Czytaj książkę: «Шторм Холли»

© Алатова Т., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Глава 1

В это утро Холли Лонгли – величайшая радость человечества, по его собственному убеждению, – проснулся от того, что ему в лицо плеснули стакан воды.

Опять.

Как и всю прошлую неделю, между прочим, – с того рокового дня, когда он, поддавшись осенней апатии, забыл принести молоко призраку Теренса Уайта.

Зловредный дух бывшего смотрителя чего-то там не собирался спускать такого пренебрежения.

В стареньком каменном замке, где вольготно гуляли сквозняки и то и дело что-то вздыхало, у Холли была единственная обязанность: проснулся – отнеси по блюдечку молока наверх, в башенку и на лужайку, где в крохотном электромобиле без устали плодились легендарные корнуэльские пикси.

Один раз – всего один раз! – он поленился это сделать и вот теперь каждое утро расплачивался.

Громко, надрывно застонав, чтобы всем было понятно, как глубоко он несчастен и что он нуждается в утешении и заботе, Холли прислушался.

Дом был огорчительно тих.

Никто не спешил к нему на помощь, чтобы предложить взвалить на себя все заботы и волнения.

Эгоисты.

Очевидно, Тэсса уже ушла в управление, а Фрэнк – в мастерскую.

С этой чертовой свадьбой весь Нью-Ньюлин буквально стоял на ушах.

Холли еще немного повздыхал над своей незавидной участью, выбрался из постели и пошлепал вниз, на кухню.

В холодильнике вместо свежей клубники – а волшебница Бренда выращивала ее, кажется, круглый год, – обнаружилась огромная свежая рыбина, выпучившая круглые глаза. От неожиданности Холли ойкнул и захлопнул дверцу.

Мир просто сговорился лишить его душевного равновесия!

Собравшись с силами, он снова открыл холодильник, быстро схватил бутылку молока, стараясь не смотреть грозной рыбине в глаза, и отскочил назад.

Брр, гадость какая.

Налив молоко в блюдечко, Холли поднялся наверх, в башенку.

Теренс Уайт сидел в кресле-качалке и вязал бесконечный шарф.

– Вот ваше молоко, – громко сказал Холли, – и совершенно незачем лить на меня каждое утро воду. Или хотя бы согревайте ее до приемлемой температуры. Хорошо бы добавить лавандовый аромат и, может быть, голубой глины для сияния моей кожи…

Тут он задумался, потеряв мысль.

Голубой!

Да, именно приглушенно-голубого цвета с уходом в серый не хватало единственной в округе кофейне – буквально нескольких деликатных мазков по чересчур жизнерадостной молочно-розовой стене.

Не договорив, Холли бросился собираться, предвкушая малиновый латте с тыквенным пирогом, которые Мэри Лу готовила специально для него.

В гостиной царил страшный бардак: после наступления холодов Холли пришлось перенести свою мастерскую с террасы внутрь, и теперь здесь громоздились мольберты, кофры с колерами, коробки с кистями и карандашами, деревяшки-заготовки Фрэнка, одежда Тэссы, которая вечно раздевалась и одевалась где придется, пустые бутылки из-под вина, стикеры от игры в фанты, пестрые боа Фанни и модные журналы, которые она выписывала с маниакальной страстью.

Закинув в деревянный ящик все, что ему может понадобиться, Холли натянул куртку, отыскал за диваном свои кроссовки – вчера он забросил их туда, когда разулся, чтобы изобразить танец одалиски.

Второе блюдечко с молоком он занес пикси по пути, после чего пересек неухоженную лужайку перед домом и зашагал по Нью-Ньюлину.

День был хмурым и ветреным – совсем не то, что могло порадовать хоть кого-то. Лямка от ящика привычно оттягивала плечо, и Холли торопился изо всех сил, не глядя по сторонам и все выше натягивая воротник.

Две ноги в некогда блестящих, а теперь забрызганных грязью ботинках возникли из ниоткуда и едва не шарахнули Холли по лбу.

Он моргнул, осознавая неожиданное препятствие перед собой, обошел висящие в воздухе ноги и поспешил дальше к своему тыквенному латте.

– Простите, – раздался сверху виноватый мужской голос, – вы не могли бы мне помочь?

– Совершенно не мог бы, – крикнул Холли на бегу, – ай-ай-ай, очень опаздываю!

– Пожалуйста…

В голосе было столько жалобного отчаяния, что Холли обреченно затормозил, обернулся и задрал голову вверх.

В нескольких футах над землей парил совершенно незнакомый толстячок в яркой голубой куртке, похожий на крупный воздушный шар.

Обеими руками он прижимал к груди разбухший рюкзак. Концы полосатого шарфа трепал ветер.

– Ну и что вам угодно? – недружелюбно спросил Холли.

– Кажется, я завис. И замерз, – признался толстячок.

Не задавая больше вопросов, Холли ухватил его за лодыжку и потащил за собой.

Он, между прочим, тоже замерз.

И возможно, завис.

Секретарь Мэри требовала, чтобы Холли отправился на выставку в Токио.

Или, на худой конец, в Нью-Йорк.

Или хотя бы показался в Лондоне, где галерея его имени требовала пиара и рекламы.

В ответ Холли отправил ей несколько картин, которые критики уже назвали «лиричным периодом» и теперь гадали, какие события в жизни художника привнесли столько нежности на полотна. «Изумительная палитра света, легчайшие, будто танцующие линии, радость и юность – вот что мы видим на новых картинах великого Лонгли», – захлебывались эпитетами они.

Идиоты.

Неужели не видно, что картинам не хватает глубины и смысла?

Они как будто были трейлерами, спойлерами, анонсами.

Однажды Холли нарисует настоящую картину, а пока…

Пока пусть будет лиричный период.

Если бы в Нью-Ньюлине водились настоящие журналисты, а не только злобная Камила Фрост с ее едкими опусами, Холли рассказал бы им, что на самом деле это переходный этап.

Что-то между тем и этим, серединка на половинку, личинки будущего шедевра.

Но журналистов в Нью-Ньюлине не водилось, хоть секретарь Мэри и предлагала устроить пресс-конференцию онлайн. Вот еще.

У входа в «Кудрявую овечку» пришлось потрудиться, чтобы впихнуть толстячка в дверь. Тот пыхтел и постоянно извинялся, пока Холли тянул его вниз, зато стоило им проникнуть в пекарню, немедленно взмыл наверх: больше его никто не держал.

Холли достал салфетки из кармана, вытер руки и сказал Мэри Лу:

– Ну, мне как всегда. А потом я облагорожу тебе стену, сил моих нет смотреть каждое утро на этот невыносимо скучный цвет.

Почему-то она не бросилась со всех ног выполнять заказ.

Вместо этого Мэри Лу, открыв рот, таращилась на болтающегося под потолком незнакомца.

– Латте! Пирог! – нетерпеливо напомнил о себе Холли.

– Простите, сэр, – крикнула она, не пошевелившись, – вам там удобно?

– Да-да, вполне, – раздалось сверху. – Очень тепло и уютно, спасибо большое. Гораздо лучше, чем на улице.

– Может, что-то нужно?

– Нет-нет, я просто побуду немного здесь.

Мэри Лу наконец осознала, что так пристально разглядывать незнакомцев неприлично, опустила глаза и шепотом спросила у Холли:

– Где ты его взял?

– Подобрал по дороге сюда, – пожал он плечами. – Послушай, у меня было ужасное утро. Меня разбудили самым неподобающим образом…

– Да ну? – она захихикала.

Весь Нью-Ньюлин уже не первый месяц весело судачил о том, что происходит в замке на скале.

Самопровозглашенная мэр и шериф деревни, падший инквизитор Тэсса Тарлтон приютила в своем доме двух чужаков. Гениального и самого модного художника столетия, прямого потомка основателя Ньюлинской художественной школы Холли Лонгли и Фрэнка… просто Фрэнка.

Что еще о нем скажешь?

Местные обитатели редко совали нос в чужие дела. Каждый, кто нашел дорогу сюда, жил себе, как умел и хотел, но личная жизнь Тэссы Тарлтон не могла оставить ньюньюлинцев равнодушными.

Девчонка Одри даже взялась писать фанфики, и до того неприличные, что Холли читал их только под одеялом, краснея и потея.

Прохихикавшись, Мэри Лу взялась за латте, а Холли поставил ящик на пол и подвинул стул так, чтобы сесть аккурат напротив опостылевшей ему стены. Прищурив один глаз, он принялся прикидывать, как сделать ее лучше.

– Представляешь, – сказал он, – в моем холодильнике большая мертвая рыба. И она смотрит прямо на меня!

– А ты смотришь прямо на мою стену, и, смею заметить, с вожделением. Холли, ты не будешь ничего красить в моей пекарне, – откликнулась Мэри Лу.

– Красить не буду, – согласился он, – я же не маляр… Но спасти нас всех от этого уныния я просто обязан. Ах, где тебе понять! У тебя-то нет ни миссии, ни призвания.

– А у тебя не будет ни латте, ни пирога, если не уймешься!

Их перепалку прервали Милны, вошедшие в пекарню. Судя по курчавой поросли на их ушах, приближалось полнолуние.

– Доброе утро, – хором пропели они.

– Доброе, – раздалось из-под потолка. – Дебора, Билли, как я рад вас видеть!

Милны дружно запрокинули головы.

– Уильям Брекстон! – воскликнула Дебора. – Как славно, что ты все-таки принял наше приглашение посетить Нью-Ньюлин.

– Так это ваш друг? – с улыбкой спросила Мэри Лу и поставила перед Холли чашку с кофе и тарелку с пирогом. – Не будет ли ему удобнее за столиком?

– Но я не могу спуститься, – ответил толстячок, – у меня с раннего утра маковой росинки во рту не было. А когда я голоден, все время происходит нечто подобное.

– Ах ты боже мой! – вскричала Мэри Лу. – Ну ничего, сейчас мы вас мигом накормим.

Началась какая-то суета. Из кладовки извлекли стремянку, Милны, перебивая друг друга, пересказывали человеку-воздушному-шарику последние новости, Мэри Лу вопрошала, чего именно желает на завтрак ее гость.

«Все равно, милочка, совершенно без разницы», – бормотал он, смущенный излишним вниманием к себе. Наконец девчонка вскарабкалась на стремянку, Милны подали ей туда чашку чая и омлет, и Уильям-как-его-там плавно спустился на пол.

За это время Холли, про которого все забыли, покончил со своим пирогом, открыл ящик и принялся вдумчиво колеровать краску, пытаясь добиться тончайших переходов цвета.

– Да что ты с ним будешь делать! – вдруг закричала Мэри Лу. – Посмотрите только, какой упрямец!

– Ах, деточка, – добродушно отозвалась Дебора Милн, – просто оставь его в покое. Разве ты не помнишь, что Холли Лонгли прибыл в Нью-Ньюлин лишь для того, чтобы вломиться в наш дом? Мы приняли его за грабителя! А он всего-то пожелал перерисовать собственную картину.

– И она стала гораздо лучше! – заявил Холли, ничуть не взволнованный недовольством владелицы кофейни.

– Ну, – крякнул Билли, – как по мне, разница не больно-то и заметна.

Тупицы.

Вот Тэсса – Тэсса по-настоящему видела его картины.

Тэсса сразу сказала, что теперь «Томное утро после долгой пьянки» излучает горячее нетерпение. Глядя на полотно, так и хочется узнать, что же случится дальше.

По правде говоря, чтобы изменить настроение «Томного утра», хватило всего нескольких штрихов, но Милнов возмутило, что Холли несколько месяцев держал картину у себя и вернул ее точно такой же, как и прежде.

Это привело его в бешенство, и он тут же захотел выкупить все пять своих картин, которые находились в их доме. Ну или украсть, если Милны не согласятся.

И почему его драгоценные работы находятся у людей, которые даже не в состоянии их оценить?

«Перестань, – сказала Тэсса, – искусство работает и тогда, когда люди его не понимают. Это как солнечный свет или морской воздух – они хорошо влияют на здоровье, даже если ты и не знаешь об этом».

Холли разулыбался, вспомнив ее слова.

Пекарня тоже станет лучше, даже если Мэри Лу и не поймет этого.

Низко склонившись, Тэсса Тарлтон пристально вглядывалась в детский рот.

Если ты являешься мэром такого поселения, как Нью-Ньюлин, то твои обязанности частенько принимают самую причудливую форму.

– Вне всякого сомнения, это зуб, – вынесла Тэсса вердикт.

– Человеческий зуб? – строго спросила невыносимая Бренда. – Не упыриный клык?

Жасмин в ее руках крутилась, как червяк.

Однажды ночью эту девочку нашли в лесу, заботливо спрятанную в теплом брюхе мертвой коровы. И с тех пор Бренда, взявшая младенца под свое крыло, каждый день тревожилась, а не превратится ли малышка в такое же чудовище, как и то, что ее породило.

– Человеческий зуб, – повторила Тэсса твердо. – Но я ведь вам уже объясняла, что в большинстве случаев метаморфозы начинаются в подростковом возрасте…

– Да-да, – перебила ее старушка, – это понятно. Все подростки в своем роде упыри.

