Czytaj książkę: «Доктор Разумов. Книга 2»

Глава 1

— Андрей Геннадьевич Разумов, — представился я, слегка склонив голову, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя всё во мне натянулось, как струна. — Здешний доктор.

Добролюбов не спешил отвечать на приветствие сразу — несколько долгих секунд он просто разглядывал меня, неторопливо, оценивающе, тем самым тяжёлым, изучающим взглядом, каким, должно быть, привык оглядывать просителей в приёмных Государственного совета. Взгляд человека, который за версту чувствует, чего от кого можно добиться — угрозой, деньгами или лестью.

— Разумов, — повторил он моё имя, будто пробуя его на вкус. — Наслышан, доктор. Наслышан.

Меня царапнуло это слово — «наслышан». Слишком уж многозначительно оно прозвучало.

— Признаться, — продолжил Добролюбов, чуть склонив голову набок, в уголках его губ мелькнула тонкая, оценивающая улыбка, — до меня доходили толки о неком враче в глуши, который лечит буйных без цепей и розог. Кажется, даже слово какое-то мудрёное употребляют — не то «гуманный подход», не то что-то в этом роде.

Он ухмыльнулся, зыркнув на Кляйна и я понял откуда Добролюбов знает про меня.

— Признаюсь, любопытно было бы послушать из первых уст. Обычно подобные новшества либо блажь столичных умников, начитавшихся заграничных книжек, либо действительно нечто дельное. Вы к какому лагерю себя относите, Андрей Геннадьевич?

Он произнёс это легко, почти светски, но я слишком хорошо знал этот тип людей — таким вопросом не праздный интерес утоляют, а прощупывают, откуда у человека сила, чем его можно взять. Не деньгами ли на новые методы соблазнить, чтобы потом держать на коротком поводке. Не через тщеславие ли — обещанием признания, кафедры, покровительства. А может, напротив — проверяют, не смутьян ли, не из тех ли, кто под видом «гуманности» сеет опасное вольнодумство среди простого народа. Думаю, у Анны Громовой он тоже что-то подобное спрашивал.

— Я полагаю, — ответил я осторожно, выбирая слова с той же тщательностью, с какой недавно отмерял капли лауданума, — что жестокость редко лечит, Дмитрий Сергеевич. Испуганный, избитый человек не выздоравливает быстрее — он лишь становится тише из страха, а это разные вещи.

— Занятно, занятно, — протянул Добролюбов. — Смелые суждения для провинциального врача. Такие суждения, знаете ли, иногда далеко заводят человека. В обе стороны — что вверх, что вниз.

В этих последних словах прозвучала явная, хоть и завуалированная угроза.

«Вот гусь!» — злобно подумал я.

Играет со мной, как кошка с мышью, — ровно настолько, чтобы дать понять, что видит меня насквозь, и от одного своего слова моя судьба может повернуться как в одну, так и в другую сторону.

Позади меня, за спиной, я услышал, как беспокойно переминается с ноги на ногу Захар — тот явно не находил себе места, порываясь что-то сказать, но не решаясь заговорить в присутствии столь важного гостя без разрешения хозяина.

— Доктор Кляйн, — не выдержал он наконец, шагнув чуть вперёд с той неуклюжей, топорной поспешностью человека, привыкшего решать вопросы кулаками, а не словами, — тут дело такое… случилось кое-что ночью, доложить бы надобно… наедине…

— Захар Савельич, — раздраженно оборвал его Кляйн, — какие бы ни были у вас новости, полагаю, гость с дороги, уставший, голодный, вправе сперва выпить чаю, а не выслушивать доклады на пороге, будто мы тут не лечебница, а казарма.

Он бросил на Захара короткий, но выразительный взгляд, от которого тот тут же осёкся, побагровев и стиснув зубы.

— Прошу простить моих подчинённых за неучтивость, Дмитрий Сергеевич, — Кляйн повернулся к Добролюбову с прежней приветливой улыбкой, хотя в глазах его теперь читалась плохо скрытая настороженность — он явно уловил, что за этой оборванной фразой Захара стоит нечто серьёзное, требующее немедленного, но приватного разговора. — Прошу в дом. Людмила Павловна как раз распорядится насчёт чая, а после дороги вам не помешает и отдохнуть с часок.

