Czytaj książkę: «Артур Барнс. Дело округа Саффолк»

ДЕЛО ОКРУГА САФФОЛК

Дождливый бостонский вечер 1887 года опускался на туманную окраину города. За окнами старого двухэтажного дома едва угадывались силуэты деревьев, а с улицы доносился редкий цокот копыт по мокрой мостовой и глухой шум проезжающих дилижансов.

В комнате на втором этаже было прохладно. Фред Барнс — мужчина лет сорока пяти, в поношенном шерстяном жилете и с засученными рукавами хлопковой рубашки — сидел за тяжелым дубовым столом. На висках его темных волос уже пробивалась седина, а в уголках глаз залегли глубокие тени от усталости. В помещении пахло плавленым воском, влажной древесиной и кислым запахом железо-галлатовых чернил.

Единственным источником света служила керосиновая лампа «летучая мышь» с потемневшим стеклянным абажуром. Ее желтый, чуть вздрагивающий огонек выхватывал из полумрака уголок стола: открытую латунную чернильницу, потертый кожаный переплет и несколько исписанных листов.

Фред наклонился низко к бумаге, сжимая в пальцах стальное перо. Раздавался только ритмичный, сухой скрип металла о шероховатый лист. Он выводил аккуратные, слегка наклонные буквы, иногда останавливаясь, чтобы обмакнуть перо и замереть на секунду, глядя на ровные строчки, прежде чем продолжить мысль.

Спустя время Фред откинулся на спинку стула, вытер испачканные чернилами пальцы о край жилета и взглянул на исписанный лист. Свежие чернила ещё влажно поблескивали в желтом свете керосиновой лампы.

Первая строчка на бумаге гласила:

«Я, Фредерик Барнс, находясь в здравом уме и твердой памяти, составляю сие признание, ибо более не могу нести бремя молчания...»

Перо заскользило дальше:

«...Настоящий владелец этого дома и участка на окраине, мой троюродный брат Томас, не сбежал на Запад, как я уверял полицию и соседей в восемьдесят третьем. Я лично подделал его подпись на купчей, воспользовавшись его неожиданной болезнью и беспомощностью. Деньги, на которые я жил все эти годы — краденые, а сам Томас покоится под старой яблоней в заднем саду...»

Перо с тихим кликом легло на стол. Нащупав в полумраке любимую трубку, Фред чиркнул спичкой; огонек на мгновение отразился в его запавших, немигающих глазах. Он тяжело опустился на спинку стула, почувствовав, как накопившаяся за эти годы усталость тяжелым грузом навалилась на плечи.

Горьковатый табачный дым медленно поплыл по комнате, смешиваясь с запахом сгорающего керосина. Фред повернул голову к окну, за которым угадывался темный силуэт сада. Сказать главное он уже смог, но как объяснить на бумаге ту глухую, липкую трусость, что толкала его на преступление день за днем?

Фред выпустил еще одно колечко дыма, стряхнул пепел в глиняную розетку и снова взялся за перо. Металлическое острие на секунду зависло над бумагой, собираясь с мыслями, а затем с тихим шуршанием пошло по строчкам.

Он знал, что сухих фактов мало. Тот, кто будет читать эту бумагу, должен понимать не только что произошло, но и где искать следы.

Фред вывел:

«...Я не потратил и половины тех денег. Совесть не позволяла пустить их на роскошь, поэтому большая часть средств Томаса — ровно одна тысяча двести долларов золотыми монетами чеканки семьдесят девятого года — всё еще лежит там, где им и надлежит быть. В подвале этого дома, за третьей секцией стеллажа, под поднятой плитой пола выбита ниша. Там в смоле и холсте покоятся два тяжелых мешочка — ровно одна тысяча двести долларов золотыми «двойными орлами». Этот глухой металл своей тяжестью тянул меня в ад четыре года. Я возвращаю их до последнего центa...

Но золото — лишь глухая верхушка того проклятия, что губит наш дом. В ту дождливую ночь перед своей гибелью Томас привез из Бостона не только деньги. В его саквояже лежала черная сафьяновая папка — личный архив Томаса. В нем собраны оригиналы тайных договоров, залоговых актов и переписки бостонского строительного синдиката с чиновниками городской юстиции. Томас собирался передать этот компромат в Верховный суд штата, чтобы разоблачить махинации с разграблением земель, из-за которых наш отец умер в нищете.

Мне кажется, именно из-за этих бумаг наш сосед Миллер в последнее время так настойчиво кружит вокруг нашего забора, высматривая каждую мелочь и завязывая пустые разговоры. Я могу ошибаться, но меня не покидает чувство, что он лишь исполнитель чьей-то воли — возможно, людей из бостонской прокуратуры, которым как воздух нужен этот архив, чтобы замять свои аферы. Если эти бумаги окажутся у них — имя Томаса будет навсегда осквернено, а Артура растопчут как опасного свидетеля...»

Он сделал паузу, обмакнул перо и добавил еще несколько слов, ради которых, возможно, и затевал всю эту исповедь:

«...Я не прошу прощения у Бога или людей — я знаю, что прощения мне нет. Единственное, о чем я молю того, кто прочтет эти строки — не клеймите позором имя моего племянника Артура. Он не знал и не мог знать, на какие средства я оплачивал его обучение в Бостоне и за чей счет содержал этот дом и оплачивал его ремонт. Он чист перед законом и людьми. Пусть вся тяжесть моего греха падет лишь на меня одного...»

Фред вывел размашистую подпись: «Фредерик Барнс», поставил четкую дату и отложил перо. Взяв с края стола медную ложку с куском темно-красного сургуча, он занес ее над огоньком лампы.

Когда смола закипела, испуская тяжелый, терпкий запах, он аккуратно капнул ею на клапан сложенного вдвое листа и прижал сверху массивную латунную печатку. Сургуч быстро остыл, скрепив признание. На лицевой стороне Фред вывел ровными буквами: «Окружному шерифу округа Саффолк. Лично в руки».

Положив плотный конверт в центр стола, он почувствовал, как вместе с этим жестким оттиском от него окончательно отрекается прошлое.

Одним коротким выдохом Фред погасил лампу. Желтый уютный свет исчез, уступив место сизым сумеркам, проникавшим сквозь мокрое окно. В комнате стало холодно.

Не снимая поношенного жилета, Фред тяжело опустился на край кровати, разулся и лег, уставившись в темный потолок. Скрипнула пружина, за окном качнулась ветка яблони, отбросив на стену длинную тень, но он уже закрывал глаза.

Бумага на столе сделала свое дело. Изнуренный многолетним страхом и сегодняшней исповедью, Фред заснул прежде, чем успел перевернуться на другой бок.