Юная Одри, которая сидела рядом за столом и грызла ручку, сочиняя письмо своему соседу Джеймсу, живущему через забор от нее, громко фыркнула.

– Да вы со сварливым Джоном хуже, чем сто подростков, – заметила она. – Тэсса, ты знаешь, чем мы занимались этой ночью? Прятали кальмара на террасе Джона, чтобы он сошел с ума, пытаясь понять, откуда так воняет.

– Почему бы тебе не написать об этом в «Расследования Нью-Ньюлина»? – рассердилась Бренда. – Ведь именно так следует поступать с секретами – трепаться о них направо-налево.

Она посадила Жасмин в манеж, и девочка тут же попыталась затолкать в рот обе свои руки.

– Сварливый Джон стал втрое сварливее после того, как из его сада украли свадебную арку, – вздохнула Бренда. – Он трудился над ней несколько месяцев, а потом – фьють! – и нету ее.

Первое бракосочетание в Нью-Ньюлине взбудоражило его обитателей. Каждый хотел внести свой вклад: в чате деревни шли ожесточенные споры о том, каким должен быть торт, стоит ли подавать устрицы или курятину, где и когда проводить церемонию.

Вероника Смит, которая каждую ночь приходила на могилу своего мужа, чтобы как следует наорать на него, настаивала на том, чтобы мероприятие прошло в полночь на кладбище. Так мертвые могли бы стать участниками торжества.

Мэри Лу, дружившая с местным морским духом, хотела свадьбу на берегу.

Фанни считала, что самым подходящим местом является «Кудрявая овечка», потому что там тепло и сытно. Она собиралась надеть очень красивое платье, и ей не улыбалось прятать его под пальто.

– Как шериф, – сказала Тэсса, – я прикладываю все усилия, чтобы распутать это страшное злодеяние. Каким закоренелым преступником надо быть, чтобы стибрить кособокую арку!

– Могу поклясться, что это дело рук нашего чокнутого художника.

– Холли? – удивилась Тэсса. – На кой черт ему сдалась эта арка?

– Ну не знаю. Может, она оскорбляла его эстетический вкус. Как мое пугало, например.

Скандал с пугалом случился в конце лета. В тот злополучный день Холли явился к Бренде за свежей клубникой – он мог неделями лопать одни ягоды. Должно быть, воображал себя феей или кем-то в этом роде.

Вопль, который Холли издал при виде пугала на грядках, запросто мог составить конкуренцию вою Фанни, их баньши.

– Нет-нет! – закричал Холли. – В конце концов, это просто невыносимо!

После чего он – с неожиданной, надо сказать, силой – выдрал пугало из земли, понесся с ним по деревне и выбросил со скалы в море.

Негодованию Бренды не было предела. Она написала двадцать пять заявлений, требуя привлечь вандала к административной и уголовной ответственности.

Камила Фрост разразилась в «Расследованиях» ядовитой статьей о росте преступности в Нью-Ньюлине.

Сварливый Джон Хиченс пришел, чтобы пожать Холли руку.

Тэсса продлила домашний арест этому рецидивисту еще на полгода, выписала огромный штраф и обязала предоставить пострадавшей новое пугало.

Штраф Холли оплатил не моргнув и глазом, а вот с новым пугалом вышла заминка. Сначала он долго рисовал эскиз, а потом несколько недель ходил по пятам за Фрэнком, уговаривая того изготовить изделие по рисунку.

Фрэнк ссылался на высокую загрузку – у его мастерской действительно было много заказов, но Тэсса подозревала, что тот отнекивался из чистого вредительства.

Смотреть на Холли, который то бесился, то умолял, то приказывал, то дулся, то стенал, было невероятно потешно.

Наконец, пугало ушло в работу, но тут переклинило самого Фрэнка.

Кажется, он решил, что результат должен не уступать в совершенстве картинам Холли, и что-то там без устали полировал, допиливал, доделывал и перекрашивал.

Мужчины и их дух соперничества.

С тех пор Холли считался виновным во всех без исключения неприятностях, которые происходили в Нью-Ньюлине.

Фрэнк Райт в это утро очень старался удержаться от убийства.

Зря он принял заказ у Камилы Фрост – она просто задалась целью доконать его своими бесконечными придирками.

– Ну, – сказала главный редактор и единственный сотрудник «Расследований Нью-Ньюлина», поправляя на носу огромные черные очки, – кажется, эта табуретка выглядит довольно безвкусно.

«Ради бога, женщина, – едва не зарычал он, – это обыкновенная чертова табуретка, а не какое-то там произведение искусства!»

Но Тэсса говорила, что улыбки злят людей куда больше, чем рычание, поэтому он молча растянул губы, надеясь, что это не очень похоже на оскал.

Однако на его зверской физиономии любые попытки изобразить дружелюбие выглядели как обещание скорой расправы.

– И не надо так улыбаться, – слегка испуганно пробормотала Камила, – я тебя не боюсь!

Если бы это было так, она не носила бы черные очки в пасмурную погоду.

Взгляд Фрэнка был способен вызвать его собеседников на откровения, а откровенничать эта дамочка не любила.

Что не мешало ей регулярно наведываться в мастерскую и изводить его.

– Табуретку забирать будешь? – спокойно спросил Фрэнк.

– Нет! Она отвратительна!

Отвратительной в этой мастерской была вовсе не табуретка, но он не стал об этом сообщать.

Выдав еще пару едких замечаний о косорукости Фрэнка, Камила наконец убралась.

А он вернулся к новой кровати для Кенни и Фанни. Прежнюю эта парочка успешно изломала – Кенни сообщил об этом, будучи совершенно прозрачным от неловкости.

А Фанни тихонько попросила, чтобы у новой кровати были столбики. Ну мало ли зачем. Например, кому-то захочется кого-то привязать к этим столбикам.

Он не хотел знать, кто кого.

Фрэнку и без того казалось, что он знает о людях слишком много.

Единственной, на кого не действовала его утомительная способность, была Тэсса.

И он радовался этому каждый день.

Потому что порой на нее находило… может, это были воспоминания. Или сожаления. Или желания, которыми Тэсса не спешила делиться со своим любовником.

Осень плохо влияла на нее и Холли.

Без солнца они оба не справлялись с приступами мрачности или нервозности.

Тонкие натуры, в отличие от него.

Холли называл Фрэнка чурбаном, но уж лучше так, чем отчаянно пытаться удержать баланс между приступами вдохновения и сомнений.

Холли все время был в поиске, ему было всегда мало того, чего он уже достиг.

А вот Фрэнку достаточно, Фрэнку в самый раз.

Он был счастлив жить в Нью-Ньюлине, работать в мастерской и любить Тэссу. Это было гораздо больше, чем когда-либо казалось возможным.

Но отчего же Фрэнку казалось, что в их доме на скале воцарилось странное напряжение, будто перед бурей?

* * *

Петли то и дело соскальзывали со спиц – верный признак того, что Теренс испытывал раздражение. Ему не нравились нынешние обитатели этого дома – ну, Тэсса еще куда ни шло, хотя тоже в последнее время испортилась, слишком много носилась с этими живыми, напрочь забыв про мертвых. А все эти парни виноваты, уж больно крепко оба стояли на земле.

Когда-то Теренс тоже был молодым, определенно был, но даже тогда он понимал, что по-настоящему важно, да уж, будьте в этом уверены. Теперь же он спрашивал себя: а не было ли ошибкой согласиться на предложение управления кладбищ назначить Тэссу его преемницей? Тогда она находилась скорее в том мире, чем в этом, но теперь баланс менялся. И это определенно внушало тревогу.

Глава 2

Наверное, ни один жених на свете не боялся собственной свадьбы так, как боялся ее нью-ньюлинский отшельник Эрл Дауни. Когда твоя кожа покрывается волдырями от прикосновений других людей, а горло перехватывает удушье, вряд ли ты захочешь оказаться посреди толпы.

Его невеста, спасительница и единственная женщина на земле, которую Эрл мог обнять, предлагала не устраивать пышного торжества.

Но он заупрямился: по крайней мере, хотелось подарить ей настоящую свадьбу.

Мэри Лу любила бывать в обществе, часами болтала с посетителями «Кудрявой овечки» и просто лучилась дружелюбием. Но по вечерам, закрыв пекарню, она пересекала деревню и поднималась по узкой тропинке на холм, туда, где в отдалении от всех стоял небольшой дом Эрла.

И он ждал ее возвращения целый день, с раннего утра.

Впервые он увидел Мэри Лу более семи лет назад в интернете, в самый темный час своей жизни, когда находился в шаге от самоубийства. Кудрявая девчонка вела стрим и пекла пирог, смеясь и не умолкая ни на секунду. В ней было столько радости и веселья, что Эрл не удержался от того, чтобы не написать комментарий.

И это короткое сообщение изменило все: он отправился в Нью-Ньюлин и заполучил жену.

Если Эрла и терзали сомнения, то он не позволял им прорасти в своей душе. Была ли его любовь всего лишь отчаянием человека, истерзанного одиночеством? Была ли любовь Мэри Лу жалостью?

Голодный человек не спрашивает, почему ему подали хлеб, говорил себе Эрл, однако с приближением свадьбы все глубже погружался в себя.

– Итак, Уильям Брекстон, вы прибыли в Нью-Ньюлин по приглашению Милнов? – Тэсса перевернула табличку на столе так, чтобы ее посетитель видел надпись «Мэр деревни Нью-Ньюлин Т. Тарлтон». – Полагаю, вы остановитесь у них?

Она очень старалась не обращать внимания на Холли, который бродил по небольшой конторке с рассеянным видом и время от времени что-то бормотал себе под нос. Он частенько походил на сумасшедшего, здесь не было ничего нового. Но обычно держался подальше от управления, поскольку терпеть не мог любые официальные учреждения. Что это его принесло сегодня?

Тэсса уже получила гневное сообщение от Мэри Лу о том, что Холли без разрешения изрисовал стену в ее пекарне. «Ты должна лучше следить за своим питомцем», – так заканчивалось это сообщение, что означало: Мэри Лу в ярости. Обычно добродушная владелица «Кудрявой овечки» не позволяла себе такой язвительности.

Продать кусок стены на аукционе у Мэри Лу вряд ли получилось бы, поэтому Тэсса даже не смогла ее утешить возможной прибылью.

– Остановиться у Милнов? – Уильям Брекстон, крупный, застенчивый, с круглым лицом и очаровательной блестящей лысинкой, заерзал. – Нет-нет, не думаю, что это будет удобно. Понимаете, Дебора и Билли, они, конечно, хорошие люди, но…

«Но не слишком любят гостей», – мысленно завершила его мысль Тэсса.

У Милнов был самый роскошный дом в округе, битком набитый произведениями искусства. Только картин Холли Лонгли они собрали не меньше пяти, а стоили эти картины неприлично дорого. Тэсса, например, нипочем бы не накопила даже на миниатюрный пейзажик, зато могла любоваться на его работы бесплатно – ради бога, он же раскидывал эскизы и холсты по всему дому.

– В таком случае, – вернулась она к своим обязанностям мэра, – вам лучше временно остановиться в пансионе при кладбище, ну а если решите задержаться здесь подольше, то у нас есть специальный фонд развития Нью-Ньюлина. Надо написать заявление на субсидию…

– Признаться, я удручающе богат, – вздохнул в ответ Уильям Брекстон, – ужасно просто! Не повезло с самого рождения…

– Хм, – отозвалась Тэсса неопределенно.

По ее мнению, невезением считалась нищета, а никак не наоборот, но у каждого свое представление о мире.

– Понимаете, – доверительно сообщил Уильям, – с ранней юности меня просто осаждали всевозможные красотки с самыми неприличными предложениями. Буквально выскакивали из-за каждого куста… Гуляешь, бывало, по парку, а с тобой флиртуют-флиртуют… а я ведь вовсе не красавец! Спорим, они бы в жизни на меня не посмотрели, если бы я был беден!

– А вы разоритесь, – вкрадчиво предложил Холли. – Фьюить! В одночасье станете никому не нужны.

– Но я не хочу быть никому не нужным, – пролепетал Уильям, – я хочу, чтобы меня любили просто так, безо всяких причин!

– Ах, батюшки, – воскликнул Холли раздраженно, – но людей всегда любят за что-то. Меня, например, боготворят за мой талант, должен ли я считать это проклятием? Тэсса выбрала дубину Фрэнка из-за его мускулов и всего такого. Отшельник Эрл обожает Мэри Лу лишь потому, что больше ему все равно никто не достанется. Для любых отношений нужны причины, и деньги ничуть не хуже всех остальных.

– Ну надо же, – поразился Уильям, – такой красавчик, а ничего не понимает в любви. Будь у меня такая внешность…

– Вот ключ от номера в пансионе, – вмешалась Тэсса, которая терпеть не могла бессмысленных разговоров. Особенно про разные там чувства.