— Извольте, — благосклонно кивнул Добролюбов, но, прежде чем последовать за Кляйном к дверям, он ещё раз задержал на мне свой пристальный, оценивающий взгляд. — Мы ещё непременно продолжим наш разговор, Андрей Геннадьевич. У меня, признаться, накопилось к вам немало вопросов.

Кляйн проводил Добролюбова в дом, любезно указывая на ступени, что-то говоря о свежезаваренном чае и дорожной усталости. Захар, однако, не последовал за ними сразу — он на мгновение замешкался у крыльца, а потом, воровато оглянувшись, юркнул следом, но не в гостиную, а куда-то в сторону — видимо, решив перехватить Кляйна раньше, чем тот усядется за стол с высоким гостем.

Я не мог позволить себе остаться в неведении. Выждав несколько секунд, я тоже вошёл в здание, стараясь ступать бесшумно, и свернул в боковой коридор, ведущий к кабинету Кляйна — том самом, где совсем недавно рылся в чертежах подземелий.

Дверь была неплотно прикрыта, и изнутри доносились приглушённые, но всё более резкие голоса.

— …пропала?! — раздался придушенный, яростный шёпот Кляйна. — Как — пропала?! Из запертой камеры?!

— Не знаю, доктор, — забормотал Захар. — Ночью хватился — а её и нет. Засов был на месте, а внутри пусто. Я всех на ноги поднял, обыскал всё, что мог, да без толку…

— Тише ты! — прошипел Кляйн. — Если Добролюбов узнает, что племянницу его упустили за одну ночь, пока меня не было… Ты понимаешь, что он сделает с этой лечебницей? Со мной?! С тобой?!

Я услышал, как что-то глухо стукнуло по столу — видимо, кулак Кляйна.

— Найти! Слышишь? Немедленно найти! Сейчас же!

— Я же говорю, искал уже, — растерянно возразил Захар. — Всю ночь на ногах, обошёл всё, и сад, и…

— Плохо искал! — рявкнул Кляйн, уже не сдерживаясь. — Значит, плохо! Перевернуть всё! Каждый угол, каждую комнату, каждый чулан в этой лечебнице! Куда ей идти? Некуда! Здесь она, далеко не ушла, прячется просто. Хоть из-под земли достань, но чтобы к вечеру она была на месте, в своей камере, будто ничего и не случилось!

— А с гостем что делать? — глухо спросил Захар.

— Гостя я беру на себя, — отрезал Кляйн. — Буду поить чаем, кормить завтраком, показывать хозяйство, тянуть время сколько смогу. А ты — ищи. Хоть носом землю рой, но найди мне эту девчонку, пока Добролюбов не решил прогуляться по лечебнице сам.

Я отступил от двери. Полный обыск. Ожидаемо. А значит…

Флигель. Мою комнату проверят одной из первых — Захар и без того подозревает меня, и уж теперь-то, получив прямой приказ обшарить всё, он туда явится непременно и открыто, возможно, даже лично.

Значит, Анну нужно перепрятать. Но куда? Чердак уже не годился — слишком очевидное место, там тем более все прощерстят. Сад, сараи, хозяйственные постройки — везде найдут, обшарят, Захар теперь землю носом рыть будет, лишь бы выслужиться перед Кляйном.

И тут меня осенила мысль — настолько дерзкая, что я сам на мгновение замер посреди коридора, обдумывая её.

Камера. Та самая, в подвале, откуда мы её вывели.

Никому в голову не придёт искать беглянку в том самом месте, откуда она сбежала. Обыщут весь флигель, все службы, весь сад — но кто станет проверять уже пустую, уже осмотренную клетку? Это было настолько безумно, настолько шло вразрез со здравым смыслом, что как раз поэтому могло сработать. Да рискованно, но сейчас только такой риск и может сыграть.

Выждав момент, когда коридор опустел, я почти бегом бросился к флигелю. Взлетел по лестнице, постучал условным стуком, услышав щелчок щеколды, влетел в комнату, тут же прикрыв за собой дверь.

— Что случилось? — тревожно спросила Анна, увидев моё лицо.

— Гости пожаловали?

— Кляйн?

— Не только он, — хмуро ответил я.

Анна замерла, вглядываясь в моё лицо с нарастающей тревогой.