Ночь не дала ему покоя. Фреду снился бесконечный, запущенный дом, где каждая дверь неизменно вела в ту же самую комнату на втором этаже.

За дубовым столом сидел Томас — живой, но страшно истощенный болезнью. Он молча, с пугающим упорством подписывал бесконечные пачки купчих, выводя на них имя Фреда. Барнс метался по комнате, пытался выхватить перо или выбить бумаги из его рук, но его собственные пальцы бессильно проходили сквозь воздух, словно через дым.

В какой-то момент Томас медленно поднял голову. Он повернул к Фреду слепые, затянутые белесой пленкой глаза и тихо, с убийственной сухостью спросил:

— Зачем ты тратил мои деньги, Фред?

В тот же миг стены старого дома со страшным треском рухнули. Фред оказался на виду у огромной, безмолвной толпы бостонцев, стоящих вокруг яблони и с холодным осуждением глазеющих на него сквозь непроглядную тьму.

Он очнулся от резкого, пронизывающего холода. Сон рассеялся, оставив лишь липкое чувство стыда и учащенный пульс.

За окном дождь утих. Сквозь грязные стекла пробивался первый тусклый, серый луч бостонского рассвета. Он скользнул по поношенному ковру, поднялся к краю дубового стола и уперся точно в белый прямоугольник конверта с алой сургучной печатью.

Фред тяжело сел на кровати, провел ладонями по оттекшему лицу и глубоко вдохнул сырой утренний воздух. Кошмар отступил, но на смену ему пришла звенящая, необратимая реальность. Письмо было написано. Назад дороги не было.

Снизу раздался знакомый металлический щелчок: ключ в замке повернулся, и тяжелая дубовая дверь с легким скрипом подалась внутрь. Фред замер на краю кровати, так и не успев натянуть сапоги.

На пороге прихожей стоял Артур — в промокшем от ночного дождя пальто, с небольшим кожаным саквояжем в руках. От него пахло свежим ветром, сыростью и недорогим табаком. На юношеском лице, обычно по-детски открытом и живом, застыла легкая виноватая улыбка:

— Дядя Фред? Не ждали меня так рано? — весело заговорил юноша. — На почтовой станции в Кембридже удалось перехватить ночной грузовой омнибус, и я приехал до рассвета.

Он сбросил шляпу, стряхивая капли на половики, совершенно не подозревая, что на втором этаже, на столе, уже лежит бумага, навсегда разрушающая его привычный мир.

Фред подскочил с кровати, едва не опрокинув тяжелый стул. Ноги в носках скользили по гладкому паркету, сердце отчаянно колотилось где-то в горле.

Снизу уже доносился ритмичный, уверенный гул шагов Артура по дубовым ступеням. Фред метнулся к столу, сгреб запечатанный конверт и лихорадочно осмотрелся. Спрятать? Куда?! В ящик стола? Слишком очевидно. В замочную скважину уже проникал тусклый свет с пролета.

В последнюю секунду он сунул плотную бумагу за тяжелое суконное спальное покрывало и резко повернулся к двери, пытаясь перевести дыхание.

Затем, изобразив фальшивое добродушие, Фред откликнулся:

— Промок, Артур? Иди на кухню, я сейчас поставлю чайник и соображу нам какой-нибудь завтрак.

Он сделал шаг к лестнице, надеясь увлечь племянника за собой, но Артур, рассеянно кивнув, прошел в глубину кабинета:

— Сейчас, дядя, только пальто сброшу, а то с него течет...

Фред обомлел, когда юноша широким жестом швырнул тяжелую суконную шинель на край постели. Пальто с размаху накрыло прячущийся конверт, а Артур вдобавок небрежно бросил сверху сухое полотенце, еще сильнее примяв покрывало.

Фред замер на пороге, едва удерживая себя от того, чтобы не броситься к кровати и не выдернуть письмо на глазах у опекаемого им парня.

С трудом заставив себя не смотреть в сторону кровати, Фред спустился по скрипучей деревянной лестнице на кухню. Каждая ступень отзывалась глухим эхом в его голове, а спину жгло так, словно между лопаток упирался чужой пристальный взгляд.

На кухне царил утренний полумрак. Фред с трудом растолкал заслонку тяжелой чугунной плиты. Внутри ещё теплились ночные угли, подернутые серой золой. Ломая спички из-за крупной дрожи в руках, он кое-как разжег щепу, бросил пару сухих поленец и водрузил тяжелый пузатый чайник прямо над огненным зевом. Чтобы занять одеревеневшие пальцы и спрятать дрожь, Фред схватил металлическую кочергу и принялся с глухим стуком шуровать в топочной дверце, выбивая снопы искр и не смея поднять взгляд на потолок, где над кухней располагался его кабинет. Пока чайник закипал, Фред натянул у плиты на ноги потертые кожаные башмаки.

Сверху, из его кабинета, доносились мерные шаги Артура: вот тот сбросил тяжелые сапоги, вот скрипнула половица у шкафа. Каждый этот звук отозвался в сердце Фреда ледяным уколом. Он стоял посреди кухни, не в силах перевести дыхание, и каждую секунду ждал, что сверху раздастся удивленный и недоуменный голос племянника: «Дядя Фред, а что это за бумага летит из-под моего пальто?»

Вскоре закипающий чайник выпустил из носика тонкую струю пара. Фред нарезал подсохший хлеб, намазал его слоем масла и выложил на тарелку пару кусков холодного вареного окорока — простой, привычный завтрак, который он сотни раз готовил для племянника.

Артур спустился на кухню уже в сухой домашней куртке, потирая замёрзшие ладони, и с аппетитом уселся за деревянный стол.

— Ах, дядя, вы не представляете, какая грязь на бостонском тракте! — весело заговорил юноша, подвигая к себе тарелку с мясом и хватая кусок хлеба: — Карету трясло так, что я думал, у нее отлетят колеса...

Он набил рот и запил всё горячим чаем из кружки, но постепенно его голодный пыл угас. Голос Артура стал тише, а движения — медленнее.

Фред выдал себя сам. Он стоял у плиты, спиной к окну, и его руки, державшие заварочный чайник, так крупно дрожали, что крышка непрерывно звякала о фарфоровый бок. Вместо того чтобы слушать рассказ о дороге, Фред замер, вытянув шею, и раз за разом бросал тревожные, почти испуганные взгляды на потолок — туда, где над кухней располагался его кабинет.

Артур отложил недоеденный хлеб и внимательно присмотрелся к дяде.

— Дядя Фред... — тихо произнес он, опустив кружку на стол. — Что с вами? На вас лица нет, руки ходят ходуном, и вы все время оглядываетесь наверх. Что-то произошло, пока меня не было?

