Czytaj książkę: «Между строк»

Глава 1. Стол № 7

Вика опоздала на свадьбу ровно настолько, чтобы войти в зал, когда все уже расселись, и сделать вид, что так и было задумано.

Она поправила платье — тёмно-зелёное, без блеска, с карманами, в которые можно спрятать руки, если станет невыносимо, — и толкнула стеклянную дверь. Внутри пахло белыми цветами, горячим воском и чужим счастьем. Оркестр играл что-то тёплое, но не настолько, чтобы заглушить стук её каблуков. Вика шла вдоль стены, кивала знакомым, улыбалась Артёму, который махал ей от главного стола с видом человека, только что выигравшего в лотерею собственную жизнь.

И тогда она увидела Дениса.

Он сидел спиной, но она узнала его сразу. По тому, как он держал бокал — чуть отставив мизинец, будто всё ещё извинялся за привычку, — по линии плеч, по короткому кивку, которым он отвечал кому-то слева. Восемь лет. Восемь лет она не видела эту спину и почти убедила себя, что не узнала бы.

Узнала.

Вика остановилась так резко, что официант с подносом едва не врезался в неё.

— Девушка, вы к столу? — спросил он.

— Я… да. Наверное.

Она достала из сумочки карточку с рассадкой. Бумажка была помятая, потому что Вика мяла её всю дорогу в такси. «Стол № 7. Виктория Лебедева». Она подняла глаза. Стол номер семь стоял почти в центре, украшенный ветками эвкалипта и толстыми свечами. За ним уже сидели шесть человек. Седьмым, спиной к ней, — Денис.

Вика мысленно пересчитала все решения, которые привели её сюда. Приехать. Надеть это платье. Не ответить на сообщение Артёма «ты точно будешь?» до самого последнего момента. И теперь — стоять посреди зала, как девочка, забывшая текст на сцене.

Она могла уйти. Могла подойти к Артёму, сказать, что ей нужно срочно позвонить, что у неё мигрень, что она забыла выключить утюг. Могла написать ему утром, что подвернула ногу. Он бы понял. Он всегда понимал слишком много.

Но Вика уже шла к седьмому столу.

— Вика! — Артём успел перехватить её по дороге, обнял, пахнув одеколоном и счастьем. — Ты пришла. Я думал, ты снова будешь писать чужие хиты в субботу вечером.

— Я и буду, — сказала она. — Просто сначала поем бесплатно.

Он засмеялся, но глаза у него были внимательные. Он знал. Конечно, он знал. Это он когда-то был общим другом, который устал носить их ссору, как чемодан без ручки.

— Ты за седьмой, — сказал Артём. — Там как раз… все свои.

— Все свои, — повторила Вика.

Она не спросила, кто именно. Он не сказал.

За столом номер семь Денис уже обернулся. Он смотрел на неё, и лицо у него было точно такое же, как у неё секунду назад: будто человек увидел привидение и пытается вспомнить, верить ли в них вообще.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — сказала Вика.

Пауза выросла до размеров слона, и кто-то за столом — кажется, женщина в синем — поспешно подвинула стул.

— Садись сюда. Тут свободно.

Вика села. Между ней и Денисом оказалось полтора метра белой скатерти и ваза с ветками, которые пахли так сильно, что можно было оправдать любую неловкость аллергией.

— Ты выглядишь… — начал Денис и остановился.

— Как человек, который опоздал на свадьбу? — подсказала она.

— Как человек, который знает, что делает, — сказал он. — Тёмно-зелёный тебе всегда шёл.

Вика почувствовала, как что-то внутри неё дёрнулось. Не больно. Просто очень старое.

— Спасибо, — сказала она. — Ты тоже. Галстук не ужасный.

— Это комплимент?

— Это констатация факта. Не приписывай мне щедрость.

Он усмехнулся. И Вика поймала себя на том, что ждала эту усмешку. Не хотела ждать, но ждала.

За столом потекли обычные свадебные разговоры. Кто-то спросил, как ей работается в музыкальной индустрии, и Вика сказала, что пишет тексты для людей, у которых нет времени писать свои. Кто-то спросил Дениса, над чем он сейчас работает, и он ответил: «Делаю проект о том, как люди находят себя после потерь». Вика смотрела в тарелку и думала, что это очень похоже на него. Собирать чужие истории, чтобы не рассказывать свою.