Слова Холли нисколько ее не расстроили. Даже если ее отношения с Фрэнком основаны на постельных утехах, то что с того? Не всем же витать в облаках возвышенной любви.

– Признаться, – забирая ключ, произнес Уильям обескураженно, – я несколько озадачен. Милны писали, что Нью-Ньюлин – особенная деревня, но, по мне, это просто какая-то дыра. Не могу понять очарования сельской глуши, уж простите. Я дитя города.

– Не хотелось бы вас расстраивать, – хмыкнула Тэсса, – но раз вы нашли дорогу в Нью-Ньюлин, значит, вам тут и место.

Он моргнул, не понимая ее слов, но тут дверь в управление с грохотом распахнулась, и внутрь влетел разъяренный Фрэнк.

– Ах вот ты где, бледная поганка, – зарычал он, и Холли, подпрыгнув, отбежал за продавленный диван, – ну-ка поди сюда!

– Убивают! – завопил Холли пронзительно.

Уильям испуганно распахнул глаза, вжимаясь в стул и не зная, куда прятаться.

– И что опять стряслось? – спросила Тэсса с любопытством.

– Он выставил меня на аукцион, – Фрэнк указал на Холли пальцем. – Он обещал, что продаст меня только в частную коллекцию! А сам! На всеобщее обозрение! Все друзья надо мной смеются!

– Откуда у тебя вообще друзья? – изумился Холли.

– Ну хорошо, не друзья, – поправился честный Фрэнк, – а те, с кем я сидел в тюрьме.

– Тю! Нашел кого слушать!

– Простите, – Уильям Брекстон, побледнев, уставился на Тэссу. – Продажа людей? Тюрьма?

Кажется, он решил, что попал в бухту пиратов и контрабандистов. Бедняга.

– Фрэнки хорошо продается, – сказал Холли, – золотая жила просто! Богатые дамочки в очередь выстраиваются за его портретами. Я, видите ли, – вежливо обратился он к Уильяму, – в отличие от вас очень люблю деньги. Как еще измерить свой талант, если не доходами от него?

– Но теперь мой голый торс по всему интернету, – злобно напомнил Фрэнк.

– Просто сделай, как я: отдай свой телефон пикси, им ужасно нравится все технологичное, – безмятежно посоветовал ему Холли.

– Простите, – слабо сказал Уильям, – мне надо прилечь. Столько впечатлений!

Он встал, шагнул к выходу и… взглянул прямо в глаза Фрэнка, который от волнения позабыл надеть темные очки.

– Как вы думаете, – спросил Уильям тревожно, – если я завалю местных жителей деньгами, они смогут полюбить меня?

Фрэнк дернул ртом, поспешно отступил в сторону и отвернулся.

– Ну надо же, – заметил Холли, глядя в окошко на то, как Уильям направляется к пансиону, – какой закомплексованный миллионер.

– Что ты вообще здесь делаешь? – Тэсса зевнула, выключила компьютер и потянулась.

Фанни второй день находилась в отпуске: ей пришло в голову поставить в Нью-Ньюлине пьесу, и теперь она бродила по берегу в поисках вдохновения. Люди избегали ее – стоило остановиться хотя бы на минуточку, чтобы поздороваться, и можно было услышать длинную речь о том, как тяжело в наше время придумать оригинальный сюжет. «После Шекспира в драматургии просто нечего делать», – восторженно заверяла Фанни каждого встречного, но не отказывалась от своей идеи.

– Прячусь, – ответил Холли насупленно.

– Если от Фрэнка, то не больно-то ловко у тебя получилось, – засмеялась Тэсса.

– От Фрэнка? – казалось, Холли уже забыл, как вопил «убивают». – Да нет же, от рыбы!

– От какой еще рыбы?

– В нашем холодильнике!

– Ничего не поняла, – призналась Тэсса, – теперь ты и рыб боишься?

– Она на меня таращится!

– Я тоже на него таращусь, – вроде как обиделся Фрэнк, – и хоть бы хны.

Втроем они вышли из управления, Тэсса закрыла дверь и поежилась: ветер бушевал пронзительный.

Прижавшись к всегда теплому боку Фрэнка, она с тоской посмотрела на затянутое тучами небо. Возможно, девчонку Одри, из-за которой с каждый днем становилось все более пасмурно, следовало силой заставить снова разговаривать с мальчиком Джеймсом. С тех пор как они разругались несколько месяцев назад и перестали общаться устно, перейдя на эпистолярный жанр, солнце надолго покинуло Нью-Ньюлин.

Но Тэсса умела уничтожать чудовищ, а не мирить взбалмошных чувствительных подростков.

Здесь нужны были таланты Фанни – вот уж кто умел ворковать, и понимать, и уговаривать. Однако Фанни и саму настиг какой-то личностный кризис, и она объявила, что ничего не понимает ни в людях, ни в жизни, поэтому не считает себя вправе вмешиваться в естественный ход событий.

– Так какой из портретов Фрэнка ты выставил на аукцион? – спросила Тэсса у Холли, когда они едва не бегом направлялись к дому.

– Самый красивый, конечно! – отозвался он высокомерно.

Фрэнк фыркнул.

Холли был влюблен в каждую из своих картин по очереди. Самой красивой обычно считалась та, которую он едва закончил или над которой все еще работал.

Влетев в дом, Тэсса моментально сбросила с себя куртку, прибавила отопление и остановилась в центре гостиной, раздумывая, а не разжечь ли камин.

Прошлая ее попытка, совершенная несколько лет назад, закончилась черным облаком золы, взвывшим дымоходом и пронзительным запахом гари.

– Да посмотри ты на нее, – Холли схватил ее за руку и потащил на кухню.

– Твоя эксцентричность переходит все границы, – попыталась унять его Тэсса, но все равно потакала этой придури. Потому что не захоти она – Холли бы и с места ее не сдвинул. Даже при помощи строительного крана. Она была гораздо сильнее его физически, инквизиторские штучки. – Это всего лишь мертвая рыба… матерь божья!

Она действительно таращилась.

Будто вот-вот распахнет зубастую пасть и сожрет заживо.

– Фрэнк, это ты притащил ее в наш дом? – крикнула Тэсса, осторожно разглядывая содержимое холодильника.

– С тех пор, – ответил Фрэнк, – как моя карьера на устричной ферме бесславно завершилась, я стараюсь держаться подальше от морских гадов. К тому же с Нью-Ньюлином не угадаешь, то ли это рыба, которую можно есть, а то ли разумное существо с душой.

– Может, происки призрака из башенки? – предположил Холли, трусливо выглядывая из-за спины Тэссы.

Он прятался там в случае самой малейшей опасности – настоящей или вымышленной.

– А ты с ним так и не помирился? – уточнила Тэсса, доставая из шкафчика плотный пакет для мусора, чтобы запихнуть туда рыбу.

Она привыкла слушаться своей интуиции, а та просто в голос орала: такое есть нельзя. Оставлять в доме – тоже.

– Какое там, – Холли пригорюнился, – каждое утро претерпеваю страшные мучения!

– Умывания холодной водой полезны, – безжалостно сообщил Фрэнк, но все-таки потопал наверх, чтобы спросить у призрака про рыбу.

Тэсса меж тем засунула ее в пакет, плотно завязала его и сунула в карман солонку.

– Ты же понимаешь: успех портретов Фрэнка в том, что они просто излучают вожделение? – спросила она. – Вот почему дамочки-покупательницы с ума сходят.

– А я не виноват, что у этого животного лишь одно на уме, – ухмыльнулся Холли.

– Такие картины могут привести к беде, – не в первый раз предупредила Тэсса, а он не в первый раз отмахнулся от нее.

– Его нет! – закричал сверху Фрэнк.

– Кого нет? – озадачилась Тэсса.

– Призрака нет!

– Этого не может быть, – она положила пакет на пол и помчалась наверх. Холли, разумеется, увязался следом. – Призраки привязаны к месту точно так же, как зомби к своим могилам. Они не могут пойти в гости или на прогулку!

– И все равно его нет, – твердо повторил Фрэнк.

Тэсса недоверчиво заглянула в башенку.

Призрак Теренса Уайта на самом деле исчез.

Вместе с бесконечным шарфом, который тот вязал год за годом.

– Ура, – воскликнул Холли, – наконец-то никто не будет поливать меня водой по утрам!

Однако Тэсса вовсе не разделяла его радости.

Она обошла башенку, прислушиваясь к своим ощущениям.

– Как странно, – пробормотала она. – Я бы даже сказала – подозрительно.

– Вы раздуваете из мухи слона, – покачал головой Фрэнк, – подумаешь! Мало ли какие у бедолаги дела. Если бы вы провели так много времени в этой башенке, то были бы рады-радехоньки сбежать куда глаза глядят.

– Ох, Фрэнки, – прочувствованно проговорил Холли, – тебе все-таки надо проработать психологическую травму, связанную с тюремным заключением.

– Нет у меня никакой травмы!

– Ну конечно, есть. Я знаю прекрасного специалиста…

– Отцепись от меня!

Тэсса спустилась вниз, не слушая их перепалку.

Пакет с рыбой сдвинулся на несколько дюймов.

Тихо выругавшись себе под нос, она снова надела куртку, взяла пакет, вышла на улицу через бывший каретный сарай, в котором теперь стояли торжественный черный катафалк и ржавая колымага Фрэнка, и взяла там лопату.

На кладбище Тэсса выбрала самый дальний угол, в котором сухостоем чах чертополох. Выкопав яму поглубже, она присыпала рыбину солью, плюнула на нее сверху и завалила землей.

И пусть теперь только попробует трепыхнуться.

Утром она заглянула к Холли и убедилась, что тот крепко спит без всяких неприятностей. Потом поднялась на пролет выше, в башенку: Теренс Уайт вязал шарф.

– И где мое молоко? – проскрипел он.

– И где вы шлялись всю ночь? – спросила его Тэсса.

– Не твое дело! – рассердился он. – Я свободный призрак! Делаю что хочу!

– Оставьте бедного Холли в покое, – попросила она. – Он и без того нервный и чокнутый.

– Оставлю, – вдруг согласился призрак, – если ты раздобудешь мне прядь волос человека, который мертв и в то же время не мертв.

– Запросто, – отозвалась Тэсса и пошла за молоком.

Холодильник она открыла с некоторой опаской, но больше никаких странных рыбин там не было.

Кажется, жизнь возвращалась в привычное русло.

Со вторым блюдечком в руках Тэсса вышла на лужайку, чтобы отнести молоко пикси. И едва не налетела на Малкольма Смита.

Зомби.

Который как ни в чем не бывало стоял под хмурым утренним небом.

Очень далеко от своей могилы.

– Ты тут главная? – спросил Малкольм хриплым голосом. – Я хочу развестись со своей женой Вероникой.

* * *

До того, как вырасти в Уильяма и начать ворочать миллиардами, маленький Билли Брекстон был просто мальчиком, правда, не самым обычным. Няня рассказывала: впервые он взмыл в воздух совсем малюткой, года еще не исполнилось. «Да-да, – с чувством подхватывал дворецкий, – это событие, несомненно, заурядным не назовешь». С тех пор все они, хорошо оплачиваемые, вышколенные, вежливые и заботливые, без устали следили за тем, чтобы мистер Билли никогда-никогда не испытывал голода, уж больно хлопотно было ловить его потом под высокими сводами старинного поместья. Приходилось все время держать наготове стремянки и лестницы, крюки с петлями на конце и другие приспособления для поимки болтающегося на высоте юного хозяина.

Повзрослев, Уильям Брекстон предпочитал жить один, безо всяких слуг, хоть это было и не слишком удобно. Что, если он однажды не сможет спуститься и умрет от истощения в воздухе? Но все лучше, чем ощущать себя сбежавшей из загона овцой, которую вынуждены были то и дело загонять обратно ни в чем не повинные петухи.

Глава 3

Люди думают, если ты стара – значит, глупа и беспомощна. Однако невыносимая Бренда Ловет умела постоять за то, что считала действительно важным: например, за свой огород.

По правде говоря, самой ей нравилась пасмурная погода, но вот томатам и клубнике – нет. Обычно нью-ньюлинские мягкие зимы позволяли Бренде собирать урожай круглый год, но эта осень никуда не годилась.

Поэтому приходилось идти на крайние меры – на переговоры с врагом.

Убедившись, что Одри занята попытками накормить завтраком Жасмин – комья каши летели во все стороны, обляпывая чистую кухню, – Бренда тихонько вздохнула и вышла в сад.

Тэсса верила, что девчонка помогает с младенцем, но от такой няньки было больше хлопот, чем толку. На самом деле вместо одной воспитанницы Бренда получила двух, но она была крепкой старухой и не собиралась жаловаться.

Задрав голову, она посмотрела на сизое низкое небо, набрала полную грудь соленого воздуха, который сегодня сильнее обычного пах водорослями, прислушалась к недовольному ворчанию моря и полезла в заросли красной смородины.

