Czytaj książkę: «La Vanda»

La Vanda

Аннотация

Десять лет Лада Вандышева выходит на красную дорожку так же точно, как на сцену, — по счёту, по свету, без права на фальшивую ноту, и за эти годы она научилась улыбаться даже тогда, когда внутри всё кричит об усталости. La Vanda хочет совсем другого: собственного имени без лейбла, тишины без графика, дома, где не нужно улыбаться по расписанию. Но за ней стоит человек, который считает её своим произведением и готов разрушить всё, что ей дорого, лишь бы не отпускать без боя. Рядом появляется мужчина, чьё рукопожатие сбивает заученный протокол благотворительного вечера — Сергей Орлов умеет держать дистанцию с кем угодно, кроме неё, и это умение может стоить ему важнейшего назначения. Лада боится не публики и не камер, а того, что снова станет чьей-то собственностью, пусть даже по любви, а не по контракту. Получится ли ей остаться собой, выбирая между свободой и человеком, ради которого вдруг хочется остаться?

Глава 1. Рукопожатие не по сценарию

Вспышки бьют сразу с трёх сторон, и я привычно разворачиваю плечо туда, где свет ложится мягче, — десять лет учат телу то, чему не учит никакая консерватория. Выхожу из машины, каблук скользит по мокрой плитке, и я на автомате ловлю равновесие, не переставая улыбаться. Платье цвета лаванды — ну разумеется, лаванда, кто бы сомневался, — тянет в районе рёбер, и я незаметно поправляю его, пока объективы щёлкают, как будто фотографируют не меня, а саму идею меня.

«Лада, сюда! Лада, в профиль! La Vanda, один вопрос!»

Я не оборачиваюсь на последнее. Вопросов сегодня будет достаточно, и не от журналистов.

Это тоже выступление, просто без музыки. Без зала, без партитуры, без права на фальшивую ноту — камера её не прощает так же беспощадно, как не прощает её ухо концертмейстера. Разница только в том, что на сцене я знаю, где кончается номер. Здесь номер не кончается никогда, просто меняется декорация: сегодня — мрамор и шампанское, завтра — перелёт, послезавтра — студия.

У входа, у огромных дверей, подсвеченных снизу синим, меня уже ждёт Фирс. В смокинге, который сидит на нём так, будто сшит прямо на мышцы, а не на обычное мужское тело, с бородкой, подстриженной будто под линейку, он похож на человека, который только что вышел из спортзала и случайно попал на светский раут. Татуировки на запястьях выглядывают из-под манжет — остатки той жизни, которую он давно закрасил пиджаками от итальянских портных, но не кожей.

— Вот она, — говорит он громко, раскидывая руки, и толпа вокруг чуть расступается, как будто ему положено больше места, чем другим. — Моя звёздочка.

Объятие у него крепкое, пахнет дорогим одеколоном и чем-то спортивным, протеиновым, вечным. Он держит меня чуть дольше, чем нужно просто для камер, — ровно столько, чтобы шепнуть на ухо:

— Сегодня важно, Ладушка. Очень важно. Тут все, кто решает твою судьбу. Улыбайся так, будто ничего ещё не решено.

— А разве решено? — спрашиваю я тихо, не переставая улыбаться в объективы.

— Будет решено, когда я скажу, что решено, — отвечает он с той же улыбкой, широкой, отеческой, которая у него работает безотказно уже лет двадцать. — Ты моё произведение, детка. Я свои произведения просто так из рук не роняю.

Я киваю, будто соглашаюсь, хотя внутри что-то тонкое и упрямое сжимается в кулак. Произведение. Как будто я картина, а не человек, который десять лет не спал нормально дольше трёх ночей подряд.

Улыбаться я умею даже тогда, когда внутри пусто, — это, пожалуй, единственное, чему меня действительно хорошо научили за эти годы. Мышцы лица помнят рисунок счастья лучше, чем я сама помню, каково это — быть счастливой без репетиции. Я улыбаюсь гостям, улыбаюсь официанту с подносом шампанского, улыбаюсь двум журналисткам из глянца, которые синхронно наклоняют головы, будто у них общий суфлёр.

— Контракт подпишут до Нового года, — говорит Фирс, уже тише, уже деловым тоном, пока мы идём к залу сквозь строй гостей, кивающих нам обоим одинаково почтительно. — Но нужно, чтобы тебя видели рядом со мной. Единым фронтом. Чтобы ни у кого не было сомнений, кто тут решает.

— А у меня есть сомнения, — говорю я легко, почти шутя, хотя шутки в этом ровно ноль. — По поводу того, кто решает.

Фирс смеётся, запрокинув голову, как будто я сказала самую удачную остроту вечера, и этим смехом ловко закрывает тему, не отвечая ни слова по существу. Нить разговора, как и нить контракта, остаётся у него в руках, он просто вежливо позволяет мне подержаться за край.

Мы входим в зал, и свет здесь уже не вспышечный, а ровный, золотистый, льющийся с хрустальных люстр на паркет, по которому ходят люди, стоящие своей ценностью больше, чем весь этот особняк вместе с паркетом. Я скольжу взглядом по толпе — лица, лица, знакомые по телевизору, по форумам, по колонкам в деловых изданиях, — и останавливаюсь на одном, незнакомом.

Он стоит чуть в стороне от основной группы, у окна, в костюме настолько безупречно сидящем, что это сразу выдаёт либо очень хорошего портного, либо очень дисциплинированную жизнь, а скорее всего — и то и другое сразу. Высокий, подтянутый, с той спокойной прямой спиной, которая бывает либо у военных, либо у людей, привыкших, что на них смотрят и оценивают каждую секунду.

— Это кто? — спрашиваю я у Фирса вполголоса, кивая почти незаметно.

— А, этот, — Фирс машет рукой, как будто речь идёт о мебели. — Из Правительства. Пресс-секретарь какой-то, большая шишка по медийной части. Подойдём, поздороваешься, улыбнёшься, и дальше по программе.

Я мысленно готовлюсь к очередному рукопожатию из разряда вежливых и забываемых — тёплая сухая ладонь, дежурная фраза про то, как приятно, что искусство и государство идут рука об руку, фотография для пресс-службы, и всё, галочка поставлена. За десять лет таких рукопожатий у меня накопилось, наверное, на небольшой стадион.

Я ещё не знаю, что эта рука окажется не той температуры, которую я ожидаю.

* * *

Фирс ведёт меня дальше, и мы пристаём к очередной группе, как лодка к очередному причалу. Журналистка из делового издания — я помню её ещё с пресс-конференции три года назад, когда она спрашивала, правда ли я уйду со сцены ради семьи, — теперь интересуется моими «творческими планами на независимой основе», выговаривая эти слова так осторожно, словно пробует лёд на прочность.