— Ты всё ещё пишешь по ночам? — спросил Денис, когда тарелки унесли.

Вика пожала плечами.

— Ночью меньше отвлекают.

— И больше вдохновляют.

— Ты помнишь.

Она сказала это раньше, чем успела остановиться. Денис посмотрел на неё, и в его взгляде было что-то осторожное, как шаг по тонкому льду.

— Я многое помню, — сказал он. — Например, что ты всегда ела сначала самое нелюбимое, чтобы оставить лучшее на конец.

Вика посмотрела на свою тарелку. Она действительно только что съела брокколи, оставив картофель с розмарином.

— Это стратегия выживания, — сказала она. — Не привычка.

— А по-моему, это очень по-твоему.

— По-моему, ты до сих пор считаешь, что знаешь меня лучше, чем я себя.

— Нет, — сказал Денис тихо. — Я так больше не считаю.

За столом кто-то поднял тост. Все потянулись к бокалам. Вика взяла свой — с белым вином, которое она почти не пила, — и вдруг поняла, что не знает, куда деть руки. Словно в этот момент все её карманы стали тесными.

Денис поднял свой бокал. Он не смотрел на неё, но его локоть оказался совсем близко. Между ними всё ещё были полтора метра скатерти, ваза и восемь лет, но почему-то казалось, что расстояние можно измерить вдохами.

— За Артёма, — сказал он.

— За Артёма, — повторила Вика.

Бокалы не встретились. Они просто поднялись почти одновременно и опустились тоже почти одновременно.

Оркестр заиграл громче. Кто-то позвал танцевать. Женщина в синем ушла к фотографу. За столом стало просторнее, и Вика вдруг почувствовала, что если сейчас не скажет что-нибудь обычное, то скажет что-нибудь настоящее.

— Ты давно в городе? — спросила она.

— Вернулся два месяца назад.

— И как?

— Как человек, который восемь лет учился не возвращаться.

Вика кивнула. Она не стала спрашивать, почему вернулся. Она знала, что не имеет права. Или имела, но не хотела этого права.

Денис вдруг наклонился к ней и сказал почти шёпотом:

— Помнишь, как мы на свадьбе у Лёши делали вид, что не знаем друг друга, потому что поссорились из-за того, кто должен был нести торт?

Вика фыркнула. Не хотела, но фыркнула.

— Это был не торт. Это был салат.

— Точно. Ты сказала, что я несу его, как чемпион по кёрлингу.

— А ты сказал, что я командую, как будто у меня в кармане лежит диплом.

— У тебя его не было.

— У меня его и сейчас нет, — сказала Вика. — Но я всё ещё командую.

Они оба замолчали. И в этой паузе было что-то странное: не примирение, не прощение, даже не разговор. Просто два человека, которые когда-то знали друг друга так хорошо, что теперь не знали, как стоять рядом.

Вика взяла свой бокал и поставила его на скатерть — чуть ближе к центру, почти к руке Дениса. Не чокнулась. Не сказала ни слова. Просто поставила.

Денис опустил глаза. Посмотрел на её бокал. Потом на свой. Медленно, почти незаметно, он сдвинул свой бокал на пару сантиметров в её сторону.

Они не улыбнулись. Не сказали «за мир». Не признали, что это что-то значит.

Но над белой скатертью, между ветками эвкалипта и остывшим картофелем, стояли два бокала — почти рядом. Как флаг перемирия, который никто не решился назвать вслух.

Глава 2. Чужими словами

К десерту за столом номер семь осталось пять человек, и Вика поняла, что это самое опасное число. Пятеро — это уже не толпа, где можно спрятаться за чужим смехом. Пятеро — это почти разговор.

Женщина в синем вернулась с фотографом и потребовала «всех, кто любит Артёма, поднять руки». Все подняли. Вика подняла чуть позже остальных, и Денис это заметил. Он вообще замечал слишком много для человека, который восемь лет не должен был смотреть в её сторону.