Там, за полуголыми ветками, пряталась внушительная дыра в заборе. По какой-то причине мальчик Артур, который рос по соседству, обожал тайком пробираться в сад Бренды. А поскольку этот ребенок умел двигать предметы взглядом, прутья решетки будто сами собой расходились в стороны, и Бренда постоянно натыкалась на Артура то в кабачках, то в гиацинтах.

Обычно она не спешила его оттуда вытаскивать: вреда от этих вылазок не было никакого, а подглядывать за тем, как Джон мечется в поисках по свою сторону забора, было всегда весело. И вот сегодня Бренда сама решила воспользоваться дырой, благо ее размеры это позволяли.

Можно было, конечно, пройти и через калитку, но Нью-Ньюлин был не из тех поселений, которые умели хранить секреты.

Местные обитатели изо всех сил делали вид, что им нет друг до друга особого дела, но замечали все. И Бренде не хотелось потом с неделю отвечать на расспросы о том, а не объявили ли два самых скандальных соседа перемирие. Вдруг сварливый Джон отвергнет ее прекрасное предложение, и выйдет неловко.

Миновав клумбу с чахлым котовником, Бренда поднялась на веранду, перешагнула через сваленные в кучу игрушки и вошла в дом.

Только Милны закрывали свои двери на замок, остальные не занимались подобной ерундой, и Бренду встретили запахи натирки для пола, многочисленных кошек, старого дерева и мази от ревматизма. Она бестрепетно поднялась на второй этаж и ступила в хозяйскую спальню.

Джон не принадлежал к ранним пташкам и сейчас похрапывал в смешной фланелевой пижаме, уткнувшись носом в подушку.

– Ах ты старая коряга, – негромко сказала Бренда, уперев руки в боки и разглядывая облепивших его кошек, – все дрыхнешь как ни в чем не бывало.

Сварливый Джон дернулся и так резко сел, что пушистые грелки недовольно зашипели, а кто-то и вовсе вцепился когтями в его руку.

– Черт, Бренда, – воскликнул он, кривясь от боли, – что это тебя принесло ни свет ни заря?

– У нас на попечении двое подростков, которые не разговаривают друг с другом, – ответила она, – и их переписка – это курам на смех, вот что я скажу. К тому же Одри и Джеймсу пора чем-то заняться. Чем-то более полезным, чем проводить все свое время со стариками и младенцами.

– А, – проговорил сварливый Джон ехидно, – тебя просто не устраивает погода, вот в чем дело. Признаться, я ждал, что у тебя кончится терпение еще на прошлой неделе.

Он сел на кровати, спустил босые узловатые ноги вниз, нашарил меховые тапочки и так и замер, сонно закрывая то один глаз, то другой – по очереди.

– Для начала Джеймсу хорошо бы извиниться, – забросила пробный шар Бренда.

– Для начала, – немедленно возразил он, – Одри хорошо бы перестать беситься по пустякам! Мальчик пережил смерть и воскрешение, это вам не прогулка по полю с ромашками, а бестолковая девчонка только и умеет, что дуться и капризничать.

«Помни о томатах», – напомнила себе Бренда и сказала терпеливо:

– Ну, этак мы только разругаемся еще пуще и ни к чему не придем. Почему бы мне не сварить тебе кофе, а ты пока умоешься?

Сварливый Джон самодовольно ухмыльнулся.

– Тебя и правда припекло, женщина, – заметил он с удовольствием, – и помни, что я люблю теплое молоко.

Ох, с каким удовольствием она бы вылила это молоко на его лысину!

Тэсса осторожно втянула воздух носом, но не ощутила никакого тлетворного запаха. Малкольм выглядел так, будто бы еще была ночь. При свете дня ему полагалось разлагаться, но нет, ничего подобного не происходило. Не говоря уж о том, что зомби никогда не покидали границ собственных могил.

Правительственная программа кладбищ Утешений дала сбой? Или это очередная шутка Нью-Ньюлина?

– Малкольм, – строго произнесла Тэсса, понятия не имея, что делать дальше. Она могла бы его сжечь или уничтожить иным способом, но тогда на кого будет вопить его вдова? – Ты помнишь, что тебе вообще-то следует находиться в могиле?

– Ты права, – ответил он мрачно, – мой брак – это настоящая могила. Как я мог жениться на женщине, которая пилит и пилит меня без остановки? У меня голова взрывается от ее воплей.

– Ну, ты ведь ей изменил, – напомнила Тэсса.

– А ты бы не изменила такой жене? – насупился он.

– Пойдем-ка со мной, Малкольм, – велела Тэсса, никогда не понимавшая ценность измен. Впрочем, опыта серьезных отношений у нее тоже не было. Ты даешь кому-то обещание хранить верность и ничего не скрывать, а потом связываешься с кем-то на стороне. Очень сложно, на ее взгляд. Одного-то партнера порой слишком много, а крутиться между двумя? Пытка, которую люди придумывают для себя сами.

По дороге на кладбище Тэсса сунула блюдечко с молоком в микроавтомобиль с кишащими пикси, а Малкольм начал волноваться:

– И куда мы идем? Мне не нравится эта дорога. Я хочу к морю.

– Потерпи немного, ладно?

Ей хотелось спросить, понимает ли он, что уже несколько лет как мертв, но спокойнее было бы сделать это на кладбищенской земле. Там справиться с зомби будет проще. Главное – заманить его за черные ажурные ворота.

Им оставалось дойти всего несколько футов, когда из-за утеса появился профессор Йен Гастингс, возвращающийся с прогулки. Инквизитор в отставке, который прибыл в Нью-Ньюлин несколько месяцев назад и решил остаться на зимовку, совершал моцион каждое утро в любую погоду.

– Тэсса, – воскликнул он бодро, – доброго дня!

И с любопытством покосился на ее спутника. Пригляделся. Изменился в лице.

– Но это же… – начал он растерянно и осекся.

– Малкольм Смит, – сухо представила его Тэсса.

– Вот как, – профессор не стал подавать руки, – какая неожиданная встреча.

– Я требую развода, – пояснил Малкольм тревожно, – куда мы идем?

– Тут недалеко, – попыталась успокоить его Тэсса, но покойник не стал ее слушать. Он начал торопливо отступать в сторону моря, и, выругавшись про себя, она пропорола обострившимся ногтем кожу на запястье, щедро окропляя собственной кровью пожухлую траву. Власть смотрителя кладбища над мертвыми подопечными устанавливалась по старинке, и Тэссе всегда было интересно посмотреть на того затейника, кто прописал все эти протоколы.

Возможно, он был фанатом Энн Райс или Брэма Стокера.

Надо бы спросить как-нибудь у призрака предыдущего смотрителя, который жил в ее башенке. Может, он больше знает о тех людях, кто придумал механизмы работы подобных кладбищ.

Читая пафосную формулу подчинения, Тэсса внимательно наблюдала за Малкольмом. Зомби отличались от живых людей равнодушной покорностью, с которой подчинялись приказам, но в это мгновение на его лице читалось искреннее негодование.

Малкольм следовал за ней с явной неохотой, будто бы через силу, а при виде собственной могилы завопил что-то невнятное от ярости.

Однако земля все же поглотила его, медленная и неотвратимая.

Как поглотит всех в конечном итоге.

– Что это было? – спросил профессор, когда последние травинки сомкнулись над Малкольмом.

– Понятия не имею, – призналась Тэсса. – Очередная местная аномалия, полагаю.

– Что же, специалисты разберутся, – проговорил он задумчиво.

Она скривилась, и профессор произнес с нажимом:

– Тэсса Тарлтон, ты же собираешься уведомить о произошедшем управление кладбищ Утешения?

– Разве вы уже не убедились, что в Нью-Ньюлин не так-то просто попасть чужакам? Разберемся во всем своими силами, как обычно.

– Своими силами? – рассердился он. – Может, это системный сбой, а ты собираешься промолчать?

– Если это системный сбой, – заметила она, – значит, он произойдет где-то еще. Необязательно привлекать внимание к Нью-Ньюлину. Мы тут живем замкнутой общиной, если вы не заметили.

– Ты здесь просто прячешься от мира. Ловко притворяешься, что за пределами Нью-Ньюлина ничего не существует. Но это не значит, что все забыли, сколько горя ты причинила. Тэсса, однажды твоя самоуверенность едва не разнесла Лондон в клочья, а теперь ты наступаешь на те же грабли?

– Я сама разберусь со своими покойниками, спасибо за участие, – отрезала она ледяным голосом. – А вы не лезьте, куда не просят.

– Как твой учитель…

– Как мой учитель вы давно уволены.

И Тэсса поспешила прочь с кладбища, плохо разбирая дорогу перед собой.

Сколько горя она причинила?

Как измерить его?

Можно ли положить на одну чашу весов спасенные жизни, а на другую – искалеченные?

И куда тогда качнутся эти весы?

И имеет ли это хоть какое-то значение?

Привычно спустившись по почти отвесному склону на каменистый пляж, Тэсса подошла вплотную к сумрачному серому морю с мелкой раздраженной рябью.

– Ну вот, и у тебя плохое настроение, – сказала она, приседая на корточки и ловя кончиками пальцев ледяные брызги, – скажи мне, как убийца убийце, важно ли хоть для кого-то, что мы хотели как лучше?

Существо, которое обитало в морских глубинах, конечно, ничего ей не ответило. Но Тэссе показалось, будто брызги дружески потеплели.

– Вы оба хотите… чего?

Покачиваясь в казенном кресле, Тэсса с удивлением разглядывала невыносимую Бренду и сварливого Джона, которые пришли в управление вдвоем. Уже один этот факт поражал воображение – эта парочка всегда отвратительно ладила.

Тэсса подозревала, что они находят истинное удовольствие в бесконечных препирательствах. Возможно, на старости лет это заменяло им флирт или что-то в этом роде.

– Хотим открыть совместное предприятие, – повторила Бренда решительно. Ее теплая шерстяная кофта была украшена мелкими вязаными цветочками.

– Да неужели? И какого рода предприятие?

– Разведение альпак.

– Кого? – не поняла Тэсса.

– Это такие барано-ламы, только альпаки, – пояснил Джон ворчливо.

– Веселая компания для Стюарта Уэльского, – обрадовалась Тэсса. – А то бедняга в последнее время хандрит. Холли утверждает, что он чувствует себя одиноким.

– Одиноким? Пони? – скептически повторила Бренда. – Я бы сказала, что кое-кто приписывает скотине свои собственные эмоции.

– Холли не может чувствовать себя одиноким, – опровергла ее догадку Тэсса. – У него есть его картины, а больше ему ничего и не надо.

– В это сложно поверить, – заупрямилась Бренда, – но Холли Лонгли – тоже человек. Хоть он и украл мое чучело.

– Хм. Смелое утверждение.

– Так вот, про ферму, – Бренда была еще более целеустремленной, чем обычно. – Нам требуется субсидия от фонда и пастбище.

– Как вы собираетесь справляться? У вас обоих по маленькому ребенку на руках.

– Ну, – Джон усмехнулся, – есть у нас пара бездельников на примете.

– Альпаки! – Холли пришел в восторг. – Я сам вложу деньги в эту ферму, не надо никакого фонда. Это же прелесть что такое!

– Запах навоза, безусловно, украсит Нью-Ньюлин, – буркнул Фрэнк.

Тэсса засмеялась. Кто бы сомневался – если один говорит «синее», то другой тут же заявляет «красное». Холли и Фрэнк не соглашались друг с другом ни в чем, тем не менее с ними было весело.

Они отвлекали Тэссу от мрачных воспоминаний, а Холли еще и избавил ее от кошмаров.

Фрэнк поставил на стол картофельную запеканку, которую купил в пекарне Мэри Лу.

Холли дернул носом, принюхиваясь к аромату, и погрустнел. Он считал, что лучший ужин – это торт. Запеканки его мало вдохновляли.

– Раньше было лучше, – сказал он, – когда Фанни все время здесь ошивалась и готовила ужины. Теперь она ошивается только возле Кенни. Может, сделать что-то такое и разлучить их?

Тэсса молча сунула ему кулак под нос и велела накрывать на стол.

Холли неохотно оставил карандаш и потянулся к буфету за тарелками.

– Я продал Фрэнка с молотка за много-много нулей, – просиял он, замерев на месте. – И стал на много-много нулей богаче. Давайте наймем дворецкого! Какого-нибудь Дживса, если вы понимаете.

– А не позвать ли нам Дживса, – передразнил его Фрэнк, нарезая запеканку. – Что вы на меня так уставились? В тюрьме была неплохая библиотека. Между прочим, самые начитанные люди – бывшие заключенные. Я даже Плутарха читал.

– Даже Плутарха, – Холли смешно округлил глаза. – Да наш дубина – философ.

– Тарелки, – напомнила Тэсса. – Мне бы не хотелось, чтобы с нами жил кто-то посторонний.

– С нами и так живет кто-то посторонний, – не утерпел Фрэнк.

– Протестую, – уведомил его Холли. – Я не посторонний, а душа этого дома. Без меня бы вы совсем одичали в водовороте своей животной страсти, и вас бы съели муравьи.

– Это из Маркеса, – обрадовался Фрэнк и гордо приосанился.

