Czytaj książkę: «Музей неудач»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Александра Самарина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайнер: Денис Изотов

Корректоры: Мария Стимбирис, Зоя Колеченко

Верстка: Кирилл Свищёв

Фотография на обложке: Travelib Asia / Alamy / Legion-Media

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© 2023 by Thrity Umrigar. All rights reserved.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Глава первая

Всю ночь за окном дрались вороны, а измученный джетлагом Реми Вадия пытался уснуть в незнакомой кровати. Иногда начинала выть собака, и волосы вставали дыбом от этого заунывного воя. Реми приходилось накрывать голову подушкой. Услышав рев мотоцикла, он взглянул на часы: два пополуночи. Через несколько минут почти провалился в сон, как вдруг его разбудили громкие голоса с улицы. Реми тихо выругался и откинул простыню. Наконец, в шесть утра встал и пошел в туалет, хотя боялся разбудить спавших в соседней комнате Джанго и Шеназ, а после вышел на маленький балкончик, примыкавший к спальне.

Он облокотился о перила. Легкий ветерок с плещущегося рядом моря трепал его тонкое муслиновое седре¹. Внизу колыхались кроны деревьев. И почему чертовы вороны орут всю ночь? Карканье под окнами пугало и нервировало, но бомбейские птицы были такими же дикими и неуправляемыми, как сам этот город. Взглянув на центральную улицу, он подумал, спит ли мать. Ее многоквартирный дом находился всего в паре улиц от дома Джанго, где Реми остался ночевать после того, как друг встретил его в аэропорту.

Реми зевнул: он прилетел из Колумбуса, штат Огайо, полет был долгий, и он совсем выбился из сил. Потом он напомнил себе, зачем приехал в Индию, и ощутил радостное волнение. Сегодня в десять должна была прийти Моназ, племянница Шеназ. Он подумал, не сбегать ли быстро в душ, но решил, что звук льющейся воды потревожит хозяев. И все же ему хотелось выглядеть презентабельно к приезду Моназ и смыть следы усталости. «Первое впечатление часто бывает последним», как часто говорил его отец.

Отец. При мысли о своем веселом добром папе Реми улыбнулся. Со дня смерти Сируса он впервые приехал домой. Три года они с матерью не виделись, и при мысли об этом Реми почувствовал привычный укол вины. Что ж, через несколько часов он ее навестит; он ничего ей не говорил, решил сделать сюрприз. Может, теперь, когда отца не стало и Реми больше не придется защищать его от претензий и колкостей матери, у них получится сгладить углы.

С ветки вспорхнула одинокая ворона и пролетела мимо балкона. Реми с детства ненавидел ворон: однажды птица напала на него и выхватила бутерброд прямо из рук. Острый клюв рассек ему кожу. Реми потер большим пальцем об указательный, нащупывая бледный шрам, оставшийся от того пореза. Сколько же ему было лет? Они с папой тогда пошли в зоопарк. Счастливый день, завершившийся атакой вороны.

Родители хотели пойти в другое место, но что-то нарушило их планы. Они ругались. Закрыв глаза, Реми вспомнил звуки перебранки, доносившиеся из родительской спальни, непрерывные и мерные, как дождь. Наконец мать вышла из комнаты; ее глаза покраснели от слез. Маленького Реми захлестнула ярость, он бросился утешать и обнимать ее. И опешил, когда она грубо его оттолкнула.

Сирус вышел из спальни и увидел, что Реми споткнулся и у него на глазах выступили слезы. Его лицо вспыхнуло.

– Как тебе не стыдно, Ширин, – сказал он матери Реми. – Злишься на меня, а вымещаешь зло на невинном мальчишке!

Поток воспоминаний нахлынул, и его было уже не остановить: горе матери сменяется гневом; она обвиняет Реми, что тот притворяется, чтобы отец встал на его защиту; Сирус возмущенно кричит. Мать бросает на Реми язвительный взгляд и запирается в спальне.

Реми спрятался в своей комнате, но через несколько минут дверь открылась, и на пороге возник угрюмый Сирус.

– Неохота ждать, пока Ширин придет в себя, и терять такой хороший день, – сказал он. – Куда хочешь пойти?

Реми, недолго думая, ответил:

– В зоопарк. – Недавно в зоопарке родился слоненок. На прошлой неделе Джанго ходил на него посмотреть и до сих пор не мог успокоиться.

– Идет, – сказал Сирус. – Надевай носки и ботинки.

Они заглянули на рынок и купили для слонов три кокоса и голову пальмового сахара, твердую как камень. Взрослые слоны раскалывали кокосы пополам, наступая на них ногой, и ловко извлекали мякоть. Реми визжал от восторга и смеялся, когда слоненок безуспешно пытался сделать то же самое.

Когда они вышли из вольера, Сирус обнял Реми за плечи.

– Доволен? – спросил он, и Реми кивнул. – Вот и хорошо, – сказал Сирус. – В жизни у тебя только две задачи, сынок, – быть счастливым и следить, чтобы другие были счастливы. Понял?

«Да уж, задачки не из легких», – пронеслось в голове у Реми, но он решил не думать об этом слишком уж долго и удовлетворенно кивнул.

– Да, пап.

У вольера с тиграми у него заурчало в животе. Он смущенно взглянул на отца, но тот лишь улыбнулся, потянулся к сумке и достал бутерброд с курицей, который захватил с собой из дома. Реми откусил кусочек. Вкусно. Открыл рот шире, чтобы откусить еще, и тут захлопали крылья, перед глазами мелькнуло черное пятно, и палец в один миг стал красным. Лишь через мгновенье он понял, что бутерброда в руках больше нет, а следом завопил при виде крови.

– Тихо, сынок, тихо, – пробормотал Сирус. – Дай взглянуть. – Он достал платок и забинтовал Реми палец. – Черт. Пойдем отсюда.

Они добрались до квартиры доктора Сурати. Реми уже не кричал, а лишь изредка всхлипывал от боли и негодования из-за украденного бутерброда. Он решил отныне всегда держать в карманах запас мелких камушков и кидаться ими в злых наглых птиц, что в Бомбее встречались на каждом шагу.

– Ненавижу ворон, – буркнул он, а Сирус успокаивающе протянул «ш-ш-ш». Старый друг семьи доктор Сурати усмехнулся.

Реми наложили три шва, а в награду за храбрость отец пообещал на следующей неделе сходить с ним в кино. Дома Ширин увидела забинтованный палец и тут же бросилась осыпать сына поцелуями.

Настроение его матери менялось, как погода. И все же он надеялся, что все осталось позади: сложная природа их отношений и спешка, с которой он покинул Бомбей после смерти отца, бежав обратно к Кэти в Штаты. Тогда ему казалось, будто он торопится выплыть на берег из волн сумеречного океана, грозивших утащить его на дно. Но в этот раз – впервые в жизни – в родной город его привели не подводные течения прошлого, а обещание будущего.

Когда Реми вышел из душа, остальные уже проснулись. Одеваясь, он услышал грохот кастрюль на кухне и почувствовал запах чая по-персидски: со свежей мятой и лемонграссом. В дверь постучали. Заглянул Джанго в седре и пижамных брюках.

– Саала², ты успел сполоснуться? – спросил он, понюхал воздух в комнате и улыбнулся. – Тут все пропахло одеколоном. Хочешь соблазнить мою жену своими американскими штучками?

Реми усмехнулся. Стоило Джанго отпустить одну из своих пошлых шуточек, как вся неловкость, которую он испытывал накануне, боясь стеснить друзей своим присутствием, развеялась вмиг. Этот хорошо сложенный мужчина с намечающимся брюшком по-прежнему был тем самым остряком, который подружился с угрюмым Реми в первый школьный день во втором классе.

– Идем, – сказал Джанго. – Чай готов. Что будешь на завтрак?

– Что угодно. Может, кусочек тоста?

Джанго сердито взглянул на Реми.

– «Может, кусочек тоста?» – передразнил он и хлопнул Реми по спине. Они прошли по короткому коридору в столовую. – Да ты с этой Кэти в тощего кролика превратился, скажешь, нет? Арре³, саала, ты в доме парсов⁴, а не в монастыре. Если не угощу тебя яйцами, сливками и маслом, мне придется отречься от своей религии!

Реми рассмеялся и покачал головой.

– Ладно, ладно.

Шеназ принесла поднос с тремя чашками чая. Реми забрал его; она поцеловала его в щеку.

– Как спалось, дорогой? – спросила Шеназ. – Кровать удобная?

– Спал сном младенца, – солгал Реми. – Всё замечательно.

– Тебе обязательно сегодня ехать к матери? Может, останешься с нами до самого отъезда?

– Хотел бы, но нет. – Знают ли Шеназ и Джанго о его прохладных отношениях с матерью? Они были его близкими друзьями, но он никогда не обсуждал с Джанго свою семью, хоть в детстве и отрочестве тот и провел в доме Реми много времени. Наверняка от него не укрылось, что Реми с отцом связывали гораздо более близкие отношения. Замечают ли дети такое? Их детство было таким невинным; они с Джанго говорили только о спорте, музыке и девчонках.

– Мы тебе всегда рады, – сказала Шеназ, – ты это знаешь.

Он рассеянно улыбнулся. Шеназ встрепенулась и добавила:

– Окей, чало⁵, хочу успеть позавтракать до прихода Моназ. Как насчет акури и французских тостов?

Реми застонал.

– О боже. Акури. От одного названия слюнки текут! – Мама Реми тоже готовила это блюдо – острый омлет с жареным луком и кинзой, посыпанный орехами и изюмом. Обычно они ели его на завтрак по воскресеньям, но Реми иногда просил сделать акури на ужин, и мама ему не отказывала.

– Расскажи о ней, – с набитым ртом попросил Реми. – О своей племяннице.

Джанго и Шеназ удивленно переглянулись.

– Притормози, йаар⁶, – ответил Джанго, – полчаса назад ты так скромничал, что кусочком сушеного хлеба завтракать собирался, забыл уже?

Шеназ хлопнула мужа по руке.

– Хватит его дразнить, – она повернулась к Реми. – Моназ… ну как тебе сказать? Типичная студентка. Учится хорошо, но ни черта не смыслит в жизни. Родители ее от всего оберегали. Наверно, поэтому все это особенно печально. – Она вздохнула. – Серьезно, Реми, представь – она только на пятом месяце догадалась, что беременна. Как можно быть такой бестолковой?

Реми невольно пожалел девушку, которую даже ни разу не видел.

– Кэти сказала, это не редкость. Криптобеременность, когда женщина только на позднем сроке понимает, что ждет ребенка.

– По-моему, это абсурд, – сказала Шеназ и пожала плечами. – Но, наверно, в девятнадцать я и сама не блистала умом. Моназ говорила, что из-за интенсивных тренировок у нее часто бывают задержки, иногда по несколько месяцев. – Шеназ сделала паузу, а после продолжила: – Слава Богу, ее лучшая подруга из колледжа затащила ее к врачу. Тогда-то она и узнала, что у нее будет мальчик. И сказала нам. Я ушам своим не поверила.

Реми покраснел и уставился в тарелку. Слишком много информации; ему необязательно было знать все эти подробности. Когда ему некоторое время назад прислали на электронную почту фотографию Моназ, он тут же уловил семейное сходство между Шеназ и племянницей: те же прямые темные волосы, проницательные ясные глаза и пухлые губы. Ребенок будет красавцем, если, конечно, избранник Моназ – не Шрек.

Джанго откашлялся.

– А я целый год пытался помочь вам усыновить местного ребенка. И ни на шаг не приблизился к цели. Реми, ты даже не представляешь, какая тут бюрократия. В этой стране все делается со скоростью улитки. В конце концов я сказал соцработнице: «Арре, мадам, такими темпами мой приятель станет отцом, когда у него седая борода отрастет и выпадут все зубы!» А когда Моназ к нам пришла, я сразу подумал о вас с Кэти. – Он покосился на жену. – Но Шеназ… она несколько дней ничего делать не могла. Была в шоке.

– Ты не знаешь моего брата Фируза, – Шеназ повернулась к Реми. – Они с женой… скажем так, не похожи на нас. Очень консервативная семья из маленького города. Они из Навсари. Если Фируз узнает о беременности, страшно подумать, что он сделает.

Реми еле сдержался, чтобы не задать очевидный вопрос: а почему Джанго и Шеназ сами не захотели усыновить ребенка Моназ? Да, Джанго всегда утверждал, что они будут бездетными, что они ценят свою свободу и возможность жить как вздумается. Но появление ребенка в семье порой меняет планы. Они с Кэти лет до тридцати тоже не хотели детей, а в тридцать один год Кэти резко передумала, и он согласился. Тогда они еще не знали, что Кэти не сможет зачать. Реми вспомнил, сколько они потратили на лечение бесплодия – целое состояние. Но все оказалось зря. А потом Кэти предложила усыновить ребенка из Индии, Реми позвонил Джанго и попросил помочь.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Шеназ, неверно истолковав его молчание. – Почему Моназ не сделала аборт, да? – Она вглядывалась в его лицо. – Не смогла. К тому же она обратилась к нам на очень большом сроке.

– Все будет хорошо, – Реми обнял Шеназ за плечи. – Это же намного лучше, чем усыновлять чужого ребенка. Малыш останется в семье. Вы с Джанго сможете приезжать и видеться с мальчиком.

– А еще мы точно знаем, что ребенок – наполовину парс и происхождение у него достойное, – заметил Джанго. – Если бы вы усыновили ребенка из приюта, неизвестно, кто бы вам достался. Сирота из трущоб, скорее всего, с непонятно какой наследственностью, индуист или мусульманин. Парсы редко отдают детей на усыновление.

Реми подумал о том же, когда Джанго позвонил ему в Колумбус, но все же поморщился, когда тот произнес это вслух. Он считал себя прогрессивным, светским человеком. Они с Кэти не отличались религиозностью. Но он признавал, что возможность усыновить ребенка-парса – большая удача. В их маленькой изолированной общине смертность превышала рождаемость: парсы вымирали, по всему миру их осталось меньше ста тысяч. Найти ребенка из богатой и образованной парсийской общины было равноценно чуду. Реми не знал взглядов матери на усыновление, но рано или поздно придется рассказать ей об истинной причине его приезда, а если они возьмут ребенка, чье происхождение будет прозрачным, Ширин наверняка спокойнее отнесется ко всему этому предприятию.

Устыдившись собственных мыслей, Реми сменил тему.

– Мы с Кэти… вы же нас знаете. Мы сделаем всё, чтобы ребенок Моназ – то есть наш ребенок – ни в чем не нуждался. Мы станем хорошими родителями, обещаю.

– В этом мы как раз не сомневаемся, – ответил Джанго. – Это будет самый счастливый ребенок в мире. Арре, будь я на пару лет моложе, я бы умолял вас с Кэти меня усыновить!

Шеназ с притворной досадой хлопнула себя по лбу.

– Тебе тридцать шесть, а ты по-прежнему ведешь себя как клоун, – вздохнула она. – Боже, помоги мне. – Она взглянула на Реми. – Вернешься в Бомбей к дате родов? Моназ лучше не привязываться к сыну.

За столом вдруг повисла тишина: каждый вдруг осознал, какая серьезная потеря предстоит Моназ.

Реми вздохнул.

– Хотел бы, – ответил он. – Но давайте лучше у нее спросим, когда она придет, и поступим, как она считает нужным. – Он встал. – Пойду отдохну немного.

– Да, поспи, – сказала Шеназ. – У тебя, наверно, джетлаг.

Почти в десять Реми вздрогнул и проснулся. Он причесался и вышел в гостиную ждать мать своего будущего ребенка. Сбоку на шее лихорадочно пульсировала жилка, и он попытался успокоить ее указательным пальцем. Шеназ на кухне отдавала распоряжения повару.

Моназ опаздывала, но не позвонила и не предупредила об этом, и Реми почему-то охватило разочарование. «Расслабься, – подумал он. – Ты не эту женщину собираешься усыновлять, а ее ребенка». Он представил себе маленького мальчика, вразвалочку топающего по двору их дома в Колумбусе, бойкого любознательного малыша в шортах с кармашками и красных кроссовках, и его сердце сделало кульбит. Он заерзал на кресле, не в силах совладать с волнением.

В дверь позвонили. Реми встал и замер; Шеназ открыла дверь и впустила стройную молодую женщину. На Моназ была белая футболка, голубые джинсы и теннисные туфли. Кожаная сумка небрежно висит на правом плече. Реми с удовольствием отметил, что внешне она ничем не отличается от студентки американского колледжа.

Он улыбнулся, глядя, как девушка обнимает тетю и направляется к нему через длинную прямоугольную гостиную.

– Здравствуй, Моназ, – он протянул ей руку. – Я Реми. Рад знакомству.

Лишь вблизи он заметил покрасневшие глаза, алый, как клубника, нос и дрожащую нижнюю губу.

– Здравствуйте, дядя Реми, – сказала Моназ. – Мне очень, очень жаль.

– Подумаешь, – Реми махнул рукой, – не так уж ты и опоздала.

Девушка растерянно взглянула на него. Казалось, она вот-вот заплачет.

– Мне жаль, что вы притащились сюда из самой Америки. Я решила оставить ребенка.

Глава вторая

Реми оцепенело слушал, как Джанго и Шеназ отчитывают девушку. Та насупилась и обхватила себя за плечи. Он представлял себе разные варианты развития событий, но и предположить не мог, что Моназ изменит свое решение. «Никогда не видел, чтобы Джанго так злился», – подумал он со странным равнодушием. Шеназ плакала и обвиняла племянницу, что та опозорила ее перед старым другом мужа.