Фред резко поставил чайник на плиту — фарфор с громким стуком ударился об чугун.

— Простуда, Артур, банальная сырость, — быстро заговорил он, предпринимая судорожную попытку улыбнуться, хотя губы его едва слушались.

Он принялся лихорадочно хлопотать у стола, неловко переставляя баночку с джемом и ложки, лишь бы заняться хоть чем-то и спрятать трясущиеся пальцы:

— Всю ночь дождем заливало, ветром продуло кабинет... Вот и знобит с самого утра, суставы ломит. Ешь-ешь, не обращай внимания! Лучше скажи, как там мистер Уоллес? Передал он тебе те документы по праву, о которых вы говорили на прошлой неделе?

В это время кто-то на улице несколько раз уверенно и гулко постучал прямо в дверную панель. Напряженный воздух на кухне будто лопнул.

Фред с облегчением выдохнул, почувствовав, как с груди свалился пудовый камень.

— Видно, почта или кто-то с фермы, пойду отворю, — бросил он через плечо Артуру, уже не заботясь о том, насколько правдоподобно звучит его оправдание про болезнь.

Быстрым, почти суетливым шагом он пересек прихожую, отер холодный пот со лба и взялся за холодную бронзовую ручку двери.

На пороге стоял Старый Миллер из соседнего поместья. В сумерках проступающего рассвета его лицо казалось серым.

— Здорово, Фред, — буркнул он, вытирая усы ладонью. — Прости за ранний визит, еще и семи нет... но у тебя там, в саду беда. Я на рассвете пошел запруду проверять, а там край оврага съехал. Смотрю — из-под корней что-то темнеет... Похоже, старая кошма с костями или суконный тюк. Ты бы пошел глянул, пока туда собаки не сбежались.

Фред застыл, крепко сжав бронзовую ручку двери. На его лице застыла дежурная улыбка, но он чувствовал, как земля уходит у него из под ног.

Барнс всё ещё стоял с натянутой, одеревеневшей улыбкой, а в ушах у него уже нарастал тяжелый гул. Но не успел он выдавить из себя ни слова, как за спиной раздались быстрые шаги.

В прихожую вышел Артур, вытирая губы салфеткой.

— Доброе утро, мистер Миллер! — бодро заговорил юноша, опираясь рукой о дверной косяк.

Услышав последние слова старика про овраг и размытые корни, он живейшим образом заинтересовался:

— Надо же, какой силы был ливень! Дядя Фред, давайте я сбегаю гляну? Вдруг это старый хозяйственный инвентарь или остатки прежней ограды? Пойдемте, мистер Миллер, покажете, где именно просело.

Миллер добродушно хмыкнул:

— Вот это дело, Артур! Молодые ноги быстрее дошагают. Пошли, сынок, я тебе покажу. Там сложного ничего нет, аккурат за парником, где уклон к канаве идет.

Старик развернулся на крыльце и сделал шаг вниз, на размокшую дорожку, пока Артур энергично втискивал ноги в еще сырые сапоги, совершенно не замечая, как Фред рядом медленно оседает вдоль дверной рамы. Всплеск юношеского задора, скрип кожаных задников, сухое похлопывание по плечу — весь этот обыденный, оживленный шум проносился мимо Фреда, словно за плотной пеленой воды. Племянник шагнул за порог через секунду. Вслед за соседом. Туда, к яблоне.

Язык словно налился свинцом и присох к нёбу. Фред с ужасающей четкостью понимал, что прямо сейчас нужно броситься вслед, закричать, выдумать любую ложь, но тело отказом отвечало на приказы разума.

Дождь утих, и в этой звенящей утренней свежести было отчетливо слышно, как Миллер на ходу что-то объясняет Артуру, активно жестикулируя, а тот понимающе кивает.

Фред так и остался стоять в проеме открытой двери, словно высеченная из камня статуя. Сердце колотилось где-то в самом горле, но тело потеряло способность двигаться.

В звенящей, влажной тишине, наступившей после ливня, звуки из сада долетали с пугающей, болезненной четкостью. Хлюпанье размокшей глины под тяжелыми сапогами. Хруст сломанной ветки. Затем — глухой, металлический звук: Миллер, должно быть, зацепил лопатой или тяжелым шестом край находки.

Затем всё смолкло. Наступила пауза, длившаяся, казалось, вечность.

И следом из глубины сада донесся отчаянный, потрясенный возглас старика, резко оборвавшийся на полуслове. Шаги затихли. Двое мужчин у яблони надолго замерли над размытой ямой, вглядываясь в то, что земля прятала долгие годы. Фред закрыл глаза и тяжело прислонился затылком к дверному косяку, понимая: обратного пути больше нет.

В тишине двора заскрипела галька — послышались частые, удаляющиеся шаги Миллера. Старик, даже не попрощавшись, рванул через калитку — на счастье, патрульный экипаж шерифа как раз совершал утренний объезд соседнего выгона после ночной бури.

А к открытой двери шаг за шагом приближался Артур. В его руках ничего не было, но смотрел он на Фреда так, словно видел перед собой призрака.

— Мистер Миллер ушел за шерифом, — тихо, почти шепотом произнес племянник, заглядывая дяде прямо в глаза. — Там в яме... сапог с латунной пряжкой. Такой же, какой носил… дядя Томас. И ты... ты с самого утра не находишь себе места.

Артур сделал шаг через порог, и его голос прервался:

— Дядя Фред, что происходило в этом доме, пока меня не было?

В тяжелой тишине прихожей напольные часы с сухим кликом спустили гирю и гулко пробили семь ударов. В этот же миг за калиткой прогрохотали колеса патрульного экипажа. Фред закрыл глаза: с момента визита Миллера до появления шерифа не прошло и десяти минут.

Затем Фред тяжело выдохнул. Из его груди вырвался звук, похожий на свист стравливаемого пара. Вдруг вся паника в его глазах уступила место звенящей, мертвой пустоте. Он выпрямился, оправил мятый воротник и посмотрел на племянника прямым, немигающим взглядом.

— Ты хочешь знать, Артур? — тихо, но абсолютно отчетливо произнес Фред. — Тогда слушай.

Он ровным, будничным тоном, будто зачитывал бухгалтерскую ведомость, изложил всю цепочку событий: как годами подделывал векселя брата, как Томас всё раскрыл в тот дождливый ноябрьский вечер, и как короткая стычка у камина закончилась смертью. Фред подробно описал, как прятал тело под яблоней, как сжигал его вещи и переписывал бумаги.