— Планы простые, — отвечаю я, держа голос ровно на той ноте, которую от меня ждут, — писать то, что хочу, а не то, что красиво смотрится в годовом отчёте.

Фирс смеётся первым, громче, чем нужно, и этим смехом быстро берёт разговор на себя, как перехватывают микрофон у того, кто сказал что-то не по тексту. Спонсор рядом с журналисткой, седой мужчина с запонками размером с ноготь большого пальца, понимающе кивает, хотя явно не понимает ни слова из того, что я имела в виду.

Я улыбаюсь, киваю, пожимаю чьи-то руки — вся эта хореография отработана до автоматизма, я могу танцевать её во сне, с закрытыми глазами, с температурой под сорок. Новая этика индустрии, вот как это называется в пресс-релизе: артистка, которая сама распоряжается своим творчеством. Выглядит красиво. На деле я стою посреди зала и жду, когда мужчины в костюмах договорятся между собой, что со мной делать дальше.

— Контракт на финальной стадии, — говорит Фирс кому-то из спонсоров вполголоса, но так, чтобы я услышала, — юристы заканчивают, но, сами понимаете, есть вопросы, которые решаются не на уровне бумаг. На уровне выше.

— На каком именно выше? — спрашиваю я, стараясь, чтобы в голосе было больше любопытства, чем раздражения.

— Ладушка, — Фирс кладёт руку мне на плечо, лёгкую, почти невесомую, и всё равно тяжёлую, как будто на ней написано десять лет моей жизни, — у меня связи, которые работают лучше любых юристов. Доверься мне.

Доверься мне — фраза, которую я слышу от него с двадцати лет, и каждый раз она означает одно и то же: сиди, улыбайся, остальное не твоё дело. Внутри что-то коротко сжимается, знакомый укол, который я давно научилась не показывать на лице. Опять мужчины решают, опять я — витрина, за которой идёт торг, о котором меня не считают нужным спрашивать напрямую.

Я отворачиваюсь на секунду, беру бокал с подноса проходящего официанта, просто чтобы руки были заняты, и в этот момент снова вижу его. Того, из Правительства. Теперь он ближе, стоит у соседней группы, разговаривает с кем-то в форме, вежливо кивает, но взгляд у него скользит по залу, и когда он на мгновение останавливается на мне, в нём нет ничего из того, что я привыкла видеть. Ни узнавания фаната, ни профессионального интереса чиновника к медийному лицу, ни скуки человека, которому положено здесь находиться. Он смотрит так, будто решает какую-то задачу, в которой я — не ответ и не вопрос, а что-то третье, ещё не названное.

Я быстро отвожу глаза, делаю глоток шампанского, которое оказывается тёплым и невкусным, и говорю себе, что показалось. Освещение здесь такое, что кажется всякое.

— Дамы и господа, — голос ведущего разносится по залу, усиленный микрофоном, слишком бодрый для этого часа, — позвольте провести небольшой протокольный момент и представить друг другу некоторых наших уважаемых гостей.

Фирс тут же оживляется, выпрямляет спину, поправляет манжету — он любит протокольные моменты, они дают ему лишние тридцать секунд в кадре. Он берёт меня под локоть, и мы вместе с ещё несколькими парами гостей начинаем движение к центру зала, туда, где уже выстраивается небольшая очередь рукопожатий, улыбок для камер, фраз про честь и искусство.

Я иду, разглядывая паркет под ногами, и краем глаза вижу, что тот самый мужчина у окна тоже трогается с места, в ту же сторону, что и мы, будто нас обоих тянет одной и той же невидимой нитью протокола.

Фирс что-то шепчет мне на ухо про то, кому сегодня нужно особенно понравиться, но я почти не слышу слов, только тон, привычный, покровительственный. Я готовлюсь к следующему пункту программы, мысленно включаю ту самую улыбку, которую мышцы лица помнят лучше меня самой, и жду рукопожатия, которое должно быть вежливым, тёплым и совершенно забываемым, как сотни до него.

* * *

Ведущий называет моё имя — «La Vanda», с ударением на последний слог, иностранным, будто пробует на вкус чужое слово, — и я включаю улыбку номер три, ту самую, дружелюбную-но-с-достоинством, которая хорошо смотрится с любого ракурса. Рука уже тянется вперёд раньше, чем я успеваю подумать, сама, на автопилоте, отработанном за десять лет рукопожатий с теми, от кого зависит моя жизнь.

Очень приятно. Наслышана о вашей работе. Какой прекрасный вечер.

Три фразы наготове, как три аккорда одной и той же песни, которую я могу сыграть с закрытыми глазами, транспонировать в любую тональность под любого министра, продюсера, спонсора — и забыть через минуту после того, как отпущу чужую ладонь.

— Сергей Орлов, — говорит он коротко, без отчества, без должности, будто мне и так всё обязаны были сказать заранее, и, в общем, да, обязаны были, Фирс уже шепнул что-то про Правительство, но факт того, что сам он не стал добавлять титул, царапает приятно, как будто он не нуждается в том, чтобы его представляли полностью.

Его ладонь сухая и тёплая, пожатие ровное, без того характерного нажима, которым мужчины в костюмах любят напоминать, кто тут главный. И всё было бы совсем обычным рукопожатием номер сто сорок два за вечер, если бы не одна лишняя секунда — ровно одна, я могла бы отсчитать её по метроному, — на которую его пальцы задерживаются вокруг моей руки чуть дольше, чем того требует протокол.

Я поднимаю взгляд. И он смотрит — не поверх моего плеча, как положено смотреть занятому человеку на светском рауте, не вниз, на вырез платья, как смотрят те, кто давно забыл, что я вообще-то пою, а прямо в глаза, спокойно, без улыбки, будто действительно хочет увидеть, кто перед ним, а не какую картинку я для него собрала сегодня утром вместе со стилистом.

Тепло поднимается от ладони вверх, через запястье, через локоть, достаёт до шеи, и я мысленно сразу же нахожу объяснение: духота. В зале действительно душно, слишком много людей, слишком много света от софитов для фотографов, кондиционер явно не справляется с нагрузкой. Обычная физиология, ничего больше.

Я вру себе так гладко, что сама почти верю.

Где-то за спиной Фирс что-то произносит бархатным голосом радушного хозяина, называет меня «жемчужиной нашей индустрии», и я на автомате киваю, не отпуская руку Сергея Орлова ровно на долю секунды дольше приличного, а потом спохватываюсь и всё-таки отпускаю, слишком резко, будто обожглась.