– Реми, по-твоему, из Джуху⁷ сюда пришел, пешочком? – распекала ее Шеназ. – Бедняга оставил жену и бизнес в Америке и специально прилетел с тобой знакомиться!

– Но я же с самого начала предупреждала, что сперва должна встретиться с ним, и тогда уже будет ясно, соглашусь я или нет.

– Что? – Шеназ на миг опешила. – Да, верно. Но мы… мы-то думали, все уже решено. – Она снова рассердилась. – Думаешь, ты сможешь найти своему сыну жилье получше, чем дом Реми и Кэти? Помнишь, что я тебе о них рассказывала? Они – образцовые люди. Образцовая пара.

– Шеназ, прошу, – Реми очнулся от оцепенения. – Давайте все выдохнем. – Все повернулись к нему, видимо, надеясь, что он подскажет, что делать, но он молчал. Голова была как ватная, будто от усталости и разочарования ее изнутри затянуло паутиной.

– Позор тебе, что ты так меня подвела, – заключила Шеназ. – Мы не найдем никого лучше Реми.

– Не надо никого искать, – громко произнесла Моназ. – Я же ровно это вам втолковать и пытаюсь. Я оставлю ребенка. Мы с Гауравом поженимся.

Последовало ошеломленное молчание. Три пары глаз уставились на девушку. Та сидела и дрожала, но была полна решимости.

– Чокри⁸, – наконец выговорила Шеназ, – ты в своем уме? Думаешь, отец разрешит тебе выйти не за парса?

– Мне девятнадцать. Мне не нужно его разрешение.

– На той неделе ты сказала, что этот Гаурав не хочет иметь с тобой ничего общего, – заметил Джанго. – А теперь вы женитесь?

Моназ открыла было рот, чтобы объяснить, но Реми решил, что с него хватит. Личные дела Моназ его не касались. Возможность усыновить ребенка из Индии испарилась, и он чувствовал себя дураком из-за того, что поспешил приехать сюда и возложил все надежды на этого ребенка. Усыновление в частном порядке казалось таким изящным решением проблемы.

– Простите, – он поднялся, – мне… мне надо позвонить Кэти. – При мысли о том, какое разочарование ждет его жену, ему стало плохо. Ведь это она предложила усыновить индийского ребенка. «Ребенок должен быть похож на кого-то из нас, дорогой, – сказала она. – А усыновить белого малыша намного сложнее». Реми тогда напрягся при мысли, что еще одна нить соединит его со страной, с которой он стремился оборвать все связи. Но Кэти так загорелась, что он согласился.

– Реми, подожди! – воскликнула Шеназ. – Я попробую уговорить эту глупую девчонку.

Он покачал головой.

– Всё в порядке. – Он заставил себя посмотреть Моназ в глаза и улыбнуться. – Удачи тебе во всем.

– Простите, дядя, – Моназ вытерла слезы. – Я не нарочно, правда.

– Знаю, – ему стало ее жалко. – Ничего. Я тебя поздравляю.

– Что-что она сделала? – переспросила Кэти, ахнув.

– Передумала. Решила оставить ребенка, – повторил Реми.

– Что?

Он замолчал, понимая, что Кэти нужно время, чтобы осознать эти новости.

– Милая, мне очень жаль, – наконец произнес он.

– Ушам своим не верю. Как она могла? Кто дал ей такое право?

Реми не стал напоминать очевидное: никакого письменного договора c Моназ они не заключали, а даже если бы и заключили, не стали бы отнимать ребенка у матери против ее воли.

– Так и знала, что надо было вместе ехать. Может, если бы она познакомилась со мной…

Кэти казалась совершенно раздавленной. У Реми сжалось сердце.

– Ты не могла приехать. У тебя конференция.

– Знаю, – безрадостно ответила Кэти. – Но это гораздо важнее.

– Слушай, – Реми постарался придать голосу беззаботность, – нам еще нет сорока. Мы… Как только я вернусь, подадим на усыновление в Штатах, хорошо? Этот план нравится мне ничуть не меньше.

Кэти вздохнула.

– Это все моя дурная голова. Я просто… решила, что это для тебя важно. Чтобы ребенок был из той же части света, что ты сам.

Его сердце наполнилось любовью к Кэти. Но он не мог объяснить, что ему совсем не хочется поддерживать связь со своей родиной. Когда мамы не станет, даже редким его визитам в Индию придет конец. Жена знала, что отношения у них напряженные, но сама выросла в дружной семье ирландских католиков километрах в пятнадцати от места, где они жили сейчас, и едва ли могла понять его сложные чувства. Он и в Америку-то переехал, чтобы быть как можно дальше от дома, а его воспоминания о детстве были омрачены странной динамикой взаимодействия с матерью и несчастным родительским браком.

– Реми? Ты слушаешь?

– Да, я тут, – ответил он, хотя в тот самый момент готов был отдать что угодно, лишь бы оказаться рядом с ней, в их постели.

– И что ты теперь будешь делать?

– Действовать по плану, наверно. Во второй половине дня поеду к маме. Устрою ей сюрприз. – Он весь напрягся при мысли об этом.

– И пробудешь в Индии все десять дней, как хотел?

– Не знаю. По ситуации будет видно. А ты против?

– Делай что должен, – Кэти задумалась. – Как, по-твоему, она – Моназ – не может передумать?

Хрупкая надежда в голосе жены пробудила в Реми ненависть, и он тут же отругал себя за это.

– Вряд ли, дорогая, – ответил он. – Они с отцом ребенка хотят пожениться.

Повисла внезапная тишина. Они уткнулись в решение Моназ, как в кирпичную стену, через которую никак не перелезть.

– Что ж, – наконец произнесла Кэти, – я пойду. Уже поздно.

Реми знал, что она будет лежать в кровати без сна, мучимая разочарованием, и, понимая, что находится за тринадцать тысяч километров от дома и не может даже обнять жену, вдруг разозлился на бестолковую девчонку в соседней комнате, так бесцеремонно перечеркнувшую их надежды. Зря он позвонил Кэти в такой час. Надо было дать ей спокойно поспать.

– Милая, мне очень жаль, – повторил он.

– Ты не виноват.

– Виноват… Даже не знаю. Я мог это предвидеть.

– Реми, не говори ерунду. Никак не мог.

«Нет, мог», – подумал он, повесив трубку. Именно поэтому его аж передернуло, когда Кэти предложила усыновить ребенка из Индии. Почему он тогда не нашел в себе силы возразить? Почему не сказал правду? Индия всегда разочаровывала. В его представлении Бомбей был музеем неудач, где собраны разбившиеся мечты и нарушенные обещания. Одни лишь бюрократические проволочки заслуживали отдельного зала. И почему он решил, что усыновление ребенка в этой стране пройдет гладко?

Реми вспомнил, как одним летним вечером они лежали в гамаке на заднем дворе их дома в Колумбусе. Они были женаты уже пять лет. «Какой самый счастливый день в твоей жизни?» – спросила тогда Кэти.

Он знал, какой ответ она надеялась услышать: день их свадьбы. Или день, когда они познакомились на вечеринке в доме Ральфа Эддингтона. Реми тогда жил в Америке всего второй месяц. Но он сказал правду: самым счастливым днем его жизни был тот, когда он получил письмо о зачислении в магистратуру факультета изящных искусств Университета штата Огайо. Это письмо стало его пропуском в новый мир, полный возможностей, и позволило наконец покинуть музей неудач. С тех пор осуществились его самые смелые мечты.

«Уеду раньше, – подумал Реми. – Побуду пару дней с мамой и уеду». После смерти отца за матерью присматривал кузен Реми, Первез, и его жена Рошан. Они жили в том же доме, двумя этажами ниже. Реми встретится с ними и семейным адвокатом, договорится об условиях ухода за Ширин и уедет. Больше его в Бомбее ничто не держит.

Он расхаживал по комнате взад-вперед, сомневаясь, стоит ли идти в гостиную. Вопрос решился сам собой: на пороге его спальни возникла Моназ.

– Здравствуй, – сказал он.

Она вошла в комнату, не спрашивая разрешения.

– Я хотела с вами поговорить. Наедине. – Моназ по-прежнему была на грани слез. – Хотела сказать, что я не плохой человек. Объяснить…

– Не переживай, – ответил Реми. – Это не мое дело.

– Но я правда хочу объясниться. Дядя Реми, когда я узнала о беременности, Гаурав был первым, кому я сказала. Я была в ужасе. Сами знаете, как в Индии относятся к девушкам, родившим вне брака. Гаурав это тоже понимал, но обошелся со мной очень плохо. Сказал, что ни за что не станет отцом, что планировал закончить колледж и поступить в юридическую школу. К тому же у него уже была другая подружка. Он перестал со мной разговаривать. Тогда-то я и пришла за помощью к тете Шеназ.

«А теперь ты за него замуж собралась?» – подумал Реми.

Должно быть, его смятение отразилось на лице, потому что Моназ заторопилась ответить:

– Я знаю, о чем вы думаете. Послушайте, дядя Реми, с тех пор Гаурав изменился. Вчера он пришел с извинениями. На следующей неделе он расскажет о нас своим родителям. Обещал, что женится на мне до рождения ребенка.

Реми посмотрел в большие блестящие глаза девушки и вопреки себе ощутил отеческое беспокойство.

– А твои родители не против? Ведь Гаурав из семьи индуистов.

На лице Моназ промелькнуло сомнение, но она решительно поджала губы.

– Мне все равно. Если хотят увидеть внука, придется смириться со смешанным браком.

«В ней удивительным образом уживаются бесстрашие и страх», – подумал Реми. Моназ ему нравилась.

– Что ж, удачи тебе, – сказал он.

– Спасибо за благословение, дядя, – вежливо ответила она. – Но мне нужно, чтобы вы меня простили. Иначе мой брак будет неудачным. Не хочу строить свое счастье на чужом горе.

Реми внимательно на нее посмотрел. Кажется, она искренне верила в эту примету.

«Американка ее возраста никогда не стала бы так себя вести», – подумал он.

– Мне не за что тебя прощать, Моназ, – сказал Реми. – Поступай, как считаешь нужным.

Она бросилась к нему и обняла.

– Спасибо, дядя. Вы такой хороший. Тетя Шеназ все верно говорила. Удачи вам с женой. Я буду за вас молиться.

Глава третья

Остановившись у двери своей старой квартиры, Реми сделал глубокий вдох и нажал кнопку звонка. Натянул улыбку и еще раз отрепетировал возглас «Сюрприз!», которым планировал приветствовать мать, надеясь, что тогда она не станет злиться, что ее не предупредили о его приезде.

Но дверь открыла не мать, а молодая темнокожая женщина. Его улыбка померкла.

– Да? – сказала женщина. – Аап кон?⁹

– Я Реми, сын Ширин-бай¹⁰. – Он взял свой чемодан и хотел было войти, но женщина преградила ему путь. – Можно? – Вопрос прозвучал неожиданно резко даже для него самого, и женщина посторонилась.

– А, Реми-сахиб¹¹, – произнесла она. – Узнаю́ вас по фотографиям. Прошу, заходите. Извините, меня не предупредили, что вы приезжаете. Меня зовут Хема. Я уборщица, прихожу по утрам.

Он кивнул, оглядел гостиную и ужаснулся тому, как все обветшало с его последнего визита. Краска на стенах облупилась, по потолку протянулась длинная трещина. Хрустальные вазы покрылись слоем пыли, раздвижные стеклянные окна помутнели от грязи: их не мыли очень давно.

– Мать у себя? – спросил Реми.

Хема нахмурилась.

– Нет, сэр. Она в больнице. Я думала, вы потому и приехали.

Реми похолодел.

– В больнице? Почему? Она упала?

– Нет, нет, сэр. Не падала она. Сильно кашляла, потом поднялась температура. Доктор-сахиб пришел и сказал, что надо в больницу. А до этого она почти ничего не ела. Не заставить было.

– Не ела?

– А как есть, когда целыми днями кашляешь?

Почему Первез ничего ему не сказал?

– Не понимаю. А Первез и Рошан не помогали? – В обмен на уход за матерью он разрешил им бесплатно жить в квартире на третьем этаже и обещал переоформить жилье на них после смерти Ширин. Давно ли они разговаривали? Он даже не помнил, когда в прошлый раз звонил матери. Кажется, на Рождество. Неужели с тех пор они не общались?

– Они никогда не заходят ее проведать, сэр, – продолжала Хема, украдкой поглядывая по сторонам, будто боялась, что Первез и Рошан выскочат из-за угла. – Бедная женщина так болела! Я хотела позвать колдуна и провести изгнание духов, но Рошан-бай запретила.

– Колдуна?

– Да, сэр. В нашем квартале все к нему ходят вместо доктора-шмоктора. Но Рошан-бай не верит в магию. Говорит, дьявольщина это всё.

Реми мысленно поблагодарил Рошан, что спасла мать от колдуна. Но его лицо осталось бесстрастным.

– Значит, она в больнице?

– Да, – подтвердила Хема. – В «Парси дженерал».

– Ясно. – Реми потер лицо, пытаясь убрать следы внезапной усталости. Сел на диван, чтобы немного прийти в себя. – Давно ее увезли, Хема?

– Несколько дней назад, сэр.

– А ты давно здесь работаешь?

– Пару месяцев, сэр. Рошан-бай предупредила насчет характера вашей матери. Но со мной у нее проблем не было. За все время она мне и пары слов не сказала. – Хема понизила голос и добавила: – Она почти не говорит, сэр.

Реми охватила паника. Ширин хлебом не корми – дай поругаться со слугами и раскритиковать их работу. Еще когда папа был жив, через их дом прошла целая армия слуг, и никто не вынес ее постоянных придирок.

– Почти не говорит? – повторил он.

Хема кивнула. Она стояла, нервно выкручивая руки.

– Хотите чаю, сэр? – спросила она.

Он растерянно посмотрел на нее.

– Нет, нет, спасибо. Я только оставлю здесь чемодан, не буду мешать тебе убираться. А сам пойду к Первезу.

– Как хотите, сэр. Раз пойдете туда, отдайте им ключ вашей матери. А я захлопну дверь, когда буду уходить. Рошан-бай выдает мне ключ каждое утро, и я сама отпираю замок. Прихожу каждый день около десяти. Вы же не против?

– Конечно. Работай, как привыкла.

Хема хотела было поднять его чемодан, но он отмахнулся. «Моя ноша, мне ее и нести», – подумал он и мрачно усмехнулся случайной метафоре, направляясь в свою бывшую детскую.

Реми спустился на два лестничных пролета и позвонил в дверь квартиры Первеза.

Тот открыл и ошеломленно вытаращился на гостя.

– Арре, Реми, – выпалил он. – Ты какими судьбами в Бомбее? Добро пожаловать, брат. Заходи.

Переезд в квартиру в престижном районе Непин-Си-Роуд благоприятно отразился на Первезе. Он пополнел килограммов на десять, приобрел уверенный вид и перестал быть похожим на испуганного тощего цыпленка. Он уволился с прежней работы в банке и стал партнером в преуспевающей компании по производству игрушек. Кузен был всего на несколько лет старше Реми, но они никогда не были близки. Брат отца, Фарух, умер молодым, и Первеза отправили в школу-интернат. Отец Реми ежемесячно присылал матери Первеза чек на содержание, но в остальном семьи почти не общались.

Реми окинул взглядом жилье Первеза, точнее, свое – ведь оно все еще принадлежало ему. Стены недавно покрасили, мебель была дорогая, в гостиной висела роскошная люстра. Эта просторная светлая квартира не имела ничего общего с тесной конурой, в которой Первез и Рошан жили три года назад. Реми прекрасно помнил узкую двуспальную кровать в углу, старомодный платяной шкаф, занимавший треть комнаты, металлический шкафчик для бумаг, маленький столик и два складных стула на крошечном балкончике. Стопки одежды, сваленные прямо на пол.

– Как ты узнал, что Ширин в больнице? – спросил Первез. – Новости редко выходят за пределы общины. Давно ты в курсе? Надо было позвонить мне, брат. Я бы встретил тебя в аэропорту.

Реми решил не раскрывать истинную цель своего приезда. Он придумывал уклончивый ответ, но тут в комнату зашла Рошан, крепко его обняла и поцеловала.

– Вот это неожиданность, – сказала она. – Заходи, садись. Что будешь пить? Сок? Ананасовый, манго, гуавы?

Рошан обращалась к нему как к давнему другу, хотя они были почти не знакомы: он впервые встретил ее, когда приходил в их старую квартиру. Может, они сблизились за годы постоянных телефонных разговоров о матери и о жилье? Рошан вела себя так, будто считала, что они уже расплатились с Реми и ничего ему не должны.

Вот только не похоже, что в эти месяцы они с Первезом заботились о матери.

– Почему мама в больнице? И почему вы мне ничего не сказали?

– Ей поставили тиф и пневмонию, – ответил Первез. – У нее каждый вечер поднималась температура, а она нам ничего не говорила. Врач посоветовал ее госпитализировать, дома оставаться было нельзя.

Тиф? Им еще кто-то болеет? Реми думал, тиф давно искоренили.

– В ее возрасте пневмония может быть опасна, – начал он.

Первез задумчиво вздохнул.

– Слушай, босс, я же не могу заботиться о ней с утра до вечера. У меня бизнес, как и у тебя. Ширин знала, что в случае чего нам всегда можно позвонить. Я не виноват, что она не звонила.

– Первез… – Реми замолчал и попытался совладать с собой. – Разве ты не навещал ее время от времени? Не увидел, что она болеет? Я ведь для этого и попросил тебя жить с ней в одном доме.

Он произнес это как можно мягче, но заметил, как Рошан поморщилась.

– Ты, видно, забыл, какой сложный человек твоя мать, – заметила она. – В последний год она перестала открывать нам дверь, когда мы стучались. А если мы заходили сами, она с нами не разговаривала. С этой женщиной невозможно общаться.

