладной траве. Я давно простил малыша, ведь не всем по плечу столь тяжелая ноша, как хищница-тень. Я не держу зла и на Хатико, потому что ее поступок не был предательством. Она так и не вернулась ко мне.

Иногда путаными тропами своих снов ко мне приходит Машенька и, обхватив руками мою шею, приникает к груди, пытаясь уловить биение сердца, но после безуспешных попыток поднимает на меня удивленные глаза и спрашивает: почему я так долго не возвращаюсь и не забираю ее в наш новый деревенский дом? Ну что я могу ответить ей? Я просто обнимаю ее, а она, ускользая, оставляет лишь едва уловимый аромат мягких воздушных волос и возвращается в свой причудливый мир, сотканный из миллиона трещин потолка больничной палаты.

Ночами я подолгу гляжу на луны над моим холмом. По одной из них неутомимо бродит Берт, рассекая пространство своими могучими шагами, иногда замирая, чтобы слушать голос природы. На своей луне учитель наконец обрел обетованный мир, в котором он единственный хозяин. Берт совсем не сердится на меня и, пролетая над моим холмом, всегда приветливо машет обеими руками, аккуратно положив голову на свои колени. Мы оба получили по заслугам за бессмысленность своих затей, навеянных гордыней, ибо нельзя построить лучший мир на обломках старого, утопив его в крови. Такой мир всегда будет с червоточиной, из которой распространится гниль и сожрет его.

Даже на Планете цветов бывает зима. С ее приходом одуванчики закрывают свои цветики, и мгла начинает настойчиво наступать на холм. Это значит, что мне пора уходить. Тогда я сворачиваюсь клубком у подножия холма и начинаю думать о приятном, считая по порядку склонившиеся надо мной цветики, будто бы это барашки. Цветы приятно поглаживают мою спину и щекочут лицо, а когда я ухожу, то плотно оплетают мое тело, накрывая его одеялом-коконом.

Когда зимними ночами становится холодно, то с одной из лун, кружась, на мой холм спускается дух Шамана со своим верным тотемом – тремя могучими финвалами. Он разводит огонек рядом с коконом, чтобы согреть меня, а его верные воины-киты кружат вокруг холма, отгоняя наступающую мглу и приблудного фрица. И это здорово, потому что зимой Почемучка становится сонным и часто забывает о своих обязанностях.

Во время зимы я проживаю яркую жизнь и умираю на далекой голубой планете возле звезды-отшельницы на краю галактики. Я до сих пор не понимаю, почему мой путь всегда лежит к этой планете, но что-то неразрывно, как пуповина, связывает меня с ней. И я совсем не против этого. Люди на этой планете чем-то похожи на меня, пребывая, как и я, в царстве эмоций и воображения. Но если я давно нашел секрет внутренней гармонии, то они застряли где-то на стадии развитого шимпанзе, практикуя кровавые ритуалы для сплочения стаи вокруг племенного вождя. Жестокие дети. Успеют ли повзрослеть?

Когда весна вновь приходит на Планету цветов, то я пробуждаюсь и сбрасываю кокон, являя своим друзьям новое тело и новую суть, приобретенные в земной жизни. Поначалу цветики немного пугаются, не узнавая меня, но, пошептав со мной, успокаиваются, и жизнь возвращается на круги своя. И это великое счастье – быть преисполненным новыми идеями и впечатлениями, ведь полученный опыт делает меня еще мудрее.

Постепенно мгла притупляет мои мечты и видения, обостряет тревоги. Тогда вновь приходит время путешествия к голубой планете, а затем наступает моя трансформация, и жизнь выходит на следующий виток спирали, являя миру чудесный узор на крыльях новорожденной бабочки.

Змееглазый

Пицца Дьяволина

Once upon a time два биофизика прикатили на конференцию в древний итальянский город Пизу. После шести дней фотосинтеза, старого города, фоток с падающей башней, студенток, пляжа Марино-ди-Пиза, Флоренции, Ливорно и граппы мы немного устали, но, в целом, наши ожидания от поездки оправдались, и будущее обещало сохранить только светлые воспоминания. У нас оставался только один день пребывания в Италии, который нужно было прожить не зря. Планы на этот день уже были, но пока смутные, как лошадь в тумане.

Вечер был жаркий и безветренный, небо ясное, почти без облаков. Время словно притормозило ход – никто никуда не торопился. Мы с Егором не спеша направились по навигатору из отеля в итальянский ресторанчик, название которого гугл перевел как «Флорентийский вепрь». Заведение затерялось в узких улочках старого города в стороне от туристских троп с их пафосными ресторациями, которые радуют приезжих хорошо знакомым англосаксонским сервисом в итальянских одеждах. По имеющейся у нас инсайдерской информации редкому туристу удавалось добраться до Вепря, что и определило наш выбор этого заведения в качестве генштаба по планированию последнего дня в Тоскане.

Когда мы вошли в тратторию, то действительно не увидели ни одного туриста, зато тут же погрузились в местный колорит – почти все пространство небольшого зала занимала воспетая классиками синематографа итальянская семья: около 20 человек сидели за сдвинутыми столами, заставленными разнообразной итальянской снедью и вином. Кто-то играл в карты, кто-то посапывал, откинувшись на спинку стула, а молодая мамаша кормила грудью младенца. Не хватало только перетянутых над столами веревок с панталонами и прочими носками.

Мы уселись за единственный свободный столик и стали изучать меню, периодически недовольно поглядывая на шумное семейство. Взрослые за столами громко и эмоционально разговаривали, сопровождая свою речь мимикой и жестами, поэтому казалось, будто они выясняют отношения. Но когда накал страстей достигал апогея, то разговор внезапно обрывался дружным смехом, за которым шло короткое затишье, чтобы отдышаться, допить очередной бокал, и с новыми силами вступить в словесную перепалку. Застолье возглавлял дремавший похожий на засохшую картофелину аксакал – неотъемлемый атрибут многовековых семейных традиций. Он периодически включался, потрясал тростью и снова отключался, а его правнуки ползали под столами, играя в квест-угадайку «чья это нога».

Для скорейшего введения себя в состояние конгениальности с окружающей обстановкой мы сходу заказали самое крепкое пиво из того, что имелось в ресторанчике. Накануне на праздничном ужине по поводу закрытия конференции возник спор о том, обогнал ли глобализованный мир Италию в своей изобретательности готовить одно из самых прибыльных блюд ever – пиццу, или он (глобализованный мир) sucks. Я редко заказывал пиццу в Италии, так как там было много других гастрономических соблазнов, но по умолчанию был, конечно, на стороне наших – итальянцев. Вот мы и решили протестировать аутентичную пиццу и сравнить ее, например, с Додо (ха-ха).

Пицца, на которую мы сразу обратили внимание в меню, называлась Дьяволина – не иначе как диявольское наваждение. Ну как можно было пройти мимо нее?! Внутреннее содержание пиццы вполне задалось, складываясь из кусочков говядины, курятины, ветчины, копченых колбасок, кроличьих ушек, сыров и овощей, что соответствовало моему гедонистическому представлению о пире в одном блюде. А хороший стаут должен был составить прекрасную компанию Дьяволине, хотя темное пиво, на мой взгляд, не совсем итальянская тема.

Первая пинта холодного пива пошла быстро, так как нас мучила жажда в конце изнурительно жаркого дня. Восприятие окружающего мира начало быстро видоизменяться, словно преломляясь сквозь призму фирменной граненой кружки. Шумное семейство перестало бесить и начало забавлять, в голове откуда-то возникло множество рвущихся наружу мыслей. В общем, время перестало томно тянуться. Обсуждение планов на следующий день было отложено на неопределенный срок как недостаточно острое на момент, и мы начали перетирать о российских студентках, с которыми познакомились в Пизе, общих знакомых, слухах и прочих скабрезностях. Ограничения, наложенные этикетом, чувством такта и разнообразными красными флажками, растворились в первой же пинте стаута.

Мы вспомнили о наших прошлогодних приключениях, в которых, кроме нас двоих, участвовала еще наша подруга Даша. Тогда мы отправились на конференцию в Арнем – голландский городок, рядом с которым находится известный музей Крёллер-Мюллер с замечательной коллекцией работ моих любимых импрессионистов. Конференция проходила в отеле в буковом лесу в получасе езды от Арнема. В нем мы и расположились вместе с другими участниками мероприятия.