Ладно. Десять лет на сцене, три студийных альбома, бесчисленное количество интервью, где меня спрашивали про личную жизнь так, будто она общественное достояние, — и вот я стою посреди зала и чувствую себя абитуриенткой на вступительных, у которой вспотели ладони перед комиссией. Прекрасно. Просто прекрасно. Видимо, я переработала. Или недоспала. Или это тот самый момент, когда организм, вымотанный гастрольным графиком, начинает выдавать сбои — мерещится химия там, где всего лишь усталость и тёплый зал.

Я бы с удовольствием рассмеялась над собой вслух, сказала бы что-нибудь едкое про женщин, которым после тридцати мерещится романтика в протокольном рукопожатии, но вместо этого просто чуть крепче сжимаю в свободной руке ножку бокала и жду, что он скажет что-то дежурное, забываемое, как и всё остальное сегодня.

— Рад, что вы нашли время прийти, — говорит он. Голос у него низкий, без той искусственной теплоты, которую обычно включают чиновники перед камерами, скорее сдержанный, как будто каждое слово он сначала проверяет, стоит ли оно того, чтобы его произносить. — Судя по всему, вечер входит в число ваших немногих выходных.

Простая фраза. Протокольная, даже немного сухая. И всё же в том, как он её произносит — с лёгкой паузой перед «выходных», будто сам понимает, что звучит иронично рядом с человеком, которого только что представили как символ индустрии, — есть что-то, от чего я вдруг не хочу уходить к следующему рукопожатию в очереди.

— Скорее рабочий день в вечернем платье, — отвечаю я, и в этот момент ловлю себя на том, что говорю не ту из заготовленных фраз, а настоящую, свою.

Он коротко, почти незаметно улыбается, одними уголками губ, не разворачивая всё лицо для фотографов, как делают здесь все остальные, и этого оказывается достаточно, чтобы я поняла: вечер не будет таким предсказуемым, каким я его себе представляла в машине по пути сюда.

* * *

— Знаете, что самое увлекательное в подобных вечерах? — я чуть склоняю голову, разглядывая бокал, который так и не допила. — Можно заранее угадать весь сет-лист разговора. «Как вам атмосфера», «Над чем сейчас работаете», «Что для вас значит эта номинация». Я могла бы отвечать, даже если бы меня разбудили среди ночи.

Жду привычного: смешка из вежливости, кивка, что-нибудь про «уникальный талант» и переход к следующей паре рукопожатий. Это тоже часть партитуры, я её знаю наизусть.

— А вам хочется, чтобы я спросил что-то другое, — говорит Сергей Орлов, и в этом нет вопроса, скорее констатация, произнесённая ровно настолько сухо, чтобы я не сразу поняла, шутит он или нет. — Боюсь вас разочаровать: про номинации мне спрашивать особенно нечего, я на них не хожу.

Я приподнимаю бровь. Такого ответа в сценарии не было.

— Серьёзно? Ни разу? Даже из профессионального любопытства?

— Из профессионального любопытства я слежу за рейтингами одобрения, а не за хит-парадами, — отвечает он, и уголок его рта снова чуть дёргается, будто он сам удивляется, что позволил себе это сказать вслух. — Но, если вам нужна отрепетированная фраза про «уникальный талант», я могу попробовать подобрать что-то из методичек. Правда, не уверен, что у нас в Аппарате есть методичка про вас конкретно.

Я невольно смеюсь, коротко, по-настоящему, и тут же ловлю взгляд Фирса где-то сбоку — он уже не смотрит в нашу сторону, но я знаю, что он всегда всё слышит. Неважно.

— Значит, передо мной редкий экземпляр чиновника без домашней заготовки, — говорю я. — Звучит подозрительно. Обычно у вас у всех есть три универсальные фразы на любой случай жизни.

— Есть, — соглашается он спокойно. — Просто сегодня мне не хочется их использовать.

Пауза после этих слов тянется чуть дольше, чем позволяет приличие. Я считаю её, сама того не замечая, будто это не секунды молчания, а такты в партитуре, и мне важно не сбиться со счёта.

— А чего вам хочется? — спрашиваю я, уже не совсем в игровом тоне.

Он смотрит на меня так, будто взвешивает, насколько честным можно быть на вечере, где каждое слово завтра может всплыть в чьём-нибудь телеграм-канале.

— Спросить, скучаете ли вы по дому, — говорит он наконец. — Не по сцене. По дому.

Вопрос застаёт меня врасплох настолько, что я на секунду забываю, что держу бокал, и чуть не выпускаю его из пальцев. За десять лет интервью меня спрашивали про всё, от первого поцелуя до любимого цвета лака для ногтей, но никто и никогда не спрашивал так прямо, без подводки, без связи с новым синглом.

— Дом — это такое растяжимое понятие, — отвечаю я осторожно, выигрывая время. — У меня квартира в Москве, гастрольный автобус, который я знаю лучше, чем собственную спальню, и ещё… — я чуть медлю, — Магнитогорск. Там я выросла. Там до сих пор живут мои братья.

Я произношу это название города и сразу чувствую лёгкий укол, будто сболтнула лишнее — не секрет, в принципе, у меня в каждой биографии написано, откуда я родом, но в этом конкретном разговоре, под этим конкретным взглядом, фраза звучит слишком личной, слишком настоящей для протокольного вечера.

— Магнитогорск, — повторяет он без всякой иронии, просто как факт, который зачем-то решил запомнить.

— Да, но давайте не будем портить вечер географией, — спешу я перевести всё в шутку, прежде чем он успеет спросить что-то ещё более неудобное. — А то я сейчас начну рассказывать про музыкальную школу и свою первую училку по сольфеджио, и вы пожалеете, что вообще подошли.

— Не думаю, что пожалею, — говорит он, и снова эта его манера — ни тени заискивания, ни капли той обязательной обходительности, с которой со мной обычно разговаривают люди его уровня.

Я молчу, подбирая ответную колкость, но она почему-то не находится. Вместо этого я просто смотрю на него чуть дольше, чем планировала, и он не отводит взгляда первым, хотя по всем законам светского этикета обязан был бы уже давно вежливо попрощаться и отойти к следующему гостю.

Где-то рядом звенит чей-то смех, вспыхивает очередная вспышка фотоаппарата, и я ловлю себя на абсурдной мысли, что считаю не такты, а секунды — сколько ещё продлится эта пауза, прежде чем кто-нибудь из нас решится заполнить её словами.