— С кем же?

Я помедлил секунду, не решаясь произнести это вслух, будто само имя могло причинить ей новую боль.

— С твоим дядей, — сказал я наконец тихо. — С Добролюбовым.

Краска мгновенно схлынула с и без того бледного лица девушки. Она отступила на шаг, будто ища опоры, и рука её судорожно вцепилась в спинку стула.

— Он здесь? — прошептала Анна едва слышно. — Прямо сейчас? Здесь, в лечебнице?

— Да, — подтвердил я. — Пьёт чай с Кляйном в гостиной, насколько я могу судить.

Анна опустилась на стул, будто ноги вдруг отказались её держать, и несколько долгих секунд молчала, глядя в одну точку перед собой — не то в оцепенении, не то в попытке справиться с волной нахлынувших чувств.

— Зачем он приехал? — спросила она наконец. — Проверить, хорошо ли меня заперли?

— Не знаю точно, — честно признался я. — Может быть, и так. А может, у него какие-то иные дела с Кляйном и это просто совпадение.

Она горько усмехнулась, качая головой.

— Вы плохо знаете моего дядю, Андрей Геннадьевич, — сказала она тихо. — Совпадений в его жизни не бывает. Если он здесь — значит, ему это для чего-то нужно. Может, снова хочет убедиться лично, что я не доставлю ему хлопот.

Она подняла на меня глаза.

— А если он захочет увидеть меня? — спросила она вдруг, и голос её дрогнул. — Если спросит у Кляйна, можно ли взглянуть на племянницу, убедиться самому? Он точно захочет этого. Что тогда?

— Меньше всего Кляйну сейчас хочется, чтобы Добролюбов лично спускался в подвал.

— Что же нам делать?

— Кляйн приказал Захару обыскать всю лечебницу, каждый угол, немедленно. Сюда придут, я не сомневаюсь — возможно, уже в ближайшие полчаса.

Анна побледнела, машинально прижав руку к груди.

— Как быть? — прошептала она.

— У меня есть план, — сказал я. — Дерзкий, отчаянный, но, кажется, единственный, который может сработать. Он может показаться тебе очень скверным, о другого у меня нет.

— Какой же?

— Мы вернём тебя обратно. В ту самую камеру, откуда забрали.

Анна отшатнулась, будто я её ударил.

— Обратно? — переспросила она едва слышно. — Туда?

— Только на время, — быстро добавил я, беря её за руки, — на несколько часов, пока не утихнет буря. Никто не станет искать тебя там, Анна, пойми — это последнее место, куда заглянут, потому что все будут уверены, что оттуда вас уже вывели. Это единственное место во всей лечебнице, которое сейчас безопаснее моей собственной комнаты.

Она долго молчала, глядя на меня расширенными от ужаса глазами. Я видел, чего ей стоило даже помыслить о возвращении в тот каменный мешок, где она провела недели, полные страха и отчаяния.

— Да, вы правы. Хорошо, — наконец сказала она. — Если это единственный способ переждать бурю.

— Как только поиски во флигеле и моей комнате закончатся, я верну тебя обратно.

— Идёмте.

— Постой… — остановил я Анну, которая уже направилась к выходу. — Просто так мы в сад не выйдем — заметят. Есть у меня одна идея. Жди здесь, сейчас вернусь.

Я выскользнул из комнаты, подошел к каморке Митрича. Повезло, в коридоре, на вбитом в стену гвозде, висела его старая, застиранная до полной бесформенности телогрейка и мятая войлочная шапка — судя по въевшейся грязи, дворник держал эту одежду отдельно от прочей, чтобы не пачкать комнату.

Как раз то, что нужно.

Я прихватил и телогрейку, и шапку, и, стараясь не привлекать внимания, вернулся в комнату.

— Переодевайся, — сказал я, протягивая Анне поношенную одежду. — Митрич будет наш пропуск через двор. Никто не станет присматриваться к дворнику, бредущему куда-то по своим делам, особенно сейчас, когда все заняты обыском и гостями.

Анна взглянула на грязную, пропахшую землёй и потом телогрейку, но тут же кивнула и принялась переодеваться, отвернувшись к стене.

