Czytaj książkę: «Друг мужа. Измена с боссом»

1

🔞 ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Книга содержит очень откровенные сексуальные описания (МНОГО!), сцену принуждения, а также темы, связанные с употреблением алкоголя. Все действия персонажей, являются частью художественного замысла; автор не пропагандирует и не одобряет подобные привычки.

________♡________

Кабинет пах стерильностью и дорогим кофе. Не просто чистотой, а той, что стоит денег, ощущается кожей.

Мягкий кожаный топчан, на котором я сидела, подобран в тон дубовым панелям, а за массивным столом доктор Боженов – живая легенда, к которому записываются за год.

Мой муж, Эдуард Мирошников, конечно, устроил всё в неделю. Для жены – лучшее. Всегда лучшее. Золотая клетка с бархатной подстилкой.

Я машинально разгладила складки на юбке от того самого итальянского бренда, который Эдуард выбирал сам. Руки холодные. В ушах еще гудит его утреннее:

– Выясним всё раз и навсегда, Карочка, кто виноват. Доктор разберется.

В его голосе не было заботы, только нетерпение, стальное и холодное. Дверная ручка в нашем особняке и та теплее.

Доктор Боженов смотрел не на меня, а в стопку бумаг, УЗИ, результатов обследования. Его лицо – маска профессионального спокойствия, но уголки губ поджаты чуть плотнее, чем надо.

– Каролина Андреевна, – начал он, голос мягкий, приятный. – Мы провели полное, всестороннее обследование. И вас, и вашего супруга. По отдельности репродуктивные функции организма… в пределах нормы.

Он сделал паузу, доставая из папки лист с графиками и цифрами, которые для меня – лишь черные завитки на белом.

Я зацепилась взглядом за эту фразу. «В пределах нормы». Значит, дело не во мне одной. Все эти два года упреков, эти взгляды, полные презрения, когда очередная полоска теста оставалась белой… Не я одна!

– Однако, – доктор откашлялся, – когда мы говорим о зачатии, важна не только индивидуальная функция, но и совместимость партнеров. Иммунологическая совместимость. Упрощенно… организм женщины порой распознает сперматозоиды конкретного мужчины как чужеродные агенты и вырабатывает против них антитела. Они обездвиживают сперматозоиды, не дают им выполнить свою функцию.

– Получается, я чем-то больна? – это мой голос? Не узнаю его. Меня как-будто колючими тисками сдавили.

– Это не заболевание. – Быстро поправил меня врач. – Это биологическая несовместимость конкретной пары.

И тишина. Я слышала, как тикают часы на стене в деревянном корпусе.

«Биологическая несовместимость». Как так? Разве такое бывает?

– В нашем случае, – продолжил доктор, – титр антиспермальных антител у вас крайне высок. При таком уровне… Естественное зачатие в данной супружеской паре, к сожалению, невозможно. Совершенно исключено.

«В данной супружеской паре». Эти слова звенели в висках. Не «у вас», а «в данной паре».

Мы с Эдуардом. Мы – это единое целое для внешнего мира, для юристов, для светской хроники. И это целое – биологически бесплодно.

Я видела губы доктора, которые двигались, произнося что-то еще про вспомогательные репродуктивные технологии, про ЭКО, про возможные, но сложные и не гарантированные пути. Но его голос превратился в отдаленный шум. Я его не слышала.

Вместо этого я слышала голос отца, торопливый, убеждающий: «За Эдиком, дочка, как за каменной стеной!».

Видела лицо Эдуарда на поминках – сжатое, бледное от ярости, когда адвокат огласил условие завещания: состояние отца перейдет не мне, а моему будущему ребенку.

Каменная стена в тот миг превратилась в стену тюремную. А теперь… теперь сама природа поставила на нас крест. Нет ребенка. Не будет. Никогда.

Я поняла, что доктор ждет ответа. В его глазах – жалость, которую он старательно сдерживал.

Он знал, кому я жена. Знал, вероятно, больше, чем мне кажется.

– Доктор, – мой голос сорвался, стал тихим и прерывистым. Я схватилась пальцами за край стола, чтобы они не дрожали. – Пожалуйста… Об остальном… о том, что все в порядке в целом, вы ему скажите. Но это… про совместимость. Чтобы никто не знал. Никто. Пожалуйста.

Я почувствовала, как по щеке скатывается предательская слеза, быстрая и горячая. Я не стала ее вытирать. Позор уже не имел значения.

Имел значение только страх, сковавший живот, при мысли о том, чтоЭдуард узнает правду. Узнает, что именно наш союз, этот скрепленный печатью и деньгами союз, даже сама природа отвергает.

О, его ярость будет беспредельной!

Доктор Боженов смотрел на меня. Его профессиональная маска дрогнула. В глазах мелькнула борьба.

Человеческое сострадание наткнулось на профессиональный долг и, без сомнения, на очень крупный счет, который ему уже оплатили за срочность и абсолютную конфиденциальность. Он был обязан сообщить всё заказчику, то есть моему мужу. Всё, за что заплатили.

Молчание длилось мучительно долго. Он вздохнул.

– Хорошо, – тихо сказал он, осознавая все риски этой уступке. – Я подготовлю два варианта заключения. Одно – для вашего супруга, с данными об общем здоровье. Другое… полное. Для вас. Оно будет храниться здесь, в моем личном сейфе. До вашего слова.

Я кивнула, не в силах вымолвить что-то еще. Облегчения не было, была только зыбкая, хрупкая передышка.

– Каролина Андреевна, – его голос смягчился еще больше, стал почти отеческим. – Скажите… вам нужна помощь? Другого рода. Психологическая поддержка? Или… – он осторожно подбирал слова, глядя на мои белые костяшки, впившиеся в дерево, на мою скованную позу. – Иногда семейные проблемы имеют разные грани. И существуют организации, специалисты, которые помогают их решать. Деликатно. Конфиденциально.

Он намекал на семейный абьюз. Причем, предельно ясно. И от этой ясности мне стало еще страшнее. Если это видно постороннему, значит, это уже написано у меня на лице. Значит, я ношу это на себе, как клеймо.

– Нет! – вырвалось у меня слишком резко, слишком по-детски. Я сбивчиво, торопливо начала объяснять: – Нет, все не так… просто… мне нужно время. Это пережить. Осмыслить. А потом… потом я сама. Я самаему скажу. Когда оправлюсь. Это не займет… много времени.

Это была ложь. Невозможно быстро и легко оправиться после такой новости. И мы оба это знали.

Доктор медленно кивнул. Не в согласие, а скорее как констатацию: «Я тебя слышу».

– Я сделаю всё, что в моих силах, – повторил он. – В рамках… нашей с вами договоренности.

Прием был окончен. Я встала, собрала сумочку, машинально поправила юбку. Чувствовала его взгляд на своей спине – тяжелый, пытливый.

Он смотрел не на пациентку, а на женщину, запертую в идеальную, безвыходную ловушку.

– Спасибо, – прошептала я, уже у двери, не оборачиваясь.

Он ничего не ответил. Молчал, будто пытаясь придумать, как оказать настоящую помощь, которую он, по профессиональному долгу, предложить мне не мог.

Я вышла в коридор.

Лучшая клиника. Лучший врач.

Худший приговор.

2

Остановилась на верхней ступеньке и вдохнула полной грудью. Воздух был прохладным, с примесью городского бензина и далекой сырости от реки. Этот глоток свободы, единственно возможный, длился лишь секунду.

«Мерседес» уже стоял у тротуара. За рулем – Игорь. Не просто водитель. Он страж, часовой, и его ежедневный подробный доклад Эдуарду был такой же неотъемлемой частью работы, как и вождение.

Я скользнула на заднее сиденье. Ровно через минуту, как будто в нем был встроен таймер, зазвонил мой телефон. Эдик.

– Ну как? – его голос прозвучал в трубке без предисловий, как всегда требовательный. – Что сказал Евгений Викторович?

Я сжала телефон влажной ладонью. Голос, который я себе выработала за эти два года – легкий, чуть усталый, послушный – включился почти автоматически.

– Все в порядке, Эдик. В общем и целом. – Я сделала небольшую, искусственную паузу, чтобы вдохнуть, будто волнуюсь. – Он говорит, что я… что мне нужно меньше нервничать. Что на фоне стресса может быть такое. Прописал витамины, режим.

Я замолчала, давая ему переварить. Никакого угрызения совести по поводу лжи я не чувствовала.

– И все? – в его тоне звучало недоверие. – Только и всего? Он лучший специалист в стране.

– Он и сказал, что все анализы… у меня хорошие, – я сделала ударение на последнем слове. – Что нужно время и… спокойствие.

С другой стороны повисло молчание. Я слышала его ровное дыхание. Мозг лихорадочно крутил пленку возможных реакций: взрыв, холодная ярость, немедленное требование поговорить с врачом лично.

– Ладно, – наконец произнес он. Поверил. – Витамины купим, какие скажут. Не задерживайся сегодня на работе. – Он произнес это слово с легкой, ядовитой усмешкой. – Вечером будем снова пробовать. Врач же сказал – меньше стресса. Значит, нужно больше стараться.

От этих слов меня бросило в дрожь. По коже пробежали мелкие, ледяные мурашки.

Супружеский долг уже много месяцев не имел ничего общего ни с желанием, ни с близостью. Это был механический, озлобленный акт.

Каждый такой вечер был наказанием. Молчаливым, унизительным, после которого я часами лежала в своей идеальной спальне, глядя в потолок и чувствуя себя абсолютно опустошенной.

– Хорошо, – прошептала я в трубку, уже не в силах выдавить из себя ничего другого.

Он сбросил, не прощаясь.

Я опустила телефон на колени и уставилась в окно.

Дрожь потихоньку отступала, ее сменяла знакомая апатия. Но сегодня поверх нее стала пробиваться мысль: так больше продолжаться не может.

Пока Игорь бесшумно вел машину по знакомому маршруту, я закрыла глаза, делая вид, что дремлю.

Начала перебирать осколки своего существования. Ключи от дома? Нет, это был не мой дом. Свои деньги? Смешная сумма на карте, которую он все равно видел. Друзья? Они давно отсеялись, отваженные его холодной вежливостью или моей вынужденной изоляцией.

Оставались только пара подруг-коллег и моя пятница. Бар «У Тамби», микрофон и несколько старых, заезженных песен.

Я не знала, что делать. Не знала, как сломать золотую клетку, не имея в руках ни одного инструмента. Но знала теперь наверняка, что ребенок – тот долгожданный наследник, который удерживал Эдуарда от окончательного падения в жестокость, – не появится никогда. А значит, эта клетка скоро может превратиться в нечто иное. В склеп.

Сбежать?

Даже, если получится, я не могла оставить маму одну.