– Понимаешь, босс, – добавил Первез, – даже когда Ширин была здорова, она грубила моей жене. Дошло до того, что год назад я запретил Рошан к ней подниматься. «Довольно, – сказал я. – Отправляй ей обед и ужин, а дальше пусть сама. А если уволит очередную служанку, пусть выкручивается как хочет».

Реми сглотнул.

– А почему вы мне ничего не сказали? – спросил он, а сам подумал: – «Но мы ведь об этом и договаривались – что вы будете мириться с ее капризами. Я честно предупредил, что мать не подарок».

Рошан покосилась на мужа.

– Арре, зачем нам тревожить тебя на другом конце света? Ты же ни разу не навестил мать после смерти отца. – Ее тон изменился. – Хочешь сказать, ты приехал бы, узнав, что она нагрубила жене кузена?

«Шах и мат», – подумал Реми, хотя ему было неприятно это слышать.

– Простите, – пробормотал он, – дел в рекламном агентстве было невпроворот…

– Нет-нет, мы понимаем, – поспешил успокоить его Первез. – Бизнесом надо заниматься, Реми. Как бы то ни было, мы решили проблему.

– Как?

– Через несколько дней Ширин опомнилась, йаар¹². Сама к нам спустилась и вела себя как ни в чем ни бывало. С Рошан говорила вежливо.

Первез торжествующе улыбнулся, и Реми ничего не оставалось, кроме как улыбнуться в ответ. Но он злился на брата за то, что тот подверг мать такому унижению. Ей было семьдесят лет. Она от них зависела. А они решили ее проучить; неужели это было так уж необходимо? С другой стороны, он отказался от сыновних обязанностей, так вправе ли он их винить?

Его накрыло волной усталости и сонливости, и он попытался ее побороть.

– Так что представь, в каком шоке мы были, когда она вдруг перестала разговаривать, – продолжала Рошан. – Она же раньше так громко кричала на слуг, что слышно было через два этажа! А тут вдруг раз – и замолчала.

Реми встревожился.

– Как это?

Рошан нахмурилась.

– Я думала, ты ему сказал, – обратилась она к мужу и повернулась к Реми. – Она не разговаривает. Вообще.

– С каких пор?

– С тех пор, как… Не знаю. Три, может, четыре месяца. Надо было уже тогда сводить ее к врачу. Но мы не думали, что она больна, пока не начался этот кашель. И даже тогда она наотрез отказывалась выходить из квартиры. – Она задумчиво потерла щеку. – Баап ре!¹³ В жизни не слышала, чтобы кто-то так сильно кашлял. Как туберкулезник.

Реми еле справлялся с гневом.

– Скажи, Рошан, – тихо продолжил он, – неужели тебе не показалось странным, что она перестала говорить? Почему ты не попыталась выяснить, что не так? Настоять, чтобы она пошла к врачу?

– Арре, даже армейский генерал не заставит твою мать делать то, чего она не хочет, – Рошан повысила голос. – Нам удалось отвезти ее в больницу лишь потому, что она упала в обморок, а доктор Локханвала согласился приехать на вызов.

Реми повернулся к кузену. Первез невозмутимо посмотрел на него. В голову закралась тревожная мысль: что, если, пообещав этой парочке квартиру на третьем этаже после смерти матери, он ненароком подстегнул их халатность? Он вспомнил, как ему хотелось поскорее убраться отсюда в последний приезд. Может, из-за этого нетерпения он потерял осмотрительность?

Первез заерзал, словно прочитав его мысли.

– Слушай, кузен, – сказал он, – я не звонил, потому что не хотел беспокоить тебя в Америке. Надеюсь, она скоро будет дома.

Реми закусил нижнюю губу, борясь со слезами. Он попытался сбросить свои семейные обязанности на эту пару, и вот оно, его наказание. После возвращения в Колумбус ему придется снова довериться Рошан и Первезу. «Но сейчас ты здесь», – напомнил он себе. Скоро он сможет лично оценить состояние матери.

А какой она ему показалась, когда он звонил на Рождество? Реми попытался вспомнить. Да, она была не особо разговорчива. Но он звонил из машины по пути к дому тещи и невнимательно слушал. Он не помнил, чтобы Ширин кашляла. А может, кашляла, но отмела его беспокойство и сказала, что всему виной грязный бомбейский воздух. А он купился на эту уловку.

Он допил сок и отодвинул стул.

– Спасибо. Мне пора. Хочу навестить мать в больнице.

– У меня сегодня выходной. Если подождешь, пока я переоденусь, я тебя отвезу, – предложил Первез.

– Нет, – сказал Реми, – это ни к чему. Я поеду на такси.

Первез внимательно посмотрел на него и пожал плечами.

– Как скажешь.

Реми поднялся в квартиру матери. Его потрясла враждебность в голосе Рошан, когда та говорила о Ширин. «Но даже ты, ее плоть и кровь, не можешь с ней общаться, – напомнил он себе. – Так почему решил, что дальние родственники преуспеют там, где ты сам потерпел неудачу?»

И все же теперь он глубоко засомневался, что правильно сделал, пообещав им квартиру после смерти матери. Тем самым он забрал у них мотивацию ухаживать за ней, чтобы она прожила дольше. «Ты идиот», – сказал он самому себе, переступая знакомый порог.

Мысль обратиться к Первезу возникла у Реми после разговора с Диной Мехтой, семейным адвокатом. Сирус купил квартиру на третьем этаже в качестве инвестиции и сдавал ее руководителям местного филиала банка «Эйч-Эс-Би-Си». Но после его смерти Дина сообщила Реми, что срок аренды подошел к концу, и предложила не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру по льготной цене тому, кто согласится заботиться о Ширин. Реми тогда подумал, что, предложив квартиру Первезу и Рошан, решит все их проблемы разом. Рошан могла бы готовить для мамы и присылать ей наверх обеды, сопровождать ее к врачу и выполнять бытовые поручения. Взамен Первез и Рошан получали возможность переехать в один из самых престижных районов Бомбея.

Но, оказавшись в старом, тесном и убогом жилище Первеза, Реми проникся к кузену сочувствием. Первез рассказал, как племянники его обманули и помешали унаследовать квартиру его собственной матери. И Реми сам не заметил, как пообещал, что после смерти Ширин, если все договоренности будут выполнены, перепишет квартиру на имя Первеза. «Я тебя не оставлю, слышишь?» – сказал он.

Увидев шок на лицах Первеза и Рошан, Реми задался вопросом, почему в сказках его детства никогда не описывалось удовлетворение, которое испытывали джинны, исполняющие желания, или фея-крестная. Хотя отца уже не было в живых, покидая ту унылую однушку, Реми чувствовал, что Сирус одобряет его решение. В конце концов, распорядись судьба иначе, он сейчас мог бы оказаться на месте кузена. Даже если бы Фарух не умер молодым, он не обладал целеустремленностью и энергией младшего брата. Но если бы они с Первезом поменялись ролями, если бы Реми был сыном Фаруха, а не Сируса, он был бы рад, прояви к нему кто-то такую же доброту.

Изложив свое предложение, он позвонил Кэти, рассчитывая, что та оценит его щедрость. Но, к его удивлению, жена оказалась против. Недвижимость в Бомбее стоила очень дорого; выходит, он опрометчиво выкинул целое состояние, даже не посоветовавшись с ней. Они обменялись парой ласковых; Кэти заметила, что они могли бы сами жить в квартире на третьем этаже во время приездов в Бомбей. Он прекрасно понял то, о чем она из вежливости умолчала: теперь, когда Сируса нет в живых, у нее не найдется и капли желания останавливаться у Ширин. Но Реми уже не мог пойти на попятный. И если бы Кэти увидела убогую квартиру Первеза, она бы с ним согласилась. Они ни в чем не нуждались: Кэти была педиатром и зарабатывала достаточно, его процветающее рекламное агентство приносило высокий доход. К тому же однажды ему предстояло унаследовать еще одну квартиру – мамину. А та стоила целое состояние.

Теперь же Реми впервые осознал, что Кэти, возможно, была права.

Глава четвертая

За три года Бомбей почти не изменился, но все как будто умножилось: стало больше людей, машин, шума и строек. Реми закрыл нос платком: воздух пропитался коричневым смогом, и даже в престижном квартале, где стоял дом матери, на тротуарах было столько народу и ям, что периодически нужно было выходить на проезжую часть. От влажности рубашка приклеилась к спине. Как мать передвигалась по такому грязному городу? Не стоило продавать отцовскую машину, но она настояла. Надо было нанять ей шофера. Представив, как его мать ходит по этим улицам, он ощутил себя ужасно виноватым; ему и самому сейчас хотелось сесть в машину с водителем и кондиционером.

Он поймал такси; они проехали всего пару минут и застряли в пробке. Машина тащилась со скоростью черепахи. Реми заговорил с водителем на хинди и пожаловался на ситуацию. Тот обернулся и изумленно посмотрел на него.

– Побойтесь Бога, сахиб¹⁴, разве это пробка? – Он расхохотался. – Видели бы вы, что тут творится по вечерам. В ваших краях такого не бывает, а?

Как водитель понял, что он не отсюда? Что этот безумный город ему уже не родной? Отец, бывало, дразнил его, подмечая, что он даже на хинди говорит с американским акцентом. Наверно, справедливо.

Он попросил водителя высадить его на главной улице возле внушительных каменных ворот, ведущих на территорию больницы «Парси дженерал». Пока шагал по дорожке, попытался собраться с мыслями. Не верилось, что еще сегодня утром Моназ жестоко перечеркнула его надежды. Он перестал чувствовать время. Сложно было не винить в этом Бомбей: казалось, непредсказуемый капризный город затаил на него злобу и решил лично ему отомстить.

«Бред какой-то», – одернул он себя.

Вокруг больницы раскинулись прекрасные сады: пышные зеленые деревья, цветущие кусты, в их ветвях заливаются трелями птицы. Приятное отдохновение от грязных улиц. Он окинул взглядом величественное столетнее каменное здание и подумал: «Мы, парсы, оставили след в бомбейской архитектуре, хоть община наша и мала». В сравнении с тонкими небоскребами, будто вырезанными по одному шаблону и выраставшими по всему городу, как грибы после дождя, здание больницы казалось незыблемым.

Зайдя внутрь, он прошел мимо регистратуры и поднялся по лестнице на второй этаж, проклиная себя, что забыл номер палаты Ширин. Он вышел на залитую солнцем веранду, вдоль которой по одну сторону тянулись палаты, а по другую – распахнутые окна. Стал заглядывать во все комнаты, высматривая мать. Большинство пациентов были немощными стариками. «Община вымирает, – подумал Реми. – Скоро парсов не станет».

Зороастризм запрещал браки с людьми других религий; Реми сомневался, что, если они с Кэти все-таки усыновят ребенка, тот будет считаться парсом. Они с женой были агностиками и никогда не обсуждали, в какой вере воспитывать детей.

Некоторые пациенты махали ему, когда он проходил, и он махал в ответ. Почти все были окружены суетящимися родственниками. Мимо сновали молодые санитары с кувшинами воды и утками. Он дошел до конца коридора, остановился и спросил у медсестры, где палата Ширин Вадия. Та отвела его в самое начало коридора, в комнатку, где на кровати лежала женщина с белыми волосами и смотрела в потолок. Он повернулся к сестре, хотел было сказать, что это ошибка, что эта осунувшаяся изможденная женщина никак не может быть его матерью, а потом замер. Это была Ширин. Он узнал ее излюбленный жест: она почесала переносицу.

Он благодарно кивнул медсестре, задержался у порога, стал смотреть на мать и ждать, пока сердце перестанет биться так сильно. У него возникло ужасное предчувствие: что он запомнит этот момент навсегда, как запомнил сложенные записки Ширин, которые та вкладывала в его школьные обеды, и через много лет, когда он будет лежать в темноте и мучиться угрызениями совести, это воспоминание к нему вернется.

Спустя несколько минут он зашел в палату. Теперь он понимал, почему не узнал ее.

Она всегда красила волосы в черный цвет, и он высматривал среди пациенток брюнетку с резкими хищными чертами, такими же острыми, как ее ум. Неудивительно, что он не узнал ее осунувшееся лицо, побелевшие волосы и тусклые глаза. Реальность ошеломила его. Как она могла так постареть всего за три года? Он взглянул на грязные ногти на ее ногах, выглядывающих из-под тонкого хлопкового одеяла, – почему никто их не подстриг? Жалость, чудовищная жалость наводнила его сердце, а следом – вина. Он стоял и искал в ее глазах хоть проблеск узнавания, но его не было.

Он облизнул губы и судорожно сглотнул. Во рту пересохло.

– Здравствуй, мама, – наконец проговорил он. – Это я, Реми. Я приехал.

Глава пятая

Во время долгого перелета в Индию Реми готовился к неизбежным уничижительным колкостям матери, к ее критическому взгляду, оценивающему и выискивающему изъяны. Он не сомневался, что она не одобрит его решение усыновить ребенка и пристыдит за слишком долгое отсутствие. Но он оказался совсем не готов увидеть этот пустой взгляд, исхудавшую фигуру, серую морщинистую кожу в синяках от игл. Такое он просто не мог вообразить. Когда она так сдала? Накапливалась ли немощь в ней по капле – кап, кап, кап – или она резко постарела из-за болезни?

Он подтащил стул и сказал, что очень рад ее видеть, описал долгий перелет из Ньюарка и соврал, что Кэти очень расстроилась, что не смогла поехать. Но Ширин ничего не ответила. Через несколько минут односторонней беседы у Реми кончились темы, и он замолчал.

– Я скоро вернусь, мама, – сказал он и вышел из комнаты.

Он подошел к первой встретившейся ему медсестре.

– Простите, – сказал он, – я могу с кем-то поговорить о состоянии моей матери?

Молодая женщина внимательно на него посмотрела.

– Имя вашей пациентки?

– Моей пациентки? – удивился Реми. – Я не врач.

– Я знаю. И все же: как зовут пациентку?

– А, – понял Реми. – Ширин Вадия.

– Доктор Билимория на обходе. Обычно он бывает только утром, но сегодня пришел по другим делам. Могу попросить его зайти.

– Он ее лечащий врач? – уточнил Реми.

Но медсестра уже ушла. Он вернулся в палату. Окинул взглядом обстановку: кислородный баллон в углу, ржавый металлический прикроватный столик, на котором лежали леденцы от кашля, стояли бутылочка одеколона и стакан воды. Первез говорил, что они наняли частную ночную сиделку, но кто присматривал за мамой днем? Денег на ее счету хватило бы и на дневной уход.

Он услышал глухой булькающий звук и понял, что он исходит из груди матери, как будто она пытается сдержать приступ. Ей это не удалось; она зашлась резким влажным кашлем, который никак не проходил и сотрясал все ее тщедушное тело. Лицо Ширин покраснело от натуги, а Реми захотелось заткнуть глаза и уши, чтобы не видеть ее мук. Он осторожно приподнял ее голову и туловище, стараясь не выдернуть капельницу. Их взгляды встретились; они недолго смотрели друг другу в глаза, а потом мать отвернулась, чтобы не кашлять на него.

– Ах, мама, – прошептал Реми, – кашель ужасный. Мне так жаль. – Он потянулся за стаканом с водой и поднес его к губам Ширин, другой рукой придерживая ее за спину. – Попей, мама, – сказал он. Ее тело под его рукой казалось полым, как деревянная чаша.

Приступ кашля прошел, и он снова уложил ее на подушку. Убрал руку, но Ширин взяла ее и прижала к своей груди, бессловесно глядя на него. Ее глаза озарились, и он почувствовал, что она его узнала. Но все еще сомневался.

– Мама, – его голос сорвался, и он побоялся продолжать. Встал рядом с кроватью, а Ширин все смотрела на него. Через пару минут ее глаза закрылись, она всхрапнула и тихо засопела во сне.

В коридоре послышался шорох, и в палату вошел лысый пожилой мужчина в белом халате.

– Здравствуйте, – сказал он и протянул руку. – Доктор Руми Билимория. А вы?..

– Здравствуйте. Я Реми, сын Ширин.

– А, из Америки.

– Да. – У Реми промелькнуло безумное предположение, что, возможно, Ширин говорила с врачом. – Откуда вы знаете?

– Ах да, забыл уточнить. Женщина, которая ее привезла, – кажется, ее племянница – упоминала об этом. Но она сказала, что у вас напряженные отношения и вряд ли вы ее навестите.

Реми уставился на врача, пораженный его бестактностью.

– Но я приехал, – наконец произнес он, – и надеялся выяснить, что с ней. Вам удалось сбить жар?

Билимория поднял указательный палец, приставил к груди Ширин стетоскоп и послушал ее дыхание. Затем наклонился ближе к ее уху и громко проговорил:

– Миссис Вадия? Как вы себя чувствуете? Лекарства помогают?

Ответом было молчание. Билимория жестом велел Реми выйти за ним в коридор.

– Ваша мать поступила к нам с сильным обезвоживанием, – сказал он. – Похоже, она долгое время почти ничего не ела и не пила. У нее оказалась двусторонняя пневмония. Сейчас миссис Вадия на капельнице с антибиотиками, но кризис еще не миновал. Жар по ночам поднимается.

– Ясно, – Реми закусил нижнюю губу. – Но… она же поправится?

– Надеюсь. Мы стараемся. – Билимория с любопытством на него посмотрел. – Она поступила к нам три дня назад. Вы так быстро прилетели?

Реми покраснел.

– Я приехал повидаться с ней и… по другим причинам, – уклончиво ответил он.

Билимория будто бы хотел спросить что-то еще, но передумал и поджал губы.