Через несколько минут передо мной стояла сгорбленная, неприметная фигура — телогрейка была ей велика, скрадывая фигуру, шапка низко надвинута на лоб. Издали, да ещё в суматохе, вполне сошло бы за самого Митрича.

Мы вышли из флигеля порознь — сначала я, спустя полминуты она, как мы условились, стараясь держаться немного позади, ссутулившись, шаркая ногами так, как ходил старый дворник.

Двор был неспокоен — санитары сновали туда-сюда, кто-то заглядывал в хозяйственные постройки, явно уже приступив к обыску по приказу Захара. Я шёл впереди, стараясь выглядеть как можно небрежнее, будто просто прогуливаюсь по делам, то и дело оглядываясь, чтобы убедиться, что Анна не отстаёт.

— Митрич! — вдруг раздался издалека звонкий голос Людмилы Павловны. Она стояла у кухонной пристройки, размахивая рукой. — Митрич, поди сюда, помоги с бочкой, никак сама не сдвину!

Я похолодел. Анна замерла на полшага, растерянно взглянув на меня из-под низко надвинутой шапки.

— Сейчас придёт! — крикнул я в ответ. — Людмила Павловна, он мне тут срочно нужен, дров донести, я его к вам сразу же после отправлю!

— Ну ладно, только не задерживайте его долго! — донеслось в ответ, и, к моему облегчению, она отвернулась, занявшись своей бочкой.

Я перевёл дыхание и только тогда заметил — из-под шапки Анны выбилась тонкая светлая прядь, предательски белевшая на фоне тёмной, грязной ткани. Достаточно было любому присмотреться повнимательнее — и никакой Митрич бы уже не спас.

— Стойте, — шепнул я, быстро подходя вплотную и как можно естественнее, будто поправляя воротник, спрятал непослушную прядь обратно под шапку. — Так. Теперь идёмте, быстрее, пока никто не приглядывается.

Анна молча кивнула, и мы поспешили дальше, огибая двор по краю, держась в тени построек, туда, где темнел вход в знакомый сарай.

Внутри было пыльно и тихо, как и в прошлый раз. Я быстро отыскал в полу доску, приподнял её, впуская нас обоих в темноту подземного хода.

Мы спустились, и чем ближе мы подходили к знакомой развилке коридора, тем сильнее я чувствовал, как напрягается рука Анны в моей — сначала едва заметно, потом всё сильнее, судорожно.

— Всё хорошо, — прошептал я, останавливаясь у той самой потайной двери, обитой железом, с засовом снаружи. — Это ненадолго. Слышишь? Всего на несколько часов, пока не утихнет буря.

Анна стояла перед дверью, дрожа — не от холода, я видел это по её глазам, полным свежего, ещё не притупившегося ужаса. Память о неделях, проведённых в этом каменном мешке, была свежа, чтобы переступить порог легко.

— Я справлюсь, — прошептала девушка, хотя голос её дрожал. — Я справлюсь, если это нужно.

Она собрала всю свою решимость, шагнула внутрь тёмной камеры и, обернувшись у самого порога, вдруг притянула меня к себе и поцеловала — коротко, отчаянно, будто вкладывая в этот поцелуй всю ту тревогу и всю ту надежду, что теснились в её сердце.

— Возвращайтесь за мной, — прошептала она, отстранившись, и в её голосе прозвучала мольба, смешанная с верой.

— Обязательно, — сказал я, сжимая её холодные пальцы в последний раз. — Я вернусь. Что бы ни случилось — я вернусь за вами.

Я закрыл дверь, задвинул засов — на этот раз с тяжёлым, гнетущим чувством, совершенно непохожим на облегчение, — и, постояв ещё секунду в темноте коридора, торопливо зашагал обратно во двор.

Я поднялся по узкой лестнице, толкнул доску в полу сарая, выбрался наружу и, отряхнув колени от пыли, уже собирался выйти во двор, как вдруг замер, услышав снаружи голоса — совсем близко, у самого сарая.

— …и хозяйство своё показать не откажу себе в удовольствии, Дмитрий Сергеевич, — доносился любезный, чуть напряжённый голос Кляйна. — Погреба у нас старинные, ещё от прежних хозяев остались, любопытнейшая архитектура…

— Меня, признаться, погреба мало занимают, — отвечал ему спокойный, властный голос Добролюбова, — а вот что занимает — так это состояние ваших построек в целом. Люблю, знаете ли, самолично во всём убедиться, а не с чужих слов. Так что не откажите в любезности показать мне решительно всё, доктор Кляйн. Всё, включая вот этот сарай, к примеру.