Тэсса едва удержалась от того, чтобы не потрепать его по загривку, как хорошего песика, выполнившего команду.

– Надо завести в Нью-Ньюлине библиотеку, – задумалась она. – Холли, может, ты и на это подкинешь денег?

– Запросто, если вы поможете мне с новой картиной. Из этих, – и он помахал в воздухе рукой.

Тэсса замерла, переглянувшись с Фрэнком.

У нее пересохли губы.

Такое случалось не в первый раз, но она все еще не привыкла. Возбуждение и стыд, оголенные нервы и обнаженность во всех ее проявлениях.

Холли называл это новым подходом к искусству, но Тэсса понимала, что его вовлеченность также физическая и эмоциональная. У Холли были сложные отношения со всем, что касалось секса, многие годы он хранил целибат, опасаясь растратить вместе со спермой и часть своего таланта.

Глупость, но он в это верил, и случайный оргазм, случившийся с ним во сне, едва не свел нервного художника с ума.

– Бренда считает, – осторожно проговорила она, – что ты можешь чувствовать себя одиноким. Мы с Фрэнком не сильны в подобного рода разговорах…

– Вы с Фрэнком, – перебил он, неожиданно вспылив, – вы с Фрэнком! А я сам по себе! И с каких пор Бренда стала специалистом по душевной организации гениев?

Тэсса расстроенно села за стол, не зная, что ответить.

– И что скажет дворецкий о твоих… непристойных творческих экспериментах? – натянуто спросил Фрэнк.

Холли задумался, взирая на запеканку так, будто надеялся увидеть там ответы.

– Но я нуждаюсь в блинчиках и тортах, – произнес он жалобно. – Ничего не хочу сказать, Фрэнк, но твои завтраки просто ужасны. А Мэри Лу запретила мне появляться в «Овечке» еще по крайней мере месяц.

– Да, на пекарне появилось объявление «Холли Лонгли вход запрещен», – подтвердила Тэсса.

– Неблагодарность жителей этой деревни просто зашкаливает, – он удрученно ковырнул румяную картофельную корочку и громогласно застонал.

– Люди не любят, когда им причиняют добро без спроса.

– Глупости! Люди и сами не знают, чего хотят.

– Зато наш Холли знает наверняка, – покачал головой Фрэнк. – И что тебя потянуло рисовать на чужих стенах? У нас осталась еще парочка чистых – в кладовой и кабинете.

– Но туда же никто не заглядывает даже!

– Кстати, об этом, – встрепенулась Тэсса, – почему бы тебе, Холли, не обустроить свою мастерскую в кабинете? Наша гостиная похожа на склад.

– Неприемлемо, – насупился он, – в кабинете скучно.

Холли был как кот, который все время крутился под ногами, но вроде бы не нуждался в компании.

Холли, расстроенный и голодный, ушел спать пораньше, и Тэсса пообещала себе рано утром сходить для него за куском абрикосового пирога с базиликом и тем приторным кофе с пенкой, который он так любил.

Фрэнк, уставший за день в своей мастерской, тоже поднялся наверх, чтобы принять душ.

Тэсса прошлась по гостиной, рассеянно собирая вещи и пустые коробки.

Она позволила себе немного помечтать о дворецком – ах, как было бы здорово, если бы пыль исчезала сама по себе, а свитера и ботинки не валялись где попало. Но Фрэнк был прав: внутри этого дома порой происходили слишком сложные для посторонних глаз вещи. Холли был как встряхнутое шампанское в бутылке с неплотной крышкой – вот-вот запертая в нем энергия выплеснется наружу.

И хорошо бы этому не было лишних свидетелей.

В дверь заколотили.

С кроссовками Холли в руках, которые Тэсса намеревалась убрать в шкаф, она открыла.

На пороге стояла взволнованная Вероника.

– Моего мужа нет в его могиле! – вскричала склочная вдова, распространяя вокруг запах крепкого сладкого вина. – Как это может быть, чтобы он гулял от меня даже после своей смерти?

* * *

По правде говоря, поначалу затея с альпаками показалась сварливому Джону Хиченсу нестерпимой глупостью. Если он взял на свое попечение тринадцать кошек, а потом мальчика, а потом еще одного мальчика, это вовсе не значило, что он собирался заботиться о новых живых душах.

Альпаки! Знать бы еще, что это вообще такое!

И не то чтобы он не мог отказать Бренде, еще как мог, но мальчишка, Джеймс, так и тянулся ко всякой скотине. Он с таким усердием ухаживал и за соседской коровой, и за пони чокнутого художника Холли Лонгли, и за кошками, что Джону порой думалось – животные нравятся ему куда больше людей. По крайней мере, они не обзывают его «мальчиком-зомби» или еще как.

К тому же Бренда заверила его, что из шерсти альпак получаются ужас какие полезные пояса для спины, а поясница все сильнее беспокоила старого Джона.

Поэтому он решил: альпаки так альпаки. Хоть поглядит, наконец, что это за звери такие.

Глава 4

Когда-то Вероника Смит была очень красивой, вы не смотрите на эти морщины и синяки под глазами, которыми безо всякого на то разрешения одарила ее жизнь.

Золотая девочка своих любящих родителей, маленькая принцесса, избалованная и изнеженная. Жизнь казалась простой и наполненной нехитрыми радостями: популярность в школе, спальня из розового шелка, красивые наряды, дорогие игрушки.

Сразу после выпускного она собиралась замуж за красивого юношу из хорошей семьи, родители Вероники выбирали молодоженам особняк в подарок, а родители жениха обещали преподнести белоснежный кадиллак.

А потом случился Малкольм.

Появился просто из ниоткуда и сломал ей всю жизнь.

Нет, он никогда не притворялся хорошим парнем. Сразу было понятно, что от него жди неприятностей, но Вероника находилась в том возрасте, когда очарование порока выглядело непреодолимым.

Это случилось в одном дешевом баре, куда она пришла, чтобы доказать подруге, что тоже чего-то стоит. Миранда заверяла, что, прежде чем похоронить себя под руинами благополучного брака, надо сделать что-то по-настоящему дерзкое. Украсть выпивку в магазине, например, поцеловать незнакомца или прийти в одиночку в дешевый бар, сесть у стойки и заказать себе виски.

В тот вечер Вероника сделала из этого списка все.

Позже, вспоминая их знакомство, Малкольм говорил, что она выглядела как воздушная зефирка, случайно принесенная ветром в логово диких зверей. Юная девушка с налетом школьной невинности, испуганно хлопающая ресницами.

Нельзя было упустить такую сладкую добычу, говорил Малкольм.

Он и не упустил.

Вероника и опомниться не успела, как уже целовалась с Малкольмом на задворках бара между мусорными баками, потом они украли бутылку текилы в круглосуточном магазине на заправке, а утро она встретила с мучительной головной болью в дешевых меблированных комнатах на несвежих простынях и с голым Малкольмом рядом.

Вероника даже не помнила, как распрощалась со своей девственностью, что было крайне неуместно накануне свадьбы.

Разумеется, родители ее потеряли. Всю ночь, наверное, они метались по Бристолю в поисках своей единственной дочери.

Представив себе, какая головомойка ее ждет, Вероника настолько испугалась, что не стала возвращаться домой.

Она отправила маме трусливое и невнятное сообщение в том духе, что не готова к браку и ей нужно время, чтобы найти себя.

Больше Вероника своих родителей не видела.

Она не закончила школу, не получила особняк и кадиллак, не надела свадебное платье и не сделала еще миллион вещей, которые были предназначены ей судьбой.

Весь ее мир заполнил собой Малкольм – с красивыми густыми ресницами, чувственным ртом, запахом кожи и табака, злыми шутками, изменами, скандалами, безудержным сексом, ночными гонками на мотоцикле, постоянным безденежьем, отчаянием и сумасшествием.

Жизнь Вероники превратилась в полный хаос, и она перестала даже пытаться ее контролировать. Ее качало на эмоциональных качелях такого бешеного диапазона, что совершенно не получалось перевести дух и понять, куда несет их пару.

В те дни, когда у них с Малкольмом все было хорошо и он был нежен, щедр и весел, Вероника ощущала столь сильное счастье, что это было похоже на истерику.

Но когда все становилось плохо, когда он отдалялся от нее, снова пах чужими духами, надолго пропадал из дома, Вероника погружалась в черную депрессию, от которой спасалась таблетками пополам с алкоголем.

Конечно, она пыталась вырваться из этого порочного круга. Ходила на групповую терапию, где другие женщины, точно так же попавшие в болезненную зависимость от разрушительных отношений, по кругу говорили одно и то же. Несколько раз Вероника убегала из дома посреди скандала, дважды – среди ночи. Она блуждала по Бристолю, спрашивая себя: где же ее место в этом мире?

Однажды она ушла от Малкольма на целых два месяца и все это время буквально корчилась от боли.

Ломка была как у наркомана со стажем – до того ей хотелось прикоснуться к нему, обнять, вернуть себе снова.

Чтобы хоть как-то сбросить невыносимое напряжение, Вероника купила дешевый лэптоп и выплеснула в слова все чувства, которые терзали ее. Она писала как сумасшедшая – во время смен в салоне проката, в задрипанной комнатке мотеля, в парке, везде.

Дописав свою историю и поставив в ней точку, Вероника взвыла от обиды – вся эта писанина нисколько не помогла.

Ей по-прежнему хотелось обратно к Малкольму, назад в свою ужасную и деструктивную жизнь. Была ли это тяга к саморазрушению, привычка или извращенное понимание любви, Вероника не знала. Но она побежала в их крохотный домик – где на кухне было не развернуться, где ванная комната проигрывала сражение плесени, где из дивана торчали пружины, – так быстро, что в боку закололо.

И нашла Малкольма в таком же ужасающем состоянии, в каком находилась сама.

Они протрахались двое суток и едва не умерли от истощения и голода, а потом все началось заново.

За одним исключением – у них появились деньги.

Малкольм нашел ее дневник, принявший форму пухлого романа, и отправил в издательство.

И вдруг страсть и боль Вероники, ее неврастеническая привязанность, ее пошлые откровения, тошнотворные подробности, постыдные описания, взаимные оскорбления, бурные примирения, ее крик, почти вой, о помощи захватили нацию. Книга стала бестселлером, скучные домохозяйки, в чьей жизни не было места подобным безумствам, читали ее запоем.

Были какие-то премии и даже экранизация, и хлынувший поток денег сделал жизнь Вероники еще более невыносимой.

Теперь у нее были особняк и кадиллак, а Малкольм закатывал безумные вечеринки, на которых появлялся, подобно Фредди Меркьюри, в образе короля. Дом захватили оргии, фонтаны с шампанским, полуголые красотки, всевозможные прилипалы и подпевалы, и тогда Вероника купила крысиного яду.

Сначала она не могла определиться, кого хочет отравить сильнее: себя или его. Но потом пришло решение – сначала она убьет Малкольма, а потом наложит руки на себя. Они станут гребаными Ромео и Джульеттой.

Но все вышло не так, как Вероника планировала.

Стоя возле могилы Малкольма Смита, Тэсса спрашивала себя: а это вообще нормально, что покойники творят что хотят?

– Он здесь, – уже в третий, наверное, раз повторила она разъяренной вдове, – просто… не хочет выходить.

– Что значит – не хочет? – опешила Вероника. – Как это – не хочет? Это неприемлемо! Я буду жаловаться! Я заплатила большие деньги за то, чтобы мой муж являлся передо мной по первому требованию – в любую ночь! Каждую ночь!

– Да, это совершенно неприемлемо, – согласилась Тэсса задумчиво. Надо бы написать в своем завещании, чтобы ее не вздумали хоронить на подобном кладбище. Вдруг найдется еще один одержимый псих, кто, подобно Веронике, будет относиться к ее зомби как к дрессированной собачке.

Странно, если подумать, но Тэссе нравилось, что Малкольм проявлял своенравность. В этом было что-то куда более правильное, чем в тупой покорности.

Понять бы еще, отчего все это происходило.

И почему именно Малкольм?

Если из могилы выберется Алан Райт, брат Фрэнка, то последний словит сердечный приступ. Он так ни разу и не призвал Алана, предпочитая, чтобы мертвые оставались мертвыми и не имели дела с живыми.

Вероника вдруг пнула ногой ни в чем не повинную могильную плиту Малкольма, а потом и вовсе на нее плюнула.

– При жизни мне нервы мотал и после смерти продолжает, – пожаловалась она. – Делай что хочешь, Тэсса, но почини это!

– Может, так лучше? Ты научишься жить заново. Вероника, вас как будто двое в одной могиле.

– Тебя забыли спросить, – обиделась она и пошла к морю, доверяя свои стенания ветру.

А Тэсса пожала плечами и направилась домой, спать.

С некоторых пор она приноровилась передавать управление делами Фрэнку или Холли, в зависимости от ситуации. Просто выключала в себе Тэссу Тарлтон, падшего инквизитора, привыкшего вести расследования и бороться с монстрами. И спрашивала себя: а как бы сейчас поступил бывший заключенный или сумасшедший художник?