Племянник слушал, белея с каждой секундой и бессильно сжимая кулаки, пока Фред не закончил:

— Наверху, под твоим мокрым пальто, лежит письмо шерифу. Я написал его сегодня ночью. Я просто устал бежать.

Вдали за деревьями послышался глухой стук колес и торопливый, дробный цокот копыт — Миллер возвращался, и не один. Шум приближающегося экипажа нарастал с каждой секундой.

Фред даже не повернул головы на этот звук. Он лишь сделал полшага к племяннику и ровным, почти лишенным эмоций голосом произнес:

— Одна тысяча двести долларов. Золотыми монетами. Они лежат в подвале этого дома, за третьей секцией стеллажа с консервацией. Там нужно поддеть третью плиту пола от угла... Это твое, Артур. Все, что осталось от доли твоего отца.

Артур застыл, переводя ошеломленный, полный боли взгляд с дядюшки на дорогу, где из-за поворота уже показывалась тяжелая повозка шерифа.

— Почему?.. — вырвалось у юноши, и в его голосе звенящим надрывом сплелись гнев и отчаяние. — Дядя Фред, почему ты не признался раньше?! Зачем ты жил с этим адом четыре года, зачем заставлял меня верить в его отъезд?!

Он сделал шаг к Фреду, пытаясь схватить его за отворот жилета, требуя ответа, но разговор прервал резкий, оклик от садовой калитки.

Помощник шерифа уже спрыгивал с облучка, на ходу расстегивая кобуру, а за его спиной тяжело шагал представитель закона, насупив брови и держа тяжелый металлический саквояж. Время ушло.

Как только представительный шериф и его люди зашли в дом, Фред спокойно и безропотно вытянул руки. Запястья сжало холодное железо.

— Не тратьте время на допрос, шериф, — тихо произнес он. — Поднимитесь на второй этаж. На кровати под пальто лежит письмо, адресованное вам. Я составил его сегодня ночью.

Один из помощников мгновенно исчез за дверью, а шериф остался на крыльце, строгим взглядом смерив бледного, дрожащего Артура, который так и застыл у входа, не в силах осмыслить происходящее.

Ожидание длилось недолго. Помощник вскоре спустился, держа в руках исписанные страницы. Шериф развернул конверт и погрузился в чтение, вчитываясь в зафиксированные на бумаге детали преступления четырехлетней давности. По мере того как его глаза скользили по строчкам, лицо представителя закона становилось все мрачнее.

Завершив чтение, он аккуратно сложил бумаги и поднял суровый взгляд на Фреда:

— Что ж, мистера Барнса это уже не вернет, но закон свое возьмет. Фред Барнс, вы арестованы.

Помощники шерифа взяли Фреда под руки и повели по размокшей садовой дорожке к ожидающему экипажу. Тяжелые тучи над Бостоном начали неохотно расходиться, пропуская первые, холодные лучи солнца, которые безжалостно осветили обветшалый фасад старого дома. Уже у самой подножки экипажа Фред на мгновение замер. Он обернулся, и его усталый, пустой взгляд встретился с широко раскрытыми глазами Артура. В этом долгом, безмолвном контакте не было ни просьбы о прощении, ни раскаяния — лишь тяжелая, глухая передача прав на эти проклятые стены и на то золото, что покоилось в сыром мраке подвала под третьей плитой.

Дверца захлопнулась с сухим щелчком, повозка тронулась, оставляя Артура абсолютно одного на скрипучем крыльце. Юноша смотрел вслед удаляющимся колесам, с пугающей ясностью осознавая, что его прежняя жизнь закончилась ровно в ту секунду, когда у корней яблони блеснула латунная пряжка.

Тяжелая дубовая дверь дома закрылась с глухим, окончательным стуком, отсекая шум удаляющегося экипажа и блеклые лучи утреннего солнца. В прихожей мгновенно воцарилась удушающая, звенящая тишина.

Артур остался один.

Он стоял, прижавшись спиной к прохладному дереву двери, и оцепенело смотрел перед собой. Воздух в доме казался густым, сырым и отравленным. В нем смешались запахи остывшего фарфорового чайника, гари из чугунной плиты и размокшей садовой грязи, которую Миллер и помощники шерифа нанесли на половики. Но сильнее всего Артур ощущал невидимый, въевшийся в эти стены запах лжи.

Каждый шаг давался с трудом, будто ноги одеревенели. Юноша медленно прошел на кухню. Там, на деревянном столе, все еще лежала его недоеденная корка хлеба и пару кусков холодного окорока — простой завтрак, который Фред заботливо нарезал для него всего полчаса назад. На остывающей чугунной плите застыл заварочный чайник. Тот самый, чья крышка так испуганно и непрерывно звякала в дрожащих руках дяди.

Артура захлестнула неожиданная, липкая тошнота.

Он перевел взгляд на свои руки, на промокающие сапоги, на сухую домашнюю куртку. С ужасающей, вымораживающей четкостью он осознал: его учеба в Бостоне, его книги, эта одежда, даже хлеб на столе — все было оплачено деньгами человека, чьи остатки прямо сейчас лежат под яблоней с латунной пряжкой на истлевшем сапоге. Четыре года он жил в уюте и беззаботности, пока человек, которого он считал своим благодетелем, носил в душе этот ад и пересчитывал краденое золото.

Он почувствовал себя не просто жертвой обмана, а невольным соучастником. Паразитом, выросшим на чужой крови и чужой смерти.

Артур медленно отступил от стола, словно еда на нем была ядовитой. Взгляд его упал на темный проем, ведущий в подвал. Где-то там, за третьей секцией стеллажа, под плитой пола покоились тысяча двести долларов золотыми монетами. «Это твое, Артур» — эти слова Фреда теперь звучали в ушах не как проявление последней справедливости, а как тяжелое, немытое клеймо.

Идти туда, искать это золото или прикасаться к нему вызвало у Артура такое глубокое, физическое омерзение, что он судорожно сжал кулаки.

Ни сил подняться на второй этаж, где в кабинете на смятом покрывале все еще сохранился след от отобранного полицейскими конверта, ни сил выйти во двор, к разрытой яме у яблони, у него не было. Артур опустился на край жесткой деревянной скамьи у входа в прихожую. Он сжался, уткнувшись локтями в колени, и уставился немигающим взглядом в пустой коридор. Старый дом, бывший для него единственным пристанищем и символом семейного тепла, за одну минуту превратился в холодный, сырой склеп.

Надо было что-то делать. Первым делом Артур решил подняться на второй этаж и внимательно осмотреться в кабинете дяди.

Скрип деревянных ступеней раздавался в пустом доме с оглушительной громкостью. Артур медленно поднялся на второй этаж, чувствуя, как с каждым шагом зазоры между прошлым и настоящим окончательно рушатся.