Я похолодел, замерев в полушаге от выхода.

Сквозь щель неплотно прикрытой двери я увидел, как во двор, неспешным, прогулочным шагом, направляются трое — Кляйн, побледневший и растерянный, Добролюбов, с тростью в руке, оглядывающий хозяйственные постройки цепким, придирчивым взглядом, и Захар, замыкающий шествие с таким видом, будто вот-вот лишится чувств.

Они шли прямо сюда.

Глава 2

Я замер у самой двери сарая, не решаясь ни выйти, ни отступить обратно к лазу — любое движение сейчас могло выдать меня скрипом половицы или шорохом. Голоса снаружи, к счастью, не приближались — судя по всему, троица остановилась прямо у входа, так и не переступив порог. Судя по разговору, который завязался, они специально отошли от лечебницы в безлюдное место, чтобы не быть никем услышанными.

— …да, погреба весьма любопытные, — донёсся голос Кляйна, чуть более напряжённый, чем следовало бы для непринуждённой светской беседы, — сохранились ещё со времён помещика Белова, я вам как-нибудь непременно покажу, только не сейчас, дорога у вас была долгая, может, вернёмся лучше в дом, отдохнёте с часок…

— Дитрих, дорогой, — оборвал его Добролюбов, в его голосе прозвучала та самая холодная, острая нотка, которую я уже слышал утром, обращённой ко мне, — вы третий раз за последние четверть часа предлагаете мне отдохнуть. Сначала чай, потом завтрак, теперь вот отдых. Я не гимназистка, чтобы меня укладывать спать после долгой дороги. Что-то происходит, и вы упорно пытаетесь меня от этого отвлечь. Я слишком долго заседаю в комитетах, чтобы не отличить нервозность подчинённого от обычной учтивости.

Повисла тяжёлая, звенящая тишина. Я затаил дыхание, прижавшись к внутренней стороне двери, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле.

— Дмитрий Сергеевич, я… — начал было Кляйн, но Добролюбов не дал ему договорить.

— Захар Савельич, ваш подчиненный, давеча порывался что-то доложить вам наедине, — жёстко продолжил он, — а вы демонстративно оборвали его при мне. Не думайте, что я не заметил. Так что извольте, доктор Кляйн, объяснить мне сейчас, немедленно, что происходит в вашей лечебнице. И имейте в виду — я умею отличать ложь от правды не хуже, чем ваши хвалёные новые доктора умеют отличать здорового от больного.

Ещё одна пауза, ещё более гнетущая. Я услышал, как переминается с ноги на ногу Захар, не решаясь встрять в разговор двух хозяев положения.

— Анна Громова пропала, — наконец глухо выдавил Кляйн. — Ночью. Из камеры. Засов был на месте, а внутри — пусто.

Тишина после этих слов длилась, казалось, целую вечность. А затем раздался голос Добролюбова — тихий, но от этой тихости ставший ещё страшнее, чем если бы он кричал.

— Что вы сказали?

— Мы ищем её, Дмитрий Сергеевич, — торопливо, почти умоляюще заговорил Кляйн. — Всю ночь искали, всё утро, я поднял весь персонал, обшариваем каждый угол…

— Вы. Потеряли. Её, — раздельно, по слогам произнёс Добролюбов, в его голосе я услышал такую холодную, беспощадную ярость, что даже мне, стоящему за дверью, стало не по себе. — Вы понимаете, что вы наделали, Кляйн? Вы хоть на секунду задумались, что случится, если она выйдет за пределы вашей паршивой лечебницы? Если доберётся до города, до кого-то из моих недоброжелателей? У меня, знаете ли, в Государственном совете достаточно завистников, которые спят и видят, как бы найти повод меня растоптать. А что может быть лучшим поводом, чем родная племянница, во всеуслышание рассказывающая, как дядюшка упрятал её в сумасшедший дом за неудобные разговоры? Вы понимаете, чем это грозит?