После смерти отца у мамы, Лалы Демидовны обнаружили микседему. Сложное, дорогостоящее лечение, курс новых препаратов, постоянные консультации эндокринолога – всё это пока оплачивал Эдуард.

С моей зарплаты и тайных накоплений хватило бы разве что на аптечные витамины. Мысленно попытавшись подсчитать, я с ужасом поняла, что даже съем комнаты на окраине города отбросил бы нас с мамой за грань выживания.

Я была привязана к Эдуарду не только страхом, но и этой материальной зависимостью, которую он, конечно, держал в уме как один из козырей.

Словно почувствовав мою тоску сквозь километры, позвонила мама. Ее голос, всегда теплый и певучий, даже по телефону сохранял восточное, убаюкивающее спокойствие.

– Доченька моя, – сказала она, не спрашивая “как дела”. – Я по тебе соскучилась. Приезжай, я приготовлю гранатовый шербет, который ты любила в детстве.

Прижав телефон к уху, едва не расплакалась от этой простой ласки.

Я быстро согласилась, уже выстраивая план в голове: сегодня пятница, я сбегу на “кулинарные курсы”, отыграю свой тайный вечер в баре у Тамби, изолью душу в микрофон, а потом – к маме. Хотя бы на пару часов. Мой луч света в кромешной тьме.

Но следом, как всегда, подполз главный вопрос: как отпроситься у Эдика? Стандартное “у меня курсы” могло не сработать, особенно после визита к Боженову и его “рекомендаций меньше нервничать”.

Эдуард мог настоять, чтобы я осталась дома, обеспечивая тот самый “покой” и, конечно, исполняя супружеские обязанности.

Сама мысль об этом вечернем “ритуале” вызывала тошноту.

С этими тягостными мыслями я приехала на работу. Утренний офис логистической компании “Транс Юж групп” был пуст и тих, лишь где-то вдали журчала кофеварка.

Погруженная в свои тревоги, автоматически потянулась к ручке стеклянной двери. В тот же миг с другой стороны за ручку взялся кто-то другой.

Удар током.

В первые доли секунды я даже не поняла что произошло. Это не было похоже на статический ток или что-то подобное…

Тело отреагировало странно и неожиданно. По жилам разлилась теплая, расслабляющая волна, похожая на прилив крови к замерзшим конечностям, только ощущение было глубже и… приятнее. Физически приятнее.

Подняла взгляд и встретилась глазами с Ярославом Алексеевичем. Нашим генеральным. Моим боссом.

Он стоял, сжав свою ладонь, и на его обычно непроницаемом лице читалась та же смесь удивления и легкой неловкости.

“Сатана” в дорогом, идеально сидящем костюме, на секунду выглядел просто мужчиной, которого тоже дернуло током.

– Простите, – почти одновременно сказали мы оба, и эта синхронность добавила неловкости.

Я поспешно опустила глаза, делая вид, что рассматриваю покрасневшую кожу на руке. Тепло внутри уже таяло, уступая место возвращающейся реальности и смущению.

– Неприятная неожиданность, – сухо прокомментировал Богданов, первым оправившись. Его голос снова обрел привычные, отточенные начальственные нотки. – Нужно будет сообщить в ОТ. Проверить заземление. Нельзя допускать таких инцидентов.

Он произнес это как отстраненный менеджер, оценивающий риски для активов компании. Но в его взгляде, скользнувшем по ее лицу, на мгновение мелькнуло что-то еще.

– Вы в порядке? – спросил он, не любопытства ради, а скорее это была быстрая, аналитическая оценка: “она цела? может работать?”.

– Да, я… все нормально, – пробормотала я (а нормально ли?). – Просто испугалась.

– Естественно, – он кивнул, уже отворачиваясь и открывая дверь полностью, жестом приглашая меня войти первой. – Проходите. И просмотрите, пожалуйста, запрос от “Черноморского Карго”, ответьте как-нибудь вежливо, что нас не интересуют морские перевозки ни в этой, ни в следующей жизни! И до совещания в одиннадцать подготовьте документы. Мне нужна выжимка по всем пунктам об ответственности компании-приемщика.

Он прошел в свой кабинет, не оглядываясь. Неловкость рассеялась, но остаточное тепло в руке напоминало о себе еще несколько минут.

Это было странно. За четыре года работы здесь, сначала при его отце, Алексее Игоревиче – человеке старой закалки, но душевном и справедливом, а потом и при Ярославе Алексеевиче, я научилась держать дистанцию.

Богданов-младший был не просто боссом. Он был силой природы, холодной и разрушительной. “Сатана” – прозвище, которое шепотом ходило по офису, идеально ему подходило.

Холодный взгляд, леденящий душу, вечно хмурые черные брови, идеальная стрижка, легкая небритость, полные губы, поджатые в строгую линию, и осанка… Скорее военная выправка – портрет тирана “Транс Юж групп”.

Он увольнял людей без сантиментов, требовал невозможного и держал всех в состоянии перманентного страха.

Меня он терпел только потому, что того требовало условие отца, отошедшего от дел из-за больного сердца.

– Только девочку, мою помощницу чтоб не увольнял, она мое сокровище! – такой был последний наказ Алексея Игоревича.

Я была знаком отцовской слабости, которую новый босс вынужден был уважать.

Но этот миг… этот странный разряд, за которым последовало тепло… Он выбил почву из-под ног. Нарушил незримый, но железный барьер между “личным ассистентом” и “боссом Богдановым”.

Это было пугающе. Потому что в моем мире, где все было предопределено и подавлено, любая непредвиденная реакция, даже физиологическая, становилась угрозой. Угрозой показать слабину. Почувствовать что-то.

Я тряхнула головой, заставив себя сосредоточиться на экране с контрактами. Нужно было работать. Нужно было продержаться до вечера. До бара. До мамы.

А странное тепло в руке я списала на нервы и последствия шока. Не более того.

3

Работа поглотила с утра с головой. Контракты, письма, звонки разгневанным клиентам “ТрансЮжГрупп” из-за задержек – в этой круговерти некогда было думать ни о визите к Боженову, ни о бархатном голосе матери, ни о вечере, который все ближе и страшнее.

Я стала машиной по сортировке дел, и это было благословением. Пока голова занята цифрами и формулировками, в ней не остается места для паники.

Дверь в кабинет приоткрылась, и в щель просунулась веснушчатая физиономия Насти Ладушкиной.

– Каролинчик, ты как там? Выдыхаем! Идем в столовку, на кофе, а то ты позеленела уже, – прошептала она, косясь на дверь кабинета шефа.

Я кивнула, отправив последнее письмо. Пять минут передышки, иначе сойду с ума.

В коридоре к нам присоединилась Маша Зайцева, с помятым от усталости лицом логиста, который только что выгрыз у перевозчика обещание привезти груз “вчера”.

Мы уже шли к лифту, когда из-за угла возник Слава Рогожкин. Наш “Грустный Славик”. Он нес ноутбук, прижатый к груди, как щит.

– Девочки, – таинственно начал он, тут же оглянувшись. – Минуточку внимания.

Мы замедлили шаг. Сплетня от Славика часто была единственным развлечением в этом аду.

– Он, – Слава кивнул в сторону кабинета Богданова, – сегодня спалился. У него, кажется, планы грандиозные.

Мы молча ждали, стоя у огромного окна с видом на промзону. Настя приподняла бровь.

– Ну? Выкладывай, сладкий Славик, – улыбалась Настя. – Что наш сатана задумал?

Слава поморщился от кличек, но жажда поделиться новостью перевесила.

– У него бархатная красная коробочка. Я заходил с отчетом по серверам, а она у него на столе лежала, рядом с клавиатурой.

– Анжелике, – сразу выдохнула Маша. – Ну, нет! Этой кукле! Я была о нем лучшего мнения!

– Фу, это ее бесячее, “мой чертёнок”! – нахмурилась Настя. – Неужели мы обречены слышать это вечно?

– Как же она будет звать его после свадьбы? Воланд? – задумалась я.

– Я тебя умоляю! – хмыкнула Настя. – Воланд и Булгаков это же не “Гуччи”, она понятия не имеет кто это такие!

– И подписчиков у них нет! – добавил Славик, улыбаясь. Ай, как он любил приносить свежую сплетню!

– Не представляю нашего Богданова на одном колене… – озвучила я очередную мысль.

Но вот на обоих коленях – между моими, разведенными в стороны, – представила живо и… Ох, черт! Почему? Почему я это вообще представила?!

Мотнула головой, прогоняя непрошенную картинку, мелькнувшую двадцать пятым кадром. Игнорируя тепло, мгновенно разлившееся по телу.

Да что со мной не так?!

Заставила себя вернуть стопроцентное внимание разговору в столовой.

– О, знаете, как это будет! – Настя, отпив кофе, решила изобразить момент и встала передо мной на одно колено, говоря басом: – “Анжелика. Ваши биометрические данные и репродуктивный потенциал представляют интерес. Подпишите здесь!”

Мы тихо хихикнули. Настроение слегка поднималось. Эти люди, Настя, Маша и даже вечно ноющий Слава, были островками ненормальности в моем странном, слишком нормальном мире. Или наоборот. Смотря, что считать за норму.

– А она-то согласится? – задумчиво спросила Маша. – Ей всего двадцать три. Ходить по подиумам в платьях от кутюр и ловить восторженные взгляды – или каждый вечер слушать сводки по доставкам “ТрансЮжГрупп” за ужином?

– Она не дура, – сказала Настя, попивая кофе и заедая уже третьим печеньем (кажется, кое-у-кого от нас секретик, поинтересней личной жизни босса!) – Она с ним уже год. Думаю, расчетливейшая девочка. Он – статус и деньги, которые не уйдут. У него же личные капиталы ого-го! А она… она – его трофей. Красивый, молодой. Чтобы на людях все оборачивались.

– Каролин, ты чего притихла? – снова начал Славик, понизив голос, – Тебя новость потрясла? Может, у тебя там с боссом что?..

Настя резко ткнула его вилкой в руку.

– Славик, харэ! У Каролины и своих забот полно. Нечего на людей вешать свои домыслы.

Я слабо улыбнулась, поблагодарив Настю взглядом. Слава смущенно замолчал.

Посмотрела на часы. Перерыв заканчивался.

Скоро снова контракты, звонки, ледяной голос начальника и неизбежный вечер.

Но сначала перевоплотиться в Королька, спеть, отвести душу и поехать к маме.

________♡________

Пятница, привычный маршрут, свернула в знакомый переулок. Остановилась у вывески “Кулинария” и отправила водителя на пару часов. Сама же прошлась пару улиц в сторону к кафе “У Тамби”

Старое заведение, принадлежащее другу отца, было единственным местом, где я позволяла себе существовать не как Каролина Мирошникова, а просто как Королёк. Птица, которая не заперта в клетке, а та, которая поёт.