В кабинете царил сумрак. Серый утренний свет сквозь затуманенное окно выхватывал из полумрака массивный дубовый стол, покрытый мелкой пылью и поблескивающими капельками высохших чернил. На смятом спальном покрывале все еще отчетливо сохранялся вдавленный след от конверта с алой сургучной печатью, который забрал с собой помощник шерифа.

Юноша подошел к столу и опустил пальцы на прохладную, полированную древесину. Здесь стояла открытая латунная чернильница, лежала остывшая деревянная трубка с черной золой на дне и медная ложка, на которой застыли темно-красные капли сургуча. Все эти обыденные, знакомые с детства предметы теперь казались вещественными доказательствами преступления.

Артур выдвинул верхний ящик стола: внутри аккуратными стопками лежали конспекты по юридическим наукам, счета за его собственное проживание в Бостоне, квитанции из университета и заложенные купчие. Каждый документ, оплаченный рукой Фреда, теперь жег пальцы, словно раскаленное железо.

Подойдя к окну, Артур взглянул вниз, в задний сад. Отсюда разрытая яма у подножия старой яблони выглядела как зияющая рана на сырой земле. Именно здесь, за этим столом, Фред сидел ночь за ночью, всматриваясь в темноту двора и пытаясь заглушить липкий страх.

Артур тяжело оперся руками о край стола и посмотрел в пыльное зеркало на стене. На него смотрел бледный, повзрослевший на десять лет юноша с темными кругами от усталости под глазами. Время детской наивности прошло: в этой комнате, среди следов чужого греха и фальшивых бумаг, ему предстояло принять решение, как жить дальше.

Тишину кабинета нарушало только его собственное прерывистое дыхание. Артур выпрямился, отводя взгляд от зеркала, и еще раз посмотрел на рассыпанные по столу счета. Страх и парализующий шок постепенно уступали место тяжелой, свинцовой опустошенности во всем теле. Вопросы «почему?» и «за что?» больше не требовали ответов — остался лишь глухой, неоспоримый факт: чтобы двинуться дальше, нужно закрыть эту последнюю главу и собственными глазами увидеть то, из-за чего рухнул его мир.

Юноша вышел из кабинета, миновал погруженную в сумрак прихожую и спустился на кухню. Возле остывшей чугунной плиты стояла масляная лампа. Артур чиркнул спичкой; яркий язычок пламени качнулся, отбросив на бревенчатые стены длинную, дрожащую тень. Зажав ручку лампы в заскорузлых от холода пальцах, он подошел к низкой, сколоченной из тяжелых досок двери, ведущей в подполье.

Засов поддался с тугим, ржавым скрипом. Открывшийся проем встретил его волной сырого, ледяного воздуха, пропитанного запахом плесени, старого картофеля и влажной глины.

Артур начал медленно спускаться по скользким каменным ступеням. Каблуки его сапог отзывались глухим эхом в тесном пространстве. Свет лампы выхватывал из мрака шершавые стены, покрытые белесым налетом грибка, и тяжелые дубовые стеллажи с запыленными банками консервации.

Он миновал первую секцию, затем вторую. Сердце судорожно сжалось, когда он остановился у третьей секции стеллажа.

Опустив лампу ниже, Артур присмотрелся к полу. Плиты здесь были уложены плотно, но у стены, прямо под нижней полкой, камни выглядели иначе: стыки были замазаны старой, потрескавшейся смолой. Артур опустился на колени прямо в сырую пыль, не обращая внимания на то, как холод въедается в ткань брюк. Поставив лампу рядом, он нащупал пальцами край третьей плиты от угла — там, где под нее уходил глубокий зазор.

Приложив усилие, юноша потянул тяжелый, шершавый камень на себя. Плита с глухим, сочным хрустом поддалась, выбивая облачко древней пыли, и откинулась в сторону.

В подполье открылась неглубокая, выбитая в земле ниша. Свет масляной лампы упал в темноту углубления и выхватил два брезентовых свертка, густо пропитанных черной смолой и обмотанных бечевкой.

Артур протянул дрожащую руку и коснулся холста. Свертки оказались невероятно тяжелыми, словно внутри находились не деньги, а отлитые из свинца ядра. При малейшем движении изнутри донесся глухой, тяжелый, лишенный звонкости звук плотно уложенного золота. Это были те самые тысячи двести долларов «двойными орлами» чеканки семьдесят девятого года.

Юноша замер на коленях перед вскрытой нишей, глядя на эти два смолистых свертка, ради которых четыре года назад лишили жизни человека, а его самого превратили в слепого должника.

Артур вспомнил, как Фред спускался в этот подвал за картофелем, или за заготовками. Он проходил мимо этой плиты сотни раз. Наступал на нее ногами, когда нес Артуру поднос с чаем, когда гордо обнимал за плечи после успешной сдачи экзаменов или утешал после смерти матери.

Как человек мог спать, есть и улыбаться в доме, где под полом зарыто золото убитого им брата, а во дворе — его истлевшие останки?

Это было не просто преступление, совершенное в порыве безумия или страха. Это была патологическая, леденящая душу способность жить две жизни одновременно. Фред не был чудовищем из страшных сказок. Он был заботливым, тихим дядей, который по вечерам нарезал хлеб и заваривал чай, — и он же являлся хладнокровным убийцей. И именно эта обыденность, эта будничная прозаичность зла пугала Артура больше всего.

Артур аккуратно запустил обе руки в нишу. Пальцы соскользнули по липкой, загрубевшей смоле, и с большим трудом юноша вытянул тяжелые свертки на холодный каменный пол. Они легли на пыльные плиты с глухим, свинцовым стуком.

Его пальцы, испачканные сажей и подвальной грязью, находились в крупной дрожи. Артур подтянул к себе один из брезентовых свертков и ногтем зацепил край заскорузлой бечевки, стягивавшей пропитанную смолой ткань. Узел поддался с сухим хрустом. Юноша развернул жесткий холст: внутри плотными, ровными рядами, переложенными истлевшей бумагой, лежали тяжелые желтые диски.

Он осторожно взял одну из монет.

Она была непривычно тяжелой для своего размера и хранила ледяной холод подземелья. Артур поднес ее ближе к желтому язычку пламени масляной лампы. Свет качнулся, заиграв на тусклом, матовом блеске чистого золота.

На аверсе отчеканенный профиль Свободы в венце смотрел в темноту подвала, а над ним полукругом замерли тринадцать звезд. Артур перевернул монету. На обороте расправил крылья геральдический орел, сжимающий в лапах стрелы и оливковую ветвь, а над его головой четко выделялся год: 1879.