* * *

Краем глаза я ловлю движение у колонны: Фирс стоит с бокалом шампанского, которое, кажется, так и не пригубил, и смотрит прямо на меня. Взгляд у него особенный, выработанный годами — ласковый и требовательный одновременно, как у человека, который всегда уверен, что имеет право управлять твоим вниманием. Он едва заметно поводит подбородком вбок, где рядом с каким-то грузным мужчиной в очках уже переминается с ноги на ногу девушка-организатор с планшетом. Жест читается без перевода: время вышло, Ладушка, туда.

Внутри у меня что-то сжимается, похожее на досаду, только острее. За десять лет я научилась благодарно кивать по сигналу — улыбнуться, протянуть руку, сказать три заготовленные фразы и пойти дальше по списку, как по нотам, где каждая нота заранее прописана чужой рукой. Но сегодня, впервые за очень долгое время, мне физически не хочется делать этот следующий шаг. Хочется остаться здесь, рядом с человеком, который десять минут назад спросил меня не про альбом, а про то, скучаю ли я по дому.

Я чувствую, что улыбка на моём лице на долю секунды становится настоящей растерянностью, прежде чем я успеваю её спрятать. Сергей, кажется, замечает это быстрее, чем я сама осознаю, что произошло: что-то в его лице меняется, будто он тоже увидел Фирса и тоже понял, что сейчас нас разведут по разным углам этого зала, как фигуры на чужой шахматной доске.

— Кажется, вас ждут, — говорит он, и голос у него ровный, безупречно вежливый, такой, каким положено разговаривать с артисткой на протокольном мероприятии. Но пауза перед этими словами — та самая, на долю секунды длиннее нужного — выдаёт, что фраза далась ему не так легко, как должна была.

— Кажется, да, — отвечаю я в тон, с лёгкой улыбкой, за которой прячу что-то куда менее светское. — У меня сегодня плотный график рукопожатий. Всех вас не перержать.

— Жаль, — говорит он просто, без всякой игры, и это «жаль» звучит честнее всех комплиментов, которые мне говорили за вечер.

— Мне тоже, — вырывается у меня прежде, чем успеваю прикусить язык, и я тут же жалею об этой откровенности: слишком прямо, слишком не по сценарию для вечера, где каждое слово завтра может оказаться заголовком. Я спешно добавляю, уже легче: — Но у меня работа — быть лицом новой этики индустрии. А это, поверьте, утомительнее, чем кажется со стороны.

— Охотно верю, — отвечает он, и уголок его рта чуть трогает та самая сухая усмешка, от которой у меня почему-то становится теплее в груди, хотя зал кондиционирован вполне прилично.

Фирс со своей колонны смотрит уже настойчивее, и девушка с планшетом делает маленький шаг в мою сторону, явно готовясь подойти и увести меня под руку, если я сама не сдвинусь с места. Я понимаю, что медлить дальше нельзя — не потому что боюсь Фирса, а потому что знаю: если я задержусь ещё на минуту, кто-нибудь это заметит, и уже завтра в телеграм-каналах будет гадать, что за певица так долго не отпускает пресс-секретаря Орлова.

— Что ж, — говорю я, отступая на полшага назад, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти весело, — был рад познакомиться, Сергей. Берегите себя от скучных вечеров.

— Взаимно, — отвечает он, и в этом слове мне чудится что-то большее, чем простая вежливость — обещание, что разговор ещё не закончен, хотя формально он уже оборван.

Я поворачиваюсь и иду через зал к следующему гостю, туда, где меня уже ждёт улыбающийся грузный мужчина в очках и девушка с планшетом, готовая зачитать его должность и регалии. Спина у меня прямая, шаг уверенный, отработанный за годы выходов на сцену, но где-то между лопаток я физически чувствую, что он всё ещё смотрит мне вслед — не как чиновник на знаменитость, а как-то иначе, так, что хочется обернуться и проверить.

Я не оборачиваюсь. Вместо этого я ловлю себя на мысли, до смешного неуместной для женщины, которая десять лет собирала стадионы и привыкла, что вечер без скуки — редкость, почти праздник: впервые за очень долгое время мне не хочется, чтобы этот вечер заканчивался.

* * *

Грузный мужчина в очках оказывается директором какого-то благотворительного фонда, и я киваю ему в нужных местах, произношу слово «партнёрство» столько раз, что оно теряет смысл, как любое слово, повторённое больше трёх раз подряд. Где-то за спиной продолжается вечер: звенят бокалы, фотограф просит кого-то улыбнуться ещё раз, Фирс громко смеётся чьей-то шутке в дальнем углу зала. Я улыбаюсь, киваю, прощаюсь — и наконец оказываюсь у гардероба, где можно хотя бы на минуту перестать быть лицом новой этики индустрии и побыть просто уставшей женщиной в туфлях, которые жмут уже третий час.

Я протягиваю номерок, когда слышу шаги — слишком уверенные для случайного гостя, слишком ровные, чтобы быть совпадением.

— Лада Вандышева.

Голос я узнаю раньше, чем оборачиваюсь. Он стоит в паре шагов, пальто уже перекинуто через руку, и вид у него такой, будто он случайно здесь оказался, случайно в это же самое время, случайно у того же выхода. Я почти восхищаюсь, насколько точно рассчитана эта случайность.

— Решили проводить лично? — спрашиваю я, приподняв бровь. — Или просто совпали траектории?

— Скорее второе, — отвечает он, и по тому, как коротко дёргается уголок его рта, я понимаю: он прекрасно знает цену своему ответу.

Он достаёт из внутреннего кармана визитку — плотную, белую, с простым тиснёным гербом — и протягивает мне.

— Если возникнут вопросы по сотрудничеству фонда, — говорит он ровно, почти официально. — С юридической частью, с протоколом.

Я смотрю на визитку, потом на него. Повод настолько гладкий, что в нём не за что зацепиться, и именно поэтому он кажется мне смешным: ни один чиновник в здравом уме не бежит к гардеробу, чтобы вручить артистке контакты по «вопросам сотрудничества фонда». Для этого есть пресс-служба, помощники, десяток людей, чьи имена я не узнаю и не запомню.

— По вопросам сотрудничества, — повторяю я медленно, будто пробую слово на вкус. — Ну конечно.

Где-то в затылке у меня тихо, но отчётливо звучит голос, который я научилась слушать слишком поздно: голос, который не предупредил меня насчёт Лоскутова, пока тот ревновал меня к собственным гастролям, пока не превратил мою любовь к музыке в список его претензий. Тот же голос промолчал и два года назад, когда мужчина, красиво говоривший обо мне в камеры на «Сердце на двоих», оказался не готов говорить о будущем вне эфира. Красиво говорящие мужчины — моя слабая струна, думаю я, и дёргать её снова не планировала.

— Я уже наступала на эти грабли, — произношу я вслух, хотя собиралась промолчать. — Дважды. С переменным успехом.