Тамби, грузный, седой мужчина с лицом старого боксера, лишь кивнул мне, когда я вошла. Зал был уже полон.

В маленькой каморке за кухней, служившей мне гримеркой, на вешалке висело несколько сценических платьев – моих перевоплощений из серой офисной мышки в роскошную птицу.

Сегодня я выбрала черное, бархатное, с длинными рукавами. Оно идеально подчеркивало мое настроение – печальное, ушедшее в себя. Я нанесла чуть больше туши, чтобы глаза казались еще глубже, и вышла на миниатюрную, плохо освещенную сцену.

В зале люди ужинали, переговаривались, смеялись. Мой выход никто не анонсировал. Я просто взяла микрофон, включила музыку и начала петь. Тихо, для себя.

Старые лирические песни, которые любила с детства, которые пела еще папе. О любви, которая не случилась, о дорогах, которые не выбраны, о тихой грусти, что сидит в уголке души.

Потом зазвучала мелодичная восточная песня – для мамы, для Лалы Демидовны, чтобы хоть этим передать ей свою тоску.

Сначала в зале еще слышался звон приборов, сдержанные голоса. Но постепенно наступила тишина.

Я закрыла глаза и отдалась музыке целиком. В ней была вся моя скорбь. Скорбь по свершившимся мечтам стать просто счастливой. Женой – не украшением и не служанкой. Матерью – а не биологическим проектом, терпящим фиаско. Я оплакивала ту девушку, которой могла бы быть.

Когда последняя нота затихла, я открыла глаза. В зале была абсолютная тишина.

А потом аплодисменты. Громкие, искренние. Несколько человек даже встали.

Мой любимый, редкий, драгоценный момент, когда твою боль не только услышали, но и приняли. На мгновение стало легче дышать.

В гримерке я посидела, еще вся во власти странного катарсиса, когда постучали. Вошел Тамби с огромным, шикарным букетом белых роз и фрезий.

– Опять тебе, Каролюш. Тот же посыльный, – пробурчал он, ставя цветы на стол. – Твой поклонник методичный как метроном!

Я кивнула. Анонимный поклонник дарил цветы после каждого моего выступления вот уже больше трех лет. Никогда не было ни записок, ни намеков. Просто роскошные, безупречные букеты. Я давно перестала гадать, кто это, списав на чью-то тихую, далекую симпатию.

Но сегодня среди стеблей и зелени что-то увидела.

Я осторожно раздвинула цветы. Среди них лежала небольшая бархатная коробочка глубокого, сочного красного цвета.

Сердце почему-то екнуло.

– Что? – голос перешел на шепот.

Я открыла ее.

Внутри, на черном бархате, лежал кулон. Крошечная, изящно выполненная птичка-королек из желтого золота, с изысканной проработкой перышек. Она висела на тончайшей золотой цепочке.

Простое, но невероятно изящное и дорогое украшение. К нему была приколота маленькая, сложенная записка.

Дрожащими пальцами я развернула ее.

Почерк был уверенным, четким, мужским.

“Пусть этот скромный подарок всегда будет принадлежать Вам, как и мое сердце. Ваш вечный покорный слуга, ваш Я.”

Я. Просто буква.

Я долго смотрела на нее, пытаясь понять. Может, это местоимение? “Ваш Я”? Звучало вычурно, но почему бы и нет?

И тут, будто ледяная волна, накатило осознание. Оно ударило не в голову, а прямо под дых. Осела на стул, ноги меня не держали.

Там ведь была точка. После “Я”. А значит, возможно это…

…инициал. Инициал имени.

“Я”. Ярослав!

Красная бархатная коробочка. Такая же, как та, что сегодня утром лежала у него на столе. Про которую сплетничал Славик.

Я думала – кольцо для Анжелики. Все думали – кольцо.

Но это была не коробка для кольца. Она была для кулона. Для птички-королька.

– Черт возьми. Черт возьми!

Я откинулась на стул, схватившись за голову. Три года цветов. Три года тихого, анонимного внимания. Его ледяные глаза на совещаниях. Его безжалостные приказы. Его прозвище “Сатана”, которое он, кажется, всячески культивировал.

И его взгляд сегодня утром, когда нас ударило током. Не просто оценка сотрудника. В нем было что-то еще, что я отказалась признать. Всегда отказывалась признавать.

А этот кулон…

Он не был вычурным или пафосным. Он был тонким, личным. Птичка-королек – самая маленькая, но отважная. Он что, видел это во мне? Ту, что поет в темноте о своей боли?

Мир перевернулся. Стены гримерки поплыли. Мой босс. Ярослав Богданов. Мой “вечный покорный слуга” и тайный поклонник?

4

Три года назад

Машина мужа напоминала катафалк. Длинная, привлекающая внимание, бронированная и безвкусная. Ненавижу в нее садиться и вообще быть причастной к этому вопиющему представителю бесвкусицы.

Снаружи мелькали унылые пейзажи промзоны, внутри давила тишина. Все молчали.

Слезы подступали предательски, горячо и неумолимо, и я отчаянно моргала, глядя в серое небо, чтобы они впитались обратно. Не получилось. Одна предательская капля скатилась по щеке и упала на ладонь.

Папа сидел рядом, прямой и неестественно спокойный. Он смотрел вперед, но взгляд был пустым, направленным куда-то вглубь себя, в ту страшную бездну, куда только что рухнула последняя надежда.

Метастазы. Слово, которое я ненавидела теперь больше всего на свете.

А впереди, на пассажирском сиденье, сидел Эдик. Мой муж. Его голос, был похож на ровный, заботливый, даже сладковатый.

– Андрей Сергеевич, я уже связался с брокером по тому участку у реки. Цену держат хорошую, учитывая ситуацию, – он слегка обернулся, и его глаза встретились с моими в зеркале заднего вида. В них мелькнуло что-то – не сочувствие, а быстрая, оценивающая проверка. Он тут же перевел взгляд на отца. – Не стоит волноваться о формальностях. Все документы я возьму на себя. Мы продадим все быстро и максимально выгодно. Вам нужно беречь силы.

Он говорил «мы». Это «мы» резало слух. Его рвение, эта деловая активность вокруг крушения всей жизни папы… Она была отвратительна!

И все же внешне – безупречна. Помощь, поддержка зятя в трудную минуту. Его глаза, когда обсуждали суммы и контракты, блестели особым, блеском. Не алчным, нет. Это было скорее торжество. Потому что он знал для кого это все продается. Для меня. Его жены.

Дома Эдик всегда был ласков. Невыносимо ласков! Приносил чай в постель, когда я не могла уснуть, гладил по волосам, целовал в висок. Говорил тихим голосом:

– Все наладится, Карочка. Мы справимся.

А я, измученная страхом за отца, цеплялась за эту ласку, как утопающий за соломинку, но в глубине души чувствовала какую-то пустоту. Его прикосновения не согревали. И не приносили утешения.

Еще одна слеза прокатилась по лицу. Я не смогла подавить короткий, всхлипывающий выдох.

Папа повернул голову. Его большое, теплое, родное лицо, сейчас такое изможденное, исказилось гримасой боли.

Он накрыл мою руку своей ладонью. Его рука была теплой и твердой, настоящей.

– Королёчек мой, – сказал он тихо, только для нас двоих. – Дыши, дочка. Просто дыши. Ничего еще не кончено.

Всего пара слов, но куда теплее мнимой заботы.

Мы доехали до очередного объекта – старого склада, который теперь был просто грудой проблем и амортизации.

Папа и Эдик вышли, чтобы встретиться с оценщиком. Я осталась в машине, наблюдая, как они идут по грязной площадке. Эдик почти что брал отца под локоть, поддерживая, и этот жест казался таким неестественным, таким наигранным. Папа, даже больной, даже сломленный, выпрямился и слегка отстранился. Моя горечь переполнила чашу.

Когда они вернулись, папа, едва опустившись на сиденье, сказал водителю:

– Забыл воды купить, пить хочу, не могу. – Затем он повернулся к Эдику, который тоже собирался сесть: – Эдуард, будь добр, купи мне воды.

Папина фирменная стальная нотка, которая заставляла трепетать подрядчиков. Не приказ, но ожидание беспрекословного исполнения.

Эдик на секунду замер, его глаза снова быстро скользнули между мной и отцом, анализируя. Он очень не хотел быть зятем на побегушках, но ничем, абсолютно ничем этого не выдал. Он лишь кивнул.

– Конечно, Андрей Сергеевич. Карочка, тебе что-нибудь?

Я молча покачала головой.

Он ушел, оставив нас одних наедине. Было тихо. Я обхватила себя руками, пытаясь сдержать дрожь.

– Пап, – голос сорвался на шепот. – Мне страшно.

Он внимательно смотрел на меня.

– Что страшно, птичка моя?

– Эдик. – Слова понеслись сами, тайные подозрения, копившиеся месяцами, вырываясь наружу. – Кажется, он не тот, за кого себя выдает. Он опасен.

Я ждала, что он будет отмахиваться, говорить, что я накручиваю себя от горя. Но он не стал. Он медленно кивнул, и его лицо стало жестким, каменным.

– Я тоже это вижу, – произнес он хрипло. – Слишком уж быстро он включился в процесс продаж.

Он сделал паузу, перевел дух, будто собираясь с силами для последнего и самого важного распоряжения.

– Я ведь продаю все не просто так. Я не оставлю все под его управлением. Продам и положу тебе на счет. Только тебе, как подарок. С моим старым юристом, которому я доверяю как себе составим завещание. Твой муж не сможет просто прийти и взять то, что принадлежит тебе.

– А мама?

Я смотрела на него, и слезы текли снова. Говорить о завещании вслух было так больно!

– Твоя мама сама попросила меня об этом. Сказала ей нужно всего-то дом и на минимальные потребности. Да и ты сама ее знаешь какая она доверчивая. Только вчера мошенникам все явки пароли выдала, еле успел счета заблокировать.

Он говорил это в шутку, но с любовью. Мама у нас такая. Слишком сердобольная: то благотворительность, то три собаки с улицы привела, то бабушке неизвестной перечислила мою годовую зарплату. Поэтому мама всегда была на дому, всегда обеспечивала уют и поддерживала семейный очаг. Это у нее получалось лучше всего. Финансы – не ее стихия. Да и в любом случае, я ведь, получив наследство, буду помогать и всегда рядом…

– Он будет злиться, – вернувшись из раздумий, прошептала я.

– У него нет выбора. Он тебя хотел. По пятам за мной ходил выпрашивал твоей руки – пусть теперь бережет и защищает. Это его задача. – Отец отвернулся, глядя в сторону, откуда должна была вернуться машина. – А моя задача – обеспечить тебе тыл.