Двадцать долларов. «Двойной орел».

Гурт монеты был абсолютно чистым, без единой царапины — эти деньги никогда не ходили по рукам, не бывали в кошельках торговцев и не звенели на стойках бостонских таверн. Они четыре года пролежали в этой яме, дожидаясь своего часа.

Артур взвесил тяжелый золотой диск на ладони, а затем аккуратно вернул его обратно в ровный ряд, к остальным монетам.

Шок постепенно уступал место холодному, трезвому расчету. Помощник шерифа забрал из кабинета только исповедальное письмо Фреда, но власти неизбежно вернутся. Завтра или через пару дней здесь будут следователи, судейские чиновники и зеваки. Если полиция обнаружит нишу прямо сейчас, золото будет конфисковано как орудие и предмет преступления, утонув в бюрократической машине штата Массачусетс, или разворовано.

Артур понимал: принимать решение о судьбе этих денег на горячую голову, стоя на коленях в сырой грязи, нельзя.

Он аккуратно загнул края жесткого, пропитанного смолой брезента и плотно завязал бечевку прежним узлом. Затем юноша уложил оба тяжелых свертка обратно в земляное углубление, подвинул каменную плиту и с усилием вогнал ее на прежнее место. Потратив еще несколько минут, Артур присыпал стыки подвальной пылью и мелким сором, сглаживая любые следы своего присутствия.

Поднявшись на ноги, он взял масляную лампу и сделал шаг назад. В дрожащем желтом свете пламени пол у третьей секции стеллажа выглядел абсолютно обыденно. Никто, кто не знал тайны Фреда, не догадался бы, что под этой испачканной глиной плитой лежит целое состояние.

Артур начал медленно подниматься по каменным ступеням наверх, точно зная, что вернется сюда только тогда, когда будет полностью готов.

Выбравшись из ледяного полумрака подвала, Артур затворил тяжелую дверь и задвинул ржавый засов. На кухне было тихо и холодно. Чугунная плита окончательно остыла, и от нее больше не шло тепла.

Юноша задул масляную лампу. В наступивших сумерках он подошел к столу, где все еще лежал скромный завтрак, приготовленный Фредом: пару кусков заветрившегося окорока и подсохшая корка хлеба.

Не чувствуя вкуса, двигаясь совершенно механически, Артур сел на стул и стал есть. Он жевал медленно, подавляя подступающую к горлу тошноту. Это не было проявлением голода или цинизма — просто организм, истощенный колоссальным стрессом, требовал хоть каких-то сил, чтобы не рухнуть прямо здесь, на холодные половики. Каждый кусок давался с трудом, но Артур доел всё до последней крошки, будто выполнял тяжелый, нелепый ритуал прощания с прежней жизнью.

Оставив пустую тарелку на столе, он поднялся на второй этаж. Он не стал заходить в дядин кабинет — ноги сами привели его в маленькую гостевую спальню.

Артур не стал скидывать сапоги и снимать одежду, пропитанную запахом сырости и подвальной сажи. Он просто рухнул на кровать поверх покрывала и уставился немигающим взглядом в темноту потолка. Усталость, накопившаяся за эти сумасшедшие часы, наконец взяла свое: тело налилось свинцовой тяжестью, а мысли стали путаться.

За окном снова зашумел мелкий бостонский дождь, капли дробно застучали по карнизу. Под этот монотонный, убаюкивающий шум Артур провалился в тяжелый, беспамятный сон без сновидений — первый сон в доме, где больше не было секретов, но и не осталось надежды.

Утром следующего дня Артур очнулся от гулкого треска, содрогавшего всю входную дверь. Голова после вчерашнего тяжелого сна казалась налитой свинцом, одетая с вечера одежда замялась и неприятно давила в плечах, а во рту стоял сухой, горький привкус. Он встал с кровати, ощущая разбитость в каждой мышце, и медленно сошел по скрипучим ступеням на первый этаж.

За окном кухни расстилался чистый, ослепительно-солнечный день. Но эта ясная погода лишь с жесткой отчетливостью обнажила весь ужас происходящего: в заднем саду, прямо на пожухлой осенней траве, уже лежали первые свежие кучи черной земли. Двое мужчин в рабочих куртках, мерно взмахивая лопатами, вгрызались в грунт под яблоней, а чуть в отдалении у забора стоял местный констебль.

Когда Артур распахнул тяжелую дверь, за ней обнаружился помощник шерифа. В его строгом, но подчеркнуто вежливом тоне не было ни капли враждебности — только сухой служебный долг:

— Здравствуйте, мистер Барнс. Шериф приказал вас не беспокоить до самого утра, но сейчас просил позвать. Мы привезли рабочих для раскопок... останков Томаса Барнса. Шериф ждет вас у садовой калитки, оформите пару протоколов и ответьте на уточняющие вопросы.

Артур с трудом сглотнул, кивнул помощнику и пошел за ним в сад. Яркое сентябрьское солнце не грело, лишь безжалостно высвечивало каждую деталь: разрытую рыхлую землю, брошенные у яблони рогожи и угрюмые фигуры рабочих.

Шериф стоял у садовой калитки, опираясь на резную трость, и курил дешевку, пуская сизые колечки дыма в прозрачный осенний воздух. Увидев Артура, он вынул трубку изо рта и кивнул с тяжелым, профессиональным сочувствием.

— Тяжелое утро, мистер Барнс. Понимаю. Но закон не ждет, — шериф вынул трубку изо рта и кивнул с суровым сочувствием. — Мы изучили признание вашего дяди. Он подробно описал, как четыре года назад лишил жизни Томаса и спрятал тело здесь, под яблоней.

Шериф развернул исписанный листок и пробежал по нему взглядом.

— Кроме того, ваш дядя сознался, что забрал у Томаса двенадцать сотен долларов золотыми монетами чеканки семьдесят девятого года и спрятал их в подвале этого дома, под одной из каменных плит. Мы еще не успели провести там досмотр — сначала нужно было приступить к раскопкам в саду и дождаться вас.

Шериф смерил Артура внимательным, испытующим взглядом:

— Мы сейчас спустимся в подвал, чтобы изъять эти деньги как вещественное доказательство. Вы не замечали там следов свежей кладки или отодвинутых плит? Мог ли Фред за эти годы перепрятать золото в другое место или часть из него потратить?

Артур замер. Руки в карманах куртки сжались в кулаки. В голове мгновенно вспыхнул образ сырого подвала, откинутой каменной плиты и двух тяжелых, пахнущих смолой брезентовых свертков, где прямо сейчас лежали те самые 1 200 долларов — шестьдесят золотых монет чеканки семьдесят девятого года, за которые четыре года назад заплатили человеческой жизнью.