Сегодня ей нужен был Холли с его базовым доверием к миру. Если Тэссу чему и научил этот чокнутый, так это тому, что некоторые вещи просто случаются. Не надо пытаться понять их, разобраться в причинах, постичь смысл. Лучше всего просто довериться течению и посмотреть, что будет дальше.

Быть кем-то другим, но не собой, помогало отлично.

На следующее утро Холли Лонгли проснулся от тишины, которая явно принадлежала обеденному времени. Такая тишина не могла быть порождением утра – всегда суетливого, нервного, куда-то опаздывающего.

Нет, эта тишина была ленивой и умиротворяющей, расслабленной и сытой.

Потянувшись как следует, Холли выглянул в окно. Он не признавал штор даже в таких удушливых городах, как Нью-Йорк или Лондон – стены-стены, – и уж тем более не собирался занавешивать Нью-Ньюлин с его невероятными пейзажами.

За стеклом серой мелкой рябью простиралось море, бесконечное, безграничное, вечное, великое. То, перед чем робел даже Холли, а уж он-то не признавал авторитетов.

– Привет, – сказал морю Холли и для верности помахал рукой.

Натянул джинсы и поднялся наверх, в башенку.

– Я не понял, – сказал он оскорбленно, – где мой утренний стакан воды в морду? Что еще за равнодушие?

Призрак, вопреки обыкновению, не вязал шарф, а плел какую-то паутинку из волос, напевая себе под нос.

– Тэсса за тебя заплатила, – добродушно отозвался Теренс, – локоном человека, который ни жив ни мертв.

– То есть своим собственным? – мрачно уточнил Холли.

– Тэсса Тарлтон определенно жива, – возразил призрак, далекий от метафор и символизма.

– Ну да, – пробормотал Холли, вовсе не уверенный в этом.

Живой человек – тот, кто ходит, дышит, принимает какие-то решения? Или тот, кто чувствует и не боится радоваться?

– Что именно ты сейчас делаешь? – спросил он.

– То же, что и всегда, – ворчливо ответил призрак, – приглядываю за мертвецами. Такая уж у меня работа – смотритель кладбища.

– Ну ты вроде как уже ушел на пенсию. Забыл, наверное?

– Глупости, – рассердился он, – я просто умер! Это совершенно не повод пренебрегать своими обязанностями!

Вот когда Холли умрет, он после этого и пальцем о палец не ударит. Будет возлежать в золотом саркофаге и слушать, как человечество рыдает от невосполнимой потери.

– Ладно, – пробормотал он, – развлекайся.

После чего забрал пустое блюдечко из-под молока – должно быть, Тэсса с утра принесла его – и пошел умываться.

У него было Очень Большое Дело: уговорить Мэри Лу угостить его куском торта.

Нельзя же оставаться без сладкого два дня подряд! Это совершенно никуда не годится!

Быстро приняв душ и одевшись, Холли натянул куртку Тэссы (ему нравилось носить ее одежду, такая попытка забрать ее немного себе) и целеустремленно зашагал к «Кудрявой овечке».

Это была очень решительная походка очень занятого человека, и каждое разумное существо сразу бы поняло, что нельзя останавливать того, у кого такая походка.

Но женщина, стоявшая возле потрепанной машины прямо на дороге, очевидно, не была разумным существом.

– Простите, – проговорила она голосом человека, который привык за все извиняться. – Это Нью-Ньюлин? Я правильно приехала?

Она обнимала за плечи двух совершенно одинаковых рыжих девочек лет этак двенадцати.

– Что? – закричал раздосадованный Холли. – Опять? Разве на мне написано: туристический указатель? Почему все новички липнут именно ко мне? Разве непонятно, что я не какой-то там дружелюбный бездельник, готовый отвечать на всякие дурацкие вопросы? Нас что, внесли в каталог «Сто самых гостеприимных деревень Британии»? Почему вообще Нью-Ньюлин принялся пускать в себя всех подряд? Я…

Тут ему пришлось замолчать, потому что шарф на его шее вдруг ожил, приподнялся и плотно замотал ему рот.

Рыжие девчонки одинаково захихикали.

Переполошившись – не каждый день на тебя нападает собственный шарф, – Холли приготовился упасть в обморок. Изящно так.

Но тут неизвестно откуда появилась Тэсса (кажется, от домика невыносимой Бренды), и шарф тут же присмирел, опал и прикинулся тряпочкой.

– Вот ты где, – сказала Тэсса деловито, небрежно кивнув женщине, – мне нужна твоя чековая книжка. Бренда хочет оплатить альпак прямо сегодня.

Она вела себя так, будто ничего не произошло. Возмутительно! Неужели Тэсса не поняла, какой опасности Холли подвергался?

– Простите, – снова заговорила женщина виновато и нервно. – Мне нужно в Нью-Ньюлин.

– Ну разумеется, – терпеливо проговорила Тэсса с интонациями железнодорожного служащего, в сотый раз объясняющего, как пройти на нужную платформу. – Чековая книжка, Холли!

Девчонки уставились на Тэссу с явным злорадством, земля у их ног сама собой слепилась в шарик на ножках и побежала вперед. Тэсса опустила на нее взгляд, усмехнулась, и шарик помчался обратно, плюхнулся на ботинок одной из девчонок и там распался на мелкие комья.

Рыжие близняшки обиженно засопели.

– Простите, – сказала женщина, понурившись, – это просто невыносимо… Я не знаю, что с ними делать. Это дети моей сестры, и я совершенно с ними не справляюсь. Все время то одно, то другое!

– Как вы это сделали? – с вызовом спросила левая близняшка. Она прищурилась, и шарф Холли слабо трепыхнулся, но тут же бессильно замер. Тэсса даже бровью не повела.

– Понимаете, – бормотала женщина, которая, кажется, была совершенно не в себе, – наша машина по дороге сюда все время подпрыгивала и виляла. Хот-доги сбегали из закусочных прямо в наши карманы. А однажды дорожный указатель сорвался со столба и просто улетел в небо. И я… просто в ужасе. Что такое Нью-Ньюлин? Приют для особенных детей? Господи, скажите мне, что он где-то рядом! Я так устала. Наверное, вы считаете меня сумасшедшей и думаете, что я все придумала? Все так думают! Все вокруг уверены, что я просто не хочу присматривать за племянницами, ведь даже их родная мать не захотела! Но я говорю правду – эти дети одержимы дьяволом. Возможно, нужно было отвести их к священнику, а не на край земли, где даже асфальта нет.

– Я покупаю альпак, – ответил Холли. – Чтобы постелить асфальт, нужно продать еще парочку фрэнков. Нельзя получить все сразу, знаете ли.

– Что? – женщина посмотрела на него с непониманием, а потом вдруг заплакала.

– Фу, – испугался Холли, – тут нужна Фанни. Код красный!

– Напиши ей, – кивнула Тэсса, – бедняжку надо уложить в кровать и дать поспать несколько суток.

– Вы не понимаете! – закричала женщина. – Мне нельзя спать! Кто знает, что они еще сотворят, если я не буду за ними присматривать.

– Больно много от вас толку, – хмыкнула Тэсса, подошла к девчонкам и склонилась над ними. – Вот что, милые мои. Я шериф этой деревни, и я – инквизитор. Хотите узнать, на что способен боевой инквизитор, однажды разнесший Лондон?

Холли, судорожно набиравший с телефона Тэссы сообщение для Фанни, едва его не выронил – вокруг похолодало, и захотелось склониться в книксене или отдать честь. Что-то из этой области. Потому что Тэсса сейчас была не просто запутавшейся в собственном раскаянии женщиной, она была властью. Законом. Чем-то устрашающим.

Он уже видел подобные перемены раньше, и каждый раз они казались ему неумолимыми. В такие моменты Холли пугался, что другая Тэсса, та, что шутливо спорила с ним за ужином и видела его картины по-настоящему, никогда больше не вернется.

– И если вы хоть кому-то в моей деревне причините вред, – веско проговорила она, – сломаете забор или, например, отправите в небо скамейку, то я оттаскаю вас за уши. А теперь поднимите этот шарф, почистите его и отдайте Холли.

– Инквизиторы не имеют права угрожать людям, – подала голос правая близняшка, напуганная, но упрямая, – только чудовищам.

– Но люди, которые заткнули мне рот моим собственным шарфом, и есть чудовища! – воскликнул Холли.

– Будешь знать, как хамить, – безжалостно отрезала Тэсса.

Вообще-то это было обидно. Холли никому не хамил, хамят ведь для того, чтобы обидеть кого-нибудь. А ему было плевать на эту женщину и ее племянниц, он просто хотел торта и не хотел возиться с незнакомцами.

И Тэсса должна быть на его стороне, не так ли, а не отчитывать при посторонних?

Холли и сам не заметил, как заразился традиционной для жителей Нью-Ньюлина нелюбовью к чужакам.

Они не какой-то там фестивально-туристический городок, как Ньюлин, например.

Надувшись, он никак не отреагировал на то, что его шарф взлетел с земли, отряхнулся, как собака, и снова обвил его шею.

Тэсса же одобрительно на это посмотрела, а потом широко улыбнулась троице на дороге.

– Ну, привет, – сказала она, возвращаясь в свое обычное состояние, – добро пожаловать в Нью-Ньюлин, меня зовут Тэсса Тарлтон, и я мэр этой деревни.

– Значит, – разочарованно произнесла женщина, – Нью-Ньюлин – это не спецприют с высоким забором и санитарами?

– Как посмотреть, – засмеялась Тэсса и замахала рукой Фанни, которая спешила к ним от магазинчика Кенни.

На нее приятно было посмотреть: теплые желто-салатовые гамаши, фиолетовый плащ в оранжевую крапинку и ярко-розовый бант в волосах.

Фанни была самым уютным и дружелюбным жителем деревни, но и самым разрушительным тоже. Просто не нужно было ее расстраивать, вот и все.

– Меня зовут Джулия, – сказала женщина, – Джулия Красперс. А это Лагуна и Мэлоди. Если честно, я так и не научилась их отличать друг от друга, мы знакомы около двух месяцев.

– А я Фанни, – затараторила Фанни, чьи глаза светились, как у любопытной кошки.

– Уложи Джулию спать, – сказала ей Тэсса, – в пансионате полно свободных номеров, но третий занял Уильям Брекстон, он прибыл вчера.

Фанни моргнула.

– Нас что, внесли в каталог «Сто самых гостеприимных деревень Британии»? – спросила она озадаченно.

– Вот! – ликующе возопил Холли. – А я о чем!

– Но я не могу… – снова принялась было возражать Джулия, но Фанни уже обняла ее за плечи, заворковала, замурлыкала, словом, включила свое фирменное обаяние на полную катушку.

– А вы, юные леди, – скомандовала Тэсса, – идете со мной. Так кто из вас кто?

– Какая разница? – буркнула правая. – Все равно никто не различает.

– Я различу, – холодно заверила их Тэсса.

– И я, – проговорил Холли, все еще обиженный.

– Да? – Левая близняшка прищурилась. – В таком случае я Мэлоди. Посмотрим через полчаса, поймете ли вы, кто из нас кто.

И она демонстративно зевнула, даже не попытавшись прикрыть рот ладошкой.

– Нет, – закричала Мэри Лу, стоило им появиться на пороге ее пекарни, – на двери черным по белому написано: Холли Лонгли вход запрещен.

Какой-то шутник добавил на табличку предлог, и получилось «с Холли Лонгли вход запрещен», как будто тот был каким-то пуделем.

– Перестань, – сказал Холли надменно, – я полностью безоружен: ни красок, ни кистей, ни карандашей. Да при мне даже кусочка угля нет!

– Ох, – другая близняшка – не Мэлоди, Лагуна, так ведь ее звали? – вдруг шагнула вперед, разглядывая стену, из-за которой Мэри Лу подняла такой сыр-бор. – Это горы? Мэл, посмотри, это горы!

Мэри Лу посмотрела на нее, нахмурившись.

Холли, пользуясь случаем, просочился за столик и прочно там угнездился.

Горы?

По правде говоря, рисунок был абстрактным. Всего лишь несколько штрихов, добавляющих безликой стене индивидуальности. Так что каждый мог увидеть там лишь то, на что был способен.

– Совершенно определенно горы, – важно подтвердила Мэлоди, – и шапки снега. Очень красиво, мэм, – добавила она вежливо.

Была ли эта вежливость результатом выволочки от Тэссы или просто новой игрой, Холли не разобрал, но ему и не было интересно.

– Хм, – Мэри Лу все еще хмурилась, – действительно красиво? В таком случае, дорогая, не могла бы ты снять ту табличку с двери? А я пока приготовлю вам по огромной чашке какао с большим количеством маршмеллоу, да? И, думаю, шоколадные бисквиты, хорошо?

– И латте, – подсказал Холли.

Мэри Лу не удостоила его ответом, ушла за стойку и загремела посудой.

Тэсса разместила девочек за столиком рядом с Холли, напрочь игнорируя любопытные взгляды Милнов, которые завтракали со вчерашним толстячком.