— Я не грабли, — отвечает он серьёзно, без тени улыбки, и это почему-то звучит убедительнее любой шутки. — Я скорее бюрократия. Скучная и предсказуемая.

— Скучные предсказуемые люди не задерживают рукопожатие на лишнюю секунду, — говорю я прежде, чем успеваю себя остановить, и тут же жалею: слишком точно, слишком в цель для вечера, где каждое слово завтра рискует стать заголовком.

Он не отвечает сразу, и в этой паузе я слышу собственное сердце громче, чем позволяет приличие. Потом просто протягивает визитку чуть ближе, предлагая мне решить самой, достаточно ли мне причины, названной вслух, или я возьму её вопреки всем причинам.

Рука моя движется прежде, чем включается голова, прежде, чем успевает вклиниться весь мой разумный опыт, вся моя усталость от красиво говорящих. Пальцы на мгновение задевают его пальцы — тепло, короче вздоха, но достаточно, чтобы снова почувствовать тот же ток, что и при рукопожатии, только теперь без свидетелей, без вспышек камер, которые можно было бы винить.

— Берегите себя от скучных вечеров, — говорю я, повторяя собственную фразу из зала, но на этот раз в ней куда меньше иронии, чем мне хотелось бы.

— Взаимно, — отвечает он снова, тем же словом, и я вижу, как в его глазах мелькает что-то похожее на облегчение, будто он сам не был уверен, возьму ли я визитку.

Машина ждёт у обочины, водитель придерживает дверь, и я иду к ней на негнущихся от каблуков ногах, стараясь не оглядываться, хотя каждая клетка тела требует проверить, смотрит ли он вслед. Я сажусь, захлопываю дверь, визитка лежит в сумочке холодным плоским прямоугольником, и уже через квартал я ловлю себя на простой до нелепости мысли: сколько приличных дней нужно выждать, прежде чем набрать этот номер, не выглядя при этом женщиной, которая не умеет держать паузу.

Я злюсь на себя за эту мысль почти так же сильно, как радуюсь ей, и за окном проплывает вечерняя Москва, а я всё ещё чувствую тепло его пальцев на своих, будто оно решило задержаться дольше положенного.

Глава 2. Протокол и исключение

Голос Марины в динамике звучит так, будто она читает мне диагноз.

— Сергей Викторович, рядом с артисткой — только протокол. Рукопожатие, два слова для камер, всё. Никаких отдельных фотографий, никаких длинных разговоров, никаких... — пауза, в которой слышно, как она подбирает слово помягче, — ситуаций.

— Я помню, — говорю я, глядя в окно на мокрый асфальт Кутузовского.

— Вы помните, но вы иногда забываете, что помните, — отвечает она, и в этом вся Марина: пятнадцать лет работы с прессой научили её не доверять даже собственным клиентам. — У неё биография. Два романа, которые обсуждали в каждом женском паблике. Шоу про сердца. Это не то, что должно стоять рядом с вами в кадре за полгода до решения.

— До решения ещё полгода, Марина. Я пока не заместитель руководителя Администрации президента Российской Федерации — не пресс-секретарь президента.

— Вот именно поэтому — пока.

Я не спорю. Спорить с Мариной бессмысленно, она права чаще, чем мне хотелось бы, и сегодняшний вечер не тот случай, где стоит проверять это на прочность. Фонд, благотворительность, индустрия, которая решила, что ей нужна новая этика, — всё это декорация, в которой я должен провести ровно столько времени, сколько требуется, чтобы в завтрашних сводках появилась строчка о присутствии представителя Правительства и ни слова больше.

Формула у меня отработана годами, я проговариваю её про себя так же привычно, как застёгиваю запонки: пять минут, рукопожатие, дежурная фраза для диктофонов, улыбка ровно на столько секунд, сколько нужно для фотографии, и следующий гость. Я не помню, когда в последний раз сбивался с этого ритма. Наверное, никогда. Система не любит людей, которые задерживаются дольше регламента, а я давно научился быть тем, кого система любит.

Планшет у меня на коленях светится списком участников вечера, помощник подготовил короткие справки на каждого, кто окажется в пределах досягаемости объектива. Я листаю их без интереса, скорее по привычке держать имена в голове раньше, чем их произнесут вслух рядом со мной. Меценаты, чиновники из Минкульта, два депутата, которые любят такие мероприятия больше, чем свою фракцию, и где-то в середине списка — строчка с фотографией.

Вандышева Лада Константиновна, творческий псевдоним La Vanda. Город рождения — Магнитогорск. Переезд в Москву — двенадцать лет. Контракт с лейблом Polar Star — с две тысячи шестнадцатого. Десять лет на сцене, три студийных альбома, участие в телевизионном проекте «Сердце на двоих» в качестве...

Я не дочитываю, скольжу взглядом дальше, не задерживаясь. Ещё одно лицо из тех, что завтра будут улыбаться с обложек вперемешку с заголовками о моём присутствии рядом. Ничего, что требовало бы внимания сверх протокольного. Певица, медийная персона, человек, чья репутация строится на количестве упоминаний, а не на их содержании, — ровно то, от чего Марина просила держаться на расстоянии вытянутой руки.

Список закрывается сам собой, когда машина сбрасывает скорость перед поворотом, и я откладываю планшет на сиденье рядом, думая о том, что сегодняшний вечер — ещё одна галочка в графике, который расписан у меня до января так плотно, что между пунктами не продохнуть. Фонд, потом совещание по бюджету на среду, потом поездка с Председателем в конце месяца, потом ещё один протокольный вечер, похожий на этот, как две капли одной и той же минеральной воды. Я привык к этому ритму, он мне не в тягость, он даже в чём-то удобен: не нужно решать, что чувствовать, нужно только помнить порядок действий.

За окном уже видна подсветка здания, у входа толпятся операторы, кто-то курит в стороне от ковровой дорожки, несмотря на все запреты устроителей. Водитель притормаживает плавно, останавливается у самого края тротуара, и я чувствую, как привычно собирается лицо — то самое выражение спокойной сдержанной вежливости, с которым я выхожу на любое мероприятие последние лет пять, с тех пор как перестал быть просто пресс-секретарём министерства и стал лицом, которое узнают в лифтах чужих бизнес-центров.

— Марина, я на месте, — говорю я в трубку. — Протокол помню.

— Полчаса, Сергей Викторович. Не больше.

— Полчаса, — соглашаюсь я и кладу телефон в карман пальто.

Поправляю узел галстука перед тем, как водитель открывает дверь, — привычное движение, которое занимает меньше секунды и означает одно: я готов. Выхожу под вспышки, которые встречают любую чёрную машину у этого подъезда вне зависимости от того, кто из неё выходит, иду к входу шагом человека, которому скучно задолго до того, как вечер начался, и мысленно вычёркиваю ещё один пункт из списка дел перед большим назначением.