Ах, папа, папа…

5

Три года назад

На следующее утро я проснулась с ощущением усталости и подавленности, проведя всю ночь в слезах.

И в этом состоянии мне предстояло отправиться на работу. Если бы я решила уволиться, то оказалась бы в роли домохозяйки, как моя мама. Но мне хотелось сохранить хоть какой-то контроль над своей жизнью и иметь возможность нести ответственность за свои действия.

Эдик сидел за столом и увлеченно перелистывал новости на планшете, когда я, уже одетая, упомянула, что сегодня к нам в фирме представляют нового начальника Ярослава Алексеевича. Сына основателя фирмы.

– Как-как фамилия? – не отрываясь от экрана, спросил он.

– Богданов.

– Ярослав Богданов. – Пальцы Эдика замерли над планшетом. Он медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул интерес. – Ярослав Богданов? А не тот ли… – он сделал паузу, собирая мысли. – Мы с ним в университете на одном потоке учились. Потом наши пути разошлись, но… имя на слуху. Очень на слуху.

Он отложил планшет и посмотрел на меня оценивающе, как будто я внезапно превратилась из жены в потенциально полезный актив.

– Нужно с ним поздороваться. Восстановить контакт. Дай я с тобой заеду, представлюсь.

Протест пришлось задавить в зародыше. «Не надо», «это неудобно», «я сама» – все эти слова остались невысказанными от его уверенного, холодного взгляда. Он не спрашивал. Он уже решал, как использовать ситуацию.

В приемной нового босса было непривычно тихо.

Ярослав Богданов стоял у огромного окна, спиной к комнате, рассматривая панораму города. Когда он обернулся, я на секунду застыла.

Я ожидала увидеть очередного напыщенного директора в дорогом костюме. Передо мной был молодой мужчина широкоплечий, огромный как рестлер, чуть больше тридцати, с резкими, умными чертами лица и пронзительными, серо-голубыми и слишком внимательными глазами.

Взгляд скользнул по мне – не только быстрая, профессиональная оценка, но и еще что-то… Не простая, животная, мужская оценка, к которой я привыкла в обществе мужа, не как лошади на ипподроме, не как дорогого товара на витрине. Его взгляд был другим. И я могла понять каким именно. Но так на меня еще никто не смотрел.

Эдик отвлек его внимание и уже шагнул вперед с широкой, деловой улыбкой.

– Ярослав? Неужели? Это я, Эдик Мирошников!

На лице Богданова мелькнуло искреннее, мгновенное удивление, которое тут же сменилось вежливой маской.

– Эдуард. Да, конечно, помню. Проходите.

Они обменялись рукопожатиями. Рука Эдика была энергичной, Ярослава – твердой, но без лишнего энтузиазма.

Он предложил мне тоже сесть. Я молча опустилась на краешек кресла, чувствуя себя посторонней на этой встрече двух однокурсников.

– Так ты, выходит, тут новый начальник, – весело, с легкой подобострастной ноткой, продолжал Эдик. Что-что, а расположить к себе этот человек умел лучше всех. Обмануть, очаровать, обольстить, получить выгоду. – Карочка, – он кивнул в мою сторону, и это уменьшительно-ласкательное имя прозвучало как маркировка собственности, – говорит, у вас тут серьезные перемены.

Ярослав Богданов откинулся в кресле, его пальцы сложились в замок на столе. Он еще раз взглянул на меня, узнавая имя. Понял, что я не просто красивое приложение к давнему другу, но и ассистентка его отца.

– К сожалению, перемены, да. – Задумчиво заговорил он, быстро бросая взгляд на наши с Эдиком кольца. Понял кто мы друг другу и как будто бы разочаровался этому факту. Но быстро собрался и заговорил профессионально, с холодностью. – Ситуация тяжелая. Компания долго держалась на старых связях и контрактах, но рынок изменился. Придется проводить глубокую реструктуризацию. И, вероятно, сокращать штат.

Он говорил прямо, без прикрас, без сожалений. Я смотрела на него и понимала, что этот человек не блефует. Я тоже знала о непростой ситуации компании. Как все сотрудники. Нашему новому боссу предстояло принимать непопулярные, жесткие решения, если он решит заняться ею всерьез, а не продать с молотка.

Эдик нахмурился, изобразив озабоченность. Но его следующая фраза была адресована не компании в целом.

– Понимаю, понимаю… Сложное время сейчас, да. Надеюсь, все эти неприятные меры… – он снова жестом обозначил мое присутствие, – Карочки не коснутся? Она у меня, знаешь, очень переживает за работу.

В кабинете повисла тишина. Я почувствовала, как кровь бросилась мне в лицо от унижения. Он просил за меня. Как за ребенка. Как за некомпетентную обузу.

Ярослав Богданов снова медленно перевел взгляд с Эдика на меня. В его холодных глазах я прочитала мгновенную вспышку удивления и разочарования, которое он опять тут же погасил. Он смотрел на меня, а не через меня.

– Касательно Каролины Андреевны… – он сделал едва заметную паузу, подбирая слова. – Мне были даны определенные указания от предыдущего руководства. Ее позиция… в списках на сокращение не значится.

Он произнес это нейтрально, как констатацию факта.

Но затем, почти неслышно, добавил, больше себе под нос, глядя в стол:

– К сожалению…

Это “к сожалению” ударило меня, как пощечина.

Значит, он считал меня балластом? Ненужным сотрудником, которого держат из-за чьего-то "указания"?

Я впилась ногтями в ладонь. Чтобы на лице не отразилось ничего, кроме покорной вежливости.

Ярослав Алексеевич поднял глаза и встретился взглядом с Эдиком. Казалось, между ними пробежала какая-то искра – не дружеская, а какая-то тяжелая, мужская.

– Нелегкие решения, нелегкие, – снова сказал Ярослав, и в его голосе послышалась усталость. – Первый день на должности, а голова уже идет кругом.

Эдик тут же оживился.

– Твоя правда! Давай сходим куда-нибудь, вспомним старые времена, выпьем за новые назначения! Я знаю отличное место. Ты, я наслышан о тебе, у нас крутой бизнес консультант, может и мне чего посоветуешь. С меня не заржавеет.

Ярослав Алексеевич колебался. Его взгляд снова мельком скользнул по мне, будто ища согласия или объяснения. Но я сидела, все еще подкошенная его словами.

– Да, пожалуй, – наконец, согласился Богданов. – Думаю, мне это нужно.

Они договорились встретиться вечером. Я слушала вполуха.

Эдик забыл о моем существовании, уже строя планы на вечер.

А я сидела и не могла переварить это тихое “к сожалению”, прозвучавшее из уст человека, от которого теперь зависела моя работа. Человека, в глазах которого я, кажется, на миг увидела что-то большее, чем разочарование сотрудником – что-то похожее на личную, сокрушительную досаду.

6

Три года назад

Через пару недель мой супруг решил устроить ужин у нас дома. И пригласить на него Богданова. Целью было впечатлить его нашим гостеприимством. Он настаивал, чтобы я лично позаботилась о приготовлении угощений.

Я обожала кулинарию. Мама с детства приучала меня к блюдам национальной кухни, и я с радостью участвовала в приготовлении больших праздничных столов. Это не составляло труда, но я не могла понять, почему моему мужу так важно демонстрировать, какая у него жена.

Ярослав Алексеевич явился вовремя на ужин с бутылкой коньяка, вина и букетом цветов для меня.

Приняла букет, машинально улыбнулась, уткнувшись лицом в прохладные лепестки. Пионы. Белые с едва уловимым розовым румянцем по краям.

Как он угадал? Или это просто совпадение…

На мгновение забылась, вдыхая аромат, и лишь краем зрения отметила, как замер его взгляд. Не на цветах. На мне. На том, как я их нюхаю. Будто изучал чужую, интимную слабость.

На мне было платье, легкое, почти невесомое, с открытыми плечами, волосы в кои-то веки распущены. И совершенно неуместное теперь, когда в гостиной стоял он – Ярослав Алексеевич Богданов, в безупречном темном костюме, от которого веяло деньгами и властью.

Было странно и немного сюрреалистично видеть его здесь, среди этих вычурных интерьеров, которые выбирал Эдик.

Босс. Не в своем кабинете, а в моей – нет, в нашей – позолоченной клетке.

Его взгляд скользнул по силуэту платья, быстро, на грани приличия, но я поймала этот миг. Он словно поймал сам себя на неподобающей мысли и тут же отдернул внутреннюю занавеску.

Лишь легкое движение кадыка, скрытое за безупречно ухоженной растительностью на лице, свидетельствовало о мгновенном напряжении воли.

Я отвернулась, чтобы спрятать странную смесь смущения и какого-то щекочущего нервы ощущения. Знать бы еще его природу.

Поставила цветы в высокую хрустальную вазу на консоль у зеркала. Пионы займут здесь центральное место, будут радовать меня своей недолговечной красотой.

И тут, в отражении, я увидела это. Через тончайшую ткань, прилипшей к телу от внезапного волнения, предательски проступали четкие торчащие соски.

Все. Очень! Отчетливо.

Я застыла, ваза чуть не выскользнула из рук. Сердце провалилось куда-то в пятки.

Мужу не было видно. Его ракурс – сбоку, к зеркалу спиной. Но он…

Ярослав Алексеевич стоял вполоборота, ведя ровный, учтивый разговор с Эдиком, но угол был идеален. Он наверняка видел!

Его взгляд минуту назад… О Боже. Он уже видел! Или видел и сделал вид, что нет? Нет, он точно заметил. Такая деталь не ускользнет от человека, с его фиксирующим вниманием к мелочам.

«Вот черт! – прошипела я про себя, ощущая, как горит лицо. – Идиотка. Совершенная идиотка». Как я могла забыть надеть бюстгальтер?

Весь день в суматохе: проверка меню, заказ продуктов, последние указания прислуге.

Переодеваясь, думала только о том, чтобы выглядеть непринужденно, «домашне». И в этой дурацкой погоне за мнимой естественностью совершила эпическую оплошность.

– Карочка, дорогая моя, что-то случилось? – Эдик обернулся, поймав, наверное, мой остолбеневший вид.

– Вода… пролилась немного, – выдавила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Просто мне нужно на секунду…

– Возвращайся поскорей, любовь моя, я уже целый вечер схожу с ума от потрясающих ароматов на кухне.

Я почти побежала из гостиной. Лестница на второй этаж показалась бесконечной. В спальне я захлопнула дверь и прислонилась к ней, закрыв глаза, пытаясь отдышаться. Руки дрожали.

– Соберись, – приказала я себе внутренним, строгим голосом. – Он не ребенок. Подумаешь, все видел. Как будто такого, как он можно удивить женскими сосками. Да, но не сосками личной ассистентки! О-ох!