– Итак, – произнесла она спокойно, – ради чего вы довели свою тетю до нервного срыва?

– Она тупая, – тут же сказала Мэлоди.

– Ничего не понимает, – согласилась с сестрой Лагуна.

– И противная.

– И очень смешно нас боится.

– Нравится, когда вас боятся? – уточнила Тэсса почти равнодушно, но Холли поежился.

– Это забавно, – ответила Мэлоди насмешливо.

– И полезно, – поддакнула Лагуна.

– Понятно, – Тэсса посмотрела поверх их голов в окно, – и где ваши родители?

Девчонки тут же будто в рот воды набрали.

– Тут понадобится помощь старины Фрэнки, – заметил Холли, к которому уже вернулось его беззаботное настроение. – Рассказать вам про старину Фрэнки, девочки? Всякий, на кого он только посмотрит, всегда говорит правду и только правду.

– Так не бывает, – протянула Лагуна, переглянувшись с сестрой.

– Да ну? – заулыбался Холли. – Неприятно, наверное, узнать, что не только у вас есть суперсила. Тут таких суперсильных – пруд пруди, шагу ступить негде.

– А вы что умеете? – спросила Мэлоди, недоверчиво задирая нос.

– Ну, я нарисовал вон ту стену. С горами и шапками снега.

– Это не сила, – сказала она. – Просто талант. С его помощью ты не станешь успешным.

– А успешным становится только тот, кто умеет запугивать других? – спросил Холли.

– Ну, вроде того, – Лагуна отвела все же глаза.

Кажется, она была рассудительнее своей сестры.

– Ску-ко-та, – объявил Холли. – И полная чушь. Знаете, что круто на самом деле? Альпаки! Давай, Тэсса, закажем их побыстрее!

И тут двери пекарни распахнулись, и внутрь ввалился Малкольм Смит собственной мертвой персоной. На его торжественном черном костюме была земля.

– Чашечку кофе, пожалуйста, – произнес он небрежно.

Мэри Лу выронила из рук поднос и завизжала так пронзительно, что даже баньши Фанни ей бы обзавидовалась.

* * *

Книга лежала на почетном пьедестале из белого мрамора. На обложке было написано «Моя смертельная любовь. Нет, подождите, ненависть». Автор – Вероника Смит. На задней обложке, которую сейчас не было видно, красовалась фотография автора.

Другое фото Вероники – огромное, вставленное в золотистую раму – располагалось прямо над пьедесталом. На снимке красивая девочка-подросток смеялась в камеру, и счастье, и юность, и радость отражались, подобно солнечным зайчикам, на ее лице.

– Что же, – сказала мама Вероники, меняя цветы в вазе, – по крайней мере, наша дочь не похоронила себя в какой-то дешевой забегаловке, а стала успешным писателем.

– Наверняка она богата и счастлива, – поддакнул ее муж.

Этот разговор повторялся по крайней мере один раз в день.

– Уверена, что она все это выдумала, – мама погладила обложку, – у девочки всегда была богатая фантазия.

– Конечно, выдумала. Вероника никому не позволила бы вытирать о себя ноги, – убежденно согласился отец. – Живет, поди, в большом доме и воспитывает очаровательных малюток, а ее добряк-муж стрижет газоны по субботам.

– Да-да, – мама засмеялась. – Когда-нибудь Вероника обязательно к нам вернется, и мы увидим, как были правы.

Глава 5

Фанни давно не видела кого-либо столь же усталого, как Джулия Красперс. У несчастной слипались глаза, она шла, едва-едва переставляя ноги и бесконечно жалуясь.

– Вы понимаете, – бормотала она, – сестра просто оставила их на моем пороге, как будто это была какая-то посылка! Она даже не зашла в дом, чтобы поздороваться, дала по газам и укатила на кабриолете, оглушительно рыдая. Это была отвратительная сцена – все соседи просто-таки высыпали на улицу, чтобы поглазеть. А я стояла в халате, ведь было воскресное утро, в тапочках и с зубной щеткой в руке и никак не могла понять, что же именно только что произошло. «Ах ты боже мой, – сердито воскликнула одна из девочек, – пригласите же нас наконец в дом».

И я только тогда увидела, что возле их ног стоят чемоданы, и подумала что-то вроде – но ведь до рождественских каникул еще далеко, для чего сестра привезла мне своих дочек, как же они будут ходить в школу, ведь их дом так далеко! Поймите, я педагог, преподаю историю мировой культуры в университете, и академическая успеваемость – это так важно!

– Ах, дорогуша, – ответила Фанни ласково, – вам просто нужно поспать. Видите? Вот пансион, в котором мы отлично разместим вас вместе с вашими племянницами.

– Ах, нет-нет, – закричала вдруг Джулия с ужасом и так крепко вцепилась в ее локоть, что это было даже больно. – Только не с девочками! Я так сильно их боюсь!

– Мы обязательно что-то придумаем, – твердо заверила ее Фанни и задумалась.

Хорошо бы временно подкинуть рыжих бестий Тэссе – уж она-то как никто умела наводить порядок и внушать почтение. Но замок на скале был таким старым, что бо́льшая часть комнат находилась в удручающем состоянии, и только две спальни на втором этаже более-менее годились для жизни. Одну занимала Тэсса с Фрэнком, другую Холли – и вряд ли этот трепетный цветочек позволил бы сдвинуть себя с места.

К тому же отношения между этими тремя напоминали дремлющий перед извержением вулкан, и Фанни бы не хотелось, чтобы кто-то еще пострадал, когда магма, наконец, пробьется наружу и лава погребет под собой обитателей замка.

У доктора Картера было достаточно просторно, но он ни за что бы не принял под свою крышу двух девочек-подростков, не после того, как его обвинили в тех мерзких домогательствах.

Фанни и Кенни ютились в крохотной комнатке над магазином.

Мэри Лу жила с отшельником Эрлом, и подселять к ним взбалмошных девчонок было смертельно опасно. У невыносимой Бренды и сварливого Джона уже было на попечении достаточно детей. Злюка Камила Фрост совершенно не годилась в опекунши, пусть и кратковременные, равно как и чокнутая пьяница Вероника Смит.

Оставался только один дом, который подошел бы для близняшек, но Фанни была уверена, что его хозяева не будут рады гостям.

– Все будет хорошо, – снова повторила она, – здесь вы сможете отдохнуть.

Возле пансионата стоял незнакомый роскошный автомобиль – ах да, Тэсса предупредила, что третий номер занял некто Уильям Брекстон, который прибыл вчера и с которым Фанни еще не успела познакомиться. Обе двери красного «Астон Мартина» были распахнуты, и на ступеньках здания валялись необъятные яркие штаны в гавайском стиле.

Решив разобраться с этим позже, Фанни перешагнула через них и ввела Джулию внутрь. И тут привычка ничему не удивляться, которая сама по себе появляется у всякого, кто достаточно долго прожил в Нью-Ньюлине, дала трещину.

Обычно в центре холла стояли разнокалиберные старые кресла, на журнальном столике валялась подписка «Расследований Нью-Ньюлина» за позапрошлый год, стойку портье здесь заменяла барная стойка, за которой располагались старенький холодильник и кофеварка, а в буфете хранились печенье и консервы на тот случай, если кто-то из постояльцев внезапно проголодается.

Фанни и сама жила здесь достаточно долго, и за все это время ничего в холле не менялось, разве что однажды Тэсса переклеила обои.

Но сейчас здесь царил полный хаос. На стойке и столике валялась разнообразная одежда – рубашки, пуловеры, пижамные штаны. Посреди холла стоял таз с мыльной водой, в которой отмокала фиолетовая фетровая шляпа. Кресла оказались сдвинуты в сторону, а между ними на полу лежал мешок-трансформер, вокруг него все было усыпано обертками от шоколадок и пустыми упаковками от чипсов.

– Подождите минутку, – попросила Фанни, выпустила руку Джулии и подошла к буфету, в ящике которого хранилась связка ключей от номеров.

Бедняжка даже не обратила внимания на бардак, продолжая заунывно бубнить себе под нос:

– Я хочу сказать – да ладно, разве можно просто привезти тебе двух девочек и уехать прочь, даже не выпив чаю? Я ведь совсем их не знаю, моя сестра родила дочерей от случайного дальнобойщика, с которым познакомилась в баре. Он был рыжим и веселым – вот и все, что она могла про него сказать. Потом она писала, что, кажется, у девочек есть кое-какие генетические особенности, но я думала, это аллергия, или близорукость, или что-то в этом роде. Детские фото, которые я получала дважды в год, вот и все, что я знала про племянниц! И вдруг они оказываются в моем доме с чемоданами, и это в воскресное утро!

Фанни снова взяла ее под руку и повела наверх:

– Так как вы оказались в Нью-Ньюлине?

– Бирка с адресом была приклеена к их чемоданам. Я думала, нам тут помогут! А теперь оказывается, что мы зря ехали в такую даль.

Открыв перед ней дверь в номер, Фанни распахнула занавески, открыла окно, впуская прохладный морской воздух, и посоветовала:

– Примите пока душ, а я сделаю вам чай и принесу что-нибудь перекусить. Думаю, вам станет лучше после…

Джулия, ничего не ответив, шагнула вперед, упала на кровать как подкошенная, свернулась в позу эмбриона, обняв руками колени, и тут же заснула.

– Ну, может, обойдемся и без чая, – протянула Фанни, разглядывая ее. Накрыла пледом и вздохнула.

Завибрировал телефон – в чате деревни происходило какое-то волнение.

Фанни посмотрела на экран.

ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ ВСЕГО НЬЮ-НЬЮЛИНА.

ЭТО СРОЧНО. ЭТО ВАЖНО. ВСЕМ БЕЗ ИСКЛЮЧЕНИЯ.

СЕЙЧАС. ПРОФЕССОР ЙЕН ГАСТИНГС.

Камила Фрост: Можно подумать, если вы перестанете повторять по сто раз, что вы профессор, кто-то об этом забудет.

Кенни: Я возьму термос с чаем и булочки.

Доктор Картер: Последние исследования показали, что люди, которые используют капслок, страдают истерическим расстройством или манией величия.

Сварливый Джон Хиченс: Да вы издеваетесь.

Дебора Милн: Мне кажется, профессор, вы преувеличиваете.

Эллиот Новелл: В такую рань?

Отшельник Эрл:!!!

Невыносимая Бренда: Напомните мне, что вообще делает в Нью-Ньюлине этот странный профессор?

Фанни засунула телефон в карман, озадаченно почесала в затылке и прикрыла окно, чтобы Джулия не замерзла.

А потом поторопилась вниз.

В Нью-Ньюлине сроду не было никаких общих собраний. Жители деревни в единственный раз собрались все вместе, чтобы подписать петицию против назначения Тэссы Тарлтон.

Признаться, это им не очень-то помогло.

Еще раз удрученно поглазев на учиненное в холле безобразие, Фанни обмоталась шарфом поплотнее и вышла на улицу. Ей было идти всего ничего – кроме как на лужайке у кладбища, негде было проводить собрание, а это было прямо перед пансионатом.

Фрэнк Райт, чья мастерская располагалась на заднем дворе дома Тэссы, тоже уже был здесь.

Как всегда угрюмый и немногословный, он прятал свои глаза-радары за темными очками, отчего выглядел чересчур пафосно.

За несколько проведенных здесь месяцев он так и не научился чувствовать себя комфортно с местными обитателями, в отличие от Холли, который в любом обществе был как рыба в воде.

Фанни и сама не знала, почему все время сравнивала этих двоих, но она сравнивала и время от времени спрашивала себя, поступает ли так же Тэсса.

– Привет, – неловко проговорил Фрэнк и усмехнулся, – не знаешь, что такое стряслось?

– Ну ты же знаешь этого Гастингса, – засмеялась Фанни. – Он слишком серьезно ко всему относится. Это бывает с теми, кто долгое время считал себя важной шишкой, а потом оказался не у дел.

У Фрэнка шевельнулись губы, наверняка он хотел возразить, что и Тэсса долго была важной шишкой, но решил промолчать, потому что не видел смысла спорить.

И вообще разговаривать без лишней необходимости.

Фанни очень старалась быть с ним дружелюбной, но он пугал ее с первой встречи. У Фрэнка было лицо душегуба и накачанное тело бойца без правил.

Поэтому она очень обрадовалась, когда к ним присоединилась Вероника Смит, пришедшая со стороны пляжа. Она была в ярости.

– Срочно! Всем! Сейчас! – передразнила Вероника, опускаясь на скамейку у кладбищенской ограды. – Только послушайте, как он раскомандовался! Кто такой этот Йен Гастингс? Почему он ведет себя так, как будто здесь самый главный?

Со стороны холма спустился отшельник Эрл, настороженный и нахохленный.

– Боже, – сказал он с натянутой улыбкой, – я-то думал, что единственный раз, когда мне придется увидеть вас всех, будет день моей свадьбы. Но у меня в карманах полным-полно преднизолона. Вы знаете, что делать, если я начну умирать.