Я ещё не знаю, что через четверть часа собью собственный счёт секунд на рукопожатии и не замечу этого сразу, что формула, работавшая пять лет без единого сбоя, впервые даст трещину не из-за протокольной ошибки, а из-за взгляда, в котором будет куда больше усталости, чем положено человеку с обложки. Пока я просто иду по ковровой дорожке, на автомате отвечая на вопросы, которые никто даже не успевает толком задать, и думаю о бюджетном совещании в среду, а не о женщине по имени Лада Вандышева, чья справка только что промелькнула у меня перед глазами и тут же стёрлась, как десятки таких же до неё.

* * *

Зал встречает меня светом, выставленным с тем же расчётом, с каким выставляют свет на переговорах: ярко там, где нужно показать, и притушено там, где скрыть. Я прохожу вдоль фуршетных столов медленным шагом, не снимая с лица дежурную полуулыбку, и считываю расстановку так, как привык считывать любой зал за последние годы — не по людям, а по углам, под которыми их снимают.

Слева, у колонны с логотипом фонда, федеральный канал уже выставил камеру, оператор поправляет штатив, корреспондентка проверяет микрофон — эти снимут статично, в час по чайной ложке, для вечернего выпуска, где я пройду третьим пунктом после открытия нового перинатального центра и совещания по северным территориям. Справа, ближе к лестнице, толпятся те, кого в Аппарате называют «новыми медиа», — молодые ребята с телефонами на стедикамах, кто-то уже снимает сторис, кто-то делает прямой эфир с подписью «эксклюзив». Их снимки долетят до сети быстрее, чем я доеду до дома, и будут жить своей отдельной жизнью, которую Марина потом разгребает неделями.

Между этими двумя полюсами — зал как таковой: чиновники среднего звена, пара депутатов, которые пришли за фотографией для собственных соцсетей, представители индустрии, кто-то из Минкульта, кого я знаю по прошлым мероприятиям и с кем уже обменялся кивком через два стола.

Фирса я замечаю раньше, чем саму Вандышеву. Он стоит так, что сразу понятно: это не случайная компания двух людей на одном вечере. Он держит её за локоть — не грубо, но с той уверенностью, с какой держат вещь, которую боятся потерять из виду в толпе. Рука его лежит чуть выше, чем требовалось бы для простого жеста сопровождения, и весь корпус развёрнут к ней так, будто он одновременно и телохранитель, и демонстратор, предъявляющий публике нечто, чем явно гордится больше, чем следовало бы при посторонних.

Я задерживаю взгляд на этой паре на секунду дольше, чем нужно для простого считывания зала. Не потому, что там происходит что-то нарушающее протокол, а потому, что есть разница между сопровождением и присвоением, и эта разница обычно видна с первого взгляда тем, кто по роду службы весь день смотрит, как люди держат друг друга на публике — из вежливости, из расчёта, из страха.

Фирс держит так, будто она его произведение. Мысль приходит сама, без усилия, и я тут же убираю её в сторону, потому что это не моё дело и вообще не та категория, в которой я привык думать о гостях протокольных мероприятий.

Саму Вандышеву я вижу уже после, через голову Фирса, и свет на неё падает ровно так, как должен падать свет на человека, вокруг которого сегодня выстроена часть вечера — мягко, выгодно, без теней под глазами, которые наверняка есть, просто их убрали визажисты. Она улыбается, отвечает кому-то, слегка наклоняет голову — всё как положено, всё по учебнику публичного человека, который десять лет назад научился улыбаться на автомате и с тех пор не разучился.

Но плечи у неё стоят не так, как должны стоять у человека, которому нравится, где он находится. Чуть приподняты, чуть напряжены в линии, которую я не раз видел у людей на переговорах за секунду до того, как они понимают, что проиграли пункт повестки и вынуждены вежливо кивать дальше. Это не поза усталой звезды для журнала, это поза человека, который считает минуты до момента, когда можно будет уйти и перестать улыбаться.

В брифинге, который я просматривал в машине, было простое уравнение: артистка, медийность, богемное прошлое, держаться на расстоянии. Уравнение не сходится с тем, что я вижу сейчас. Передо мной не декоративная фигура для фотографии рядом с совладельцем лейбла, а человек, явно не желающий находиться в этом зале, но вынужденный в нём находиться — и я ловлю себя на том, что меня куда больше занимает это несоответствие, чем положено занимать за тридцать секунд обзора зала.

Марина в трубке сказала «полчаса», но внутренний счётчик, который я ношу с собой годами, напоминает о другом правиле, более старом и более узком: пять минут на разговор, рукопожатие, пара фраз для камер, следующий гость. Это правило работало без сбоев достаточно долго, чтобы я перестал о нём думать как о правиле — оно превратилось в рефлекс, как дыхание.

Я поправляю рукав пиджака, убираю с лица остатки той скуки, с которой вышел из машины, заменяя её на вежливую полуулыбку для камер, и направляюсь через зал в сторону Фирса и Вандышевой, рассчитывая маршрут так, чтобы федеральная камера слева успела поймать меня в кадр за три шага до рукопожатия.

Я ещё не знаю, что пятиминутное правило сегодня впервые даст сбой не из-за протокольной случайности, а из-за одной фразы, сказанной с той самой уставшей иронией, которую я уже различил в чужой осанке через весь зал.

* * *

Рукопожатие Фирса я перехватываю первым, чисто по рангу, и это даёт мне секунду отсрочки, прежде чем очередь доходит до Вандышевой. Она протягивает руку спокойно, без той заученной готовности, с которой публичные люди обычно подставляют ладонь под чужую, и когда наши пальцы соприкасаются, я ловлю взгляд её синих глаз на долю секунды дольше, чем требует протокол. Рука у неё тёплая и совсем не актёрская, никакой наигранной мягкости — обычное крепкое рукопожатие человека, который устал здороваться за вечер со всеми подряд.

— Сергей Орлов, — говорю я и понимаю в этот момент, что первая фраза, которую я готовил в машине, куда-то делась. Что-то про «честь познакомиться с человеком, который делает столько для детских домов». Фраза хорошая, обкатанная на десятке подобных вечеров. Сейчас она просто не появляется.

— Лада, — отвечает она коротко, будто фамилия ей самой кажется лишней деталью. — Можно без отчества, у меня его как бы и нет для сцены.

— А для жизни?

— Для жизни есть, но я его туда давно не пускаю. Многовато букв для одного человека.