Я понимала, что нужно просто вернуться и вести себя так, будто ничего не было.

Рывком открыла нижний ящик гардероба. Там, среди аккуратных стопок, нашла простой телесный бюстгальтер без косточек. Надевала его, с трудом справляясь с дрожью в пальцах. Крючок никак не хотел застегиваться. И наконец-то смогла.

Сделала глубокий вдох, выдох, расправила плечи. Платье теперь лежало иначе. Складки ткани мягко ниспадали, скрывая все, что должно быть скрыто. Границы были восстановлены. Формальность – возвращена.

Осталось только самое сложное – спуститься вниз и выдержать этот взгляд. Тот самый, что видел чуть больше, чем положено.

Я вернулась в столовую.

Мужчины сидели за огромным столом, сплошь заставленным блюдами, которые я приготовила.

Эдик, развалясь в кресле, с пафосным видом дегустатора вращал в руке бокал с красным вином – тем самым, что принес Богданов.

Он щеголял знанием этикеток и терруаров, хотя я-то точно знала: его познания ограничивались ценником. Его губы чмокнули, смакуя, он закатил глаза, делая вид, что полностью погружен в букет.

– Хорошо… Но слишком легкое для меня сейчас, – наконец провозгласил он, с небрежной грацией отставляя бокал в мою сторону. – Карочка, милая, это больше твое. Ты же обожаешь такие купажи, да? Ярик, ты не возражаешь, если я лучше начну проверять твой коньяк? Название-то какое… – Он снова взял в руки бутылку, показывая ее, как трофей, медленно смакуя каждую букву на этикетке.

Ярослав Алексеевич кивнул, его выражение лица было непроницаемым. Он сидел прямо, его пальцы мягко обхватывали ножку своего, еще пустого, бокала.

– Я, пожалуй, начну с вина, – произнес он своим ровным, низким голосом. – А там, возможно, повысим градус.

На этих последних словах его взгляд на мгновение скользнул в мою сторону. Не по лицу. Он быстро, почти неловко, опустился туда, где ткань моего платья теперь лежала мягкими, ничем не выдающимися складками на груди.

Это была всего лишь доля секунды, но я уловила это движение: быструю, почти автоматическую проверку. И затем – едва заметное, но для меня очевидное изменение в его позе.

Небольшое расслабление плеч. Тихий, неслышный выдох. Не облегчения от того, что «опасность» миновала. Нет. Скорее, удовлетворения от того, что я, его ассистент, снова выглядела «прилично».

Как будто я случайно испортила важный документ, а потом незаметно его исправила, и он это увидел и принял к сведению.

Я почувствовала, как по щекам разливается легкий жар, и быстро опустила глаза. Принесла и поставила горячее блюдо на подставку, поправила приборы. Суета позволила мне немного прийти в себя.

– Спасибо, – тихо сказала я, принимая отставленный Эдиком бокал.

Мое место было рядом с мужем, как раз напротив Ярослава Алексеевича. Я села, ощущая отголоски неловкости и заставляя себя успокоиться.

Подняла бокал. Цвет вина был глубоким, гранатовым, почти непрозрачным. Я сделала небольшой глоток, позволив вкусу раскрыться на языке. И…

– Оно восхитительно! – вырвалось у меня прежде, чем я успела надеть обратно маску гостеприимной хозяйки.

Я встретилась взглядом с Ярославом Алексеевичем. Он слегка приподнял свой бокал в молчаливом ответном жесте, и в уголке его глаза, кажется, дрогнула та самая неуловимая тень – не улыбка, но ее отдаленный намек.

Он видел, что моя оценка искренна, а не наиграна. И в этой искренности, возможно, было что-то, что он оценил больше, чем все театральные похвалы Эдика.

7

Три года назад

– Ох уж эти женские милые причуды, обожаю их, – с наигранным умилением бросил муж, уже наливая себе коньяк. – Игристое сладкое – вот что вам на самом деле по душе, а все это сухое, полусухое – просто для видимости, будто вы соблюдаете какие-то там диеты.

Я не стала ничего отвечать. Просто сделала еще один глоток, наслаждаясь вкусом.

Ужин шел второй час.

Эдик, разгоряченный собственным гостеприимством и не первой порцией коньяка, вел монолог.

– Карочка, принеси еще салфеток, пожалуйста, спасибо, моя дорогая! — кинул он мне, даже не глядя, продолжая что-то рассказывать Ярославу Алексеевичу о последней покупке – яхте, которую он, конечно, выбрал сам, потому что “чувствует море”.

Я молча встала и принесла салфетницу, чувствуя себя не хозяйкой, а официанткой в собственном доме.

Вернувшись, услышала тихий разговор о моем отце.

– …Прогрессирует быстрее… врачи дают месяц, от силы два… она сама не в себе, конечно, но держится… — и тут же резко оборвавшаяся тишина.

Я застыла на пороге, пальцы непроизвольно впились в косяк.

Эдик, мой муж поправил идеальный узел галстука, быстрый, нервный жест. Его глаза мельком скользнули по мне, а затем отпил коньяк.

А Ярослав Алексеевич не отводил глаз от меня. В его взгляде было что-то глубокое, неподвижное и… горькое. Сожаление. Острое, почти физическое понимание.

– Карочка, любимая, мы как раз… обсуждали последние новости с биржи, – прозвучал голос Эдика. Он протянул руку к моему пустому стулу, жестом приглашая занять место.

Я прикрыла глаза на секунду, делая глубокий вдох, пытаясь вернуть самообладание. Просто вдох и выдох. Мир не должен рухнуть здесь и сейчас.

Эдик не замечал моего состояния, или делал безупречный вид, что не замечает. Его внимание было всецело поглощено гостем.

– Яр, к слову о нестабильности, – голос Эдика звучал доверительно и почтительно, – у меня как раз назрел один деликатный вопрос. Касательно реструктуризации активов. Говорят, ты в этих кругах – лучший советчик. Как с холодной головой оценить риски, когда… эмоциональная составляющая может помешать?

Он говорил о бизнесе и о наследстве. О том, что должно было скоро перейти ко мне. Он уже составлял планы, делил, оценивал, пока я теряла отца.

Ярослав Алексеевич внимательно слушал, его пальцы медленно вращали ножку бокала. Его лицо было непроницаемой маской делового интереса.

– Я не стану советовать вслепую, Эдуард, – ответил он наконец. – Мне нужны вводные. Полная картина, цифры, документы. Только тогда можно говорить о конкретных шагах.

– Безусловно, безусловно! – Эдик оживился, словно получил долгожданный сигнал. – У меня все подготовлено. Можем обсудить детали в более… рабочей обстановке. Завтра в моем кабинете? Я все к твоему приезду организую.

– Договорились, – кивнул Ярослав. – В шесть. После работы я подъеду.

Я слушала их диалог, потупив взгляд, чувствуя, как предательское тепло подступает к глазам с новой силой. Сжала пальцы под столом так, что кости побелели. Только бы не сейчас. Только бы не при них.

Эдик, увлеченный перспективой встречи, уже что-то оживленно говорил о преимуществах своего нового офиса. Он не смотрел в мою сторону.

Но через стол я ощущала на себе другой взгляд. Не прямой, а скорее, скользящий, быстрый, как касание.

Я подняла глаза. Ярослав Алексеевич как раз отводил взгляд от меня, обращаясь к Эдику с каким-то уточняющим вопросом. Но через минуту его взгляд снова вернулся ко мне, острый и оценивающий.

Он не пялился. Он проверял. Считывал состояние. Видел, как я борюсь, как мне тяжело дышать, как я собираю всю волю в кулак, чтобы не рассыпаться здесь, за этим столом.

Когда разговор на мгновение затих, он вдруг наклонился вперед, его рука в идеально сидящем манжете протянулась через стол.

Он взял мой бокал, который стоял нетронутым, и налил в него немного. Потом поставил бокал обратно передо мной, чуть сдвинув его в мою сторону.

Он не сказал ни слова. Просто кивнул. Жест, который говорил: «Я вижу. Держись. Выпей, если нужно».

Эдик, заметив движение, на секунду замолчал, его брови поползли вверх. Но Ярослав Алексеевич уже вернулся в свою бесстрастную позу, продолжая деловой разговор, как будто ничего не произошло.

Сделала маленький глоток. Терпкое вино обожгло горло, но странным образом вернуло меня в реальность, заземлило.

Я не смотрела больше ни на кого. Сидела, держа в руках этот бокал, как якорь, а Ярослав Алексеевич, мой грозный начальник, время от времени бросал на меня быстрые, ничего не выражающие взгляды, которые я чувствовала кожей.

– … Рыба просто отпад! – слова Эдика вернули меня в реальность, за этот стол. – А этот тар-тар! И ее мини-тарталетки с крабом – это что-то! – он жестикулировал вилкой, обращаясь к Богданову. – Карочка у меня, знаешь, посещает кулинарные курсы. Ее еда – пальчики оближешь!

Ярослав Алексеевич, медленно пережевывая кусочек той самой рыбы, отложил вилку. Его движение почему-то мгновенно остановило поток речи моего мужа.

– Прости, Эдуард, – тихо сказал мой босс, – но разве это не приготовлено кем-то из нанятого персонала? Я видел на кухне двоих.

Эдик замер с бокалом на полпути ко рту, затем громко рассмеялся, слишком громко, пытаясь покрыть неловкость.

– Нанимаю, конечно, просто хотел, чтобы она немного отвлеклась, заняла голову тем, чем должны заниматься женщины. Ну, и тебе показать какие у Карочки руки золотые! – Он потянулся ко мне, обвил рукой за плечи и чмокнул в щеку влажным, пахнущим коньяком поцелуем. Я не смогла сдержать легкий вздрагивающий жест, который, надеюсь, сочли за смущение. – Она у меня все сама, все умеет!

Ярослав Алексеевич не улыбнулся. Его взгляд скользнул с лица Эдика на мое, задержался на секунду – холодный, аналитический – и вернулся обратно.

– Должен заметить, что я уже успел разглядеть ее ценность, как профессионала по тому как она работает, – констатировал он ровно. Просто констатация факта, но меня размазало.

Он меня похвалил!

– А теперь еще оценил, как она изумительно готовит, – в голосе мужа звучала улыбка, готовая вот-вот сорваться с лица и открыть его истинную маску.

– Всё и правда очень вкусно, – согласился мой босс.

А я едва кивнула в знак благодарности, пребывая еще в легком шоке оттого, что мой начальник, который вечно придирается и ворчит, только что меня, оказывается, похвалил.

– И главное эта вся красота – моя! – Эдик подмигнул Ярославу Алексеевичу, гнусно и доверительно. – И днем и ночью.

Он громко рассмеялся, довольный своим намеком. Коньяк окончательно стер в нем последние следы такта.