Артур с трудом подавил дрожь в руках и сунул их глубоко в карманы мятой куртки. Мысли в голове неслись с бешеной скоростью. Внизу, под полом кухни, под слоем подвальной грязи лежал просмоленый брезент с шестьюдесятью тяжелыми «двойными орлами». Если шериф спустится туда прямо сейчас, он заберет монеты, перевернет весь дом верх дном и закроет это дело, заклеймив все семейное имя Барнсов.

Юноша медленно выдохнул, глядя шерифу прямо в глаза, и придал своему голосу максимально естественное, усталое замешательство.

— В подвале десятки плит, шериф. Дядя постоянно спускался туда за картофелем и углем, я никогда не замечал там ничего подозрительного, — Артур сделал небольшую паузу, поморщившись, будто от нахлынувшей головной боли. — Но если вы ищете эти деньги, то искренне советую вам первым делом проверить не старый подвал, а финансовые бумаги Фреда у него в кабинете.

Шериф прищурился, вынимая изо рта трубку:

— О чем ты, Артур?

— Вчера вечером я заходил в его кабинет, — ровным, почти безучастным тоном продолжал Артур. — Там вся столешница завалена долговыми расписками, счетами из Бостона и заложенными купчими. Фред, то есть дядя, годы жил не по средствам. Он оплачивал мое обучение в университете, содержал этот дом и постоянно гасил какие-то древние векселя. Помощник забрал письмо, но вы видели его книги расходов?

Шериф задумчиво переглянулся со своим помощником, стоявшим чуть позади.

— Вы правда верите, что человек, который четыре года мучился страхом и дошел до безумия, хранил бы всю сумму нетронутой прямо у себя под ногами? — Артур качнул головой. — Фред путается в показаниях. В письме он мог указать подвал просто потому, что помнил, куда изначально спрятал деньги в восемьдесят третьем. Но за эти годы он наверняка частями сбывал монеты бостонским ростовщикам или расплачивался ими по своим тайным долгам. Если в подвале что-то и было, он давно всё потратил.

Шериф поскреб подбородок, обдумывая слова юноши. Логика Артура звучала убедительно: признательные записки сломленных преступников часто грешили неточностями, а долги Фреда действительно подшивались к делу.

— Хм... А ведь в этом есть смысл, — пробормотал шериф, делая пометку в своей записной книжке. Он обернулся через плечо к стоящему чуть позади молодому полицейскому:

— Помощник Стоун, зафиксируйте: нужно отправить запрос в Бостонский городской банк и затребовать реестры ростовщиков в торговом порту. Если Фред Барнс пускал «двойных орлов» в оборот, там должны были всплыть монеты чеканки семьдесят девятого года.

Стоун спешно вытащил из планшета карандаш и кивнул:

— Сделаю, шериф.

Представитель закона снова повернулся к Артуру и хлопнул его по плечу: — Ладно, мистер Барнс. В подвал мы всё равно заглянем для очистки совести, но позже. А сейчас побудем у садовой калитки — рабочие уже заканчивают.

Артур незаметно перевел дыхание. Выиграно главное — время. Подозрения шерифа сместились на бостонские банки и старые долги Фреда, а это значит, что у юноши появился шанс обдумать свой следующий шаг.

Артур встал у края сада, словно парализованный, наблюдая, как двое рабочих в заскорузлых куртках медленно и размеренно вонзают лопаты в влажную землю под яблоней. Легкий осенний ветер доносил сырой, тяжелый запах перегноя и раскопанного грунта. Каждое движение металлических лезвий отзывалось глухим ударом в груди юноши.

Он старался не смотреть на то, что постепенно появлялось из черной ямы. Вспышки золотого утреннего света на мокрой от росы траве казались издевательством — природа жила своей жизнью, пока под корнями дерева рушились последние остатки его прежнего мира.

Шериф подошел сзади, слегка притрагиваясь к полям шляпы, и тихо кашлянул, привлекая внимание.

— Коронер закончит осмотр к полудню, мистер Барнс, — произнес он низким, сдержанным голосом:

— Мы связывались с преподобным из прихода Святого Иоанна. Он уже осведомлен о случившемся и дал согласие. Как только закончатся все формальности и оформление протоколов, останки вашего отца перевезут на церковный двор. Его предадут земле как христианина на приходском кладбище, совсем рядом, буквально в миле отсюда.

Артур лишь медленно кивнул, не переводя взгляда от яблони.

Приход Святого Иоанна. Небольшой церковный двор с потемневшими от времени гранитными плитами и высокими вязами. Томас обретет покой совсем близко — так близко, что Артур, выходя из дома или отправляясь в Бостон, будет каждый раз проходить мимо этой высокой каменной ограды.

Полиция и рабочие уехали ближе к полудню, заставив задний двор замолчать. Опустевший сад выглядел разоренным: раскопанная яма под яблоней, обвалившиеся края рыхлой черной земли и отпечатки тяжелых сапог на пожухлой траве.

Артур остался в доме один. Гнетущая, почти осязаемая тишина давила на уши.

Юноша понимал: у него нет времени на рефлексию. Ложь, которую он так убедительно преподнес шерифу — история о том, что Фред мог расплатиться монетами по бостонским долгам, — сработала, но она была лишь временной отсрочкой. Если следователи в Бостоне не найдут следов «двойных орлов» у ростовщиков, или если шериф все же решит «для очистки совести» перевернуть подвал, шестьдесят золотых монет будут найдены. И тогда Артура обвинят в укрывательстве улик и соучастии.

Оставлять тысячу двести долларов под плитой у третьей секции стеллажа больше было нельзя.

Артур дождался глубокой ночи. Когда в окнах далеких соседей погасли последние огни, а Бостон погрузился в глухую осеннюю тьму, он спустился в подвал. На этот раз он не стал зажигать масляную лампу — довольствовался лишь слабым, сумеречным светом огарка свечи, скрытого за металлической заслонкой.

Сдвинуть плиту и достать два смоленых брезентовых свертка заняло всего пару минут. Пальцы быстро замазали опустевшую нишу землей и присыпали пылью, восстанавливая нетронутый вид пола.

Но куда спрятать тяжелый, звенящий металлом груз?

В доме оставлять его опасно — при повторном обыске полиция проверят чердак и дымоходы.

В саду, рядом с раскопанной могилой Томаса, спрятать клад невозможно — земля слишком свежая, любой раскоп привлечет внимание.