– Ясно, – ответил он. – Что ж, рад с вами познакомиться.

– Еще вопрос, доктор, – сказал Реми. – Вы можете… Вы не могли бы хотя бы примерно сказать, когда ее выпишут? Я пробуду в Индии всего неделю. – Он бессознательно глянул на часы, будто его самолет вылетал через час.

Билимория нахмурился.

– У вашей матери по-прежнему высокая температура по вечерам.

– Понимаю. Простите. Я просто хотел… Неважно.

– Ваша мать – женщина преклонного возраста, и она живет одна.

– Ей всего семьдесят. Это не преклонный возраст…

– Преклонный, – упрямо возразил Билимория, – и она живет одна. Она не в состоянии сама о себе заботиться. Ей нужен уход.

– Но разве нельзя… Когда ей уже не нужна будет капельница, остальное лечение можно провести на дому, так?

Билимория вскинул кустистые брови и пристально посмотрел на Реми.

– Послушай, дикра¹⁵, – наконец сказал он. – У нас тут не Америка. Твоей матери прописан курс антибиотиков, иногда требуется кислород. И племянница сказала… – Билимория откашлялся, – …что дома они с ней совладать не могли. Говорит, на нее управы нет. С ней тяжело.

Реми покраснел пуще прежнего.

– В Америке пациентов стараются выписать как можно скорее, – пробормотал он, – во избежание больничных инфекций.

– Я слышал, что в Америке даже после двойной мастэктомии пациенток отправляют домой в тот же день, – развел руками Билимория. – Что тут скажешь? Видимо, в нашей стране более гуманная медицина. Я не могу ее выписать, пока по вечерам у нее поднимается температура.

Реми пристыженно кивнул.

– Если хотите знать мое мнение как врача, – смягчившись, добавил Билимория, – с учетом обстоятельств и общей картины болезни лучше оставить ее в больнице до полного выздоровления. – Его глаза блеснули. – К тому же вы не похожи на человека, которому не по карману больничные счета. А теперь, с вашего позволения, мне пора, – он коротко кивнул Реми и ушел.

Реми проводил его взглядом.

– А почему она не разговаривает? – крикнул он вслед врачу. – Вам удалось выяснить? Это нормально?

Билимория остановился, повернулся и снова подошел к Реми.

– Я не знаю. Возможно, от слабости и истощения. А может, просто не хочет больше жить. Иногда такое происходит, когда людям кажется, что у них уже нет будущего.

Под осуждающим взглядом врача Реми захотелось провалиться сквозь землю. Билимория пошел в палату к другому пациенту. Мимо Реми проковыляла старуха с ходунками, и он посторонился.

– Сукхи рахо, дикра¹⁶, – сказала она. – Благослови тебя Господь.

Реми подождал, пока к нему вернется самообладание, и зашел в палату Ширин.

– Что скажешь, мама? – спокойно спросил он. – Нравится тебе доктор Билимория? Он говорит, ты идешь на поправку.

Ширин повернулась и посмотрела ему прямо в глаза. «Она меня слышала, – подумал Реми. – С головой у нее все в порядке».

Следом промелькнула другая мысль: «Она знает. Знает, что я лгу».

Принесли ужин. Реми нарезал на кусочки куриную котлету и попытался покормить Ширин. Но всякий раз, когда он подносил вилку к ее рту, она отворачивалась. Он попробовал четыре раза, отложил котлету и зачерпнул немного картофельного пюре.

– Хорошо, мама, – сказал он, – попробуй пюре, ладно? Всего немного, ача?¹⁷ Это картошка. Ты раньше любила, помнишь?

Наконец он уговорил ее попробовать немного пюре. Но она не стала его глотать, а принялась жевать и гонять во рту.

– Чало¹⁸, – наконец не выдержал он, – глотай.

Она проглотила. Так, медленно и через силу, она съела несколько чайных ложек, а потом выпятила губы и отказалась есть. Реми ощутил нарастающее отчаяние. В ее груди снова зарокотал кашель. Она выглядела изможденной, будто жевание и проглатывание пищи вымотали ее окончательно.

– Мам, ты хочешь чего-нибудь особенного? Из еды?

Она пошевелила губами и что-то беззвучно произнесла. Он наклонился ближе.

– Мама, прости. Я не расслышал.

Она повторила:

– Кхо.

Кхо? Что за кхо? Реми в панике покосился на дверь, умоляя, чтобы кто-нибудь зашел и помог ему расшифровать это слово.

На лице Ширин промелькнула досада: не он один испытывал раздражение. «Как пересохли ее губы», – подумал он, опустил край салфетки в стакан воды и промокнул их. Она открыла рот и выпила стекающие капли.

– Ладно, – сказал он, – давай попробуем еще раз. Пожалуйста.

Но Ширин молчала. Ее глаза метнулись к стакану, затем она перевела взгляд на сына, и Реми догадался, что она хочет пить. Поднес к ее губам соломинку, а другой рукой придержал шею. Ширин отпила два глотка и закашлялась.

Зашла медсестра, поменяла капельницу и уговорила Ширин проглотить пару капсул с лекарством. Мать уснула, а Реми все сидел возле ее кровати. Ее дыхание было хриплым, за три года на лице появилось много новых морщин. От худобы передние зубы выдались вперед. Может, Билимория и прав, подумал Реми. В стране, где на пенсию выходят в шестьдесят, семьдесят – уже преклонный возраст. Иногда Ширин просыпалась от кашля, но когда тот стихал, снова проваливалась в глубокий сон.

От джетлага веки у Реми отяжелели, и он тоже уснул.

Вскоре кто-то легонько похлопал его по плечу; в полусне ему показалось, что это ворон стучит клювом, и он, вздрогнув, проснулся. Рядом стояла встревоженная молодая женщина и вопросительно на него смотрела.

– Здравствуйте, – он потер глаза, – чем могу помочь?

Девушка переводила взгляд с него на Ширин. Та тоже проснулась.

– Я Манджу, ночная сиделка, – представилась девушка. – А вы?..

– О, простите. Я Реми, сын Ширин.

Манджу подозрительно нахмурилась.

– Не понимаю. У мадам ведь нет детей.

У Реми возникло странное ощущение, что долгое отсутствие стерло его из жизни Ширин. «Наверно, то же самое происходит с мертвыми», – подумал он. Или с теми, кто никогда не рождался, был пустым местом, с теми, чье отсутствие никто не замечал.

– Вы ошибаетесь, – сказал он и улыбнулся, чтобы ответ не прозвучал слишком резко. – Я ее сын. Я приехал из Америки с ней повидаться.

– Ача?¹⁹ – Лицо девушки озарилось, будто ей самой выпала большая удача. – Видите, мадам? Ваш баба²⁰ приехал из самой Америки с вами повидаться!

Ширин невидящим взглядом уставилась в пространство между ними. Но ей не удалось одурачить Реми. «Она все слышит, – подумал он. – И видит». Под этой безжизненной маской все еще скрывалась его мать, и он чувствовал на себе ее хищный орлиный взгляд.

Глава шестая

У ворот больницы Реми думал позвонить Дине Мехте, которая по-прежнему отвечала за мамины финансы, и сообщить о своем приезде в Бомбей, но сил хватило, лишь чтобы поймать такси и продиктовать водителю адрес квартиры.

Реми коротко улыбнулся, вспомнив, что после смерти отца именно мамина иррациональная враждебность к Дине ускорила его возвращение в Колумбус.

В последнюю неделю перед смертью папы они с матерью неустанно трудились бок о бок. Зная, что времени с любимым отцом осталось немного, Реми не спал последние трое суток его жизни и не подпускал к нему сиделку. Сам опустошал мочеприемник, а по утрам заботливо протирал Сируса губкой. Ширин сидела рядом и выходила из комнаты, лишь чтобы приготовить ужин. Только через несколько дней до Реми дошло, что она готовила все, что он больше всего любил. В день, когда он это понял, она принесла ему жареный рис с курицей – его любимое детское блюдо. Реми обнял ее и заплакал.

Он не плакал при матери с двенадцати лет. Тогда умерла их собака Печенька. Мать безутешно рыдала, но на следующий день накинулась на Реми по пустяковому поводу. Он растерялся. Скорбь по Печеньке все еще была сильна, и он вздрагивал от каждого жестокого слова, срывавшегося с губ Ширин. Однако через несколько секунд его сердце ожесточилось, и он словно обратился в дерево. С того самого дня все изменилось. Когда у Ширин начиналась очередная вспышка ярости, он замирал, вытянувшись по швам, и представлял, что ее слова – ветер, кружащийся над головой, а он – дерево, которое не сломается под порывами этого ветра, сколько бы тот ни раскачивал крону. Он больше не вздрагивал от ее слов, не плакал и не боялся.

Однако смерть отца стерла все обиды между матерью и сыном, будто очистив грифельную доску. Реми думал, что отца кремируют, но Ширин сказала, что Сирус хотел похороны по парсийскому обряду. Реми удивился: отец всегда гордился принадлежностью к зороастризму, но никогда не следовал ритуалам. Однако возражать он не стал. Похоронные церемонии длились четыре дня, и все это время Реми ни на шаг не отходил от матери. Они вместе приветствовали длинную процессию одетых в белое скорбящих; он держал Ширин за руку, когда похоронные служащие завернули тело отца в белую простыню и понесли его к Башне молчания²¹. По древней персидской традиции телами в Башне молчания кормились ручные грифы, но птицы давно погибли от отравления диклофенаком. Теперь тела «разлагали» другими способами, но Реми не позволял себе даже думать об этом.

Вернувшись домой в последний день похорон, Ширин, поджав губы, немедленно взялась за уборку в доме. Сдернула простыни с арендованной больничной койки. Реми инстинктивно догадался, что таким образом она пытается пережить горе и, если не будет себя занимать, оно неуправляемо выплеснется наружу. Он перестал ей мешать, хотя предпочел бы, чтобы отпечаток отцовской головы подольше остался на подушке, как и след его тела на матрасе.

Он прошелся по их просторной квартире, казавшейся теперь пустой и тихой. Его отец был человеком-фейерверком, его громогласное присутствие всегда ощущалось в доме. Реми поежился от внезапного холода, воцарившегося в этих стенах с его уходом. Теперь они с Ширин передвигались по дому, как две одинокие свечи: тонкие, дрожащие, с трудом пытающиеся отогнать подступающий мрак.

Он помог матери загрузить белье в стиральную машину и разогрел еду, присланную друзьями. Поразительно, но внешне он больше походил на мать, хотя всю жизнь был ближе с отцом: они с Ширин отличались худобой, высоким ростом, острыми чертами бледного лица, тонкими губами и светло-карими глазами. Добродушное широкое лицо отца было на три тона темнее, чем у них, а фигура – мускулистой и приземистой.

Они поужинали в гостиной. Реми потянулся за пультом от телевизора, чтобы нарушить тягостное молчание, но Ширин напомнила о парсийских ритуалах скорби – в первый месяц никакого телевизора, музыки и кино. Кроме того, в первый месяц, а то и дольше, ей полагалось носить белые вдовьи одежды. Реми открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Ему хотелось, чтобы Ширин подольше осталась кроткой, ведь именно такой он всегда мечтал видеть свою мать.

Прошло пять дней. Реми вернулся домой, взмокший от пота и раздраженный: он несколько часов спорил с банковским управляющим. Тот упрямо заявлял, что нынешняя подпись Реми не соответствует его старой, оставленной на их общем с Сирусом счете, который отец открыл для него несколько лет назад. В такие моменты Реми ненавидел Индию, ее дурацкие правила и запреты, неожиданные препятствия и патологическую неспособность чиновников прислушаться к здравому смыслу и рассудку. Он пошел на кухню налить себе холодной воды и присоединился к матери в гостиной.

– Как все прошло? – спросила она. – Застал мистера Басанта? Он тебе помог?

Реми покачал головой и презрительно скривился.

– От него никакой пользы. Совершенно никакой.

– Но он такой хороший человек.

Взбешенный Реми тут же зацепился за то, что мать встала на сторону треклятого управляющего, а не родного сына. «Впрочем, чего еще от нее ждать», – рассудил он.

– Он просто ни в зуб ногой, – ответил Реми. – Сказал, что моя подпись не совпадает с той, которую я поставил еще тысячу лет назад. – Он так рассердился, что и сам не заметил, как перешел на свой школьный английский.

– Банк ужесточил правила, у бедных служащих просто нет выбора, – продолжала оправдывать управляющего Ширин.

– Тогда, может, просто отдадим им наши депозитные счета? – сорвался Реми. – Пусть оставят себе все заработанное папиным трудом!

Ширин прищурилась.

– Со смерти отца прошла всего неделя, а ты уже заговорил о деньгах? Совсем стыд потерял?

– Погоди, что? – Реми не поверил своим ушам. – Думаешь, я ради себя стараюсь? Я пытаюсь сделать так, чтобы ты ни в чем не…

– Хотя чему тут удивляться? Это же твои деньги. Думаешь, почему отец завел депозит на твое имя, а не на мое? Какой муж станет перекрывать жене доступ к общему счету?

Реми зажмурился. Снова-здорово. И вот так с ней всегда.

– Мама, прошу. Не начинай, – выпалил он. – По дороге домой я говорил с Кэти. Она согласна, что деньги должны остаться в Индии и пойти тебе на жизнь. Мне ни рупии не надо. Поняла?

Он взглянул на нее, надеясь, что она не догадалась, что он врет. Реми действительно не нуждался в папиных деньгах и был рад оставить ей все, но не звонил Кэти и не обсуждал с ней родительские финансы. На самом деле сегодня по пути домой он даже раздумывал, не уговорить ли маму поехать с ним в Штаты. В нем по-прежнему теплилась неумирающая надежда сплести разрозненные нити его жизни в одну. Мечта каждого эмигранта. Когда родители навещали его в Колумбусе, Реми был счастлив до одури. Глядя, как его родители и жена сидят за одним столом и уплетают приготовленные Ширин жареный рис с креветками и курицу по-маньчжурски, он ощутил ни с чем не сравнимую радость. Внешний мир ослабил свою хватку, перестал манить его так сильно – наоборот, его теперь тянуло домой, хотелось подольше побыть рядом с близкими. На несколько блаженных недель его прошлое и настоящее слились воедино.

Теперь же Реми понял, что его чудом пронесло. Он упорно не хотел замечать непреложного факта: ни одна поездка не обходилась без ссоры с матерью. Кэти и отец всегда принимали его сторону, и от этого мать злилась еще сильнее. Они с Ширин были как масло и вода, и после смерти отца ничего не изменилось. Реми решил так: он позаботится, чтобы она ни в чем не нуждалась, и вернется домой к Кэти. А Ширин будет навещать его раз в году.

– Ясно тебе, мама? – повторил он. – Все папины деньги останутся в Индии.

– Да, так будет лучше, – ответила она таким тоном, будто делала Реми одолжение. – В индийских банках намного выгоднее процент.

Тем вечером они снова ужинали в гостиной перед выключенным телевизором, не в силах даже сесть друг напротив друга за стол. Между ними вновь повисло прежнее напряжение и привычная чопорность. Они перекинулись парой слов о жаре, о том, как тяжело стало жить в Бомбее, но в конце концов неловкое молчание установилось снова. Через несколько минут Реми все-таки потянулся за пультом и включил телевизор. Приготовился к упрекам Ширин, но та ничего не сказала: видимо, поняла, что без телевизора этот вечер станет совсем невыносимым. Реми пощелкал каналы и остановился на том, где показывали фильм с Джеки Чаном.

– Твой папа его любил, – сказала Ширин, и Реми обрадовался, услышав нежность в ее голосе.

– Знаю.

– Что мне здесь без него делать?

Слезы выступили у него на глазах.

– Придется как-то привыкнуть, – ответил он. – Мне очень жаль.

Ширин саркастически усмехнулась.

– Жаль ему, вы только послушайте. Арре, было бы тебе на самом деле жаль, взял бы с собой свою старую мать!

– Куда? – спросил Реми, стараясь потянуть время, будто не понимал, на что она намекает.

– Что значит «куда»? В Америку. В большой дом, где ты живешь со своей докторшей.

– Прости, мама, – вежливо ответил он, будто говоря с незнакомкой. – Сейчас это невозможно.

Ее губы неодобрительно вытянулись в тонкую линию, так хорошо знакомую ему. Он напрягся, приготовился к очередному потоку обвинений, но мать лишь отвернулась с разочарованной миной. Джеки Чан на экране проделывал акробатические трюки, расправляясь со злодеями, но ни Реми, ни Ширин на него не смотрели.

Два дня спустя Реми пошел на встречу с адвокатом, которого Сирус назначил душеприказчиком. Дина Мехта оказалась высокой светлокожей женщиной с короткими курчавыми волосами и приветливой улыбкой. Ее хлопковое сари было таким же безукоризненным и чистым, как ее произношение.

– Рада знакомству, Реми, – она посмотрела на него поверх очков без оправы. – Как вы себя чувствуете? Как ваша мама?

Он заметил небольшую щель между ее передними зубами, увидел доброту во взгляде и тут же проникся к ней симпатией. Слава Богу, папа выбрал адвокатом женщину, а не очередного тупого идиота наподобие того управляющего филиалом банка.

– Мы держимся, – ответил он. – Насколько это возможно в данной ситуации.

– Понимаю, понимаю, – сочувственно ответила Дина. – Ваш отец был прекрасным человеком. Я все еще не могу в себя прийти. Нам будет страшно его не хватать.

У Реми на глаза навернулись слезы. Дина позвонила в колокольчик на столе, и в комнату зашла молодая женщина.

– Принесешь нам чаю, Шейла? – попросила Дина и повернулась к Реми. – Вы читали завещание?