– Даже не сомневайся в нас, – ответила ему Фанни как можно увереннее.

Она ненавидела уколы.

Но Тэсса провела для каждого из них целый курс практических занятий по первой помощи – это в Нью-Ньюлине называлось предсвадебной подготовкой.

Кимберли Вайон, сумасшедшая предсказательница, у которой видения прошлого и будущего мешались в хаотичном порядке, выплыла из-за кустов и провозгласила нараспев:

– Мой дар привел меня сюда в этот час!

– Да конечно, – фыркнула Вероника. – Твой телефон тебя привел сюда. Как и всех нас.

– Напомни мне, твой муж уже вылез из могилы, чтобы продолжать терзать тебя и дальше, или этого еще не случилось? – с рассеянной улыбкой спросила Кимберли.

– Да пошла ты, – крикнула Вероника, – не смей со мной разговаривать! И не смей даже заикаться о моем несчастном муже! Шериф! – ее громкость значительно увеличилась, когда от «Кудрявой овечки» появилась процессия с Тэссой во главе. Рядом с ней шли Холли и две рыжие близняшки, за ними двигались Милны, Мэри Лу, Кенни и все остальные. Профессор Йен Гастингс шагал немного в стороне от всех. – Я клянусь, что утоплю Кимберли в море, если она еще раз хоть что-то мне предскажет!

– Вероника, – крикнула в ответ Тэсса, – Кимберли сейчас наименьшая из твоих бед. У нас тут… эм… неожиданность.

Холли звонко засмеялся, как будто его ужасно веселило происходящее. Фрэнк нахмурился еще сильнее.

– Какая еще неожиданность? – заинтересовалась Фанни.

Йен Гастингс проворно выскочил вперед, явно намереваясь перехватить инициативу.

– Я собрал вас здесь, – сказал он напыщенно, – потому что считаю, что Тэсса Тарлтон безответственно подходит к своим обязанностям. Я хочу поставить вопрос о ее компетенции на посту констебля и главы администрации Нью-Ньюлина, а также смотрителя кладбища…

– Шерифа и мэра, – угрюмо поправил его Фрэнк.

– Ну-ну, в вашем возрасте вредно страдать такой ерундой, – сказала невыносимая Бренда и потрепала профессора по плечу. – Холли, дорогуша, поди сюда. Я принесла тебе целую корзину клубники в благодарность за альпак.

– Вы моя прекрасная леди, – воскликнул Холли и галантно поклонился, целуя морщинистую старушечью руку.

– Тэсса Тарлтон не воспринимает серьезно вызовы, которые ставит перед ней Нью-Ньюлин! – надрывался Йен Гастингс.

– Милны, – с широкой улыбкой проговорила Тэсса, – вы уже познакомились с Лагуной и Мэлоди? Посмотрите, какие милые девочки.

Милые девочки с большим интересом уставились на мохнатые ушки Деборы и Билли.

Фанни удовлетворенно кивнула, обрадовавшись тому, что они с Тэссой мыслят в одном направлении. Да, Милнам придется проявить совсем не свойственное им гостеприимство.

– Вероника, – позвала Мэри Лу дрожащим голосом, – твой муж Малкольм прямо сейчас лопает вишневый пирог в моей пекарне. Я предложила ему яблочный, но он так оскорбился, как будто в яблоках есть что-то особо отвратительное. Я хочу сказать – откуда? Откуда такая ненависть к яблокам?

– Это у него с детства, – объяснила Вероника, – его мачеха… Что? – Тут она схватилась за грудь. – Как? Что это значит? Мой Малкольм? Вишневый пирог? Это какая-то шутка?

– Та-дам! – торжествующе захохотала Кимберли Вайон. – И вот оно: твой муж уже вылез из могилы, чтобы продолжать терзать тебя и дальше! А я предупреждала!

– Об этом надо заявить, – упрямился Йен Гастингс, – нельзя, чтобы мертвецы ходили среди нас, как будто так и должно быть! Есть же компетентные органы!..

– Тэсса, – простонала Вероника, оседая на скамейку, – кажется, у меня ноги отнялись. Я не могу встать. И в глазах темнеет.

– Пропустите, – доктор Картер пробился к ней через толпу, опустился на колени прямо в лужу и положил руку на грудь Веронике. – Дыши, дорогая. Дыши вместе со мной. Вдох. Выдох. Вот так, хорошо.

– И что? – задыхаясь, спросила Вероника. – Правда лопает вишневый пирог? Средь бела дня? Тэсса, что это значит?

– Понятия не имею.

– Вот! – обрадовался Йен Гастингс. – Она понятия не имеет! Как может провозглашать себя шерифом тот…

– Ну и балаболы же эти профессора, – проворчал сварливый Джон и побрел обратно к своему дому, держа Артура за руку.

Мальчик шел за ним, волочась нога за ногу и все время оглядываясь на рыжих близняшек. И вдруг достал из кармана несколько леденцов, подул на них, и они поплыли по воздуху к девчонкам, чтобы зависнуть прямо перед их носами.

Мэлоди и Лагуна одинаково вытаращили глаза, как будто они были единственными в мире, кто умел творить чудеса. Наверное, они впервые повстречали такого же телекинетика, как и они.

Артур засмеялся и пошел за Джоном куда бодрее.

Близняшки взяли леденцы и синхронно сунули их за щеки.

– Вероника, тебе надо завязывать с выпивкой, я тебе как врач говорю, – объявил доктор Картер.

– Если бы твой муж вылез из могилы за вишневым пирогом, посмотрела бы я на тебя, – огрызнулась Вероника, размазывая слезы по щекам.

Фрэнк вдруг подошел к ней, наклонился и поднял ее на руки.

– Я отнесу, – сказал он и пошел к пекарне.

Вероника обняла его за шею и притихла, умоляющими глазами глядя на Тэссу.

– Пойду-ка я с ними, – озабоченно проговорил доктор Картер и встал с колен.

– Я не понимаю, – профессор Йен Гастингс сел на освободившуюся скамейку, – почему вы все такие равнодушные? Неужели всем плевать на самоуправство Тэссы?

– Божечки, она ведь не знает, что Малкольм хочет развода, – жалостливо вздохнула Мэри Лу и тоже сорвалась с места, – нельзя оставлять ее одну с такими новостями!

– Понимаете, – сказала Фанни Милнам, – тетя близняшек на грани нервного срыва. Им надо пожить где-нибудь какое-то время.

– Где-нибудь – это где? – испугался Билли.

– Какое-то время – это сколько? – ахнула Дебора.

– Ну, не так уж и много в нашей деревне больших и удобных домов…

– Но наши картины, – Дебора Милн тревожно тронула Тэссу за руку, – наши бесценные произведения искусства!

Тэсса посмотрела на нее в упор.

Она умела так смотреть, что люди сразу вставали на правильную сторону, Фанни это давно заметила.

Дебора часто заморгала.

– Конечно, – понурилась она, – разумеется.

– Мэлоди, – Тэсса развернулась к близняшкам и поправила воротник на пальто у одной из них, – Лагуна, вашей тете надо немножко отдохнуть. А вы пока поживете у Милнов.

– Мама тоже сказала, что устала, – проговорила Лагуна с вызовом, – и уехала. Джулия тоже сбежит?

– А это зависит от того, как сильно вы ее достали по дороге сюда, – безжалостно ответила Тэсса. – Люди в принципе не любят, когда над ними издеваются. Вот такие они законченные эгоисты.

– Разве в таких случаях не надо врать? – с запинкой спросила Мэлоди. – Ну, типа, нас никто не бросит… Мама врала нам все время, пока мы ехали к тетке. Ну, типа, что мы только погостить и все такое.

– Ну, знаете ли, – холодно произнесла Тэсса, – я терпеть не могу вранье и не собираюсь начинать врать из-за двух таких малявок, как вы. Не представляю себе, что будет делать ваша тетя, когда выспится, но уверена, что ничего плохого с вами в Нью-Ньюлине не случится. А если и случится, то я оторву голову любому, кто вас обидит. Но с другой стороны, и вам от меня крепко достанется, если вы начнете доставать своих соседей. Все. Идите уже к Милнам и не путайтесь у меня под ногами.

– Скажи им, – прошипела Дебора, – чтобы не портили наши картины!

– Ну, знаете ли, – четко повторяя холодные и надменные интонации Тэссы, процедила Лагуна, – сдались нам ваши дурацкие картины.

– Ничего они не дурацкие, – немедленно оскорбился Холли. – По крайней мере, пять из них – точно гениальные.

Холли уныло таращился на стопку писем, которые принесла Тэсса из управления.

Бумажных писем – она распечатала каждое из них.

Секретарша Мэри не могла до него дозвониться, потому что он редко включал телефон. И бомбила электронную почту управления Нью-Ньюлина.

– Это ужасно, – простонал он и посмотрел на Тэссу и Фрэнка оленьими глазами, ну или постарался изобразить что-то такое. – Мне в жизни не разобраться со всем этим. Мне нужен секретарь.

– Почему тебе всегда что-то нужно? – спросила Тэсса. – То дворецкий, то секретарь для секретаря.

Фанни, которая забежала к ним на ужин, чтобы тут же вернуться ко все еще спящей Джулии, мужественно взялась за стопку.

– Давай я посмотрю, – предложила она, – пока у меня отпуск и дел все равно никаких.

– Ты же собиралась ставить спектакль, – заметила Тэсса.

– Не отговаривай ее, – шикнул на нее Холли. – Каждый человек имеет право совершить доброе дело!

Фрэнк, который молча чинил раковину – сантехника в доме на скале находилась в никудышном состоянии, – усмехнулся.

– Я не знаю, – призналась Фанни, – у меня какой-то кризис жанра. Я все время думаю о том, что все как-то бессмысленно.

– О, – Холли уставился на нее с восхищением, – как будто вся твоя жизнь ничего не стоит и все как-то тупо и бесполезно?

– Ты знаешь, каково это? – обрадовалась она.

– Неа! – торжественно объявил Холли. – Но меня неудержимо привлекают разные глупости.

– Это от неуверенности, – вдруг сказал Фрэнк, – ты не веришь в Кенни.

– С чего ты это взял, – насупилась Фанни, – у нас ведь серьезные отношения.

– А дубина Фрэнки дело говорит, – кивнул Холли, – он просто тоже не верит в Тэссу. Вы с ним вроде как в одной лодке. Два неудачника, которые в глубине души думают, что недостойны любви. Если бы я вздумал вас рисовать, то это было бы нечто дождливое и серое. Знаете, ветер несет по асфальту одинокие листья, что-нибудь в этом духе. Это была бы самая унылая картина в мире, вот что я вам скажу. Поэтому я никогда не стану ее рисовать.

Тэсса вдруг с такой силой грохнула тарелкой об стол, что все вздрогнули.

– У нас тут ужин или сеанс групповой психотерапии? – резко спросила она.

– Плевать, – спокойно заметил Фрэнк, – очередные бредни Холли. Я точно не чахлый листик на ветру.

Фанни, все еще сердитая, сгребла пачку писем Холли и встала из-за стола.

– Я возвращаюсь к нашей спящей красавице. И еще мне надо надрать одну наглую задницу, которая загадила весь пансионат. Удивительно, на какое свинство способны богатеи. Что ты сделала с Малкольмом, кстати?

– Отправила его обратно под землю. У Вероники случилась настоящая истерика, как только она услышала о разводе. Она была готова сжечь покойника прямо в пекарне, к счастью, ни у кого не нашлось факела.

– В наше время люди ни на что не способны, – хмыкнула Фанни и пошла к выходу.

Фрэнк вылез из-под раковины и тяжело посмотрел на Холли.

– Зачем ты расстраиваешь ее? – хмуро спросил он. – Фанни добрая.

– Протестую. Правда не может никого расстроить…

– Тэсса! – заорала вдруг Фанни из гостиной. – Кажется, Вероника все-таки нашла факел! У тебя кладбище горит!

* * *

Лаванда сидела в машине перед домой своей сестры, Джулии Красперс, курила и задумчиво смотрела, как на поляне за низким штакетником играют незнакомые дети.

Значит, Джулия нашла бирки на чемодане, продала дом, бросила свою блестящую университетскую карьеру и увезла девочек в неведомый Нью-Ньюлин, где о них смогут позаботиться. Наверняка это специальный интернат для детей с особенностями или что-то в этом роде. Нужно было отвезти их туда самой, конечно, но Лаванда не могла избавиться от мысли, что это стало бы ее окончательным падением.

Одно дело – оставить детей собственной сестре, которая всегда была куда более зрелой и ответственной, и совсем другое – отдать девочек в систему. На последнее была способна только очень плохая мать, а Лаванде был важен ее душевный покой.

Она просто не справляется. Ведь у нее есть право не справляться?

Выбросив окурок, Лаванда тронулась с места. Ее ждал Лондон, где она сможет начать все сначала, не оглядываясь назад. И ей даже неинтересно знать, откуда ее интернетовский приятель, представившийся Доктором Кеем, с которым она безжалостно флиртовала, знал о Нью-Ньюлине.