— Понимаю, Дмитрий Сергеевич, прекрасно понимаю…

— Ничего вы не понимаете! — голос Добролюбова впервые сорвался на крик, тут же, впрочем, снова взятый под жёсткий контроль. — Это конец, Кляйн. Не только моей карьере — вашей тоже. Кто, по-вашему, финансирует эту вашу лечебницу все эти годы? Кто закрывает глаза на ваши методы, на ваши так называемые научные изыскания, о которых при дворе многие были бы весьма не в восторге, узнай они подробности? Одно слово — и от вашего заведения не останется камня на камне, а вы сами закончите где-нибудь в остроге, а не в докторском кабинете!

— Дмитрий Сергеевич, клянусь вам, — голос Кляйна дрожал теперь неприкрыто, — она не могла уйти далеко. Не могла физически — ослаблена, истощена, без денег, без документов, в чужой для неё местности. Она где-то здесь, рядом, прячется. Я переверну каждый камень в этой лечебнице, но найду её сегодня же, до заката, даю вам слово.

— Ваше слово, — процедил Добролюбов с нескрываемым презрением, — стоит сейчас не больше, чем эта ваша расписка, что она «надёжно изолирована», которую вы мне присылали. Ищите. Ищите так, как никогда в жизни ничего не искали, Кляйн. У вас есть время до вечера. Если к тому моменту её не будет в этой камере — я не отвечаю за то, что случится с вами, с вашей лечебницей и со всеми, кто в ней служит.

Шаги — тяжёлые, удаляющиеся — застучали прочь от сарая, и я, всё ещё не смея пошевелиться, услышал, как Кляйн что-то торопливо, заискивающе бормочет вслед уходящему Добролюбову, а следом раздался и голос Захара, что-то пытающегося вставить, но, судя по звуку, тут же грубо оборванного.

Я выждал ещё несколько долгих, томительных минут, вслушиваясь в тишину, прежде чем осмелился приоткрыть дверь сарая и выглянуть наружу. Двор был пуст — троица давно скрылась из виду, направляясь, судя по всему, обратно к главному корпусу.

Выбравшись и отряхнув колени, я неспешным шагом, стараясь ничем не выдать пережитого напряжения, направился в лечебницу — время утреннего осмотра давно прошло, и моё отсутствие и без того могло вызвать ненужные вопросы.

Не успел я войти в коридор первого этажа, как навстречу мне торопливо выступила Людмила Павловна, бледная, с тревогой на лице.

— Андрей Геннадьевич, слава богу, — зашептала она, хватая меня за рукав, — Антону Савельевичу хуже стало. Метался давеча, а теперь вовсе затих, дышит тяжело, лоб горячий, как печка. Я уж не знаю, что и думать…

— Идёмте, посмотрю, — сказал я, уже направляясь к комнате за кухней, но не успели мы сделать и нескольких шагов, как позади раздался знакомый, властный голос:

— Что случилось с Антоном Савельевичем?

Я обернулся — в конце коридора стоял фон Кляйн, видимо, только что расставшийся с Добролюбовым и всё ещё не отошедший от недавнего разноса, судя по его бледному, осунувшемуся лицу.

Отступать было некуда — я мысленно приготовился к очередному раунду объяснений.

— Что вы молчите? — Кляйн подошел ближе. — Я жду объяснений.

Ага, значит Захар не успел рассказать еще об одном инциденте. Что ж, не удивительно, с учетом того что случилось. Попасть под горячую руку не хотелось.

— Понимаете, господин Кляйн… — начала Людмила Павловна.

Я на мгновение замялся, взвешивая, как лучше преподнести эту новость, учитывая, что сам фон Кляйн, судя по всему, только что пережил унизительный разнос от Добролюбова и вряд ли пребывал в настроении для долгих разбирательств.

— Он упал, — сказал я ровно. — Ударился головой, потерял сознание на несколько часов. Я осматривал его вчера вечером — травма, судя по всему, была получена при падении, возможно, на скользких ступенях.

— Упал? — переспросил Кляйн с явным недоверием, останавливаясь напротив меня. — С чего бы взрослому, крепкому мужчине вдруг ни с того ни с сего падать в собственной лечебнице?

Я выдержал короткую паузу, прежде чем ответить, стараясь, чтобы фраза прозвучала как можно более буднично, без нажима.