– Да. Я встретился с вами, чтобы вы подсказали, что я должен сделать до отъезда. Я живу в Штатах, – уточнил он.

– Я знаю. Я все о вас знаю. Отец очень вами гордился. Часто о вас рассказывал. – Дина откашлялась. Шейла принесла чай, поставила поднос на стол и ушла. – Прежде чем мы начнем, мне нужно кое о чем с вами поговорить. По поводу моего гонорара…

Реми напрягся.

– Разве отец не прописал это в завещании? Будут дополнительные расходы?

– Нет-нет, вы меня неправильно поняли. Я уже говорила Сирусу, что не стану… – Дина осеклась, помолчала немного и снова заговорила: – Я не могу взять у вас ту непомерную сумму, которую он обозначил в завещании. Я пыталась сказать ему об этом, но он не желал слушать. Прошу, позвольте мне помочь вам бесплатно. Это честь для меня.

Реми подался вперед.

– Простите, я не понимаю.

– Ваш отец – старый друг моей семьи. Когда я много лет назад открыла свою фирму, он очень мне помог. Это меньшее, что я могу сделать в благодарность.

Реми не помнил, чтобы отец хоть раз упоминал о Дине.

– Надеюсь, вы сможете передать это своей дорогой матушке, – продолжала Дина. – Я… я не хочу, чтобы она расстраивалась и переживала из-за своего будущего… или еще из-за чего-нибудь.

Она запнулась, и у Реми возникло дурное предчувствие. Как она догадалась, что Ширин закатила истерику, узнав, что Сирус назначил душеприказчиком Дину? И впала в ярость, услышав о размере гонорара?

– Вы… вы знакомы с моей матерью? – спросил он.

Дина коротко рассмеялась и встревоженно на него посмотрела.

– Я… знаю ее, но не очень хорошо. Мы встречались пару раз. Понимаете, мы с Сирусом знаем друг друга с колледжа. Естественно, я знакома с вашей матерью.

У Реми по спине пробежал холодок. Он заподозрил неладное.

А потом на смену подозрениям пришла болезненная тоска: ну почему папа не женился на такой, как Дина? На добродушной, ласковой, по-матерински нежной. Будь его матерью Дина, а не Ширин, его жизнь могла бы сложиться совсем иначе. Ширин сейчас наверняка расхаживает по квартире и дожидается его возвращения, чтобы устроить скандал.

– Значит, решено, – сказала Дина. – Продолжим? Я составила список всего, что нужно сделать в ближайшее время.

– Да, конечно, – он выпрямился на стуле. – Я надеялся, что вы мне с этим поможете.

– Надолго вы в Бомбее? Когда улетаете?

Он посмотрел ей в глаза.

– Хотелось бы как можно скорее, – честно признался он.

Дина выдержала его взгляд, едва заметно кивнула и отвела глаза.

– Понимаю, – ответила она, а он подумал: «Ей известно о моих проблемах с матерью. Наверно, отец рассказал».

Дина посмотрела на часы.

– Простите, – сказал Реми, – ваша помощница сказала, что вы выделили мне целый час.

– Нет, дело не в этом, – Дина рассмеялась, – я просто подумала… может, обсудим дела за обедом? Можем пойти в «Гейлорд»²². Я угощаю.

– С удовольствием, – ответил Реми. – А то я с самого утра по делам бегаю.

Ресторан находился через дорогу. Они перешли улицу.

– В детстве я приходил сюда с папой, – рассказал Реми. Он огляделся и тут же почувствовал себя как дома при виде слоеных пирожков и разноцветных пирожных в кондитерской витрине, снующих по залу официантов в знакомой форме и обеденной суеты. Папа как будто был рядом; казалось, сейчас он подойдет и выдвинет для него стул.

– Перед уходом папа всегда покупал домой торт, – вспомнил Реми.

Дина улыбнулась.

– Знаю. Сирус любил этот ресторан. И был тем еще сладкоежкой.

– Мать тоже любит сладкое, – Реми смущенно улыбнулся. – У нас в семье все сладкоежки.

Он заказал карри с креветками – любимое блюдо отца. Дина взяла салат «Уолдорф». Когда официант отошел, она откинулась на спинку стула и посмотрела на Реми.

– Вы уже думали, как организовать уход за вашей мамой? Кто присмотрит за ней, когда вы уедете?

Реми растерянно склонил набок голову.

– Маме не нужен уход. Она здорова как бык, тьфу-тьфу-тьфу.

– Знаю. Но поверьте, в этом возрасте все быстро может измениться. Сами видели, как резко заболел ваш папа…

Тут Реми понял, что совсем ничего не знает о женщине, сидящей напротив.

– А вы… если не секрет, у вас есть семья?

Дина рассмеялась.

– У всех есть семья, разве нет?

– Ну то есть… вы замужем?

– Замужем? Нет. – Она горько улыбнулась. – Так и не нашла своего человека. Точнее, нашла, но он оказался занят. – Она снова улыбнулась, и у Реми возникла абсолютная уверенность, что она имела в виду его отца. Он покраснел и отвернулся.

– Как бы то ни было, – продолжала Дина, – мне кажется, вам стоит подумать, как позаботиться о матери. Финансами в вашей семье распоряжался отец.

– Что вы предлагаете?

Дина внимательно на него посмотрела.

– Помните квартиру на третьем этаже, которую ваш папа купил пару лет назад? Я сдавала ее в аренду, и мне только что сообщили, что банк «Эйч-Эс-Би-Си» не будет продлевать договор. Квартира скоро освободится.

– И?

– Я подумала… я не финансовый консультант, но, насколько мне известно, почти весь капитал Сируса вложен в фонды. Процент хороший, так зачем трогать эти деньги? Мы можем найти нового арендатора, и у вашей матери будет хороший ежемесячный доход. Я вот о чем подумала: что, если не искать корпоративного арендатора, а сдать квартиру частному лицу? Например, семейной паре, которая согласилась бы присматривать за вашей матерью и при необходимости помогать… в обмен на льготную аренду.

– Она никогда не пойдет на это, – отрезал Реми. – Вы мою мать не знаете. Она… она не ладит с людьми. Не вытерпит никого рядом с собой дольше пары дней.

– Понимаю, – Дина вздохнула. – Тогда остается надеяться на лучшее. Придумаем что-то другое.

На десерт Дина заказала малай кулфи²³, а Реми подошел к кондитерской витрине и купил два шоколадных эклера.

– Яблочко от яблони, – подметила Дина и улыбнулась.

Они доели десерты, и Дина посмотрела на часы.

– Через полчаса мне надо быть в Верховном суде, – сказала она. – Могу подвезти.

– Не надо. Позвольте мне заплатить.

– Не говорите ерунды, – отмахнулась Дина. – Вы – сын моего Сируса. Это меньшее, что я могу сделать.

У Реми перехватило дух от нежности в ее голосе.

– Вы с папой… – он осекся. – Вы с ним когда-нибудь… – Договорить он так и не смог.

Дина кивнула, будто ждала этого вопроса.

– Нет. Ничего серьезного у нас не было. То есть… в колледже мы недолго встречались, если это можно так назвать. Мы были детьми. У молодежи не принято было даже целоваться и обниматься. Времена были другие, строгие. И невинные. Я закончила колледж и уехала в Лондон в юридическую школу. А когда вернулась… поезд уже ушел.

– Мне очень жаль.

К его огромному облегчению, Дина запрокинула голову и рассмеялась.

– Не о чем жалеть, с тех пор прошло сто лет, – ответила она. – Я благодарна Сирусу за многолетнюю дружбу.

– Жаль, что он не женился на такой, как вы, – не сдержался Реми. – С вами он был бы счастлив.

Его слова потрясли их обоих. Дина потянулась и взяла его за руку.

– Будьте терпимее к матери, дорогой, – тихо проговорила она, – у нее была трудная жизнь. – Он не успел ничего ответить: Дина встала. – Простите, мне пора на заседание. Но я скоро вам позвоню, обещаю.

После того как они попрощались, Реми прогулялся по Чёрчгейту²⁴, лавируя в толпе пассажиров, выливавшейся из дверей вокзала с приходом каждого поезда. За полчаса он увидел на улице больше людей, чем в Колумбусе за весь год. При мысли об этом его охватило смятение. Как изменилась его жизнь за тридцать три года! Сейчас Америка казалась далекой и сияющей, как Луна. Ее свет манил его домой, но он понимал, что придется остаться в Бомбее до тех пор, пока он не приведет в порядок финансы матери. Он застрял в этом городе, и теперь ему только и оставалось, что оплакивать уход отца да бродить на цыпочках по минному полю общения с матерью.

К нему приблизился какой-то мужчина; он махал и широко улыбался.

– Эй, Реми! – воскликнул он. – Вот это встреча! Как дела, кузен?

Реми растерянно моргнул, не узнавая прохожего.

– Первез? – наконец произнес он. В последний раз они с кузеном виделись пятнадцать лет назад.

– А кто же? Тот самый Первез, – брат рассмеялся и прикрыл рот рукой. Но тут же спохватился и печально посмотрел на Реми. – Слышал про дядю Сируса, – добавил он. – Мои соболезнования. Извини, не смог приехать на похороны. Мы с Рошан уезжали из города. Вернулись только вчера.

Реми вспомнил, что несколько лет назад Первез приглашал его на свадьбу, но мама сказала не утруждаться и не присылать подарок из Штатов – мол, они с папой подарят конверт от них с Кэти. «Деньги им пригодятся, – саркастично подметила она. – Блендеры и тостеры никому не нужны».

Реми с любопытством взглянул на Первеза.

– А ты живешь здесь, рядом?

– Нахи, йаар²⁵. Мы снимаем маленькую квартиру в Андхери. Чёрчгейт мне не по карману. Но я тут работаю, в банке. До дома ехать далеко, но что поделать. Я как раз с обеда, иду на работу.

Реми судорожно сглотнул. Ему вдруг стало стыдно. Всплыло смутное воспоминание из детства: праздник в честь его дня рождения, на который пригласили Первеза. Мальчик тогда окинул взглядом просторную солнечную квартиру, гору подарков и огромный шоколадный торт и спросил Сируса: «Вы царь?» Сирус расхохотался, а мать Первеза, одетая в простое белое сари, улыбнулась и шикнула на сына. Больше Первез к ним в гости не приходил.

– Я пробуду в городе еще пару недель, – Реми услышал собственный голос будто со стороны. – Может, мы с тобой… Можно зайти к тебе в гости? Я был бы рад познакомиться с твоей женой.

Первез, кажется, испугался.

– Ко мне в гости? Нет-нет, босс. Эта квартира… – он запнулся, – …не для таких, как ты.

В тот день они разошлись, пообещав друг другу встретиться до отъезда Реми в Штаты. И уже через неделю он сидел в убогой квартире Первеза, готовый озвучить предложение, от которого кузен точно не откажется.

Глава седьмая

Реми наклонился поднять письма, которые почтальон просунул сквозь дверную щель, и заметил, что несколько плиток в прихожей треснуло. Когда Сирус был жив, квартира была в идеальном состоянии, но мама, видимо, запустила ее так же, как свое здоровье.

Он переоделся в домашнее и, вдруг ощутив страшный голод, съел оставленный Хемой ужин. За столом просмотрел почту матери. На конверте от службы электроснабжения было написано «Последнее предупреждение». Реми нахмурился и открыл его.

Оказалось, мать не платила за электричество четыре месяца. Неужели на ее банковском счету кончились деньги? Но это невозможно. Он каждый день проверял счет, денег было достаточно.

Он зашел в родительскую спальню и заметил на потолке след от протечки. Штукатурка местами отвалилась. Кажется, протечка была давно; почему же никто не сделал ремонт? Реми вспомнил квартиру Первеза, где царил безукоризненный порядок. Придется откровенно поговорить с кузеном и его женой, возможно, даже пригрозить, что не перепишет на них квартиру. При мысли о конфликте скрутило живот.

Он сел за старый письменный стол отца и выдвинул ящик, где тот хранил счета за коммунальные услуги. Обнаружил стопку нераспечатанных конвертов. Разорвал конверт из водопроводной компании: этот счет тоже был не оплачен. Какого черта? Им чудом не отключили воду и электричество. Завтра он возьмет эти счета с собой в больницу и оплатит, пока будет сидеть у кровати матери.

Он поискал в глубине ящика отцовский бронзовый нож для писем, который дарил ему на день рождения. Когда Реми был подростком, в летние каникулы он часто приходил к отцу на работу в инженерную компанию, сидел в прохладном благодаря кондиционеру кабинете Сируса и пил газировку. Он обратил внимание, что отец распечатывает письма указательным пальцем, и на следующий же день поехал в сувенирный магазин и купил нож для писем с резной рукояткой. Получив подарок, отец поцеловал сына и поблагодарил его не только за нож, но и за проявленную заботу. Пальцы Реми коснулись холодного металла. Поверх ножа лежал конверт; Реми достал его.

«Для Реми, – гласила надпись на конверте. – С любовью, папа».

Реми растерянно уставился на конверт, подписанный дрожащей отцовской рукой. Его почерк был почти неузнаваем, а рядом с именем Реми стояла клякса. Должно быть, отец воспользовался своей любимой ручкой «Паркер», которую после его смерти Реми забрал с собой в Америку и уже три года подписывал ей контракты в рекламном агентстве. Но когда Сирус сочинил это письмо и почему мать его ему не передала?

Он вскрыл конверт. Первым делом обратил внимание на дату: 3 февраля 2016 года. Значит, отец написал это за несколько дней до того, как впал в кому, еще перед тем, как Реми прилетел с ним попрощаться. Реми разгладил сложенный пополам листок бумаги и прочитал:

 
Дорогой сын, прости меня.
Я пытался.
Но так и не смг.
Будь лчше меня.
Я буду вечно тебя любить.
 

Папа

Реми трижды перечитал записку. За что отец просил прощения? За то, что умирает? Что значит «так и не смг»? «Не смог»? Но чего? «Пытался, но так и не смог» – о чем это он? Письмо лежало в глубине ящика. Отец его спрятал, но зачем? Ведь оно предназначалось Реми, и когда отец писал его, он знал, что Реми уже летит в Индию. Значит, это маминых рук дело. Она спрятала от него последнее послание отца. Он не думал, что она способна на такое. Жестокость и эгоизм ее поступка поразили его в самое сердце.

В ту ночь он уснул, прижимая к груди записку от отца. «Завтра я обо всем ее расспрошу, – подумал он, засыпая. – Возможно, этому есть логичное объяснение».

А потом он вспомнил, что мать больше не говорит.

Глава восьмая

На следующее утро Реми приехал в «Парси дженерал». Доктор Билимория с ассистентами уже осматривали Ширин в палате. Ординаторы шикнули на Реми, когда тот вошел: Билимория как раз слушал легкие матери. Закончив, он взглянул на Реми и беззвучно прошептал: «Без изменений».

Когда врачи ушли, ночная сиделка передала Реми последние новости. У Ширин опять поднималась небольшая температура. Она почти не реагировала на людей.

– Утром она немного поела, – добавила Манджу, – но только пару кусочков. Я пыталась ее накормить, но что я могу сделать? Она очень упряма. – Девушка взяла сумку. – Что ж, сэр, мне пора. Увидимся вечером.

– До встречи.

После ухода Манджу Реми достал письмо Сируса и поднес к глазам Ширин.

– Мама, – сказал он, – вчера я нашел это письмо в папином столе. На конверте мое имя. Почему я раньше его не видел?

На миг ему показалось, что взгляд Ширин сфокусировался на письме, но не успел он обрадоваться, как ее глаза снова потускнели, а лицо приняло изможденное выражение. Мать отвернулась к стене.

«И это всё? – хотелось закричать Реми. – Ты даже ничего не скажешь? Не объяснишь, что пытался сообщить отец?» Гнев разгорался в нем медленно, как пламя, ползущее по фитилю, и вскоре от вчерашнего сочувствия к матери не осталось и следа.

Медленно шли часы. Реми выписал чеки на просроченные счета, надеясь, что еще не слишком поздно. Утром он хотел постучать в дверь Первезу и потребовать объяснений, но передумал. Решил, что не стоит говорить с кузеном на горячую голову.

Он ответил на пару писем по работе, но интернет был такой медленный, что вскоре Реми отчаялся и выключил телефон. Уже в вечер прилета он понял, что эта поездка будет отличаться от предыдущих: ему пришлось зайти в салон связи в аэропорту Бомбея и купить местную сим-карту. Раньше Сирус давал ему свой второй телефон. Отец всегда пытался облегчить его пребывание в Индии. Но в этот раз никто не встретил его с распростертыми объятиями, и он не испытал той головокружительной радости, которую всегда ощущал, когда его встречал папа. Никто не набил морозильник кулфи и мороженым, не запасся свежими пирожками с курицей к его приезду. Ничего похожего на эти пирожки Реми в Штатах так и не нашел. В эту поездку его ждали одни только разочарования: отказ Моназ отдать ребенка, неожиданная болезнь матери.

В обед медсестра принесла поднос с едой. Реми поднял крышку. Запеченная рыба и вялая зеленая фасоль. На десерт – красное желе.

– Мама, просыпайся, – он слегка потряс ее за плечо. – Вставай. Есть пора.

Он приподнял спинку кровати, нарезал рыбу на крошечные кусочки и поднес вилку к ее рту. Ширин сжала губы.

– Ну давай, – стал уговаривать он ее и попытался приоткрыть ей рот, нажав большим пальцем на подбородок. – Давай, мама. Ты должна поесть.

Она упрямо сжала зубы. Кожа да кости, а все упирается, подумал Реми. Взглянул на желе.

– Может, хочешь желе? Ты же любишь желе.