Мне стало физически плохо.

Это было чистейшей воды предупреждение. Вежливое, обернутое в шутливый тон, но абсолютно недвусмысленное. Он мягко, но отчетливо указал гостю его место: ты здесь друг, но на моей территории. И что бы ты там ни думал о моей жене на своей территории, помни – она моя собственность.

Ярослав Алексеевич не дрогнул. Он лишь слегка наклонил голову, приняв этот шутливый намек, и его губы растянулись в ту самую формальную, вежливую улыбку, которую он использовал на совещаниях с неудобными партнерами.

– Разумеется, Эдуард, – произнес он ровно. – Разве у тебя какие-то сомнения?

Он не повысил тон. Не изменил выражения лица. Но в этих словах, в этой интонации, было столько презрительной уверенности, что она физически ощущалась в воздухе.

Он не спорил с правом собственности. Он ставил под сомнение саму необходимость его оглашать.

Как будто Эдик, заявляя о чем-то очевидном, лишь выставлял напоказ свою же неуверенность.

Они смотрели друг на друга. Эдик все еще пытался удержать на лице улыбку, но она стала напряженной, застывшей.

Богданов сидел, чуть склонив голову, его поза была расслабленной, но собранной, как у хищника, которому нет нужды напрягаться. Это был взгляд альфы. Не того, кто бросается в драку, кричит и метит углы. А того, кто одним лишь спокойным, непререкаемым взглядом заставляет другого опустить глаза и отступить.

Эдик не выдержал. Его взгляд дрогнул, поплыл в сторону. Он фыркнул, негромко, и сделал небрежный взмах рукой, как бы отмахиваясь от собственной же серьезности.

– Да что ты, Яр, конечно нет! – засмеялся он. – Шучу я, шучу! Нельзя же все время о делах. Каролина, милая, может, еще вина?

Богданов ушел вскоре после десерта, вежливо поблагодарив за вечер. Эдик, довольный и разгоряченный, хлопал его по плечу на пороге, говоря что-то о возможной рыбалке на его новой яхте.

А когда Ярослав Алексеевич пожимал мне руку на прощание, его взгляд на мгновение встретился с моим. И в нем не было ни злорадства, ни осуждения. Было что-то другое. Быстрое, едва уловимое – что-то похожее на сожаление. Или на понимание той тщательно скрытой ловушки, в которой я оказалась.

Он кивнул, поблагодарил нас за гостеприимство, повернулся и вышел в ночь.

Как только дверь закрылась, я набросилась на мужа.

– Ты что это себе позволял?! – вырвалось у меня, голос дрожал от унижения и бешенства. – Эти намёки, этот тон! «Всё моё»! Ты что, ему, как школьнику, указал, где его место? Он мой начальник, в конце концов!

Эдик только рассмеялся, снял пиджак и развязал галстук.

– Ой, брось, Карочка! – Он подошел ко мне, пытаясь обнять. – Ну подумаешь, пошутил! Дружеская беседа. Тебе показалось. Он всё правильно понял, мужик же не дурак.

– Какое «понял»? Что он понял? Что я твоя вещь?

– Нет, любимая. Ты моя жена, – сказал он уже без улыбки, но всё так же легко, как будто констатировал факт смены времени года. – Зачем мне его о чём-то предупреждать? Ты и так моя. И принадлежишь мне. Это неизменно.

Он снова обнял меня, но теперь это объятие было плотным, собственническим. Он прижал мое лицо к своей груди, пахнущей табаком и коньяком.

– Не сердись, золотко. Ну прости меня, дурака, – заговорил он уже другим тоном, виноватым и заискивающим. Он начал целовать меня в шею, в щёку, смешить глупыми рожицами, вымаливая прощение. – Я просто ревную ко всем, ты у меня такая вся… Ну хватит, а? Давай помиримся.

Потом, не дав опомниться, он легко подхватил меня на руки, закружил посреди гостиной, смеясь. Я визжала, но не от радости – от неожиданности и остатков злости, которые он так нагло пытался развеять силой.

Он носил меня по комнате, умасливал глупыми прозвищами, обещал дурацкие подарки, целовал в макушку – делал всё, чтобы я перестала хмуриться, чтобы этот инцидент растворился в его бурном, показном раскаянии.

И я постепенно сдалась. Перестала вырываться. Позволила ему нести себя. Усталость и привычка взяли своё.

Я даже выдавила подобие улыбки. Он почувствовал это, торжествуя, и понёс меня наверх, продолжая бормотать что-то ласковое.

– Пойдем, наверх мириться, попрыгаешь на мне сегодня, – шлепнул меня по попе. Больно. – Как раз подсбросишь немного калорий перед сном.

Я пропустила его шпильку мимо ушей, зная, что Эдика особенно сильно триггерит тема, что я когда-нибудь могу поправиться. С чего бы, учитывая, что я критически мало вешу для своего роста?

Но даже об этом я не думала. А о том взгляде в прихожей. Взгляд не начальника, а человека, который на мгновение увидел за ширмой благополучия что-то жалкое и несвободное.

8

Три года назад

Последние дни отца я помню как набор кинокадров. Болезнь сожрала его слишком быстро. Быстрее, чем говорили врачи.

Когда я вошла в палату в тот последний раз, я расплакалась. Глаза на любимом лице запали так глубоко, что казались двумя черными провалами, щеки ввалились, скулы проступали острыми углами, а руки, всегда сильные и мозолистые, лежали поверх одеяла тонкими веточками, унизанными капельницами.

От него пахло лекарствами и чем-то сладковатым, тошнотворным – запахом распада, который врачи деликатно называют “процессом”.

Он уже не вставал. Препараты не снимали боль до конца, только притуплял её, и иногда отец бредил, говорил с кем-то, кого я не видела. Но в тот день он был на удивление ясным.

– Каролюша, – позвал он, и голос его звучал сухо. – Позвони адвокату. Немедленно.

Я села на край кровати, взяла его за руку – кожу и кости, никакой плоти.

– Пап, зачем тебе адвокат? Ты устал, тебе нужно отдыхать.

Он замотал головой, резко, болезненно, и из глаз его потекли слёзы. Я никогда не видела отца плачущим. Никогда. Он был из того поколения, где мужчины не плачут, где “терпи, казак, атаманом будешь”. А тут он плакал, как ребёнок, и слёзы катились по впалым щекам, падая на больничную подушку тёмными пятнами.

– Прости меня, девочка моя, – шептал он, сжимая мою руку с неожиданной для его состояния силой. – Прости меня за всё. За то, что я был жёстким. За то, что не слушал. За то, что заставил тебя выйти за него. Прости. Пожалуйста, прости.

Горло сдавило спазмом. Я гладила его по голове, по редким седым волосам, и шептала, что всё хорошо, что я на него и не злилась, что он самый лучший отец на свете. Но он не успокаивался.

– Адвоката, – твердил он. – Срочно. Я дурак, я всё испортил, я должен исправить, пока не поздно.

Я позвонила. Адвокат сказал, что будет через час. Я вернулась к отцу, держала его за руку, вытирала ему лицо влажной салфеткой, говорила что-то успокаивающее.

Он то засыпал, то просыпался, и в каждое пробуждение первым делом спрашивал: “Приехал?”. Я качала головой, и он снова начинал плакать, бормоча про прощение и про то, что он хочет всё исправить.

Адвокат опоздал на сорок минут. Когда он вошёл в палату, отец уже не дышал. Монитор показывал прямую линию.

Медсестра суетилась вокруг, делала непрямой массаж сердца, но я уже знала – бесполезно.

Я смотрела на лицо отца, застывшее в гримасе боли и отчаяния, и не могла поверить, что его больше нет. Что последние слова, которые он сказал мне, были “прости” и “адвокат”.

Я запомнила его лицо навсегда: исхудалое, с дорожками слёз на висках и мольбой в остановившихся глазах. Оно снится мне до сих пор.

Завещание огласили через две недели.

Я сидела в кабинете нотариуса, напротив меня – Эдик, который старательно изображал скорбь, хотя я видела, как он в нетерпении потирает пальцы в предвкушении денег.

Нотариус читал сухим, монотонным голосом, и когда он дошёл до главного пункта, я почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Всё состояние отца – недвижимость, которую он не успел продать, счета, акции – переходило не ко мне. Наследником назначался “ребёнок, зачатый и рожденный в законном браке моей дочери Каролины с Эдуардом Мирошниковым”. Управляющим наследством до его совершеннолетия назначалась я.

Я поняла, что хотел исправить отец перед смертью. Он понял, что он совершил фатальную ошибку, выдав меня замуж за Эдика.

Отец хотел уберечь наследство от него. Чтобы деньги достались не зятю-приживале, а его внуку или внучке. И чтобы я, как мать, была защищена – пока ребёнок маленький.

Но дьявол, как всегда, крылся в деталях. Чтобы получить деньги, нужен ребёнок. Рожденный в браке с ним!

В этот день оглашения завещания я впервые увидела Эдика настоящим. Не того обаятельного мужчину, который ухаживал за мной два года назад, говорил комплименты и клялся в вечной любви.

Передо мной стоял падальщик, который не мог дождаться смерти, чтобы разодрать останки на куски.

Он не просто злился. Он кипел. В машине, по пути домой, он молчал, и это молчание было пропитано ядом.

Дома он сбросил пиджак на пол, чего никогда раньше не делал. Прошёл на кухню, налил себе виски, выпил залпом, налил ещё.

Я стояла в дверях, не зная, что сказать. Мысли путались. Горе по отцу смешивалось со страхом перед будущим.

– Садись, Карочка, – сказал он, не оборачиваясь.

Я села за стол. Он повернулся ко мне, оперся бедром о столешницу, сделал глоток и посмотрел на меня так, будто видел впервые. Изучающе. Оценивающе. Как товар на полке.

– Значит так, – начал он. – Твой папаша нас поимел. Красиво, умно, с расчётом. Прямо как в жизни.

– Не называй его так, – тихо сказала я.

– А как мне его называть? Гением? Он оставил тебя без ничего, а меня сделал нянькой. Я должен содержать тебя, пока ты не родишь. А если не родишь? Сколько мы будем ждать? Год? Два? Десять?

Каждое слово било наотмашь. Я сжала край стула пальцами, чувствуя, как ногти впиваются в дерево.

– Эдик, я только что похоронила отца. Дай мне хотя бы прийти в себя.

– Прийти в себя? – он рассмеялся, зло и сухо. – Ты прийти в себя можешь год. А деньги? У меня бизнес, у меня планы, я рассчитывал на этот ресурс. А теперь что? Кормить тебя, поить, ждать, когда ты соизволишь зачать? Нет, дорогая. Мы будем делать это прямо сейчас.