— От него, когда я его осматривал, весьма ощутимо разило спиртным

Лицо фон Кляйна на мгновение окаменело, а затем начало медленно наливаться краской от нарастающего гнева.

— Пьяным? — переспросил он тихо, почти зловеще. — На дежурстве? В моё отсутствие?

— Я лишь констатирую то, что заметил при осмотре, — ответил я невозмутимо.

— И как вы допустили это?! — вдруг взорвался Кляйн, вымещая, судя по всему, всё то раздражение и унижение, что накопились за утро после разговора с Добролюбовым. — Вы же старший врач в моё отсутствие, доктор Разумов! Как вы могли позволить санитару напиться на дежурстве, да ещё в такую ночь, когда…

— Господин фон Кляйн, — перебил я его спокойно, но твёрдо, — при всём уважении, вы сами, отбывая в город, назначили ответственным за порядок и надзор не меня, а Захара Савельевича. Именно ему были доверены ключи, распорядок дежурств и надзор за санитарами, включая, очевидно, и его собственного брата. Если Антон Савельевич позволил себе напиться на посту, спрашивать за это следует с того, кто должен был этот пост контролировать — а никак не с врача, которого в эти вопросы попросту не посвящали.

Кляйн замер, глядя на меня тяжёлым, раздражённым взглядом, явно ища, к чему бы придраться, но не находя весомых возражений — логика была та же самая, что сработала утром, и он, судя по всему, прекрасно это помнил.

— Хорошо, — процедил он наконец сквозь зубы, — с Захаром я разберусь отдельно, можете не сомневаться. А сейчас — займитесь братом, приведите его в чувство, мне нужно, чтобы всё в этой лечебнице выглядело благопристойно, пока здесь Добролюбов. Ещё одного скандала я не переживу.

Он развернулся и быстрым шагом двинулся прочь по коридору.

— Андрей Геннадьевич…

— Помню, — кивнул я Людмиле Павловне. — Пойдемте к Антону Савельевичу, осмотрим его.

Мы вошли в комнату за кухней, и первое, что я увидел, заставило меня похолодеть — Антоша лежал неподвижно, тяжело, прерывисто дыша, лицо его было бледным, почти серым, с каплями пота на лбу.

Я быстро подошёл, взял его за запястье, считая пульс — медленный, редкий, гораздо реже, чем должен быть при таком жаре. Странно. При лихорадке пульс обычно учащается, а не замедляется.

— Антон Савельевич, — позвал я громко, — вы меня слышите?

Никакой реакции — ни стона, ни движения. Ещё вчера, даже одурманенный опием, он хотя бы мычал в ответ. Сейчас — полная, пугающая неподвижность.

Я приподнял ему веко. Правый зрачок сузился на свет, как положено. Левый — почти не отреагировал, оставшись неестественно, тревожно расширенным.

Внутри у меня всё оборвалось. Я узнавал эту картину — узнавал слишком хорошо, хотя видел её в последний раз в другом веке, в других обстоятельствах, но симптомы не менялись за полтора столетия.

Светлый промежуток. Классическая, коварная ловушка черепно-мозговой травмы — пациент после удара теряет сознание, потом приходит в себя, кажется почти нормальным, даже разговаривает, вспоминает — а после, спустя часы, снова начинает угасать, уже необратимо, потому что где-то под черепной коробкой медленно, незаметно скапливается кровь, сдавливая мозг.

— Что такое, Андрей Геннадьевич? — тревожно спросила Людмила Павловна, заметив, как изменилось моё лицо. — Плохо ему?

— Помогите мне его перевернуть на бок, — сказал я вместо ответа, уже проверяя дыхание — редкое, глубокое, с паузами. Ещё один тревожный признак.

Я измерил пульс снова, дольше — точно, замедленный, но полный, напряжённый. А дыхание, напротив, становилось всё более редким и глубоким. Классическая, зловещая триада, которую я помнил ещё со студенческой скамьи — повышение давления, замедление пульса, нарушение дыхания. Верный признак того, что внутри черепа нарастает давление, и мозг медленно, неотвратимо сдавливается собственной же кровью, скопившейся между костью и его оболочками.