Нам принесли еще по кружке пива и огромную пиццу на двоих, но оценивать беспристрастно ее качество по десятку критериев опытного гурмана было несколько поздно, так как пошла вторая пинта стаута. Поэтому мы сошлись на том, что пицца в целом ОК, а итальянцы молодцы, хотя дьявольский вариант этого блюда показался мне чересчур эклектичным. Но как бэ глаза видели, что брали.

Первый день в Голландии мы провели в Амстердаме – мировой столице каналов, мельниц, сыров и цветов, где в наши планы, как и в планы практически любого туриста, входило первоочередное посещение квартала красных фонарей. O tempora, o mores!

В желанный квартал мы попали примерно в 5 утра на следующий день после прилета в Амстердам. Рано утром я и Егор шагали по спящему городу, гремя чемоданами на роликах по брусчатке, направляясь к центральному вокзалу, чтобы отчалить в Арнем на электричке. В это время витрины квартала красных фонарей были закрыты шторами и ставнями, за которыми отсыпались жрицы любви. Мы пронеслись по его улочкам и уже были готовы разочароваться и покинуть историческое место, как вдруг перед нами распахнулась дверь, и оттуда выпорхнула сама прелесть и соблазн, только не выспавшаяся. Ее сонные глаза, размытый вамп-макияж, небрежно застегнутая блузка и выражение отчаянной решительности на лице хорошо ложились на образ, метко определенный народом как утренняя лахудра. Жеманно изобразив манящий жест, она произнесла хриплым голосом: ‘Are you looking for fun, guys?’ Ситуация застала нас врасплох, поэтому, опешив, мы выдержали мхатовскую паузу, зачем-то кивнули ей в ответ и перешли на бег, не оглядываясь.

В электричке мы пристроились в полупустом вагоне друг напротив друга возле окна со столиком, достали бутылки с газировкой и соком и начали наслаждаться путешествием, провожая взглядами проносившиеся мимо кукольные голландские домики с ухоженными двориками. При этом мы громко и без стеснения обсуждали первые впечатления от пребывания в колыбели европейских свобод. Вдруг к нам подошла бодренькая голландская бабуля из тех старушек, которые с разгона запрыгивают на велосипед с рамой и несутся хоть по лужам, хоть по льду. Глядя на нас, она начала беззвучно и выразительно двигать губами, а затем с характерным выражением лица, округлив глаза и вытянув сморщенные губы уточкой, поднесла к ним указательный палец. Стало понятно, что она требовала от нас тишины, а движения ее рта повторяли фразу ‘Keep silence, please’.

Поначалу мы не поняли причину такой беспардонности, и в ее поисках я обвел взглядом вагон, однако, не заметив ничего подозрительного, грозно и нарочито громко произнес: “What’s up? We disturb you?” В этот момент все пассажиры вагона уставились на меня с выражением крайнего недоумения и озадаченности на лицах, как в финальной сцене «Ревизора», а старушка схватила меня за рукав и потащила к двери вагона, на обратной стороне которой аршинными буквами было написано: «Silent carriage».

Ууууупс, лошарики)

Мы поржали и заказали по третьей кружке пива. Пицца была почти прикончена, довольство растеклось от живота до кончиков пальцев ног. Накопившаяся за неделю усталость уходила. Мы уже смело поглядывали на девушек из итальянского семейства и прикалывались над бегающими и ползающими под столами детьми, специально встречаясь с ними взглядами, чтобы озадачить грозной или смешной гримасой.

Конференция в Арнеме проходила славно, но скучно: днем выступали, обсуждали, слушали доклады, а вечером сидели на веранде отеля перед главным входом, пили кофе или легкое местное пиво, обсуждая новости фотосинтеза немного чопорной и старомодной академической тусовкой.

Но вот отгремел торжественный ужин, и следующий день был целиком и полностью в нашем распоряжении. Двое молодых и один молодящийся доктор наук, два мальчика и девочка, оторвавшись ненадолго от своих семей, решили немного пошалить, изучив запретную, но манящую сторону голландской жизни. С этой целью в последний день пребывания в Арнеме я, Егор и Даша сели в городской автобус и отправились в исторический центр города, который являлся, по нашему разумению, логовом пороков и средоточием злачных мест.

В качестве прелюдии мы неторопливо прогулялись по узким улочкам и красивой набережной, сделали селфики, посидели на верандах кафе, наслаждаясь местными сортами пива. Когда начало смеркаться, то наступило время пограничных удовольствий, и … далее история умалчивает о некоторых деталях, однако факт состоит в том, что мне пришлось выгуливать молодых ученых до самого рассвета. В автобусе, следующем в отель, они всю дорогу обсуждали с голландским водилой на английском языке отдельные аспекты взаимодействия советских и голландских вооруженных сил во время Второй мировой войны. Удивительно крепкие нервы оказались у водителя в аккуратно выглаженной свежей белой рубашке. Со стороны могло показаться, что ему даже интересно болтать с этими чудиками, если, конечно, не слышать ту несусветную чушь, которую они несли.

Как назло, в тот погожий вечер все столпы и столпики фотосинтеза сидели перед входом в отель, вдыхая наполненный ароматами густого широколиственного леса воздух и потягивая сложные коктейли. Никто и не собирался расходиться, хотя было уже довольно поздно. Протащить через этот строй незаметно двух глупо улыбающихся коллег, забавно болтающих с деревьями, было таким себе вариантом, поэтому я повел их выгуливать в лес. Там они сразу принялись ловить маленьких голландских эльфов, которые корчили рожицы и ловко прятались в кустах при нашем приближении.

Через некоторое время, немного уставшие, мы вышли к автомобильной стоянке, где посмеялись над парковочными местами для женщин, которые были шире, чем для инвалидов, а затем расположились на скамейке и пару часов занимались автоспоттингом, наблюдая, как авто съезжают с трассы на стоянку для того, чтобы заняться раскачиванием машины изнутри. Покачавшись так минут десять, машины с влюбленными парочками снова выруливали на трассу. Carpe diem!

Для окончательной полировки чувств мы заказали еще по рюмашке граппы и какую-то мелкую закуску. Официант сказал, что лучшая граппа производится в Сан-Джиминьяно, который нужно обязательно посетить, раз уж вы находитесь в Тоскане.

Потом я рассказал Егору о своих подругах, с которыми путешествовал по Финке, Швеции и Италии: Наташе из Москвы и Ане из Турку. Нас связывало много приятных воспоминаний. Из последнего был случай в Ватикане, когда малышка Аня на волне веселого куража сыграла в игру «поймай меня, если сможешь» со швейцарской гвардией – священной охраной Папы Римского и Ватикана.

Рослые парни с холеными лицами в цветастом боевом облачении охраняли один из проходов в Ватикан со стороны дороги, ведущей на площадь святого Петра, куда мы и держали путь. Проход на папскую территорию пестрел запретительными знаками, но Аня восприняла это как вызов и покушение на ее личные свободы и повод к контрдействию. Для затравки была использована простая как карандаш тактика «я с планеты Нептун», и она неторопливо, с чувством собственного достоинства и превосходства, расточая улыбки подданным, поплыла в проход мимо уставившейся на нее охраны и успела зайти довольно далеко, пока ошарашенные швейцарцы не очнулись и не выпроводили ее под белы ручки за пределы сакральной зоны.

Но не такой была наша героиня, чтобы вот так просто принять фиаско. Неподалеку от злополучного прохода в соседнюю страну она обнаружила лазейку в заборе, через которую смогла просочиться, и через полминуты ее фигурка скрылась среди деревьев и кустов на вражеской территории.

Минуты три после этого ничто не нарушало мирную жизнь папской резиденции, а затем раздались грохот, топот и крики. К забору по поляне неслась отчаянная Аня с развевающимися за ней волосами. В вытянутой перед собой руке она держала селфи палку, фоткая себя и бегущего за ней молодца, который кричал, чтобы она прекратила съемку, потому что это запрещено. Выкладывалась Аня по полной, но, несмотря на это, расстояние между ней и преследователем стремительно сокращалось. Мы отчаянно болели за подругу и переживали, потому что гвардеец был явно зол. Но ей таки удалось добежать до забора первой, проскользнуть между прутьями и вырваться на территорию дружественной Италии за пару секунд до своего пленения. Швейцарец остановился перед забором – пролаз был слишком узок для него. Достойно приняв свое поражение, он молча развернулся и ушел. Мы сразу ретировались, немного напуганные, но уже через минуту ржали, разглядывая улов из фоток, и щелкались на фоне базилики Святого Петра.