Я подняла на него глаза, не понимая. Он поставил стакан на стол, подошёл ко мне, взял за подбородок и заставил смотреть на себя.

– Ты слышала нотариуса. Пока у нас нет общего ребёнка – у нас нет ничего. Ты ничего не получишь, я ничего не получу. Твой отец, хитрый лис, поставил условие: наследство переходит к ребёнку, рождённому в браке, то есть к нашему общему. А до тех пор всем распоряжаюсь я.

Я отдернула голову и посмотрела ему в глаза. В них не было любви. Не было жалости. Я вдруг отчетливо поняла, что все эти два года я жила с незнакомцем. С человеком, который видел во мне только инструмент для достижения своих целей. И сейчас, когда отец мудро перекрыл ему доступ к деньгам, этот инструмент нужно было перековать – сделать из меня инкубатор.

– Ты чудовище, – сказала я тихо, почти шёпотом.

– Я реалист, – ответил он и сделал шаг ко мне.

Той ночью он взял меня силой. Не в криминальном смысле – мы были мужем и женой, закон это не пресекал. Но я не хотела. Я вся сжалась внутри, пока он делал своё дело, грубо, торопливо, без ласки, без единого слова нежности. Я смотрела в потолок и считала трещины, чтобы не заплакать. Когда всё кончилось, он ушел в другую комнату, бросив напоследок:

– Завтра продолжим. И послезавтра. Пока не получится.

Я лежала на краю кровати, свернувшись калачиком и думала об отце. О его мокрых щеках, о дрожащих губах, шепчущих «прости». Он просил прощения за то, что благословил этот брак. За то, что не разглядел чудовище раньше. И думала о том, что готова даже рискнуть, остаться вообще без наследства, послать все к чертям – только бы сбежать из этой тюрьмы.

Наутро я чувствовала себя разбитой, грязной, опустошенной. Я хотела остаться дома, закрыться в ванной, никого не видеть. Но Эдик уже стоял на пороге спальни с чашкой кофе в руке — впервые за два года он приготовил мне кофе.

– Пей, Карочка моя любимая, – сказал он, и в голосе появилась деланная забота. – Тебе нужно восстанавливать силы. Сегодня вечером продолжим.

Я взяла чашку, но кофе показался горьким. Я сделала глоток и поняла, что меня сейчас стошнит. От запаха. От его лица. От всей этой ситуации.

В тот же день я позвонила маме и узнала о ее приговоре. Она нуждалась в лекарствах, на которые у нас обоих не хватило бы средств, даже если она продаст дом этого бы хватило на время. на работу.

Знаете то состояние отчаяния, когда ты настолько сломлен и разбит, что сил бороться больше не остается. Просто опускаешь руки, перестаешь барахтаться и просто плывешь по течению.

Я успокаивала себя лишь тем, что это не может длиться вечно. Когда-нибудь это закончится. Я забеременею, рожу, получу доступ к наследству отца – и уйду. Сбегу от этого кошмара. Спрячусь там, где Эдик меня не найдёт. Буду растить ребенка одна, но свободная.

Начала молиться про себя, впервые за много лет. Не Богу, в которого я не очень верила. Я молилась своему организму. Своему телу. Пожалуйста, дай мне ребёнка. Быстрее. Я выдержу эту пытку столько, сколько нужно, только пусть всё получится как можно скорее.

Каждое утро я просыпалась с одной мыслью: «Сегодня может быть тот самый день. Сегодня могло получиться». И каждый вечер, когда Эдик, закончив уходил, я лежала и слушала тишину, пытаясь угадать, произошло ли внутри меня чудо.

Это было похоже на ад. Но я знала, что из этого ада есть выход. Ребёнок – мой билет на свободу. И я была готова пройти через всё, чтобы этот билет получить.

Только бы побыстрее забеременеть. Только бы это случилось. Я больше не хотела быть его пленницей. Я хотела жить. По-настоящему.

9

Три года назад

Сколько меня не было на работе – я уже потеряла счет, но по тому, как секретарша Лена вскочила и застыла с папкой в руках, а курьеры шарахались в сторону, будто я привидение, – можно было подумать, что я вернулась с того света.

Я медленно прошла к своему столу. На нём громоздились стопки документов, стикеры торчали из всех щелей монитора, а электронная почта мигала цифрой “247 непрочитанных”.

Сердце ухнуло куда-то в район желудка.

– Каролина Андреевна, – робко окликнула меня Лена. – Тут… Ярослав Алексеевич просил напомнить, что у вас на сегодня в одиннадцать совещание по новым маршрутам, а ещё нужно подписать акты сверки с “ТрансЛогистикой”, и… – она запнулась, глядя на моё лицо, – и ещё вчера пришла претензия от клиента по поводу задержки груза в Новосибирск.

Я кивнула, чувствуя, как от перечисления задач начинает гудеть голова.

В отпуске, среди тишины и слёз, я отвыкла от этого ритма. От этого адского темпа. Я сняла пиджак, повесила его на спинку стула и включила компьютер.

Может, если я заргужу себя работой – перестану думать о беспросветном аде, в который превратилась моя жизнь?

С каждым новым открытым письмом на почте градус паники повышался. Договор с новым перевозчиком завис. Бухгалтерия прислала запрос по налогам, который нужно было закрыть ещё неделю назад. И вот эта претензия – я открыла файл и поняла, что клиент прав: мы действительно отправили груз не по адресу из-за ошибки в базе. Пока меня не было, её никто не правил.

Я провела ладонью по лицу, пытаясь собраться. Ладони дрожали. В голове крутилось: “Я не справляюсь. Я ничего не успеваю. Мне нужно ещё месяц, чтобы просто разобрать это всё”.

Но взять ещё отпуск? Ни у одного начальника нет столько терпения и желания обходиться без личного помощника. Он просто найдет себе нового. А если я лишусь работы – новую Эдик найти не даст. И тогда дома я совсем исчезну. Сотрусь как личность…

От мыслей меня отвлекли шаги. Тяжёлые, уверенные, цокающие по плитке. Весь офис замер.

Я подняла голову и увидела Богданова. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем костюме. Тот, кого здесь за глаза называли «сатаной», кто увольнял людей десятками и не терпел сантиментов.

Он шёл прямо ко мне, и я машинально выпрямила спину, готовясь к выговору.

– Каролина Андреевна, – он остановился напротив моего стола и посмотрел на меня тёмными, непроницаемыми глазами. Обычно в них горел холодный расчёт, но сейчас я заметила что-то другое. Беспокойство? – Я услышал, вы уже вернулись. Как вы? Соболезную ещё раз.

– Спасибо, Ярослав Алексеевич, – ответила я, стараясь говорить ровно. – Я в порядке. Готова работать.

Он перевёл взгляд на груду бумаг, на мое лицо, которое предательски раскраснелось, на мои руки, которые я нервно сжимала в замок.

– Выглядите вы не очень, – сказал он сухо, но без обычной резкости. — Если вам нужно ещё несколько дней, возьмите. Никто не умрёт без вас за неделю. У нас есть штат, пусть разгребают. Я скажу, чтобы вас не трогали.

– Нет, нет, я справлюсь, – выпалила я. – Здесь столько дел… я должна…

Он слегка нахмурился. И вдруг его тон изменился. Стал мягче, почти человеческим.

– Каролина Андреевна, я серьёзно. Вы потеряли отца. Это не та вещь, которую можно переработать. Не геройствуйте. Работа никуда не денется.

И в этот момент что-то во мне сломалось.

Я столько держалась. Все это время я была сильной для матери, для мужа, для всех. Я не позволяла себе плакать на людях. Я закручивала гайки эмоций до упора.

Но его слова – такая простая, искренняя забота от человека, который никогда не проявлял тепла, – пробили плотину.

Слёзы хлынули градом. Я закрыла лицо руками и всхлипнула. Громко, некрасиво, как ребёнок. Ничего не могла с собой поделать.

– Простите… – выдохнула я сквозь рыдания. – Просто… спасибо вам…

Богданов застыл.

Впервые на моей памяти он выглядел растерянным. «Сатана» Богданов, который увольнял людей, не моргнув глазом, стоял перед плачущей женщиной и, кажется, не знал, что делать.

Он сделал шаг назад, потом – неуверенный шаг вперёд. Его рука шевельнулась, будто он хотел коснуться моего плеча, но он одернул себя.

– Всё… всё нормально, – сказал он, и голос его охрип. – Не извиняйтесь. Я… принесу воды.

Он развернулся и быстрым шагом направился к кулеру, оставив меня одну – вытирать слезы.

А еще я сидела и понимала, что между нами только что произошло что-то, что я не смогу объяснить даже самой себе.

Искра, которую я отрицала на том ужине, вдруг вспыхнула с новой силой – прямо здесь, посреди офисного хаоса, заваленного договорами и претензиями.

Искра, за которую я теперь буду держаться, чтобы окончательно не сойти с ума. И пусть он никогда не узнает об этом, что стал для меня маяком в бесконечной и кромешной тьме… Зато буду знать я.

Он вернулся через минуту. Я всё ещё сидела за своим столом, вытирая слёзы тыльной стороной ладони, чувствуя себя ужасно неловко.

Богданов поставил передо мной стакан воды. Обычный пластиковый стаканчик из кулера, холодный, с капельками конденсата на стенках. Я подняла на него глаза – он смотрел на меня сверху вниз, и взгляд его был странным.

Он смотрел изучающе, пристально, будто решал какую-то сложную задачу у себя в голове. Будто стоял на краю пропасти и прикидывал, прыгать или нет.

– Выпейте, – сказал он коротко.

Я послушно взяла стакан. Руки всё ещё дрожали, и вода плескалась через край, капая на бумаги. Он следил за каждым моим глотком. Я пила медленно, чувствуя его взгляд на своём лице, на шее, на руках. Это было странное, почти физическое ощущение – будто он касается меня глазами, осторожно, но настойчиво.

Я допила воду. Поставила стакан на стол. Он всё стоял. Секунда, другая, третья. Я уже открыла рот, чтобы сказать “спасибо”, но он вдруг резко развернулся и пошёл в свой кабинет. Не сказав больше ни слова.

Смотрела ему вслед, чувствуя, как щёки горят от смущения, и пыталась понять, что это только что было.

Босс ушёл с работы пораньше.

Я удивилась. Он никогда не уходил раньше. Никогда. Даже когда болел, сидел в кабинете до девяти вечера, пил таблетки и работал. Поговаривали, что у него нет личной жизни, что он женат на этой компании. А тут – ушёл в четыре часа дня.

Открыла его электронное расписание, к которому у меня был доступ как у помощницы. И увидела – он собственноручно вычеркнул две последние встречи.

Встреча с представителями «ТрансЛогистики» в пять и звонок партнёрам в шесть. Обе отменены. Без объяснений и переносов.