– Кхок, – прохрипела Ширин. – Кхок.

И снова какое-то странное слово. Голос Ширин был скрипучим, как дверь, которую сто лет не открывали. Но по ее глазам он видел, что она изо всех сил старается произнести слово правильно.

Кхок. Реми повторил:

– Кхок? Кок?

Может, кока? Кока-кола? Она хочет кока-колу?

– Ты хочешь кока-колу? – спросил он наугад.

Мать едва заметно кивнула; он даже решил, что ему показалось, но тут в ее глазах вспыхнули искры, а на лице проступило облегчение. Узнавание. Он угадал. Маленькая победа.

– Сейчас вернусь, – пообещал Реми и вскочил. Он обрадовался, что может чем-то ей помочь – а заодно и ненадолго выйти из палаты.

Он подошел к посту медсестры.

– Сестра, простите, – сказал он, вспомнив, что медсестер тут принято называть просто сестрами, – тут есть столовая или магазин, где можно купить газировку?

Женщина взглянула на него.

– Для вас, сэр?

– Нет. Для матери. Ширин Вадия. Я… она попросила кока-колу.

Медсестра посмотрела куда-то ему за спину.

– Доктор Билимория, – позвала она, – тут у родственника пациента вопрос.

Реми нахмурился. Зачем беспокоить врача, неужели она сама не может объяснить, как найти магазин?

– Снова вы, – подметил Билимория. Улыбка смягчила резкость его слов. – Что на этот раз?

Реми не успел ничего сказать: медсестра объяснила все за него.

– Сэр, он хочет дать пациентке кока-колу. Я решила спросить у вас.

– Кока-колу? – Билимория внимательно на него посмотрел. – И какая от нее польза? Если она согласилась пить, давайте дадим ей протеиновый коктейль.

– Вы не понимаете. Она хочет именно колу.

– Она что, с вами разговаривала? – спросил Билимория.

– Да.

– Но кока-кола вредна для здоровья.

Реми гневно на него посмотрел.

– Мать впервые нарушила молчание, – напомнил он. – Почему вы не разрешаете дать ей то, что она просит?

Он и сам не заметил, как повысил голос. Все в коридоре повернулись к нему. «Возьми себя в руки», – велел себе Реми. Его правая рука так сильно дрожала, что пришлось сунуть ее в карман джинсов. Но он неотрывно смотрел на врача, решив стоять на своем.

– Ладно. Поступайте, как считаете нужным, – Билимория пожал плечами. – Только чуть-чуть, – бросил он и ушел.

Медсестра устроила Реми выволочку – по ее словам, никто еще не осмеливался так грубо разговаривать с доктором Билиморией. Реми ее не слушал: он внезапно осознал, что трогательная сцена примирения с матерью, как в голливудском кино, ему не светит. И все же он поклялся себе, что будет помогать матери вплоть до своего скорого отъезда. Будет баловать ее, во всем ей потакать, попытается хоть как-то загладить вину за три года своего отсутствия и за то, что она оказалась в таком плачевном состоянии.

А еще постарается выяснить, зачем отец написал то письмо.

По пути к магазину Реми с улыбкой вспоминал, как они с матерью покупали сладкую газировку за спиной у Сируса, который это не одобрял. Реми давно перестал пить колу, но мать, видимо, нет.

Он вспомнил, как однажды упрашивал родителей отметить три месяца со дня его шестилетия. Сирус объяснил, что так не делается, что день рождения отмечают всего раз в году, но Реми не желал ничего слушать. Он был образцовым покладистым ребенком, но не мог смириться с тем, что следующего дня рождения придется ждать еще целый год – это казалось ему ужасно несправедливым. Он закатил истерику и потребовал немедленно подать ему шоколадный торт. Сейчас ему было стыдно об этом вспоминать.

Сирус наконец уступил и принес домой маленький торт. Ширин приготовила сэндвичи с цыпленком и сунула в морозилку две банки колы. Отодвинула диван и стулья и расстелила на полу гостиной стеганое покрывало. Они сели на него и стали есть сэндвичи и салат с макаронами. Реми и Ширин пили колу, а Сирус потягивал пиво. Ширин воткнула в торт шесть свечей, и родители второй раз за три месяца пропели именинную песенку.

Реми улыбнулся. У него всегда были лучшие детские праздники. Он подозревал, что если бы Джанго закатил такую же истерику и попросил еще раз отметить день рождения, его отец попросту влепил бы ему пощечину. В этом смысле ему, Реми, с родителями повезло. В его детстве было много таких чудесных моментов, и нередко они были связаны с матерью. Почему же он запомнил только плохое?

Он вышел на главную дорогу и опешил, увидев голого по пояс строителя, разбивающего камни топориком. «В этом городе полно бульдозеров и экскаваторов, так зачем им такие примитивные инструменты?» – подумал он. Но в этом был весь Бомбей, город контрастов и абсурдных противоположностей, небоскребов и трущоб. Чалта хай. Эту фразу знал каждый бомбеец, хотя теперь жителей города следовало называть мумбайцами. Чалта хай – «так сойдет», или «все средства хороши». Будь у Бомбея неофициальный девиз, он звучал бы именно так. Жилистый рабочий изо всех сил дробил камни топором, а в двух шагах от него на светофоре в серебристом «Мерседесе-Бенц» сидел какой-то важный толстяк. Женщина в голубом сари сложила раздробленные камни в металлическую чашу, водрузила ее на голову и понесла к месту строительства нового стеклянного небоскреба с квартирами за несколько миллионов. Ее бедра покачивались, как у модели на подиуме. Реми повернулся и увидел бродячую собаку, сидевшую посреди проезжей части. Машины ее объезжали. «В Бомбее даже собаки ведут себя как хотят», – подумал он.

Он вспомнил Роджера, пса, которого четыре месяца назад принесла Кэти. Он принадлежал ее пациенту, трехлетнему мальчику с болезнью Тея-Сакса²⁶. Мальчик умер, а убитые горем родители в разговоре упомянули, что хотят отдать собаку: пес бегал по дому и искал своего маленького хозяина, а им было невыносимо на это смотреть.

– Не понимаю, – сказал тогда Реми. – Я бы на их месте оставил собаку. Это же пес их сына.

Глаза Кэти затуманились.

– Люди теряют способность здраво рассуждать от горя, – ответила она. – Печаль пса напоминала им о собственной потере. Не хочу, чтобы собака попала в приют. Ты не против, если мы ее оставим?

Конечно, он был не против. Добротой и щедростью Кэти напоминала ему родителей: Сирус поступил бы так же. И Ширин всю жизнь подкармливала по вечерам уличных собак возле их дома, хотя соседи жаловались. «Эти псы едят лучше меня, – однажды посетовал сосед с первого этажа. – Она дает им курицу и яйца!»

Он зашел в маленькую кондитерскую и купил две банки кока-колы для Ширин и бутылку воды для себя. Хотел расплатиться, но заметил бисквитный рулет с вареньем и вспомнил, как мать покупала ему кусочек всякий раз, когда они проходили мимо районной пекарни. Мама тоже баловала его и по-своему любила. «Теперь твоя очередь, – сказал он себе, – забудь о старой вражде». Он будет говорить с ней на языке сладостей. Сделает перед отъездом все возможное, подарит ей время, внимание и закормит всякими вкусностями, чтобы она поняла – несмотря на все случившееся, она ему дорога.

– Бисквитный рулет, пожалуйста, – сказал он у кассы.

На обратном пути он вспомнил, что так и не позвонил Дине Мехте. Может, спросить, свободна ли та сегодня вечером? Он заколебался. С Диной было приятно общаться, но сегодня ему хотелось увидеться с Джанго и Шеназ, чтобы те не решили, будто он обиделся на них из-за того, что Моназ передумала. Джанго Далал был его самым давним другом, они с ним были как огонь и вода. Творческий мечтательный Реми писал стихи на полях учебников, а Джанго, уже во втором классе высокий и широкоплечий, мог кому угодно надавать тумаков. Как и Реми, он был новеньким, но взялся защищать друга от нападок одноклассников.

Если он вернется в квартиру, Первез пригласит его на ужин. Реми не хотелось видеть ни его, ни Рошан: он все еще злился на них за неоплаченные счета и невнимание к Ширин. На самом деле у него с ними не было ничего общего. Рошан выросла в маленьком городе Насике и закончила только среднюю школу в Гуджарате. Первез до сих пор комплексовал из-за нищего детства и пытался компенсировать это, постоянно хвастаясь успехами своей компании по производству игрушек. Реми предпочитал проводить время со старыми друзьями, с которыми его связывали общее прошлое, воспоминания и культурный код. Они были детьми из престижного района Бомбея и вместе ходили в частную католическую школу. Если это делает его снобом – пусть будет так.

У больничных ворот он набрал номер Джанго.

– Привет, это я.

– Реми, как ты? Как мама?

– Нормально. Без изменений.

– Черт. Очень жаль. Ну что за дела!

– Да уж. – Реми откашлялся. – Слушай, хотел спросить – у вас на этой неделе будет свободный вечерок?

Джанго не дал ему договорить.

– Да хоть сегодня. Зайдешь на ужин?

Реми благодарно взглянул на небо.

– С удовольствием. Я вам точно не помешаю? Может, сперва спросишь у Шеназ…

– Господи, да хватит уже, йаар²⁷. Америка тебя испортила. Это же просто ужин, Реми, а не торжественная помолвка.

Реми усмехнулся.

– Во сколько?

– В восемь, полдевятого. Скажи, что приготовить, – я передам повару.

– Джанго, – весело ответил Реми, – мне все равно, что подадут на ужин. Я просто буду рад с тобой увидеться. Нальешь мне виски.

– Хорошо. Скоро увидимся. Сытым не приходи.

В больнице юноша мыл полы с фенилом²⁸. Поднимаясь по лестнице, Реми зажал нос, чтобы не вдыхать знакомый запах плесени.

Ширин хрипела во сне. «С кислородом ей будет намного лучше», – подумал Реми и покосился на баллон в углу. Завтра он скажет об этом доктору. Он выдвинул стул, вгляделся в лицо матери и ощутил странное чувство в горле, которое вскоре растеклось и по груди. Прислушался к нему и понял, что это любовь. Теперь, когда мама ослабела, она больше не могла его ранить. Он больше не чувствовал себя так, будто вынужден ходить по минному полю. На смену постоянной настороженности наконец пришла любовь.

Он невидящим взглядом уставился в коридор, ощущая неизбывное горе. А когда снова посмотрел на мать, ее глаза были открыты. Она тоже смотрела на него.

– Мама, ты проснулась? – с притворной веселостью спросил он. – Вот и хорошо. Я принес тебе колу.

Он приподнял спинку кровати, поправил подушку, открыл банку и сунул в отверстие соломинку. Поднес ее к материнским губам.

– Пей, мама, – принялся уговаривать он. – Нет-нет, в себя… не дуй, а втягивай. Вот так. Пьешь?

Она сделала несколько глотков, и Реми понял, что даже это небольшое усилие дается ей с трудом. Она подала знак – легонько похлопала ресницами, – и он догадался, что пора убирать соломинку.

– Мам, смотри, что я взял в пекарне. Бисквитный рулет. Помнишь, ты мне его всегда покупала, когда мы гуляли? Хочешь?

Он отломил маленький кусочек и поднес к ее губам, но она их не разомкнула. Ему вдруг захотелось заставить ее съесть рулет; он надеялся, что вкус пробудит в ней воспоминание, послужит сигналом из прошлого к настоящему и объединит их. Он надавил ей на губы – видимо, слишком сильно: Ширин отвернулась и издала громкое жуткое блеяние, отчего у Реми волосы встали дыбом.

– Мама, все хорошо, – в отчаянии воскликнул он, – не хочешь – не ешь! Прости! Боже. Пожалуйста, хватит.

Он дотронулся до ее костлявых плеч, но она продолжала трясти головой и издавать этот звук. Реми опешил. Может, у нее еще и деменция? Как еще объяснить столь странное поведение? Он выкинул рулет в мусорку.

– Вот. Видишь? Я его выкинул.

Блеяние прекратилось, будто щелкнул выключатель. Тело Ширин расслабилось, и Реми вновь ощутил на себе ее пустой взгляд. Он закусил нижнюю губу, пытаясь совладать с собой, и велел себе не принимать ее поведение на свой счет. Но вся нежность, что он испытывал к ней прежде, бесследно испарилась, и он не мог отделаться от ощущения, что она вновь необъяснимо отталкивает его, как в детстве.

Он процедил:

– На будущее – просто сама говори, что́ ты хочешь. Ладно, мама? Ладно?

Она неподвижно и безжизненно смотрела на него, будто спала с открытыми глазами.

Он просидел в больнице до семи вечера и дождался Манджу.

– Она пи́сала? – спросила сиделка прямо с порога.

– Кажется… Пару часов назад приходили сестры и меняли подгузник.

– Хорошо. – Манджу открыла полотняный мешочек, достала свежий кокос, перевернула над стаканом и подождала, пока вытечет сок. – Каждый вечер приношу ей кокос, – объяснила она. – У нас свои деревья. Кокосы очень полезны.

– Свои деревья?

– Да, сэр. Я живу в Маладе. Это в пригороде, далеко отсюда. У нас там небольшой участок и кокосовый сад.

– Вы привозите сюда кокосы из самого Малада? А долго вам ехать?

– Почти два часа в одну сторону. Доезжаю на рикше до вокзала, дальше на поезде, автобусе и от остановки пешком. – Она улыбнулась, увидев выражение его лица. – Не волнуйтесь, сэр. Я привыкла.

– Спасибо. Я, пожалуй, заплачу вам за кокосы.

– Нет-нет, сэр. Зачем мне брать деньги за то, что бесплатно растет на дереве?

– Еще раз спасибо. – Реми взглянул на часы. – Что ж, мне пора. День был долгий. Вы… можно я оставлю вам свой телефон? Если что-то понадобится, звоните.

– Без проблем, сэр. Идите спокойно. Я позабочусь о вашей маме. Не переживайте.

– Спасибо.

Он поцеловал мать на прощание.

– Один вопрос, сэр, – сказала Манджу. – Вы живете далеко от Нью-Йорка?

– Нет, не очень. Примерно в девяти часах езды на машине. А что?

Манджу украдкой оглядела палату и покопалась в сумочке. Достала пачку свернутых рупий, перевязанных резинкой.

– У меня есть брат, – прошептала она. – Он живет в Нью-Йорке. Но он… Он призрак.

– Что? – растерянно переспросил Реми.

Манджу подошла ближе.

– Он работает в ресторане… как это называется? Призрак. Без документов.

– А, – Реми кивнул, поняв, о чем она. Призрак. Нелегал, значит. Для американцев все нелегалы – призраки. Они не догадываются, откуда берется еда у них на тарелках. Кто ее сажает, собирает урожай и готовит. Как будто это делают невидимки. – Нелегал, Манджу, – поправил он.

– Нет-нет-нет, сэр, – она замотала головой. – Он легально рожденный! Я сама присутствовала при родах в нашей хижине. Мне было девять лет, я помогала. Он родился вполне легально!

Реми сглотнул, тронутый искренним негодованием девушки. Она была права. Разве можно говорить о человеке, что он «нелегален»? Но пропасть между ними была слишком широка: иммиграционная политика, тонкости американского законодательства, охватившая страну ксенофобия. Все это было слишком трудно объяснить.

– Понимаю, – сказал он, – но почему вы спрашиваете?

– Хочу послать Сунилу деньги, сэр, – ответила она. – Но не знаю как. Я копила год. Что, если их украдут? – Она протянула ему свернутые купюры.

Он на глаз пересчитал их. Для нее это были большие деньги; она многим пожертвовала, чтобы их скопить. Но в пересчете на доллары сумма оказалась совсем скромной.

– Пока оставьте себе, – сказал он. – Перед моим отъездом дадите мне номер брата. Я… придумаю, как переслать ему деньги. Он их обязательно получит. Хорошо?

Реми собрал вещи, не обращая внимания на поток благодарностей и благословений от Манджу. Ему ничего не стоило помочь этому «призраку». Он мог бы даже высылать ему пару сотен долларов каждый месяц без малейшего ущерба для своего бюджета. Сам Реми легко получил гражданство, но представлял, с какими препятствиями мог столкнуться бедный необразованный юноша. Бесконечные переезды и квартиры, кишащие тараканами. Бессонные ночи, тоска по дому и страх облав на рабочем месте. Неизбежные оскорбления на улице. Эксплуатация, унижения, невозможность попросить повышения у начальства – таких же индийцев или пакистанцев, грозящих ему депортацией. Парнишка наверняка не мог даже насладиться блеском и роскошью Нью-Йорка: побывать в великолепном Карнеги-холле и на Центральном вокзале, прогуляться по Центральному парку, полюбоваться разноцветными огнями Таймс-сквер. Манджу была права. Ее брат бродил по улицам Манхэттена, как призрак, незримый и незаметный для всех, и даже считал своей удачей, что его никто не замечает.

– Доброй ночи, – сказал Реми сиделке, – увидимся утром.

Подзывая такси, он подумал, что Кэти могла бы съездить в Нью-Йорк в конце года и отыскать брата Манджу. В их огайском уголке, где они вели тепличное существование, легко было делать вид, будто жизнь в Штатах красива и благополучна. Но истории людей вроде Сунила развенчивали этот миф и открывали глаза на неудобную правду: комфорт и роскошь, которыми имело возможность наслаждаться меньшинство, – шикарные рестораны, аккуратно подстриженные газоны, эффектные монументы, извечные праздники, супермаркеты, чьи полки ломились от бекона, сыров и крафтового хлеба, – добывались кровью и по́том таких вот смуглых «призраков».