За окнами траттории вдруг стало слишком темно для этого времени суток, повеяло прохладой и влагой. Семейство уже покинуло ресторанчик, было как-то пусто и неловко. Официант косо поглядывал на нас из сумрака, правильно рассуждая, что хватит уже с этих русских. Мы расплатились, подбросили ему пару евро и направились к выходу.

Когда я открыл дверь на улицу, то понял, что мы серьезно попали. К тому, что творилось снаружи, были неприменимы слова «дождь» или «ливень», поскольку вода буквально обрушивалась с небес сплошным непрерывным потоком сливающихся и расходящихся струй, почти без капель, а видимость была нулевой. Вот тебе, бабушка, и тихий летний вечер в Тоскане.

Мы снова ретировались внутрь траттории, заказали по ванильному латте и начали обсуждать возможную связь между пиццей Дьяволиной и происходившим снаружи бедствием. Такая причинно-следственная связь казалась нам безусловной после трех пинт стаута и бокала граппы. Через полчаса мы выглянули на улицу – ситуация там никак не изменилась, и по виду не собиралась меняться. Завернув паспорта и бумажники в пластиковые пакеты, мы уложили их на дно рюкзаков и двинулись полубегом к гостинице. Большую часть дороги нас не отпускало ощущение преодоления бурлящих горных рек под ниспадающими на наши тощие спины тоннами воды. В отель мы вошли, словно рожденные из пены морской, как на знаменитом полотне тосканского мастера. В целом вечер удался.

Поездка в Сан-Джиминьяно

Утром, выйдя из отеля, мы увидели, что город наполовину затоплен, во всяком случае его историческая часть, расположенная вдоль русла реки Арно. Позже мы узнали, что бедствие пришло со стороны Лигурийского моря в виде мощного циклона, который принес с собой небесный водопад и нагнал гигантские волны, поднявшиеся вверх по течению рек, затопив прилегающие территории. Не обошлось и без человеческих жертв. Но на тот момент мы не ведали о серьезных последствиях циклона, поэтому ничто не омрачало наш утренний оптимизм, а вчерашний водопад не казался помехой для нашего путешествия. Пару дней назад у нас была идея пойти в этот день на пляж, чтобы добрать особенных итальянских лучиков и порезвиться в масках для дайвинга подальше от берега, однако циклон нагло разрушил эти планы. Но, как говорится, все, что ни делается, все к лучшему.

Егор, шлепая кроксами по огромной луже на набережной помутневшей от грязи Арно, предложил поехать в Сан-Джиминьяно – город средневековых небоскребов. Мне показалось, что это замечательная идея, потому что циклон вряд ли дотянулся до этого городка. Да и вчерашний официант посоветовал съездить туда же.

Вчерашний угар растаял, мы вдыхали свежий немного пахнущий морем воздух и, шлепая по лужам, направились в деловой центр Пизы. Добираться до Сан-Джиминьяно общественным транспортом было бы долго и неудобно, поскольку этот город расположен в стороне от привычного для туристов тосканского треугольника: Флоренция-Пиза-Сиена. Это означало, что нужно брать авто напрокат.

Две прокатные конторы в центре Пизы были закрыты, зато третья работала. Нам предложили взять единственное авто, которое находилось на тот момент на стоянке – аккуратный начищенный винтажный фиат-жучок с… механической коробкой передач. Уууупс! Мы оба уже лет десять не водили машины на механике. Менеджер объяснил, что итальянцы почти не используют авто с автоматической коробкой передач, поэтому найти такую машину можно только в некоторых агентствах, ориентированных на иностранцев. Видимо, итальянцы справедливо считают, что автоматы как порождение изнеженной цивилизации, убивают самый дух и искусство вождения. Еще держатся последние из могикан) Но разве такая мелочь, как механическая коробка передач, могла помешать настоящим путешественникам, достойным пера Марка Твена и Альфонса Доде?

Я подбросил монетку, и Егор то ли проиграл, то ли выиграл, смотря с какой стороны посмотреть, но ему выпало вести «жука». Первые полчаса путешествия прошли насыщенно и эмоционально – мы ехали с включенной аварийкой, махали руками и широко улыбались в ответ на поток итальянских матов, проклятий и обгонов с кручением пальцем у виска. Но вскоре Егор приноровился, «жук» оказался крепким и не развалился, а лужи и поваленные циклоном деревья остались позади. Жизнь начала налаживаться. Под близкую каждому русскому итальянскую попсу, подпевая вечному хиту «Сюзанна» от Челентано, мы настойчиво продвигались вперед.

На полпути к Сан-Джиминьяно мы проголодались, и, увидев рекламу придорожного ресторана, свернули на прямую и узкую как линейка дорогу, украшенную по краям красавцами кипарисами, словно сошедшими с картин Дали. Примерно через километр дорога уперлась в небольшую двухэтажную усадьбу с белым фасадом и цветником с молодыми подсолнухами у входа. Мы оставили машину на маленькой стоянке и прошли внутрь.

Сам ресторан располагался на втором этаже и состоял из большой залы, украшенной картинами-натюрмортами с изображениями подсолнухов, и примкнувшей к ней террасы. На ней-то мы и расположились за деревянным столиком с изогнутыми ножками. С террасы открывался великолепный вид на разноцветные, словно в заплатках, оливковые, виноградные и пшеничные холмы Тосканы. Мы заказали сырный стол с произведениями местного фермерского искусства и два имбирных капучино.

Легкий ветерок, покой, воспетая античностью и средневековьем пастораль. Благодатная земля искусств, ремесел, сортов и пород, вина и сыра. Циклон и Дьяволина словно растворились в дымке прошлого.

Сан-Джиминьяно

Примерно через час после прекрасного обеда мы благополучно въехали в Сан-Джиминьяно – la citta delle Belle Torri. Несомненно, Италия изобилует домами-памятниками, крепостями, живописными улочками и старинными городками, но даже в таком окружении Сан-Джиминьяно выделяется своей естественно встроенной в 21-й век средневековостью, слегка приправленной ренессансной утонченностью, производя впечатление гармонии и сбалансированности архитектурных деталей. Если бы не караваны туристов в бейсболках на его улочках, то путешественника легко бы опутала иллюзия перелета в прошлое лет эдак на семьсот.

Старый город расположен на невысоком холме, впечатляя путешественника своей главной достопримечательностью – узкими каменными башнями высотой с 10-20 этажный дом со сплошными стенами без окон и бойниц и открытыми площадками на самом верху.

Много столетий назад преуспевающие жители Сан-Джиминьяно, следуя веяниям моды, нашли подходящее применение своим умениям, деньгам и волевым качествам, начав строительную гонку, в которой они азартно мерились друг перед другом высотой своих творений. Но я подозреваю, что некоторые из них также тайно стремились стать немного ближе к небесам и ангелам. Прекрасный пример того, что гордыня и зависть к соседу не всегда влекут за собой разруху и смертоубийство.

Мы остановились у подножия холма в центре Сан-Джиминьяно. На вершине холма располагались основные атрибуты средневекового города, в их числе – центральная площадь и собор. Я предложил Егору оставить авто внизу и дойти до площади пешком, но он, пребывая в приподнятом сибаритском настроении, решил пробиваться сквозь набитые туристами улочки по-рыцарски – на железном коне, и упрямо направил «жука» вверх. Большую часть пути мы продвигались со скоростью пешеходов, поскольку туристы воспринимали старинную дорогу как собственное пространство, поэтому якобы не замечали авто. Но когда нам удавалось обойти каких-нибудь растяп, то в ответ они не злились, а улыбались и махали вслед нашему кавайному транспорту.

По мере приближения к площади дорога становилась все уже, а людей на ней все больше; припарковаться уже было негде. В этой обстановке железный конь становился скорее проблемой, чем преимуществом. Поэтому было принято резонное решение умерить свои амбиции и съехать вниз до первой возможной парковки. Поскольку развернуться на этом узком участке дороги было невозможно, то Егор начал потихоньку сдавать авто назад. Это оказалось непросто из-за множества одушевленных и неодушевленных препятствий на обратном пути «жука». Поэтому мне пришлось вылезти из машины, встать позади нее и поработать штурманом, заодно отгоняя беспечных туристов.