Странно. Но я решила не придавать значения. Мало ли, какие у него появились привычки за то время, пока меня не было. Может, он теперь ходит к психологу по вечерам. Или в спортзал. Или просто решил, что достаточно богат, чтобы позволить себе иногда уйти с работы пораньше.

Я выбросила это из головы и сосредоточилась на делах. Разобрала почту, подписала бумаги, которые можно было подписать без него, перенесла встречи на завтра.

К семи вечера я чувствовала себя выжатой, но хотя бы немного спокойной. В офисе было тихо, все разошлись, и я позволила себе просто посидеть в тишине, глядя на тёмное окно и думая об отце, о завещании, об Эдике.

Домой я ехала с тяжелым сердцем. Я знала, что меня ждёт и уже настроилась на этот кошмар, уже приготовилась терпеть.

Но когда я вошла в дом, там было темно и тихо. Эдика не было.

Я прошлась по комнатам, проверяя. Ванная пуста. Спальня пуста. Кухня пуста. На столе лежала записка, нацарапанная его торопливым почерком: “Задержусь по делам. Не жди”.

Я выдохнула. Выдохнула так глубоко, что, кажется, вышло всё напряжение, которое копилось внутри меня весь день. Я разделась, приняла душ – долгий, горячий, смывая с себя запах Эдика, который, казалось, въелся в кожу после прошлой ночи.

Надела свою любимую фланелевую пижаму, которую он ненавидел за то, что она “несексуальная”, заварила чай, включила глупый сериал.

И впервые за много дней уснула спокойно. Одна. Без храпа рядом. Без рук, которые хватают тебя без спроса. Без чувства, что тебя используют.

Я проснулась утром отдохнувшей. Солнце светило в окно, и я даже позволила себе полежать в кровати лишние пятнадцать минут, слушая тишину. Потом встала, умылась, сделала кофе и села завтракать.

И тут в дверь вошёл Эдик.

Я подняла глаза и чуть не поперхнулась кофе. Он выглядел ужасно. Разбитая губа – нижняя, опухшая, с запёкшейся кровью в уголке. Нос – красный, припухший, с полоской пластыря через переносицу. Под глазом начинал расплываться синяк.

Но самое страшное – это был не просто потрепанный вид. Он был грязный. На рубашке – пятна, на джинсах – пыль.

– Господи, Эдик, – вырвалось у меня. – Что с тобой случилось?

Он не посмотрел на меня. Скинул кроссовки в прихожей, прошаркал на кухню, налил себе воды из-под крана, выпил жадно, обливая подбородок.

– Неправильный выбор “друзей” со мной случился, – буркнул он себе под нос. Не мне. Просто в пространство.

Я открыла рот, чтобы спросить ещё, но он уже шёл в спальню, бросив на ходу:

– Я спать. Не буди. Никому не звони.

Я осталась сидеть за столом, глядя на дверь, и в груди у меня поднималось что-то странное. Что-то тёплое, щекочущее, неправильное. Я корила себя за это, но не могла остановиться.

Мне было приятно. Мне было злорадно. Мне было хорошо от того, что ему больно.

Я не знала, что произошло. Эдик никогда не расскажет.

Вышла из дома с лёгким сердцем, оставив мужа досыпать свою боль. Надевая туфли в прихожей, я увидела его телефон, забытый на тумбочке.

На экране горело уведомление от неизвестного номера:

“Ещё раз увижу ее слезы – в следующий раз не отделаешься так легко”. Я.

Я быстро отвела взгляд, будто обожглась. Вышла на лестницу, закрыла дверь. В груди колотилось сердце, и я знала, что по щекам снова текут слёзы – но на этот раз не от горя.

Всю дорогу до офиса я смотрела в окно такси и видела не серые улицы, а лицо Богданова, склоненное надо мной, с этим странным решающим взглядом. И думала: а что, если он прыгнул? Что, если он шагнул с того края пропасти?

Когда я вошла в офис, он уже сидел за своим столом, как ни в чём не бывало, перебирал бумаги. Наши глаза встретились на секунду. Он кивнул сухо, я кивнула в ответ. Никто ничего не сказал.

Но его правая рука, та, что лежала на столе поверх документов, была перевязана бинтом у самого основания пальцев.

Я опустила глаза и пошла к своему столу, чувствуя, как улыбка, запретная и опасная, заползает на мои губы.

10

Настоящее время

Вечер у мамы оставил после себя тягостный осадок. Виною тому были не только папино завещание, которое мы не раз обсуждали. Но и какая-то стена непонимания, что всегда стояла между нами в главном. Она не видела настоящего Эдика. Не знала с каким чудовищем мне приходилось жить.

Сидя за чаем, я, набравшись духа, спросила то, что вертелось на языке, но не находило выхода.

– Мам, а что если… у нас так и не получится ребенок? Бывает же такое, что кто-то из пар не может иметь детей. Или оба не могут? Почему папа не предусмотрел этот вариант?

Мама замерла. Ее мир был выстроен на прочном фундаменте восточных традиций, где женщина – это семейный очаг, а ее главное предназначение — быть матерью. Она отставила чашку с легким, но красноречивым стуком.

– Что за мысли, дочка? Нельзя даже допускать такого в голову. Все у вас получится. Обязательно. – Ее голос звучал не как утешение, а как приказ свыше. Она наклонилась ко мне, положив свою теплую, исхудавшую руку на мою. – Ты должна верить. И создавать для этого все условия. Может, тебе… уйти с этой работы? Посвятить себя дому, мужу. Ждать деток нужно в спокойствии, в правильном настрое души. Беготня в офисе, нервы – все это отгоняет благословение.

Молча слушала, глядя на узор скатерти. Каждое ее слово, произнесенное с самой доброй, убежденной интонацией, било по нарастающей внутри пустоте.

Я только помотала головой, не в силах поднять на нее глаза. Не могла сказать правду. Не могла разрушить ее веру, ее картину мира, которую она пронесла через всю жизнь. Это было бы жестоко. Я просто стиснула зубы, проглотив комок горькой жалости – и к ней, и к себе.

Дорога домой была похожа на путь к эшафоту. Я чертовски боялась. Что Эдик вдохновленный своим же обещанием “больше стараться” устроит сцену, что я где-то пропадала. Боялась, что он потребует немедленного исполнения супружеского долга.

Раньше это было просто больно. Унизительно и больно. Я сжимала зубы, думала о чем-то далеком, уходила в себя, в темноту за закрытыми веками. Я терпела, потому что верила в “а вдруг”. В то, что именно этот раз, этот унизительный и грубый акт, может стать началом чего-то настоящего.

Я могла мысленно отделить себя от своего тела, наблюдать за происходящим со стороны, как за неприятной медицинской процедурой. Была цель. Было ради чего.

Ради крика новорожденного, ради улыбки матери, ради даже не любви, а просто какого-то оправдания этому браку, этой жизни.

Я лежала и ждала, когда это кончится. Это была моя форма надежды, уродливая и израненная, но она была.

Теперь все изменилось. Теперь я знала наверняка.

Не будет ни крика, ни улыбки, ни оправдания. Не будет того, ради кого можно было бы терпеть. Терпеть эту боль, эту грязь, это чувство, будто тебя используют как вещь, да еще и недовольны, что вещь холодная и неодушевленная.

Вся моя мука была абсолютно напрасна. Она не ведет ни к чему, кроме новой порции отвращения к себе и к нему.

И теперь я точно знала, что мне незачем больше терпеть. Каждый раз – уже будет не шаг к ребенку. Это будет просто акт насилия.

А если сказать ему? Правду?

Он же просто убьет меня. Избавится, как от ненужной вещи.

Избавиться, как от ненужной…

И вдруг что-то произошло, что-то внутри. Что-то фундаментальное, похожее на щелчок. Тихий, внутренний, но переломный.

Я почувствовала это всем своим существом: так больше не должно быть. Этого больше не должно продолжаться. Никогда.

Ни завтра, ни послезавтра, ни никогда.

Я должна уйти от него, сбежать. Продумать план. Собрать все свои сбережения, (хотя бы то, что смогла накопить), выгрести все, что есть из сейфа мужа, предварительно раздобыть пароль, а потом забрать маму и уйти.

И будь что будет!

В этой эйфории меня пробрало дрожью. Я закуталась в пальто. В кармане нащупала холодный металл. Мой кулон!

Достала его и долго смотрела на него при тусклом свете уличных фонарей, мелькающих за окном машины. Красивый.

Подарок от Ярослава Алексеевича. Почему я была в этом уверена – не знаю.

Он был тяжелым, реальным, единственно своим в этом хаосе.

Не думая, почти на автомате, я расстегнула цепочку и надела его. Прохладный кулон лег в ложбинку между ключицами, как мой тайный знак, как доспех. Как защита в его лица.

В сердце защемило от его слов в записке. “Ваш вечно покорный слуга”. Ну кто так старомодно выражается? Только он.

Мой тайный защитник, он же тайный поклонник. Он же – единственный человек, ради которого я держалась все это время. И не сошла с ума.

Пусть Эдик видит кулон, плевать! В конце концов, я могла и сама себе его купить. Или мама. Да и почему я должна оправдываться? Все! Он - мой и точка.

Останется навсегда воспоминанием о человеке, которому не все равно.

Дома была тишина и темнота.

Я на цыпочках прошла в спальню – Эдика не было. Он спал в своей комнате.

Волна облегчения, почти головокружительного, захлестнула меня с ног до головы. Я выдохнула. Мне подарили отсрочку. И время продумать план.

Приняв долгий душ, я упала в постель. Я пыталась поразмышлять о том, что надо будет сделать завтра: нанять адвоката, написать заявление об уходе, подать объявление о продаже дома мамы, найти новое жилье в другом городе. Любом, лишь подальше отсюда. А дальше… а дальше…

А дальше сознание, слишком вымотанное за день, отключилось.

И тогда мне приснился сон.

Ясный, жаркий, откровенный, будто вырвавшийся из самой глубины того “неправильного” настроя души, о котором говорила мама.

Я стояла в пустом, светлом офисе, а передо мной, на коленях, был Ярослав Алексеевич.

Но это был не мой холодный босс. Взгляд пылал, следя за каждой моей реакцией. В его руках был не документ, а цветок розы. Из букета, который прислал мне в последний раз. И он водил им по моей ладони, шепча при этом:

– Я не прикоснусь к тебе и пальцем, моя птичка, как и обещал…

Богданов во сне медленно расстегивал мои строгие брюки, спустил их до самого пола и начал водить нежным бутоном по обнаженной коже, по бедрам, по внутренней стороне, между ног по ткани моих трусиков и наблюдал за моей реакцией.

– Говори мне что делать? Я – твой покорный слуга, Каролина…