Артур завернул свертки в старый грязно-серый плащ, который давно пылился в прихожей, и взвалил тяжелую ношу на плечо. Металл отозвался тяжелым, тупым давлением в лопатку. Выскользнув через заднюю калитку, юноша двинулся вдоль высокой каменной ограды в сторону лесополосы, тянувшейся вдоль дороги к приходу Святого Иоанна. Именно там, в двухстах ярдах от дома, среди заброшенных старых дренажных канав и густого колючего кустарника, лежали поросшие мхом развалины старой водокачки. Это было забытое Богом место, куда никто не заходил годами.

Спустя время, задыхаясь от тяжести и холодного пота, Артур добрался до места. Лопатой, которую он прихватил из сарая, он быстро расчистил лаз между поросшими мхом камнями, положил свертки в глубину каменной ниши и завалил вход дерном и сухими ветками.

Вернувшись домой перед самым рассветом, Артур вымыл испачканные в грязи руки и сжег в печи старый плащ.

Золото Томаса снова было погребено — теперь уже руками его собственного сына. Тайник ушел из дома, но остался достаточно близко, чтобы напоминать Артуру: обратного пути к прежней, чистой жизни больше нет.

Утром Артур проснулся с четким пониманием: прежняя жизнь закончилась. Прошлого больше не существовало, а будущее, к которому его так долго готовили, рухнуло вместе с арестом Фреда и раскопанной могилой в саду. Учеба в университете стала бессмысленной роскошью, оплаченной проклятыми деньгами.

Сев за дубовый стол в кабинете, Артур взял лист плотной бумаги, обмакнул перо в чернила и четким, ровным почерком составил прошение на имя декана. Без лишних подробностей и сбивчивых оправданий — лишь сухие строки о «непредвиденных семейных обстоятельствах и невозможности продолжать обучение».

Сложив письмо и запечатав его каплей темного сургуча, Артур надел пальто и вышел из дома.

Он дошел до ближайшей дилижансной станции на Бостонском тракте. У небольшого деревянного павильона частной курьерской службы «Adams Express» толпился народ. Артур подошел к стойке, за которой молодой приемщик в нарукавниках и кепке раскладывал корреспонденцию.

— В канцелярию деканата в Кембридже. Нужно доставить сегодня до полудня, — произнес Артур, положив конверт на деревянную стойку.

Курьер окинул взглядом адрес на конверте, затем оценил сдержанный, но бледный вид юноши и назвал цену — пятнадцать центов.

Артур вытащил из кармана медяки, отсчитал нужную сумму и задвинул монеты к рассыпанным на столе бланкам. Приемщик привычным движением поставил на конверт тяжелый металлический штемпель и бросил его в кожаную сумку мальчишки-посыльного, уже готового прыгнуть на подножку проходящего омнибуса:

— Будет доставлено лично в руки секретарю, сударь, — буркнул курьер.

Артур кивнул и вышел на улицу. С учебой было покончено.

Пока Артур возвращался от станции, у калитки его дома уже ждал экипаж. На крыльце стоял незнакомец в строгом черном сюртуке и с пухлым кожаным портфелем под мышкой — господин с въедливым, сухим взглядом бостонского служащего.

— Мистер Артур Барнс? — мужчина слегка приподнял цилиндр. — Моя фамилия Эванс. Я представляю интересы кредиторов вашего дяди Фреда и занимаюсь первичной описью имущества Томаса Барнса.

Артур молча жестом пригласил его в гостиную.

Заведя разговор, юрист без лишних прелюдий выложил на стол несколько испещренных цифрами ведомостей.

— Положение, прямо скажем, плачевное, — сухо произнес Эванс, протирая пенсне. — Ваш дядя Фред перед своим... арестом заложил всё, что только можно. Намеченный судом арест счетов и опись имущества уже начались. Если пропавшие двенадцать сотен долларов вашего отца не будут найдены и официальное следствие не приобщит их к делу как изъятое имущество, этот дом, земля и сад уйдут с молотка за долги Фреда в течение месяца.

Артур замер, глядя на ровные колонки цифр.

— А я? — тихо спросил юноша.

— А вы, мистер Барнс, останетесь на улице без единого цента, — просто ответил юрист. — Наследство Томаса состоит из его доли, которая обратилась в те самые золотые монеты. Нет монет — нет наследства. Единственный вариант покрыть долги и сохранить за собой хотя бы часть семейного имущества — это если шериф найдет то самое золото и вернет его в состав наследственной массы.

Эванс уложил бумаги обратно в портфель и поднялся:

— Так что вам остается лишь надеяться, что полиция прочешет подвал или найдет бостонские залоги. Всего доброго.

Когда за юристом закрылась дверь, Артур опустился на стул в прихожей. В ушах отдавался глухой стук собственного сердца.

Ирония ситуации была в том, что прямо сейчас, в двухстах ярдах отсюда, в каменной нише заброшенной водокачки лежали шестьдесят золотых монет — целое состояние, способное спасти его от нищеты, сохранить дом и обеспечить ему безбедное существование. Но он не мог достать ни единой монеты. Отдай он золото следствию — его заклеймят как соучастника, укрывавшего улики. Попробуй потратить хот бы один «двойной орел» — и первая же проверка приведет к нему полицию.

Артур горько усмехнулся: шестьдесят тяжелых золотых монет лежали в грязи, превратившись в совершенно бесполезный, смертельно опасный металл.

Поднявшись в кабинет дяди, он вновь принялся перерывать завалы на дубовом столе. Черновики счетов, неоплаченные квитанции, наглые требования кредиторов — Фред утопал в долгах и закладывал всё, до чего мог дотянуться.

Артур вытащил крайнюю секцию нижнего ящика письменного стола. За ней, в неглубоком фальшивом пазу, белел сложенный вдвое плотный лист бумаги с сургучной печатью.

Это был нотариальный акт пятилетней давности — соглашение о разделении прав на собственность, заключенное между Томасом и Фредом Барнсами.

Артур въедливо вчитался в мелкий, строгий почерк бостонского нотариуса. Фред скрывал этот документ, чтобы продолжать брать ссуды под залог всего поместья, но один из пунктов договора был отпечатан четко и недвусмысленно:

«Жилой дом, прилегающий сад и хозяйственные постройки являются неделимой личной собственностью Томаса Барнса и не могут выступать в качестве залогового имущества или предмета взыскания по личным финансовым обязательствам Фреда Барнса».

Артур медленно опустил бумагу на стол. В груди впервые за весь день ослабла давящая хватка.

Это была соломинка, за которую можно было зацепиться. Если Фред не имел права закладывать дом, то все претензии кредиторов на недвижимость — пустой звук. Эвансу и его бостонским клиентам придется отступить через суд. Дом останется за Артурoм как единственным прямым наследником Томаса, а вопрос о «пропавшем золоте» потеряет свою отчаянную остроту.