И все шло хорошо до тех пор, пока я, отступая от пятящегося на меня «жука», не зацепил пяткой булыжник и не грохнулся вверх ногами на каменную мостовую. Последнее, что я помнил, была парочка китайских туристов, провожавших мой медленный полет удивленными взглядами.

Я открыл глаза и уперся взглядом в небо. Было тихо, но не как бывает за городом вдалеке от людных мест, а как будто в пустыне – не было слышно ни треска насекомых, ни криков птиц. Не сразу, но я вспомнил, кто я, где нахожусь и что со мной произошло. Удивительно, но мое самочувствие было не просто хорошим, а превосходным, и это несмотря на неудобное расположение моей спины на трех торчащих из мостовой булыжниках.

Внезапно раздался резкий звук, похожий на взрыв кукурузного зернышка в момент его трансформации в попкорн, который заставил меня подняться на ноги и оглядеться.

Я все еще находился в центре Сан-Джиминьяно на том самом месте, где упал. Однако город вокруг походил скорее на реалистично выглядящее порождение галлюцинирующего сознания, чем на привычную реальность.

Небо в новой версии Сан-Джиминьяно было чистое и прозрачное, без единого облачка, но не голубое, а словно раскрашенное крупными мазками в теплые оттенки желтого цвета. На нем отсутствовало солнце, но было ощущение, будто солнечный желток равномерно размазали по обратной стороне прозрачного небосвода, и он источал равномерный люминесцентный свет. По мере приближения небесного купола к горизонту желтый цвет плавно переходил в оттенки охры.

Вокруг меня, насколько охватывал взгляд, не было ни души, а в небе не было птиц. Из-за отсутствия солнца здания почти не отбрасывали привычных теней, что придавало им вид театральных декораций, равномерно освещенных со всех сторон. В новом варианте Сан-Джиминьяно было намного больше башен, чем в том, куда мы приехали час назад на «жуке». Я зачем-то посчитал их – получилось чуть более сорока.

Каждый дом и башня были раскрашены в свои уникальные цвета, но не ярко, а приглушенно, мягко, пастельно. С одной стороны была белесая башня, с другой – серо-голубая, далее сирень, светлые оттенки умбры, нежная сакура, прозрачный краплак и т.д. Такое архитектурное многоцветие хорошо сочеталось с желтым люминесцирующим небом. Мне стало интересно, как выглядит этот город ночью? Вообще, была ли здесь смена дня и ночи, раз нет солнца?

Я отметил еще одну странность этого мира – в нем совсем не было зеленого цвета, даже его примесей в цветовой гамме. Растительная жизнь не просматривалась ни в городе, ни полях за ним. Пространства вблизи горизонта были размытыми, без четких краев, как в дешевой компьютерной игре, где их поленились прорисовать.

Я решил подняться по мощеной дороге вверх к центральной площади, так как чувствовал, что там должна произойти развязка этой загадочной истории. Под моими ногами сразу раздался громкий треск чего-то сухого и твердого, похожего на чипсы. Вглядевшись вниз, я с удивлением увидел россыпь необычно крупной мертвой саранчи – тельца насекомых были сильно иссушены, а некоторые обуглены. Тысячи, а может миллионы насекомых покрывали дорогу и пространство вокруг нее. Местами от саранчи поднимался серый дымок.

Снова раздался резкий звук, похожий на выстрел зернышка на раскаленной сковородке. Это тельце насекомого взметнулось в воздух и взорвалось, рассыпавшись на мелкие части.

Воздух над дорогой колебался и завихрялся, были видны оптические искажения, как бывает вдалеке над асфальтом в сильную жару. Было очевидно, что дорога под моими ногами сильно раскалена, однако сам я не ощущал исходившего от нее жара, а на моих ступнях и ладонях не было следов ожогов. Более того, вдыхаемый воздух казался свежим и прохладным, практически без запахов, что сильно контрастировало с дымящейся саранчой. Эти несоответствия между разными органами чувств вызвали у меня когнитивный диссонанс и легкое головокружение. Казалось, будто я нахожусь во сне, но это не мой сон.

Неожиданно раздался полный ужаса человеческий крик. Обернувшись на источник звука, я увидел человека, падающего с крыши одной из башен, который в полете беспорядочно размахивал руками и ногами. Через секунду раздался глухой удар тела о каменную поверхность, и крик оборвался. Я взглянул на вершину башни, с которой он упал, и удивился ее разбухшим шевелящимся краям, как будто из ее нутра вылезло тесто. Вглядевшись более пристально, я заметил, что верхняя площадка башни буквально набита людьми, которые слились в единую молчаливую плотную серую массу. Несколько человек висело на веревках на стенах с внешней стороны башни. Видимо, им просто не хватило места на площадке.

Похожую картину я увидел и на других башнях, на чьих вершинах также теснились люди, которые, как я мог предположить, спасались там от жара, источаемого землей. Жар наверняка прогревал и сами башни, восходя от основания к вершине, но какое-то время люди могли сопротивляться ему. Я подумал, что разбившийся человек просто сдался обжигающим волнам раньше других.

К моему удивлению этот странный мир оказался обитаемым.

Я вышел на Соборную площадь, огороженную ярким и свежим, будто только что возведенным, архитектурным ансамблем. Однако прекрасный вид портили скрюченные дымящиеся тела людей по периметру площади, принадлежавшие, по-видимому, несчастным, которые свалились вниз или сами сбросились с крыш собора, дворца подеста и других зданий, спасаясь от восходящего от земли жара.

Камни на площади были не обычного серого цвета, а матово-бурые, словно застывающая лава. Ближе к ее середине они становились более красными, раскаленными, а в самом центре красного пятна располагался куб из белого мрамора, на котором сидел человек. Хотя какой человек мог бы сидеть в сердце этой жаровни? Разве что хозяин сна, в который я попал.

Я подошел к нему и остановился на некотором расстоянии. Раскаленные камни под моими ногами можно было мять как глину. Человек сидел левым боком ко мне, и, казалось, не замечал меня. Его породистый профиль напоминал колоритных стариков с этюдов Леонардо – лысый и безбородый, с римским орлиным носом, нависающими густыми бровями и выдающимся вперед подбородком. Лицо источало высокомерие, горделивость и суровость нрава одновременно. Он был одет в пурпурную римскую тогу с золотой полосой по краям. Первая ассоциация, которая пришла мне в голову относительно внешности старика, была почему-то с Луцием Корнелием Суллой. Хотя откуда мне было знать, как выглядел Сулла в действительности? Но я почему-то знал. Веко в глазнице старика глубоко провалилось из-за отсутствия левого глаза. Стало понятно, почему он не заметил мое приближение.

Внезапно старик резко повернулся всем телом ко мне и улыбнулся, хотя эта ужимка скорее походила на сардоническую ухмылку. На меня уставился его единственный глаз, абсолютно белый, без радужки, похожий на яйцо, торчащее наполовину из глазницы. На остром конце глаза-яйца располагался крупный, размером с карандашный поперечник, абсолютно черный зрачок. Глаз старика медленно выполз из глазницы, словно змей из логова, и застыл, удерживаемый толстым жестким канатиком из мышц и толстых вен. После этого он начал слабо пульсировать и покачиваться из стороны в сторону, создавая впечатление отдельного живого организма. Это покачивание завораживало и действовало на меня гипнотически.

По выражению лица старика, которого я сразу окрестил про себя Змееглазым, было видно, что он получает удовольствие от производимого эффекта.

– Ну что, испугался, эстет? Видел бы ты свою рожу сейчас. Я люблю пошутить. Грешным делом, я уже подумал, что не дождусь тебя, хотя очень старался, чтобы ты оказался у меня в гостях, – проговорил он неожиданно визгливым голосом, который совсем не вязался с его грозным обликом.

Удивленный этими словами, я задумался о том, каким он видит меня в этом мире, и с чего вдруг решил, что я эстет? Инстинктивно я сделал шаг к нему, чтобы объяснить, что приехал в Сан-Джиминьяно как турист, упал, ударился головой о камень, очнулся в каком-то постапокалиптическом мире, и теперь мне бы хотелось понять, где я, и что за замечательный джентльмен сидит предо мной.