А главное, несмотря на отличия в деталях, в Индии все было абсолютно так же. Благополучие верхушки индийского среднего класса создавалось натруженными руками рабочей бедноты. Эти руки подметали полы, месили хлеб, обрабатывали землю, мыли машины, убирали дерьмо и холили плоть богачей. Только принадлежали они не иностранцам, а соотечественникам.

Он сел в такси и уставился в окно. На миг зрение затуманилось; пыль, солнце и толпы исчезли, и его взору открылся выбеленный скелет города, его кости, потрескавшиеся под грузом тайн и историй.

Вернувшись в квартиру, Реми достал из кармана письмо Сируса и еще раз его прочитал. Теперь слова приобрели иной смысл, чем накануне вечером. «Прости меня. Я пытался», – писал Сирус.

Отец нацарапал эту записку из последних сил. Возможно, он извинялся, что не смог, как всегда, встретить Реми в аэропорту, что слег прежде, чем сын приземлился в Индии. Это было похоже на Сируса. Бедняга, наверно, он убрал конверт в ящик стола, думая, что Реми или Ширин его найдут. Мама могла и не знать о существовании этого письма, ведь оно лежало в глубине ящика. Не факт, что через три года она вообще вспомнит, по какому поводу оно было написано.

Реми провел пальцем по словам «Я буду вечно тебя любить», убрал письмо в кармашек на чемодане и застегнул молнию. Он возьмет с собой в Америку последние слова отца. Может, будет даже лучше, если его послание останется загадкой. Любовь же величайшая тайна, верно? Обычно дети более привязаны к матери, чем к отцу, но близость Реми с Сирусом была неоспоримой.

Он взглянул на часы и решил принять душ. Хорошо бы сходить на пробежку, проветрить голову, но тогда он опоздает к Джанго. Еще успеет в ближайшие дни: пробежится как-нибудь в Приядаршини, красивом парке с видом на море.

Глава девятая

Джанго не забыл, что Реми предпочитает виски со льдом и содовой. Реми довольно отпил глоток.

– Ты мог бы работать барменом, йаар²⁹. Превосходная подача.

Джанго начинал как актер, но вскоре занял место по другую сторону камеры и стал кинооператором. А чем он сейчас занимался, Реми толком не знал.

Он оглядел просторную гостиную.

– А почему Шеназ не дома? Где она?

– Говорю же, это сюрприз. Она скоро придет, – пообещал Джанго и взглянул на часы.

Реми глотнул еще виски и впервые с приезда в Бомбей почувствовал, что к нему возвращается спокойствие. Он выдохнул и сбросил напряжение с плеч.

– Саала³⁰, что ж ты такой худой? – заметил Джанго. – Кэти морит тебя голодом?

– Кэти следит за здоровым питанием. На завтрак протеиновый коктейль, к ужину обязательно салат.

Джанго изобразил отвращение.

– Какой ужас, йаар. Зачем жевать салатный лист, как коза, если можно полакомиться жареными батата вада³¹ или сочной бараньей отбивной? Знаешь что: разводись-ка с Кэти, а мы подыщем тебе какую-нибудь пышнотелую неграмотную парсийку из Удвады с во-о-от таким бюстом.

Реми прыснул и случайно выплюнул виски.

– Смотри, что из-за тебя случилось.

– Я тут ни при чем, дурачок. Ты просто возбудился при мысли об этой знойной толстухе.

Реми расхохотался.

– Господи, Джанго. Ты ничуть не изменился. Тот же третьесортный юмор.

Джанго откинулся на спинку дивана и ласково улыбнулся.

– Я просто хотел тебя развеселить, мой Реми. Тебе в эти дни нелегко пришлось. Сплошь плохие новости. Шеназ в шоке от того, как с тобой поступила ее бестолковая племяшка.

– Ну и зря. Мы же знаем, что вы хотели как лучше, – сказал Реми и запнулся. – Один урок я усвоил, Джанго: если чему-то не суждено сбыться, не противься судьбе. Если будешь упрямо бороться, результат тебе не понравится.

– Рад, что хоть один из нас поумнел с возрастом, йаар. А то я чем старше становлюсь, тем меньше смыслю в жизни. – Джанго выдержал короткую паузу. – Как тебе Бомбей? Сумасшедший дом, да?

Открылась входная дверь, и в комнату заглянула Шеназ.

– Реми! – воскликнула она. – Привет, дорогой. Слышала про тетю Ширин; мне очень жаль. Как ты, милый? – Она поставила на пол бумажный пакет и раскинула руки. Они долго обнимались и разомкнули объятия, лишь когда Джанго сказал:

– А ну хватит. Разойдитесь, иначе Реми опять возбудится.

– Джахангир, – с упреком сказала Шеназ, – совсем стыд потерял. – Только Шеназ называла Джанго настоящим именем. Она достала из пакета розовую коробку из кондитерской и вручила Реми. – Шоколадный торт из «Ла патиссери». Твой любимый.

– Ох, Шеназ! Так вот где ты пропадала. Ходила в «Тадж»?

– Ну да. Я хотела купить его еще в тот вечер, когда ты приехал, но решила, что ты слишком устанешь и не сможешь насладиться им сполна.

Реми чуть слезу не пустил. Разом навалились переживания последних сорока восьми часов. Первез и Рошан были его родственниками, но не были друзьями. Родная мать была, можно сказать, в полумертвом состоянии. Бомбей без папы казался пустым. Только рядом с Джанго и Шеназ он чувствовал себя как дома.

– Спасибо, – прошептал он. – Не знаю, что сказать.

Шеназ просияла.

– Брось, Реми, это же ерунда.

– Да, прекращай уже, – Джанго взял у него стакан, чтобы снова его наполнить. – Не переживай. Твоей американской женушки тут нет, не нужно быть вежливым. – Джанго заговорил фальцетом: – О, спасибо, милая. О, прости меня, мой дорогой!

– Он сумасшедший, – Реми рассмеялся. – Столько лет прошло, а он не изменился.

Шеназ закатила глаза.

– Что еще новенького? Ты готов ужинать? Я приготовила все твое самое любимое: дхансак и папди с бараниной³². А еще жареную бомбейскую утку³³.

Реми застонал и картинно схватился за сердце.

– Шеназ, выходи за меня!

Когда они уселись за богато накрытый стол, Шеназ сказала:

– Кстати, я дала Моназ адрес твоей мамы. Надеюсь, ты не против. Она хочет занести тебе открытку. – Она покачала головой. – Я все еще убить ее готова за то, что она сделала.

– Не надо, – Реми взял Шеназ за руку. – Это же хорошая новость. Что она выйдет за своего парня.

– Парня? Ха! Да они едва знакомы. Но да, наверно, новость хорошая. Иначе мне пришлось бы всю жизнь прожить в страхе, что мой старший братец обо всем прознает.

Реми с любопытством на нее посмотрел.

– То есть ты так ему и не сказала? Что у него будет внук?

– Реми, ты слишком долго прожил за границей. Забыл, какие консервативные у нас порядки во всем, что касается секса. Фируз бы отрекся от Моназ и выгнал ее из дома.

– Но он же все равно это сделает. Ее жених не парс.

– Как знать, может, после рождения ребенка он одумается. – Она покачала головой. – Ладно, хватит об этом. Поговорим о веселом.

Реми заметил, что весь оставшийся вечер Джанго обнимал жену: при всем своем легкомыслии он горячо заботился о любимых. Этим он походил на Сируса.

Выйдя от Джанго, Реми решил прогуляться пешком. Его поразило количество машин даже в такой поздний час. «Вот он, город, который никогда не спит, – подумал он. – Тебе бы здесь побывать, Фрэнк Синатра»³⁴.

Стоял приятный вечер, прохладный и ветреный, на небе сиял месяц. «Что сейчас делает мама? – подумал он. – Видит ли месяц с больничной койки?» Ему вдруг стало ужасно одиноко; захотелось оказаться на балконе их квартиры и вместе с мамой смотреть на небо. Он и сам удивился этому: раньше у него никогда не возникало такого желания. Но это чувство было новым, потому что и мама стала другой: беззащитной, прикованной к кровати. Такую маму он мог полюбить, как любят всех маленьких безвредных созданий.

Но любит ли он ее? Или просто жалеет и чувствует себя виноватым?

Он увернулся от мопеда и решил, что это неважно. Любовь, жалость, сочувствие, нежность – это лишь слова. А истинное значение имеют действия и факт его физического присутствия. Он здесь, в Бомбее, и готов помогать – вот что важно. Он заглядывал в светящиеся окна зданий: в каждом из этих прямоугольников разыгрывались семейные драмы. Счастливы ли их обитатели? Свободны ли от денежных проблем, как он? Довольны ли своим браком, как он? Многие ли из них женаты на лучшей подруге, как он? Вряд ли.

Разумеется, несчастные люди встречаются повсюду, и, если свести все печали и разочарования в единый список, любой город может стать музеем неудач. Неудача в некотором роде – естественное человеческое состояние. Но Реми казалось, что в Бомбее людям особенно тяжело. Несчастье считается уделом бедноты – слуг и мигрантов, крестьян и старьевщиков, всей этой бескрайней толпы, еле сводящей концы с концами. Но в Бомбее несчастны были даже его родители – наравне с теми, кто не имел за душой совсем ничего. А ведь у родителей было все: красота, деньги, образование.

«Ох, ну что я расклеился, – подумал Реми. – Взять вот Джанго и Шеназ. Они любят друг друга и довольны жизнью».

Он шагал и спорил сам с собой. А Первез и Рошан? Те тоже казались счастливыми и благодаря ему сумели вырваться из бедности. Но сейчас ему не хотелось об этом думать.

Он весь вспотел, пока дошел до дома. Поднялся на лифте и отпер дверь в квартиру. Постоял немного в безмолвной темноте. Отсутствие отца и матери ощущалось так остро, что ему пришлось напомнить себе, что только один из родителей умер, а мать – рядом, и до нее можно доехать на такси, и с утра он непременно это сделает, прикупив в качестве гостинца баночку колы.

Глава десятая

Реми взглянул на утреннее небо, пытаясь свести воедино разрозненные обрывки сна. Через несколько минут сдался, но продолжал следить за движением солнца над горизонтом. Из всех природных явлений рассвет был для него самым предсказуемым и в то же время самым удивительным. Он был чудом, благодаря которому свершались все остальные чудеса – хоть люди и принимали его как должное. Миллионы просто спали, пока на небе разворачивалось величайшее в мире волшебство. Бомбейское солнце сияло, как золотой самородок, а в Огайо часто пряталось за облачной завесой и больше напоминало обручальное кольцо, которое потеряли где-то в доме и никак не могут найти.

Он позвонил Кэти, рассказал новости и принял душ. Когда вышел, вовсю разрывался домашний телефон. Первез хотел узнать, нужна ли ему помощь. Реми заметил напряжение в голосе кузена и догадался, что тот обиделся, что вчера вечером Реми не зашел в гости. Чтобы загладить вину, Реми пригласил его на ужин. Разговор на сложные темы лучше вести в нейтральной обстановке. Реми хотел убедиться, что после его отъезда в Америку Первез и Рошан будут лучше заботиться о Ширин.

Он готовился ехать в больницу, когда в дверь позвонили. «Наверно, Хема, – подумал он. – Почему не открыла своим ключом?»

Но на пороге стояла испуганная Моназ.

– О, привет, – сказал Реми и запнулся. – Что ты здесь делаешь? Как…

– Простите, дядя Реми, – начала девушка. – Тетя Шеназ дала ваш адрес. Могу я зайти? Разговор на две минуты.

«Благоразумно ли оставаться в квартире наедине с незнакомой девушкой?» – подумал Реми. Но пока он стоял на пороге и не давал ей зайти, глаза Моназ наполнились слезами. «Она же дитя, просто маленькая расстроенная девочка, – подумал он. – Разве можно ее не пустить?»

Он отошел в сторону и сел на диван.

– Пить хочешь? Ты голодна?

– Нет, дядя, не хочу. – В больших глазах Моназ читалась мольба. – Я пришла попросить об одолжении. Вчера я рассказала о вас Гаураву. И он… он хочет с вами встретиться.

– Встретиться со мной? Зачем? – Реми беспомощно огляделся. – Я… Моназ, не хочу показаться невежливым, но теперь, когда вопрос об усыновлении больше не стоит, твои дела меня больше не касаются. Моя мать в больнице, я должен быть там. Прости, но…

– Я и сама ничего не понимаю! – воскликнула Моназ. – Но Гаурав хочет с вами пообщаться. Не знаю, зачем. Но он говорит, что не станет рассказывать о нас своим родителям, пока не увидится с вами! – Она чуть не плакала. – Прошу, дядя Реми, пожалуйста. Встретьтесь с ним. Ради меня.

Реми понимал, что надо позвонить Шеназ и попросить ее вмешаться. Но та наверняка придет в ужас от бестолковости своей племянницы, а он не хотел ее смущать.

– Моназ, – повторил он, – мне правда некогда.

– Это займет всего пятнадцать минут. Гаурав тут рядом.

– Где? – устало уточнил Реми.

Моназ наклонилась к нему.

– Ждет в кафе «Стрэнд». Всего в двух минутах отсюда. Прошу. Мы не отнимем у вас много времени. Умоляю, дядя.

Реми вздохнул.

– Хорошо, – сказал он.

Гаурав Адвани сдвинул на лоб солнечные очки с зеркальными линзами, встал и поздоровался с Реми.

– Здравствуйте, дядя, – сказал он, – спасибо, что приняли мое приглашение.

«Приняли мое приглашение? Кем он себя вообразил, голливудским магнатом?»

– У меня мало времени, – коротко ответил Реми.

– Без проблем. – Гаурав повернулся к Моназ. – Иди в колледж, – велел он. – Встретимся позже.

Моназ удивилась не меньше Реми.

– Я не останусь? – спросила она.

Гаурав улыбнулся.

– В этом нет необходимости. Не пропускай занятия. У нас мужской разговор.

Девушка неуверенно взглянула на Реми, которому внезапно захотелось ее защитить.

– Запиши мой телефон, – сказал он ей. – Позвони, если что-то понадобится. – Ему не понравилось, как грубо Гаурав отделался от Моназ. Пусть знает, что у нее есть защита.

– Что будете, дядя? – спросил Гаурав, когда они остались одни. – Хотите позавтракать? Чего-нибудь холодного?

– Просто кофе, – ответил Реми, – черный.

Гаурав усмехнулся.

– Знаю, что американцы пьют черный кофе, – подметил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Щелкнул пальцами, привлекая внимание официанта, и при виде этого надменного жеста Реми вдруг проникся к нему отвращением. Он знавал таких типов, как этот Гаурав: пересекался в такими в колледже. Они курили импортные сигареты и ездили на импортных автомобилях, купленных их богатыми папашами. Ему стало жаль Моназ, которой предстояло выйти за этого напыщенного грубияна.

– Моназ сказала, что ты хотел со мной встретиться, – начал Реми. – Чем могу помочь?

Гаурав подождал, пока официант принесет заказ.

– Да, хотел, – ответил он, – видите ли, когда я подошел к Моназ пару дней назад и предложил выйти за меня замуж, я понятия не имел, что у нее была с вами договоренность об усыновлении. Эта дурочка просто забыла сказать мне об этом.

– И что?

Гаурав закурил «Данхил».

– А вот что, дядя. Если нашелся выход из этой неприятной ситуации, в которую она вляпалась, зачем меня впутывать? Вот я и захотел встретиться с человеком, который будет растить моего ребенка в Штатах.

Реми почувствовал, как в нем медленно закипает гнев.

– Зачем тебя впутывать? – повторил он. – А затем, что она забеременела от тебя.

Гаурав, кажется, удивился, и Реми понял, что он ждал другой реакции. Возможно, думал, что Реми его поблагодарит. Юноша открыл рот, чтобы что-то сказать, но Реми его прервал.

– Ты не хочешь жениться на Моназ? Ты ее не любишь?

– Люблю? Арре, дядя Реми, да как я могу ее любить? Мы едва знакомы. Я видел ее всего три или четыре раза до того, как… ну вы поняли.

– До того, как ты занялся с ней сексом? С девушкой, к которой у тебя нет чувств? – В голосе Реми сквозило презрение, и он надеялся, что Гаурав тоже его уловил.

– Вот только не надо читать мне нотаций, – ответил Гаурав. – Я… я просто хотел сделать, как лучше для вашей племянницы, но…

– Она не моя племянница.

– Да какая разница. Вы, парсы, все, считай, родственники. У вас же принято жениться на родных сестрах.

– Ого, – Реми опешил, – ничего себе! Я смотрю, ты тот еще фрукт. – Если Моназ настолько глупа, что всерьез захочет выйти за этого парня, придется попросить Шеназ вмешаться.

– Простите.

Реми пытался совладать с яростью.

– А как отреагируют твои родители, если ты познакомишь их с Моназ?

Гаурав нахмурился.

– Рады они не будут. Мой отец – застройщик. Он… думаю, он хочет, чтобы я нашел более подходящую пару. Из нашего круга. Родители Моназ… Кажется, они не богаты.

Реми ощутил подступающую панику.

– Большая у тебя семья? – спросил он.

– Родители, дед и четверо старших братьев. Трое уже женаты, жены живут с нами. Мы очень дружны. Мы синдхи³⁵, у нас свои обычаи и образ жизни. Моназ придется адаптироваться. Если уж нам придется пожениться, конечно.

Тут Реми увидел будущее Моназ ясно, как на экране: высокомерный и вечно недовольный свекор, драки за территорию с невестками, муж, который допоздна задерживается «на работе» и считает, что вправе иметь любовниц, потому что его заставили жениться без любви. Моназ станет одной из тех тревожных одержимых женщин, чья жизнь вращается вокруг сына, наполовину парса, которого новая семья никогда не будет считать равным себе.