Я улыбаюсь — не той вежливой полуулыбкой для камер, которую я выставляю наружу последние лет восемь, а чем-то более настоящим, что застаёт меня врасплох сильнее, чем её реплика. Где-то слева вспыхивает еще одна камера, и я мысленно отмечаю, что лицо у меня сейчас не поставленное, и это плохо для протокола и неожиданно приятно само по себе.

— Егор Денисович много рассказывал о проекте, — говорю я, кивая Фирсу, который стоит чуть сбоку и наблюдает за нами с видом человека, представляющего публике ценную картину.

— Рассказывал, — соглашается Лада, — только я обычно в этих рассказах выгляжу немного лучше, чем на самом деле пою вживую после перелёта. Это как ремастер — вроде та же песня, а звучит почему-то глаже, чем было в студии.

Фирс смеётся коротко, одним выдохом, и кладёт руку ей на плечо жестом, который должен выглядеть отечески, но почему-то выглядит так, будто он поправляет экспонат перед объективом.

— Лада у нас скромничает, — говорит он мне, — голос у неё — природа, это не ремастер. Сергей, кстати, Владимирович, фотографы просят нас троих через минуту к стенду, не хотелось бы заставлять ждать федеральные каналы.

— Викторович, — поправляю я машинально и тут же замечаю, что отвечаю не ему, а продолжаю смотреть на Ладу, как будто фраза Фирса прозвучала где-то в соседней комнате.

— Простите, конечно, — говорит Фирс без особого раскаяния в голосе и смотрит на часы демонстративно, так, чтобы это заметили оба.

Я киваю ему, не отводя взгляда от Лады, киваю машинально, как кивают человеку, чью фразу слышали, но не восприняли как команду к действию. Где-то в затылке включается тот самый внутренний счётчик, который я ношу годами: пять минут истекли примерно сорок секунд назад, пора заканчивать, пора переходить к следующему гостю, к следующей галочке в графике. Голос звучит настойчиво и очень разумно, как и положено человеку, который построил карьеру на умении вовремя заканчивать разговоры.

— Магнитогорск, — говорю я вместо того, чтобы последовать этому голосу. — В досье написано, что вы оттуда.

— В досье, значит, — она чуть приподнимает бровь, и в этом жесте есть ирония, но без злости, скорее усталое веселье человека, которого сводят к строчке в файле уже лет десять. — Надеюсь, там хотя бы написали, что я умею держать строй на морозе минус тридцать и не плакать от холода на сцене. Это полезный навык для политика, кстати, можете взять на заметку.

— Возьму, — отвечаю я серьёзно, хотя это звучит почти как шутка. — У меня там, в Магнитогорске, знакомые, кажется, тоже выросли на этом навыке.

— У вас там знакомые? — она смотрит на меня внимательнее, будто проверяет, не дежурная ли это фраза для поддержания разговора.

— Нет, — признаюсь я, — пока нет. Но, может, появятся.

Второй голос внутри, тот, которому плевать на регламент и на Марину в наушнике, и на расписание, выверенное до минуты, подсказывает мне остаться ещё немного, спросить что-нибудь ещё, не отпускать эту секунду, в которой разговор вдруг стал живым, а не протокольным номером в программе вечера. Расчётливый голос напоминает, что это уже третья минута сверх лимита, что за моей спиной стоит человек, которого завтра спросят, зачем заместитель руководителя Аппарата Правительства задержался у артистки с богемным прошлым дольше, чем у представителя Минкульта.

Я стою на расстоянии вытянутой руки и вижу то, чего не видно с другого конца зала: тонкие тени под её глазами, которые визажисты убрали не до конца, едва заметную сухость в уголках губ, которую обычно прячут за улыбкой. Это не усталость человека, которому скучно на вечере. Это усталость человека, который держит лицо уже очень давно и, кажется, не помнит, когда в последний раз мог его не держать.

— Сергей Викторович, простите, — голос организатора врывается сбоку, деловой и ровный, — вас просят к микрофону, через минуту открытие аукциона.

Я киваю, уже понимая, что вечер требует от меня сейчас слова о фонде, о детях, о партнёрстве государства и бизнеса, слова, которые я написал сам ещё в машине и которые сейчас кажутся мне абсолютно пустыми. Поворачиваюсь к Ладе, коротко, формально, как и положено.

— Приятно было познакомиться.

— Взаимно, Сергей Викторович, — отвечает она с той же лёгкой иронией, и в этом «Викторович» слышится отголосок моей же оговорки с Фирсом.

Я иду к сцене сквозь зал, слышу, как звенят бокалы и переговариваются гости, вижу огни камер впереди, и единственная мысль, которая держится в голове твёрже, чем заготовленная речь про фонд, — что я так и не спросил номер её телефона.

* * *

Фирс появляется у меня за плечом, когда я уже думаю о словах для открытия аукциона, и первым, что я чувствую, — не раздражение, а почти физическое ощущение чужого присутствия слишком близко, как будто кто-то проверяет температуру воздуха вокруг меня.

— Сергей Викторович, — голос у него густой, доброжелательный, с той интонацией, которой обычно разговаривают с партнёром по бизнесу, а не с человеком, у которого минуту назад был личный разговор. — Рад, что вам понравилась наша девочка.

«Наша девочка» застревает у меня где-то под ребром неприятным холодком. Фирсу, судя по всему, почти пятьдесят, но он держится так, будто ему принадлежит не только эта фраза, но и сама Лада — как экспонат, как актив на балансе.

— Интересная собеседница, — отвечаю я ровно, подбирая слово понейтральнее.

— Она такая со всеми, — Фирс улыбается, показывая крепкие белые зубы, и в этой улыбке есть что-то от продавца, уверенного в товаре. — Характер, да. Я её десять лет знаю, можно сказать, вырастил. У неё сейчас сложный период, контракт, переговоры, нервы на пределе. Так что вы уж простите, если она показалась вам резковатой.

— Не показалась, — говорю я, и в этот раз это звучит уже не так дипломатично, как мне бы хотелось.

Фирс чуть прищуривается, будто оценивает, стоит ли развивать тему, и решает не стоит.

— Просто хотел сказать, — продолжает он, понижая голос до доверительного тона, — что прессе сейчас лучше держаться от неё подальше. В хорошем смысле, конечно. Ей сейчас нужен покой, а не внимание. Сами понимаете, как это бывает — одно неловкое фото, и завтра заголовки.

Он смотрит на меня с таким видом, будто оказывает мне услугу, предупреждая заранее, и мне хочется спросить, с каких пор пресс-секретарь Председателя Правительства — это «пресса» в том смысле, в каком он это слово использует, но я не спрашиваю. Я просто киваю, коротко, формально, тем кивком, которым обычно закрываю неприятные темы на совещаниях.