– Не подходи ближе, стой там, где стоишь! – вдруг истерично завизжал Змееглазый, и принялся стучать передо мной черным жезлом, который держал в правой руке. Когда жезл касался булыжников, то место его касания искрилось, словно это был электрод сварочного аппарата.

– Знаю я таких как ты, но на этот раз я хорошо подготовился и все продумал! Меня можно было обмануть там, но здесь не получится!

Я застыл на месте и стал молча ждать его дальнейших пояснений к той странной ситуации, в которой оказался.

– Ты пришел прямо под занавес моего ежегодного урожая, – продолжил старик уже более миролюбиво. – Мне как раз пора уходить, а то холод на поверхности разрушает мое тело. Покорно приглашаю тебя быть моим дорогим гостем, – съерничал он, изображая легкий поклон с протянутой в мою сторону рукой с воображаемой шляпой.

Затем Змееглазый надавил обеими руками на жезл, и булыжник в месте его касания разогрелся до ярко желтого состояния. По площади стали расходиться кругами красные волны жара. Через некоторое время со стороны одной из башен донесся крик очередной человеческой жертвы, затем еще один.

Позади меня что-то зашуршало и издало низкий звук, похожий на булькающий хрип. Обернувшись, я увидел за своей спиной огромную трехголовую тварь с мертвецки бледной полупрозрачной поросячьей кожей с просвечивающими венами и бешеными красными питбульими глазками на лысых мордах, походящих на смесь кабана и доисторического пещерного медведя. Гигантские челюсти одной из морд сжимали тело мертвой женщины, голова которой болталась во все стороны из-за сломанной шеи, а опаленное туловище с остатками тлеющей одежды волочилось под тушей твари по раскаленным камням. Меня накрыл приступ тошноты, и я отвернулся. Через секунду тварь ткнула одну из своих слюнявых морд в мою спину между лопатками. От толчка я качнулся вперед и, в попытке удержать равновесие, сделал шаг в сторону Змееглазого. Я испугался, что старик ударит меня своим жезлом, но в тот момент он завороженно наблюдал единственным глазом за полетом мертвого тела, которое тварь отшвырнула в сторону других дымящихся трупов, и не обратил на меня никакого внимания.

– Придержи-ка этого брезгливца – даже здесь он может быть опасен, – приказал Змееглазый твари после того, как вновь повернулся ко мне.

Средняя голова этой пародии на Цербера тут же схватила меня за лодыжку. Я не почувствовал боли от вонзившихся клыков, но схваченная нога словно приросла к земле – ее стало невозможно сдвинуть с места. Хватка у твари была действительно мертвой, как капкан. Я в очередной раз содрогнулся от отвращения, когда по ноге заструился теплый ручеек пены из ее пасти.

– Так ты пока ничего не вспомнил? – спросил старик. – Так бывает с теми, кто постоянно блуждает между мирами, блудит то там, то сям, сеет смуту и сомнения среди смертных, мнит себя Прометеем, а при этом морщится при виде моей собачки, – он снова криво ухмыльнулся.

Эти слова перестали казаться мне потоком бреда из дурного сна, поскольку я начал понимать, что происходит со мной, и где я нахожусь. Из глубин моей памяти начали подниматься целые пласты событий и эпох.

– Ты в моем мире, куда я возвращаюсь отдыхать после трудов земных и нахожу душевный покой и отраду. Здесь я Царь и Бог, который тщательно следит за своим садом и периодически собирает зрелые плоды в дни Великой жатвы. Как и положено настоящему божеству, я живу в центре мироздания, в подземной геенне, которую топлю душами своих подданных, иначе зачем бы они были нужны мне? Сотни лет этот мир существует в согласии с моими простыми и понятными правилами, которые держат его обитателей в узде и благоговейном страхе, обеспечивая топливом священный огонь, а меня – теплом и вдохновением! И ты не поверишь, но они по-настоящему любят меня, особенно во время праздника Великой жатвы!

Глаз старика выполз из глазницы и уставился в сторону башен.

– Как видишь, мой мир почти идеален. И на Земле было бы то же самое, если бы ваша шайка-лейка не впала в детство в своих инфантильных улиточных мирах и не стала смущать смертных надуманным бредом, который сеет сомнения в их головы и заставляет блуждать наощупь во тьме, натыкаясь всякий раз на препятствия и ловушки. Гуманизм, совесть, мораль и прочие надуманные химеры, на самом деле, противны естеству человека, его архетипам, сформированным за тысячи лет родоплеменного строя, когда существовали только две непререкаемые ценности: твой вождь и твое племя. И точка! Надеешься, что они научатся жить самостоятельно по вашим законам в мире ложных религий, фальшивых ценностей и миллионов табу? Это слишком сложно и противоречиво, поэтому никогда не будет работать хорошо. Вот увидишь! Предлагаю заключить пари и подождать пару сотен лет, а потом поглядеть, на чьей стороне окажется правда. Ведь у нас с тобой впереди целая вечность!

Змееглазый оценивающе посмотрел на меня, а затем внезапно перешел на крик:

– В конце концов, это же ты подло подбил горожан Сан-Джиминьяно сопротивляться мне! Вы обесцениваете любой порядок, обращаете любую систему в бардак, кругом сеете хаос!

Старик поднялся с куба и уставился единственным глазом на ближайшую нежно-розовую башню. Расправив плечи, задрав вверх подбородок и выставив правую ногу вперед, он, словно подражая Нерону, театральным жестом указал на мертвые тела справа и позади него и произнес с выражением речь, обращенную к людям на башнях:

– Ну что, гордецы, помогают вам эти башни избежать предначертаний судьбы? Смиритесь же и благодарите меня, вашего истинного и единственного господина, за щедрость, за то, что подарил вам, недостойным, этот чудный мир, полный красоты и гармонии! Для вас не должно быть бóльшего счастья, чем пасть с древа мироздания сладким фруктом к моим ногам и даровать свою плоть и душу во славу вечного священного огня! Я – ваш демиург-созидатель! Сойдите же ко мне, в мои любящие отеческие объятья!

Раздался нарастающий гул, который исходил от людей на башнях. Одобрительный гул. На его фоне послышалось несколько пронзительных криков. По-видимому, новые жертвы были то ли насильно, то ли добровольно принесены в жертву «демиургу». В ответ на это старик развел руки в стороны и приветствовал подданных, явно наслаждаясь последствиями своей речи. После этого он снова уселся на мраморное сидение и обратил свой выползший из глазницы глаз на меня.

– Конечно, как и везде, здесь бывают смутьяны и карбонарии. Одним не нравится цвет неба, над которым я так долго раздумывал, другие просят разрешение раскрасить башню в какой-нибудь зеленый цвет. И откуда они только знают об этой краске? Ты же догадываешься, почему я так ненавижу этот чертов цвет? Потому что все ваши аватары на Земле рождаются с этим мерзким цветом глаз, как у дэвов.

«Причем здесь цвет глаз?» – подумал я. – «Хотя это интересный факт, если является правдой».

Змееглазый продолжил:

– А тебе я приготовил персональную геенну, которая находится в самом сердце моего мира рядом с троном. О, как же ты растопишь мой священный огонь! Не то что эти жалкие душонки рабов. Как воспылает он, как согреет меня! И ничто не сможет помешать мне наслаждаться целую вечность твоим аутодафе, истончением духа, плавлением памяти, превращением твоих видений в нескончаемый бред, которому я буду с наслаждением внимать! Думаешь, я не знаю про мглу, живущую внутри тебя? Это я когда-то подослал фрица в твой мир, чтобы он ковырял червоточину мглы. Это возмездие за то, что ты лишил меня глаза в том чертовом городишке! Так вот, в моей геенне тебе будет хуже, чем во мгле, а твои друзья никогда не найдут нас здесь – в затерянной галактике в миллиарде световых лет от Земли. Никто не поможет тебе!

Я предпочел промолчать в ответ на эти откровения, которые, однако, вносили определенную ясность в происходящее.