Эпидуральная гематома. Или субдуральная — определить точно, без рентгена, без томографа, было решительно невозможно. Но диагноз, в сущности, не так уж и важен, если результат один и тот же — без немедленного вмешательства, без трепанации, без отвода скопившейся крови, человек погибнет от сдавления мозга, медленно задыхаясь изнутри собственного черепа.

А трепанацию в этих условиях, в этом веке, без асептики, без должных инструментов, без наркоза, кроме разве что того же лаудана, я мог сделать разве что ценой почти неминуемой смерти пациента от заражения или кровопотери — если вообще решусь на подобную авантюру.

— Андрей Геннадьевич, — снова окликнула меня Людмила Павловна, теперь уже испуганно, — да что с ним такое? Скажите толком!

Я поднял на неё взгляд, чувствуя, как в груди холодеет от осознания собственной беспомощности.

— У него кровоизлияние внутри черепа, — сказал я тихо. — Тот удар, вчерашний, — он был серьёзнее, чем я думал сначала. Сосуд лопнул, и кровь медленно скапливается, давит на мозг. Именно поэтому ему сначала полегчало, а теперь снова хуже — так это обычно и бывает при подобных травмах, коварный, обманчивый светлый промежуток.

— И что же делать? — прошептала она, бледнея.

Я молчал, лихорадочно перебирая варианты, один безнадёжнее другого. Здесь, в этой глуши, в этом веке, без нужных инструментов, без анестезии, без хоть какой-то надежды на асептику, любая операция была равносильна смертному приговору — но и бездействие означало то же самое, только чуть более медленное и мучительное.

— Зовите Кляйна… — ответил я.

***

— Доктор Разумов, — сказал Кляйн мрачно, после осмотра Антоши, — и что же вы предлагаете? Раз уж вы такой знаток в вопросах диагностики.

Я собрался с мыслями, стараясь изложить всё максимально ясно и без лишних медицинских терминов, которые здесь никто бы не понял.

— После удара головой у него внутри черепа скапливается кровь, — сказал я. — Она давит на мозг, и с каждым часом давление будет только нарастать. Единственный способ спасти его — снять это давление хирургическим путём. Нужно вскрыть череп и выпустить скопившуюся кровь. Операцию должен провести опытный хирург, и как можно скорее.

Фон Кляйн уставился на меня так, будто я предложил ему станцевать на столе.

— Раскрыть ему череп? — переспросил он, отступая на шаг. — Вы вообще представляете, что вы предлагаете, доктор?

— Господин Кляйн, — сказал я, — нужно действовать немедленно. Промедление здесь смерти подобно в самом буквальном смысле.

Фон Кляйн вскинул подбородок, в его взгляде мелькнуло что-то похожее на уязвлённое самолюбие — будто я усомнился в его компетентности.

— Не учите меня азам моей же профессии, доктор Разумов, — процедил он, расправляя плечи. — Я прекрасно осведомлён о том, что вы, вероятно, собираетесь мне сейчас объяснять. Речь идёт о так называемом светлом промежутке, не так ли? Явление, когда после первоначального оглушения пациент как будто приходит в норму, обманывая и себя, и окружающих ложным ощущением благополучия, а затем, по мере скопления крови под черепными покровами, состояние стремительно ухудшается вплоть до летального исхода. Об этом ещё писал Потт, если мне не изменяет память, и на медицинском факультете нам об этом рассказывали весьма подробно.

Он произнёс это чуть более торопливо, чем следовало бы для человека, действительно уверенного в своих знаниях, — будто спешил выговорить всё разом, пока не забыл или пока кто-то не успел заметить, что он и сам не до конца понимает, что делать с этим знанием на практике.

— Совершенно верно, — сказал я, стараясь не выдать удивления его неожиданной осведомлённостью. — Именно поэтому нельзя терять времени. Каждый час промедления сокращает его шансы.

— Разумеется, я это понимаю, — фон Кляйн раздражённо взмахнул рукой, будто отгоняя саму мысль о том, что кто-то мог заподозрить обратное. — Я, знаете ли, не первый год врачую, доктор Разумов, и азы нейрохирургии мне известны не хуже вашего, а то и получше — я всё-таки университетский диплом получал не в глухой провинции. Вопрос лишь в том, кто здесь, — он обвёл коротким жестом тесную комнату, — физически способен выполнить эту процедуру. Теория теорией, а руки, знаете ли, дело другое.