— Ты не любишь групповые фото, — сказал он, когда фотограф ушёл.

— Я не люблю, когда меня фотографируют в момент, когда я думаю о чём-то другом.

— А о чём ты думала?

Вика повернулась к нему. На нём был тёмно-синий костюм, немного мятый в плечах, и рубашка без галстука — галстук он всё-таки снял, и теперь воротник был расстёгнут на одну пуговицу. Она помнила, что он всегда так делал к середине вечера. Снимал галстук, как будто снимал роль.

— Я думала о том, что торт, кажется, будет с фисташкой, — сказала она. — А я не люблю фисташку.

— Ты любишь фисташку.

— Я любила фисташку. Люди меняются.

— Люди меняются, — согласился Денис. — Но не в отношении фисташки.

Вика хотела ответить что-то колкое, но вместо этого взяла ложку и принялась рассматривать скатерть. Белая, крахмальная, с едва заметным узором. Если долго смотреть, можно было представить, что это карта. Острова. Берега. Места, где они никогда не были.

— Ты сейчас над чем работаешь? — спросил Денис. — Кроме тортов и чужих хитов.

— Над альбомом для одной певицы. Она поёт о том, как сложно любить. Я пишу о том, как сложно любить. Вместе получается очень убедительно.

— А про что ты пишешь для себя?

Вика подняла на него глаза.

— В смысле?

— Ну, у тебя же есть что-то своё. Не для заказчика. Не для певицы, которая поёт о любви в трёх октавах. Своё.

Она положила ложку. Аккуратно, чтобы не звякнула.

— Я пишу только для других, — сказала она. — Так проще.

— Проще что?

— Проще не отвечать на вопросы, которые ты задаёшь.

Денис не отвёл взгляд. Он вообще не отводил взгляд, и это было хуже всего. Вика привыкла, что люди отводят глаза, когда она шутит. Это такой социальный рефлекс: пошутил — все отвернулись, можно выдохнуть. Денис не отвернулся.

— Ты всегда так делала, — сказал он.

— Что делала?

— Пряталась за чужими словами.

Вика почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Не больно. Просто очень точно.

— Я не прячусь. Я работаю.

— Я не про работу.

— А про что?

— Про то, как ты в школе писала сочинения за весь класс. Помнишь? У тебя был список тем, и ты подбирала каждому его собственный голос. Кате — про любовь к родине, потому что она не умела говорить о любви. Мише — про свободу, потому что он боялся её. А себе ты никогда ничего не писала.

Вика смотрела на него и думала, что он не имеет права это помнить. Не имеет права сидеть за этим столом, в этом костюме, с этим расстёгнутым воротником, и говорить о ней так, будто он всё ещё её знает.

— Ты сейчас пытаешься меня проанализировать? — спросила она. — Или это часть твоего проекта о людях, которые находят себя после потерь?

— Это просто разговор.

— Нет, — сказала Вика. — Ты никогда не говоришь просто так. Ты всегда собираешь материал.

Он откинулся на спинку стула. На секунду ей показалось, что она его ударила. Не сильно, но в самое слабое место.

— Справедливо, — сказал он.

— Я знаю.

— Но я всё равно спрошу. Ты пишешь что-то своё?

Вика взяла бокал. Вино было тёплым и слишком сладким. Она сделала глоток и поставила бокал обратно, почти на то же место, где он стоял раньше — рядом с его бокалом. Она не специально. Просто рука сама.

— Я пишу чужими словами, потому что свои слишком громкие, — сказала она.

Это вырвалось раньше, чем она успела придумать шутку. Раньше, чем успела спрятаться. Вика замолчала и посмотрела на скатерть, на карту островов, которые никуда не вели.

Денис ничего не сказал. Он просто сидел рядом, и его молчание было не пустым, а каким-то очень внимательным. Как будто он держал в руках что-то хрупкое и боялся уронить.

Оркестр заиграл медленную песню. Кто-то за соседним столом засмеялся. Женщина в синем ушла танцевать с мужчиной в клетчатом пиджаке.

А Вика всё смотрела на два бокала, стоящих почти рядом, и думала, что впервые за восемь лет сказала правду человеку, который не должен был её слышать.