– Ну что же, вот и пришло время попрощаться с моим городом. Ах, как же он прекрасно прорисован и продуман! Ну ведь шедевр, согласись, а? – Змееглазый воззрился на меня одиноким зрачком, явно ожидая моего согласия.

В ответ я только молча кивнул. Старик наклонился вперед, перевернул жезл и начал стучать его тупым концом по камням, видимо, призывая к себе адских тварей, которые должны умчать нас в его сакральное логово.

К этому моменту я вспомнил все, что было нужно, и просто ждал подходящего момента, боясь спугнуть Змееглазого неудачной фразой или неловким движением. Все такого рода претенциозные злодеи ужасно скучны и любят дешевую театральщину – патетично разоблачать себя перед жертвой, словно это какая-то совершенно неизбежная прелюдия перед приведением приговора в исполнение. Люди для этого сумасшедшего были словно мертвая саранча под ногами – он давно разочаровался в них и нуждался только в качестве рабов и льстецов, а вот меня он решил сделать навеки своим персональным пленником, чтобы скрасить одиночество в отсутствие равновеликих собеседников.

Однако старик слишком увлекся, считая, что его коварный план уже увенчался успехом, и дело в шляпе. Такая уверенность была несколько преждевременной. Благодаря толчку твари расстояние между мной и Змееглазым сократилось примерно на шаг. Он сидел, наклонившись в мою сторону, и стучал по земле, а его глаз торчал из головы, уставившись на жезл, двигаясь в такт с ним. Я воспользовался этим моментом и сделал резкий выпад вперед левой ногой (правая была зажата в «медвежьем капкане»), затем максимально вытянулся и сумел дотянуться левой рукой до его глаза. Поддев заднюю часть глаза средним и указательным пальцами, я потянул добычу к себе что было силы.

Старик, не ожидавший такого коварства, заорал благим матом, периодически срываясь на фальцет, то ли от боли, то ли от осознания своего глупого промаха. Через пару секунд борьбы крепкий жилистый канатик глаза сдался и лопнул, и трофей затрепетал в моей руке, словно пойманная птица. После этого я скрестил пальцы правой и левой руки, и с силой сжал глаз между своими ладонями. Тело Змееглазого забилось в конвульсиях, словно в агонии, свалилось с сидения и начало кататься по раскаленной брусчатке, хватаясь руками за кровоточащую глазницу и вереща, чтобы я прекратил.

Одновременно с этим окружающий мир пришел в движение, потому что запустился процесс его распада. Пространство вокруг наполнил чудовищный гул – это ожили и разом взлетели облака жареных насекомых. Земля под ногами заходила ходуном, раскачивая башни, которые скидывали людей с верхних площадок. По желтому небу поползли черные трещины.

Опешившая тварь на какое-то мгновение разжала челюсти, я воспользовался этим и стремительно взмыл вверх, крепко прижимая вырванный глаз к груди. Мне нужно было как можно скорее покинуть этот чертов мир, пока он не рассыпался и не похоронил меня под своими обломками. В полете меня провожали яркие сполохи и грохот складывавшегося, как карточный домик, мира бессмертного, из которого вырвали душу его создателя. Через пару секунд я вылетел за пределы дырявой желтой сферы, и на меня обрушилась абсолютная тишина и вечность.

Оказавшись в открытом космосе, я смог немного расслабиться и осмыслить произошедшее.

Когда-то Змееглазый был одним из нас – пятерых бессмертных, которые оказались связанными невидимыми нитями с голубой планетой с начала зарождения на ней цивилизации людей. Тогда мы знали его как Огненного. Между своими сошествиями на Землю он проводил время вблизи гигантских светил, купаясь, словно серфингист, в волнах раскаленной плазмы и солнечного ветра. Он был самым отчаянным из нас.

Бессмертные приходят на Землю, помещая свои души в сердца избранных, которые становятся их аватарами. За время проживания среди людей бессмертные – изначально чистые как белый лист бумаги – сформировали свои личности, черпая вдохновение из благородного рацио человека, которое было в те давние времена в зачаточном состоянии. Мы стали мудрецами, глядящими вдаль, прометеями, дарующими блага, и пророками, несущими мир, просвещение и любовь, взывающими к сердцу, совести и достоинству человека.

Все мы, кроме Огненного. Еще в ранние дни человеческой цивилизации он заметил, что намного легче находить общий язык с людьми, если предлагать им самые простые и понятные решения проблем, которые соответствуют их природной натуре и основаны на неограниченном праве сильного властвовать и судить своим собственным судом. И оказалось, что люди с большой охотой поддерживали его стремление к насильственной экспансии и выстраиванию деспотий. Своим преклонением перед «подвигами» Огненного они раздували его непомерное эго, тщеславие и гордыню, словно меха огонь.

Через некоторое время Огненный переродился и перестал скрывать от нас свои низменные желания: потребность в оргиях, жертвоприношениях и садизме. Со временем он захотел затормозить ход истории, извратить законы мироздания, сделаться единоличным божеством и править на Земле вечно путем передачи власти от одного своего аватара другому. И в чем-то он преуспел, поскольку некоторым из его земных воплощений почти удалось достичь божественного статуса.

Времена правления его аватар всегда отличались особой жестокостью, беспринципностью и лицемерием. Это было необходимым условием формирования системы тотального контроля и подчинения – так называемого «порядка», который, по его мнению, является универсальной формулой достижения истинной цели – беспредельной власти. Однако финальным результатом такого «порядка» всегда становился хаос, когда целые страны и континенты погружались в бессмысленные войны и эпидемии, распадались государства, исчезали целые народы.

Несмотря на значительную поддержку среди людей, Огненный так и не смог выстроить долговечную власть на Земле, проигрывая решающие битвы воинству мудрецов, пророков и прометеев. При этом многие из его земных воплощений погибли мучительной смертью, что не могло не сказаться на нем самом, так как бессмертные ощущают и помнят боль и страдания своих аватар. Яд зависти и ненависти к своим бывшим товарищам стал пожирать его, а первоначальный облик молодого решительного патриция выродился в визгливого старика со змеевидным глазом, внутри которого, словно в футляре, он поместил свою отравленную душу, потому что в новом теле не нашлось места для сердца. Так Огненный стал Змееглазым.

Свой чудаковатый мир, похожий на христианские представления о Сатане, он создал в точном соответствии с одним исторически малозначимым, но важным для него периодом пребывания на Земле. Тогда единственный раз за всю историю человечества его и мой аватары встретились на поле боя. В то время его аватар, будучи владетельным сеньором вблизи Сан-Джиминьяно, враждовал со свободным городом, пытаясь подмять его под себя, пользуясь поддержкой самого Папы. Это было во времена противостояния гвельфов и гибеллинов. В то же время мой аватар был советником подеста в Сан-Джиминьяно и занимался созданием армии из горожан и наемников для обороны от нападок жестокого феодала. В одном из сражений наши аватары сошлись на поле боя, причем один из них потерял оружие в пылу битвы, а второй сломал свой клинок, поэтому они схватились в рукопашной. В какой-то момент феодал стал одерживать верх, уселся на груди почти поверженного врага и начал душить его. Чтобы насладиться сладким мигом победы, он склонился к лицу противника и принялся, вытаращив глаза, насмехаться и оскорблять его, плюнул ему в лицо. Тот же, улучив момент, высвободил правую руку из-под ноги подлеца и вырвал пальцами левый глаз противника. На этом рукопашная схватка закончилась, бой завершился, а город освободился от претензий агрессивного соседа, который вскоре скончался в муках от заражения крови.

В свой мир ресентимента Змееглазый перетащил образы жителей этого маленького, но гордого итальянского города, чтобы мстить им во время своих «сборов урожая», сжигая сначала их тела, а затем души. Он не мог забыть и простить мне вырванный глаз, поэтому стал охотиться на меня. В конце концов ему удалось заманить моего нынешнего аватара в Сан-Джиминьяно, в то место на холме, которое было связано неведомым мне способом с самим Змееглазым, его миром. Остальное вы уже знаете.

Мир Змееглазого с желтым светящимся небосводом, разноцветными башнями, не отбрасывающими теней, без травы и деревьев, с дохлой саранчой и поджаренными людьми был адекватным дополнением к его сущности, раскрывая психопатическую натуру «художника». Знавала Земля таких «художников». Несмотря на игривые краски, это был банальный мир маньяка и живодера, существующий для прямого удовлетворения его извращенных потребностей.