– Если мы с женой согласимся усыновить ребенка, – медленно проговорил он, – ты откажешься от родительских прав?

Гаурав радостно улыбнулся.

– Конечно, – он провел рукой по густым волосам. – Вы должны меня понять, дядя. Мне всего двадцать один. Я не готов остепениться. Вся моя жизнь будет разрушена, если у меня появится такая обуза!

– Тогда в следующий раз предохраняйся.

Гаурав поморщился, помолчал минуту и спросил:

– Ну что, дядя, так вы заберете ребенка в Америку?

– Возможно. Надо поговорить с женой. И с Моназ, само собой. Но я попрошу адвоката составить подробный и строгий контракт, где будет прописано, что ты отказываешься от всех прав.

Поняв, что все, возможно, пойдет по его плану, Гаурав начал вести себя по-другому.

– Ладно, ладно. Делайте что должны, дядя. Вот только об одном попрошу: мои родители не должны ни о чем узнать.

«Они и не узнают, – подумал Реми. – Если мы усыновим ребенка, ты больше никогда о нас не услышишь».

– А что ты скажешь Моназ? – наконец спросил Реми. – Она… кажется, она думает, что любит тебя.

– Ох, вот ведь ненормальная. Преследует меня с тех пор, как узнала о беременности. Если бы я раньше понял, что это случилось, дал бы ей денег на аборт.

Реми почувствовал, что нужно срочно уходить, иначе он не сможет больше скрывать отвращение к этому мерзавцу или скажет что-то такое, из-за чего Гаурав вдруг откажется от своего решения. Он встал, вынул из бумажника несколько купюр, проигнорировав предложение Гаурава заплатить по счету, и оставил деньги на столе.

– Можешь заплатить за кофе, – сказал он, – а это будут чаевые.

Как он и предвидел, Гаурав подметил:

– Многовато как-то.

– Да нет, – сказал Реми. – Мне по карману. – Он повернулся, собираясь уйти, но добавил напоследок: – Ты должен сам сказать обо всем Моназ. Это твоя ответственность, понял? Будь с ней помягче. Ты и так ей жизнь испортил. Слышишь?

Он дождался ответа Гаурава. Тот кивнул и угрюмо пробурчал:

– Ладно.

Только тогда Реми заметил, что все это время задерживал дыхание.

– Хорошо. Если Моназ захочет отдать ребенка на усыновление, это будет ее выбор. Но насчет контракта я не шучу. Без контракта я в этом участвовать не буду. Слышишь?

Гаурав кивнул. Вся его прежняя самонадеянность испарилась.

Реми запретил себе ему сочувствовать.

– Продумай разговор с Моназ заранее, – велел он. – Будь деликатен. Она любимица семьи. – Он выпрямился. – И моя тоже. Ты же сам сказал: мы, парсы, все между собой родня.

– Ясно, дядя, – пробормотал Гаурав. – Был рад с вами познакомиться. Удачи во всем.

Реми в растерянности вышел на тротуар, совершенно сбитый с толку внезапным поворотом событий. Больше всего его поразила горячность, с которой он разговаривал с Гауравом и отстаивал интересы Моназ, вдруг пробудившей в нем почти отеческие чувства. Он рассеянно проводил взглядом мотоцикл, лавирующий в пробке. На нем ехала семья из пяти человек: отец вел, перед ним на сиденье стоял маленький мальчик, жена на заднем сиденье обнимала мужа за талию, и еще двое детей втиснулись между родителями. У Реми возникло ощущение, будто в этом безумном калейдоскопе среди миллионов мельтешащих фигур он один хранит неподвижность.

Он потрясенно осознал, что, возможно, они с Кэти все-таки станут родителями, и у него перехватило дыхание. Если Гаурав откажется жениться на Моназ, той ничего не останется, кроме как отдать ребенка приемным родителям. Не может же она передумать дважды? В сердце затеплилась надежда. Но надеяться и ликовать было опасно и преждевременно. Реми напомнил себе, что Моназ будет раздавлена потерей, ведь ей предстоит попрощаться не только с мужчиной, которого, как ей казалось, она любила – он был ее недостоин, но в силу своей наивности и неопытности она этого не понимала, – но и с будущим ребенком.

«Да уж, – подумал Реми, – в музее неудач нет места для надежды. Даже если она случайно попадет туда, ее очень скоро снимут с экспозиции».

Глава одиннадцатая

Приехав в больницу, Реми сказал матери, что Джанго и Шеназ желают ей скорейшего выздоровления, но Ширин, кажется, даже не поняла, о ком речь. Он уговорил ее съесть немного риса с желтым далом³⁶, но она все так же бесконечно гоняла еду во рту, пока он не велел ей прекратить. К его удивлению, она послушалась. Потом Реми достал кусок шоколадного торта, остатки которого Шеназ вчера завернула ему с собой.

– Попробуй торт, мама, – сказал он. – Помнишь «Ла патиссери» в отеле «Тадж-Махал»? Вы покупали мне там торт на день рождения.

Ему показалось или в ее глазах и впрямь промелькнуло любопытство? Как знать. Он отломил вилкой маленький кусочек торта и поднес к ее губам. Она высунула кончик языка и приоткрыла рот, напомнив ему птенца. Он обрадовался и подцепил еще кусок. Поднял глаза к потолку, благодаря Всевышнего за удачу, и понял, что запомнит этот момент навсегда.

– Помнишь, на мой двенадцатый день рождения ты заказала клубничный торт? А внук Темула засунул в него руку? Я так разозлился. Но твои великолепные сэндвичи с курицей меня утешили. До сих пор по ним скучаю.

Лежавшая на груди рука Ширин дернулась, и она что-то пробормотала.

– Что, мама? – спросил Реми. – Что ты сказала? – Он накрыл ее ладонь своей и почувствовал хрипы в ее легких.

Когда она заговорила, он заметил, что ее язык испачкан шоколадом.

– Я… тебе… сделаю, – сказала она.

Неужели он не ослышался?

– Спасибо, мама, – наконец поблагодарил он. – Будем считать, ты пообещала. Когда поправишься, приготовишь мне свои фирменные сэндвичи.

Ширин съела еще два кусочка торта и отвернулась. Реми уже знал, что так она подает сигнал, что больше не хочет.

– Остатки уберу в холодильник. Доешь потом.

Когда он вернулся из общей комнаты, Ширин уже крепко спала.

В коридоре послышались шум и голоса, возвещавшие о начале обхода. Реми тут же вышел из палаты. Как же быстро он привык к больничному распорядку! Он стал с нетерпением ждать, пока доктор Билимория и его ординаторы закончат осмотр в соседней палате. Когда доктор вышел, Реми направился к нему, не обращая внимания на его удивленный вид.

– Она начала есть, – торжествующе сообщил он, – и она со мной говорила. Клянусь, это правда.

Билиморию, кажется, ничуть не впечатлила эта новость.

– Хорошо, – сказал он. – Что именно она ела?

– Э-э-э… шоколадный торт. Несколько кусочков.

– Ей нужна питательная пища, – проговорил Билимория с акцентом на каждом слове, – а не пустые калории. Она так медленно идет на поправку в том числе из-за истощения.

Реми уловил осуждение в голосе Билимории и беспомощно посмотрел на старого врача. Тот упорно не понимал всю значимость случившегося и не мог знать, что такие моменты взаимопонимания для них с матерью – огромная редкость. Ликование сменилось стыдом.

Билимория повернулся к медсестре.

– А что было ночью? У пациентки поднималась температура? Кислород стабильный?

Они начали изучать карту Ширин, и Реми почувствовал себя глупым и лишним. Так ли важны эти крошки шоколадного торта в сравнении с уровнем кислорода и хрипами?

Он задержался у порога и стал смотреть, как Билимория будит Ширин и слушает ее сердце и легкие. Мать лежала с открытыми глазами, но никак не реагировала.

Врач вышел в коридор и накинулся на сестру.

– А почему никто не заставляет ее садиться на стул и ходить по коридору? Если она будет все время лежать в кровати, жидкость из легких не уйдет. Да и пока лежит, ей нужно каждые час-два менять положение. – Он взглянул на Реми. – Передайте это ночной сиделке. Очень важно не допустить пролежней. И пусть встает и ходит каждый день. Хотя бы до туалета.

Реми покраснел. Почему он сам не подумал о пролежнях? Когда отец умирал, они с матерью его постоянно переворачивали.

– А прогресс есть, доктор? Улучшения?

– Легкие не очистились. Но ночью жара не было; это хорошо. – Билимория коротко кивнул и отвернулся, прошел несколько шагов, остановился и с улыбкой добавил: – Здорово, что вы приехали. И навещаете ее. Это поможет.

– Спасибо, – прошептал Реми. Билимория и ординаторы ушли, взмахнув полами белых халатов, а он остался стоять в коридоре. Он так поразился перемене в поведении Билимории, что забыл спросить: как это поможет? Кому?

Реми ждал за дверью, пока санитар и медсестра переворачивали Ширин. Она стонала, и ему было невыносимо это слышать. Когда он вошел, мать лежала на боку. В нос ударил запах талька, который ей насыпали под подгузник. В детстве мать натирала ему тальком подмышки, поэтому он мгновенно узнал этот запах. «Руки вверх», – приказывала она тогда, десятки лет назад, словно персонаж любимых папиных голливудских вестернов. Реми хихикал и повиновался.

– Всё хорошо, мама? – шепотом спросил он. Она открыла глаза. Ее взгляд пылал ледяной яростью. Как знакомо. У него пересохло во рту. – Они двигали тебя неаккуратно? Прости, – сказал он. – Я оставлю им денег и попрошу, чтобы впредь были бережнее.

Сказал, а сам подумал: «А кто будет платить после моего отъезда?»

Во второй половине дня Реми зашел в маленький цветочный магазин, мимо которого проходил вчера, и заказал корзину с самыми пахучими цветами: розами, жасмином и цеструмом. По пути в больницу он вдыхал их сладкий аромат.

В палате он поставил корзину на комод с расчетом, что Ширин проснется и первым делом ее увидит. Он сам удивился своему стремлению угодить матери. Неужели любовь к ней всегда жила в трещинках его окаменевшего сердца?

Однажды Кэти сказала, что даже дети абьюзеров любят своих родителей.

Но его мама не была абьюзером. Или была? Можно и так сказать. Одно время она щипала его тайком, но, к счастью, этот странный период быстро закончился. А когда ему было восемь, она произнесла ужасные слова: лучше бы ты не родился. Он не помнил, по какому поводу. Он будто оградил эти слова стенами, и они стали существовать сами по себе – парить в вакууме. Через час она извинилась, осыпала его поцелуями, стала молить о прощении. Она корила себя, и это испугало его сильнее, чем брошенная сгоряча фраза. Он ее, конечно, простил, но так и не забыл, что она сказала. С тех пор он стал чувствовать себя навязчивым чужаком, тем, кого не приглашали, а он все равно пришел в дом, где ему не рады. Вот только этим домом была его собственная жизнь.

Когда он рассказал об этом случае своему психотерапевту, тот нахмурился и заметил, что в этом ключ к пониманию его самовосприятия. Реми пошел к психотерапевту через три года после свадьбы с Кэти. У жены был горячий нрав, и всякий раз, когда она злилась, Реми реагировал привычным образом: цепенел и терял дар речи.

– Ну скажи хоть что-нибудь! – воскликнула Кэти во время одной из ссор. – О чем ты думаешь?

– Ни о чем.

– Ни о чем? Реми, я не Ширин! Я не твоя мать, ясно?

Он вспыхнул от гнева.

– Вот почему я не рассказываю тебе о своем прошлом! Ты мне все потом припоминаешь.

Кэти посмотрела на него в слезах.

– Ох, Реми, – прошептала она. – Видел бы ты себя сейчас. Я… я никогда тебя не брошу, дорогой. Но ты должен с кем-то об этом поговорить.

Он отвернулся, возненавидев ее за напоминание об ужасных двух неделях, когда мама от них уходила. Реми тогда отправили в Лонавалу со старой соседкой, а когда он вернулся в Бомбей, мамы уже не было. Около недели они с отцом жили вдвоем, и мрак и ужас тех дней навсегда отпечатались в его теле на клеточном уровне.

Что ж, – подумал Реми, оставив на комоде цветочную корзину и выходя из палаты, – Кэти оказалась права: еженедельные встречи с психотерапевтом действительно помогли. Как только он начал посещать сеансы, случилась странная вещь: они с женой перестали ссориться и как никогда сблизились.

Он сел на деревянную скамью в коридоре и стал ждать, пока проснется мать. Грело послеобеденное солнце, сильное и надежное, как отцовская рука, поддерживающая спину. Утром Кэти сказала, что в Колумбусе идет снег. Хотя его угнетало все происходящее в Бомбее, он совсем не скучал по зиме в Огайо.

От размышлений Реми отвлек какой-то старик.

– Сахибджи, дикра³⁷, – поздоровался он, – кто твой пациент?

Реми уже знал, что этим вопросом принято начинать светскую беседу с родственниками больных.

– Добрый день, дядя, – ответил он. – Мама.

Старик рассеянно кивнул.

– А у меня жена, – он указал подбородком на соседнюю палату. – Шестьдесят восемь лет в браке.

– Ого, – сказал Реми, – поздравляю.

– Спасибо. – Старик поморщился. – Но она очень болеет. Врач сказал, надежды нет.

– Мне очень жаль.

– Меня зовут Мехернош, – представился он и громко плюхнулся на скамейку рядом с Реми.

– Приятно познакомиться. Я Реми.

– Реми, – повторил Мехернош, будто хотел запомнить его имя. – Необычное имя для парса. Уменьшительное от Рохинтон?

– Нет. Это мое настоящее имя. Родители назвали меня в честь одного своего друга, француза.

– Ясно. – Глаза Мехерноша затуманились. – Знаешь, – через секунду добавил он, – мой покойный отец любил повторять: ничто не вечно. Он был прав.

Реми кивнул, не зная, как ответить.

Мехернош искоса на него посмотрел.

– У тебя есть семья?

– Жена.

– Долгих вам лет, – благословил его Мехернош. – Живите долго и будьте здоровы, дикра.

– Моя мать в той палате, – сказал Реми и показал нужную дверь. – Я пробуду здесь весь день. Если я смогу вам чем-то помочь…

– Спасибо, – ответил Мехернош и всмотрелся в Реми. – Ты же не отсюда? Ты иностранец?

Реми действительно ощущал себя иностранцем в этот приезд в Бомбей, но почему-то внутренне воспротивился такому определению.

– Я живу в Америке, дядя, – сказал он. – Но вырос здесь. Коренной бомбеец, до мозга костей.

Мехернош кивнул.

– Моя дочь тоже уехала в Штаты. Живет в Сиэтле. – Он вздохнул. – Такова судьба парсов. Америка забрала детей у многих из нас.

– Мне жаль, – сказал Реми, словно извиняясь от имени всей парсийской диаспоры и борясь с желанием взять старика за руку.

– Почему жаль? Надо ехать туда, где много возможностей. Ведь именно это привело в Индию наших персидских предков. Моя Джесси хорошо устроилась в Штатах.

Реми вспомнил слова Сируса об Америке. Тогда он уже встретил Кэти, перед ним открывалось новое будущее – казалось, будто кто-то раздвинул тяжелые портьеры и впустил солнечный свет в темную-темную комнату. Сирус был владельцем одной из крупнейших инженерных компаний в Бомбее, но давно смирился, что его сын, интроверт и творческая личность, не пойдет по его стопам и не будет заниматься семейным бизнесом. «Не возвращайся, – сказал он ему по телефону. – Строй свою жизнь в Америке. Не позволяй никому лишить тебя мечты. Твое счастье и успех станут моей наградой, Реми. А о матери не беспокойся – я с ней поговорю. Она образумится, увидишь».

Червоточина горя, поселившаяся в груди Реми после смерти Сируса, начала расползаться. Будь Сирус жив, ему сейчас было бы намного легче. В представлении Реми отец походил на Индиану Джонса: вооруженный метафорическим мачете, он сносил все препятствия на пути сына – хоть семейные, хоть бюрократические. Реми взглянул на сидящего рядом дрожащего старика и пожалел незнакомую Джесси из Сиэтла. Мехернош любил дочь, это было очевидно, но Реми знал, что отец Джесси не готов сгореть дотла, лишь бы не вспыхнул ни один волосок на ее голове. Никто из его знакомых на это не пошел бы. Кроме Сируса.

Парсийские отцы. Сентиментальные, любящие – о таких говорят «душа нараспашку». Конечно, бывали и исключения. До него доходили истории о парсах-алкоголиках, абьюзерах, жестоко обращавшихся с детьми и женами. Ему повезло дважды в жизни: один раз с отцом, другой раз с Кэти. Незаслуженная удача. Может, его тернистые отношения с матерью просто призваны уравновесить это счастье.

Зазвонил телефон: Шеназ. Реми похолодел: что, если Моназ связалась с ней, и теперь Шеназ звонила сообщить, что усыновление состоится? Он виновато улыбнулся Мехерношу, поднялся и отошел на несколько шагов.

– Здравствуй, дорогой, – сказала Шеназ. – Как мама?

– Почти без изменений, – ответил Реми, – но съела кусочек твоего шоколадного торта.

– Замечательно. Обними ее за меня, ладно? Слушай, я думаю, что приготовить на ужин. Что ты хочешь?

Он засомневался, стоит ли рассказывать Шеназ об их странной встрече с Гауравом, но все же решил ничего не говорить. Ситуация была деликатная: Моназ требовалось время, чтобы отгоревать и принять решение, и он не собирался ей мешать.