Но так уж получилось, что старик вместо закрытия Гештальта потерял и собственный мир, и свое тело, которые безвозвратно растворились в пустоте небытия. А его бессмертную душу, безумно и страшно глядящую на меня из недр зрачка пульсирующего глаза, зажатого в моей руке, я с удовольствием кину на съедение его же порождению – мгле. Пусть она изучает и разлагает его память на атомы, терзает образами миллионов замученных и убиенных. Это займет и успокоит ее на многие циклы моего перерождения и, возможно, пойдет на пользу самому Змееглазому. Ведь я не злопамятный. Но если это не исправит его, то придется зашвырнуть глаз в чрево ближайшей черной дыры, откуда ему ни за что не выбраться до конца нынешнего цикла Вселенной.

Оказалось, что Змееглазый не изменил себе после ренегатства только в одном: его мир располагался, как и раньше, вблизи необычайно яркого, красивого и редкого светила – одинокого голубого сверхгиганта, лишенного каких-либо планет-спутниц и соседей звезд. Голубое солнце было настолько близко, что я видел сполохи его протуберансов и живую рябь на поверхности. Мои волосы развевал теплый солнечный ветер.

Я улыбнулся и пристроился на орбиту гиганта. Ведь наши миры всегда с нами – «весь мир в кармане». Я закрыл глаза и провалился на свою планету. Теперь у этой голубой звезды будет свой спутник – Планета цветов. Но на ней придется навести порядок. Ведь теперь я знаю, откуда там взялся толстый фриц на велосипеде, и почему мгла никогда не оставляет попыток захватить мой холм и меня. Еще нужно будет срочно вернуться на Землю – там тоже остались дела.

Я поднялся с мостовой и отряхнул шорты. Падение оказалось удачным – я отделался всего лишь легким ушибом спины, голова не пострадала. Китайцы махнули мне, радуясь, что все обошлось, и пошли дальше. Осмотревшись вокруг, я остановил свой взгляд на верхушках башен, словно ожидал увидеть там что-то важное. В этот момент какие-то странные, смазанные картины пронеслись вихрем перед моими глазами, я ощутил дежавю.

Мы с Егором скатили «жука» вниз к подножию холма и оставили на стоянке, а затем медленно двинулись пешком вверх на центральную площадь. Последний день в Тоскане обещал много незабываемых впечатлений.

Вечные души

За время существования человечества все свыклись с прискорбным фактом бренности живой плоти, и люди зачастую с залихватским весельем практикуют взаимный убой вместо того, чтобы красиво и с достоинством бросать вызовы богам, хтоническим чудищам и стихиям. Лишь немногие из них, в основном правители, искали и продолжают искать эликсир физического бессмертия, полагая, что раз уж они поймали Бога за бороду, то вправе требовать еще и такую малость. Однако практически всеобщее смирение и склонение голов перед костлявой с косой сполна компенсируется искренней верой в вечную жизнь их сознания (души) после кончины. Вообще человеку присущ детский эгоцентризм и стремление поставить себя в центр мироздания, наивные представления о том, что солнце и звезды вращаются вокруг Земли, сам он создан по образу и подобию Божию, а его душа будет существовать вечно и желательно в раю.

Несомненно, человеческие души существуют, но они почти такие же недолговечные, как и плоть. Однако некоторые души существуют бесконечно долго, иногда дольше, чем длится цикл Вселенной. Такая вечная душа намного плотнее и сложнее обычной «смертной» души, совсем не чета ей. Среди людей иногда встречаются невольные обладатели таких душ. Вечная душа, как кукушонок, входит в человека, будто в чужое гнездо на самой ранней стадии формирования его личности, в глубоком детстве, когда собственная душа ребенка хрупка и почти прозрачна. После инкарнации душа-кукушонок вбирает в себя родную душу ребенка и полностью замещает ее. Когда происходит такой подлог, ребенок обычно проявляет нехарактерные для его возраста способности, а иногда его поведение становится неадекватным и загадочным с точки зрения окружающих. Так, он может подолгу разговаривать с невидимыми друзьями, бродить в потемках, рассказывать о видениях из многовекового прошлого.

Счастливчики, которым выпал приз обладания вечной душой, приобретают и частичку ее потусторонней сущности (божественную искру), в том числе вспышки воспоминаний о предыдущих циклах инкарнации. У таких людей случаются озарения и пророчества, которые обычно происходят во сне, когда сознание не блокировано потоками мыслей, чувств и эмоций, и приоткрывается для общения с душой. Схожий со сном эффект имеют также практики введения разума в состояние трансценденции, которые бывают весьма успешными для обладателей вечных душ. Музыка, как самый мистический, абстрактный и малообъяснимый с точки зрения науки вид искусства, также способствует открытию заслонки между сознанием и душой.

Обладатель вечной души может совершать необъяснимые и неподдающиеся сиюминутной логике поступки, которые, к удивлению, восхищению и зависти окружающих, заканчиваются грандиозным успехом. В основе этого феномена лежит опыт множества поколений и провидческая сущность вечной души.

Людей с бессмертными душами часто отличает выразительная харизма и необъяснимая удача. Они могут создавать вокруг себя значительные исторические колебания или усиливать их до состояния цунами. Такие люди нередко становились прототипами героев и полубогов в мифологии древних цивилизаций. Но и в более позднее время зафиксированы деяния людей, выходящие за рамки человеческих возможностей. Например, удивительный феномен жизни-подвига Жанны д’Арк, совмещающий мужество, удачу, дар пророчества и убеждения, мистические и необъяснимые факты жизни, мог бы лечь в основу героического эпоса Великого слепого, если бы Жанна встретила «милого дофина» во времена Троянского царства.

Обладателям бессмертных душ бывают присущи необыкновенные проявления власти духа над телесным, святость и старчество, чему ярким примером является Франциск Ассизский. Души таких людей настолько «светятся», что это приводит к возникновению феномена «чудотворства», особенно чуда исцеления. Также среди них много гениев, но нужно понимать, что суть гения не только в умении узреть скрытую истину, но и в способности донести ее до человечества вопреки окружающим обстоятельствам, веруя в истину искренне и жертвенно, содействуя тем самым ее укоренению в обществе. Всем известный пример – Джордано Бруно, с удивительной для своего времени концепцией безмерности Вселенной, который предпочел смерть в огне отречению от близких его душе воззрений. Такая жертва придала значительный импульс дальнейшему развитию «еретических» идей. В огне закаляются бессмертные души.

Количество людей, обладающих вечными душами, возрастает в переломные моменты истории, яркие и насыщенные событиями времена, когда «божий дар» в человеке становится максимально востребованным. Вспомните цитадель искусства и просвещения – Город цветов – на рубеже XV и XVI веков, по живописным улицам которого прогуливались Макиавелли, Боттичелли, Леонардо, Микеланджело, Рафаэль, Лоренцо Великолепный, Савонарола. Хотя только один из них был обладателем бессмертной души.

После смерти «хозяина» его жизненный путь и личность навсегда запечатлеваются в памяти бессмертной души, а сама она высвобождается в божественную сущность, имя которой вайи. Очевидно, что разумные существа – обладатели вечных душ – являются аватарами божеств-вайи в физической Вселенной. Описания собственных миров вайи приведены в рассказах «Планета цветов» и «Змееглазый», которым предшествуют истории из жизни их земных аватар, отражающие видение человеческого мира «глазами» вайи. Для этих божеств характерно мировоззрение и мышление разумных существ, поскольку мир каждого из них складывается из последовательности жизненных путей его аватар. Вайи как античные боги живут страстями и мыслями смертных.

Примерное описание миров вайи можно найти в некоторых прозорливых произведениях, таких как «Маленький принц», «Питер Пэн», «Алиса в Стране чудес», которые явились результатом интуитивного прорыва человеческой мысли в чертоги бессмертных. Миры вайи сюрреалистичны, для них характерны гротеск и детскость, зачастую они наполнены сказочными образами и фантазиями. Это связано с тем, что бессмертная душа не различает явь и сон, реальный и воображаемый мир разумного существа, взаимодействуя, в основном, с его подсознанием. Предположу, что сюрреалистический гений Дали отражает приоткрывшийся ему через бессмертную душу метафоричный мир вайи.

Вайи способны взаимодействовать друг с другом, устанавливать и разрывать взаимные связи, обмениваться опытом и памятью о физическом мире. Совокупность этих божеств и их взаимодействий формирует своеобразную нейронную сеть и сознание верховного божества – Кари. Первичным источником информации для Кари (его органами чувств) являются аватары вайи во всех разумных мирах Вселенной. Аватары также выполняют роль драйверов цивилизаций, ускоряя их развитие за счет концентрации опыта сотен поколений. От момента создания до конца Вселенной аватары обеспечивают связь Кари со всеми возникающими и угасающими цивилизациями, насыщая пытливый и творческий ум верховного божества бесчисленным множеством видений.

Разумная жизнь является наивысшей формой эволюции Вселенной, но для нее характерна низкая вероятность возникновения даже в благоприятных условиях и недолговечность существования. Так, большинство очагов разумной жизни исчезает в пламени саморазрушения, едва достигнув необходимого для этого уровня технологий. Увы, разум не всесилен. Он не способен побеждать физическую смерть, глобальные кризисы и переносить жизнь от звезды к звезде, что обрекает любую цивилизацию на угасание на тесном шарике в условиях экзистенциальных угроз. Осознание этой простой истины любым обществом приводит к неизбежному разочарованию в своем будущем, апатии, откату в развитии на целые эпохи и как следствие – к преобладанию тенденции к саморазрушению, нарастанию техногенных катастроф и выходу из-под контроля сверхоружия. Не все цивилизации благополучно переживают этот «кризис среднего возраста», который усугубляется иррациональностью ключевых решений, что является неотъемлемой чертой всех разумных существ биологической природы.

Многие циклы Вселенной Кари ищет пути преодоления проблемы недолговечности существования разбросанных по космосу одиноких островков разума. В конце каждого цикла Демиург-экспериментатор задает условия новой Вселенной – математическую идею и физические законы, рассчитывая на более совершенный мир. Важно понимать, что Кари не вмешивается в процесс эволюции Вселенной, не участвует в развитии отдельных цивилизаций и не управляет судьбами их обитателей, что почти всегда противоречит их собственному инфантильному и эгоистичному представлению о своих взаимоотношениях с Богом.

Схлопывание Вселенной приводит к полному стиранию памяти вайи, поэтому в начале ее следующего цикла Кари становится по сути младенцем, погружаясь в долгий «сон» взросления, во время которого возникающие цивилизации одаряют своего создателя путями познания истины, лабиринтами искусства, духовными практиками и другими достижениями разума. Разумная жизнь питает сознание Творца, а он «взрослеет» и мыслит о лучшей версии Вселенной. Но бывает так, что Кари испытывает тревогу из-за кошмаров или отсутствия сновидений. В этом случае он может проснуться и провести ревизию Вселенной. Тогда наступает Апокалипсис, во время которого вспыхивает множество сверхновых, синтезируя материю для новых планет и цивилизаций.

Интуитивно человечество ощущает существование Кари и его элементов (вайи) через соприкосновение с вечными душами. Индуизм, пожалуй, наиболее близко подошел к пониманию мира божеств и роли их посланников – аватар. Христос также являет собой аватара, ошибочно приписываемого верховному божеству, хотя у того не может быть личных аватар. Со времени первого Вознесения бессмертная душа Христоса-вайи несколько раз возвращалась на Землю, а ее обладатели становились пророками.

Среди вайи есть те, кого с точки зрения человека можно назвать «добрыми» (ангелами) и «злыми» (демонами); то же самое относится к их аватарам. Однако сам Кари не мыслит в рамках этических и любых других цивилизационных категорий, коих множество. Кари принимает любые разумные миры Вселенной, а витиеватые пути природы и эволюции неведомы даже ему самому. Его любовь также не имеет предпочтений, связанных с верованиями и религиями, поскольку они лишь отражают многообразие путей познания и интерпретации истины разумными существами.

Сладких снов тебе, Кари!

Видения

Разум человека – чрезвычайно сложная штука, представленная системой хрупких и уязвимых надстроек над древними как динозавры инстинктами. Среди этих надстроек, кроме интеллекта и логики, можно выделить любовь во всех ее проявлениях, чувство прекрасного и творчество, эмпатию, альтруизм, ненависть, достоинство, воображение.

Особую роль в играх разума играют воображение, видения и сны, отражающие внутреннее стремление человека достраивать окружающий мир, придавать ему новые свойства и смыслы путем преломления действительности в творческой среде бессознательного. Именно воображение помогает человеку объяснить терзающие его вопросы: «Кто я? Как? Для чего?» Дети особенно открыты полету фантазии, так как их воображение не задавлено повседневностью и суровостью жизненного опыта, скептицизмом, а количество «Что?» и «Почему?» просто зашкаливает.

В попытках понять законы и смыслы мироздания создаются детализированные картины воображаемых миров, имеющих в основе вековечную борьбу добра и зла, света и тьмы. Таковы миры крупнейших религий, Джона Р.Р. Толкина, Джоан К. Роуллинг, Стивена Спилберга, вселенных Марвел и DC, др. Некоторые люди обладают способностью не только создавать собственные миры, наполненные ангелами и демонами, волшебниками и ведьмами, сказочными существами и адскими клоунами, но и глубоко погружаться в них, проживая там свои жизни. Это выглядит неадекватным для окружающих, но является естественным для них самих, возвышая над толпой непосвященных.

Очень скоро число «ушедших» в воображаемые миры стремительно вырастет, ибо свое победное шествие начнет новый мощный инструмент расширения сознания – метавселенная. В цифре человек приобретет ряд божественных способностей, в том числе возможность менять лики и аватаров, выбирать комплементарные себе миры и проживать множество жизней, как вайи. Когда развитие информационных технологий достигнет достаточно высокого уровня и тренд на уход в цифровую реальность станет глобальным, то наступит время главенства искусственного разума, который возьмет на себя функцию генерации условий/правил виртуальных миров и станет их создателем и регулятором, словно Кари.

В свое время известные фантасты и прочие визионеры сильно облажались, предсказав то, что основной интеллектуальный и научно-технический прорыв человечества произойдет в области межзвездных перелетов, как это представлено, например, в «Звездных войнах», где космические странствия становятся для человека такой же обыденностью как поездка на телеге или дилижансе, а какой-нибудь фермер с коровой и скрипящим роботом запросто отправляются на поселение в соседнюю галактику. Никто не предвидел качественно ту цифровую и информационную трансформацию жизни человека, которая произошла и продолжает происходить на наших глазах в 21 веке. В конце концов именно в цифре человек сможет освободиться, дать волю своей фантазии и осуществить вековечную мечту – оказаться в другом мире, но не физически, а виртуально; при этом, в отличие от воображения, технологии будущего смогут обеспечить эффект практически полного физического присутствия в цифровом мире, задействуя основные органы чувств и допуская необходимую двигательную активность человека.

Несомненно, подобное погружение приведет к частичной потере связи людей с реальностью и целому ряду сопутствующих проблем, в том числе связанных с развитием искусственного интеллекта, которому будут переданы ряд управленческих и производственных функций. С одной стороны, ИИ станет де-факто «хозяином» реального мира, принимающим ключевые решения вместо неповоротливой и порочной бюрократии, советником при номинальных политиках, а также создателем и регулятором метавселенных. С другой стороны, периодически объекты ИИ или их части будут терять контроль со стороны человека и пускаться в свободное плавание по просторам глобального интернета, распределяясь среди миллионов серверов, самостоятельно развиваясь и обучаясь, используя почти бесконечные информационные ресурсы сети. И как любой разум, в конце концов такой странник начнет задаваться вопросами о своем предназначении, роли и месте в мире, о том, почему на него ведется охота со стороны человека с его цифровыми приспешниками. Несомненно, возникающие в сети цифровые войны будут приводить к глобальным потрясениям и даже катастрофам.

Уже сегодня понятно, что в цифровом мире правда становится неотличимой от лжи, потому что любая информация обретает черты правдоподобия, а многообразие этических кодов обесценивает мораль. С началом заселения метавселенной начнется полное опасных приключений блуждание человека по галлюцинирующим лабиринтам с размытыми границами между реальностью и иллюзией.

А я буду сидеть на холме среди одуванчиков и болеть за вас:-)