— Благодарю за заботу, — говорю я. — Мне пора на сцену.

Фирс кладёт руку мне на плечо, на секунду дольше, чем позволяет дистанция между малознакомыми людьми, и уходит в сторону бара, где уже маячит фотограф с камерой наготове.

Я стою один несколько секунд, и в ушах у меня вдруг снова звучит голос Марины из машины, ровный, деловой, без тени сомнения: ни одного лишнего кадра, Сергей Викторович, рядом с ней — только протокол. Я уже нарушил это правило одним разговором, который длился дольше, чем положено, и теперь слышу его повтор из уст человека, которого вижу впервые в жизни и который почему-то решил, что имеет право меня инструктировать насчёт того, как разговаривать с живым человеком.

Расчётливая часть меня, та самая, что помогла выстроить восемь лет карьеры без единого скандала, говорит: отступи, Орлов, иди к микрофону, скажи речь про фонд и детей, и забудь про эту певицу с усталыми глазами, потому что через полгода тебя будут спрашивать совсем о другом, и там не будет места для богемных знакомств.

Но я вместо этого разворачиваюсь и иду обратно к Ладе, которая всё ещё стоит у того же столика, уже без Фирса рядом, и держит в руке бокал, к которому, кажется, так и не притронулась.

— Простите, — говорю я, доставая визитку из внутреннего кармана пиджака, — чуть не забыл. Если у фонда возникнут вопросы по сотрудничеству с артистами, пусть ваша команда свяжется напрямую. Так быстрее, чем через организаторов.

Это звучит достаточно казённо, чтобы сойти за протокол, и достаточно прозрачно, чтобы она поняла, что это не совсем про фонд.

Лада берёт визитку, смотрит на неё секунду дольше, чем требуется, чтобы прочитать имя и должность, потом поднимает глаза на меня.

— Вопросы сотрудничества, значит, — говорит она тем же тоном, каким говорила про досье, усталым и ироничным одновременно. — Учту.

Я киваю и иду к сцене, где меня уже ждёт микрофон и заготовленная речь про государственно-частное партнёрство, и впервые за очень долгое время ловлю себя на том, что сделал что-то не потому, что это было правильно для карьеры, а просто потому, что хотел.

* * *

Квартира встречает меня темнотой и тишиной — той особой тишиной, которую я сам выбрал три года назад, когда переезжал сюда после развода: минимум мебели, минимум звуков, максимум пространства для мыслей, которым некому больше мешать. Я снимаю пиджак у входа, вешаю его на спинку стула вместо того, чтобы отнести в шкаф, как делаю обычно, и этот мелкий отход от привычки почему-то раздражает меня больше, чем следовало бы.

Вечер прокручивается в голове не так, как должен бы. Не речь про государственно-частное партнёрство, которую я произнёс без запинки и за которую завтра получу сдержанное одобрение от Председателя. Не рукопожатия с теми, с кем нужно было их обменять, — замминистра культуры, двое депутатов, продюсер федерального канала. Всё это стёрлось, будто и не происходило вовсе. В памяти осталось одно: пять минут у столика с бокалом шампанского, который никто не пил, и женщина с ироничным прищуром, которая разговаривала со мной так, будто я не пресс-секретарь председателя правительства РФ, а случайный сосед по очереди в поликлинике.

Я наливаю себе воды, сажусь в кресло у окна и говорю себе то, что говорил весь вечер, пока ехал домой: ничего не произошло. Протокольное знакомство, чуть затянутое, но не критично. Лицо новой этики индустрии рядом с будущим назначением — так это называла Марина в брифинге, и формулировка, при всей своей канцелярской сухости, довольно точно описывает то, зачем Лада Вандышева вообще была нужна на этом вечере. Фонд работает с артистами, артисты работают с фондом, медийная повестка требует лиц, которые нравятся аудитории больше, чем чиновники в костюмах. Ничего личного. Профессиональный интерес, не более того.

Но расчётливая часть меня, та самая, что отучила себя за восемь лет верить собственным оправданиям, когда они звучат слишком гладко, тут же напоминает: ты сам понёс ей визитку обратно, Орлов. Никто не поручал тебе этого. Марина в машине по дороге сюда ясно сказала — рамки фотопротокола, ни одного лишнего кадра, — и ты это слышал, и всё равно развернулся и пошёл к её столику во второй раз, с формулировкой про сотрудничество фонда, в которую сам не особо верил, произнося её.

Через полгода — если всё сложится, как должно, — меня будут спрашивать не про государственно-частное партнёрство. Меня будут спрашивать, с кем я встречаюсь, куда езжу по выходным, что читаю, в какой ресторан хожу по пятницам. Администрация не любит сюрпризов, а богемное прошлое — именно та категория сюрпризов, которую невозможно объяснить коротким комментарием для прессы. Десять лет гастролей, два публичных романа, один из которых разыгрывался на телевидении специально для рейтингов, — всё это я прочитал в досье ещё в машине, бегло, не придавая значения, потому что тогда она была ещё строчкой в планшете, а не человеком, который стоял передо мной и смотрел снизу вверх с тем выражением, с каким смотрят на бухгалтера, пришедшего проверить отчётность.

И вот тут вступает другой голос, тише первого и гораздо более неудобный. Ему плевать на Администрацию, на таблоиды, на фотопротокол. Он хочет знать одну простую вещь: почему у женщины с миллионами подписчиков, с лицом на афишах по всему городу, с голосом, который крутят на всех радиостанциях, — такие уставшие глаза. Не актёрская усталость, которую можно скрыть правильным освещением и хорошим гримом, а та, настоящая, какую я видел у себя самого в зеркале в месяцы после развода, когда улыбка держалась на лице по инерции, а внутри всё давно опустело.

Я беру планшет со столика, не до конца понимая зачем, и снова открываю досье. На этот раз не по диагонали, как в машине, а строчку за строчкой, словно ищу в сухих фактах что-то, что объяснило бы этот прищур, эту интонацию, эту усталость. Магнитогорск. Переезд в Москву в двенадцать лет. Музыкальная школа, окончена с отличием, педагог — Нина Валентиновна, имя мелькает один раз в старом интервью пятилетней давности и больше нигде. Два старших брата, оставшиеся в родном городе, — в досье их имена указаны сухой строкой, без фотографий, без цитат, будто их не существует в публичном поле вообще. Она ни разу, ни в одном интервью, ни в одном посте, не упомянула их при всей своей открытости перед камерами. Это цепляет меня сильнее, чем должно бы, — не потому, что это важная информация для работы, а потому, что за этим молчанием угадывается что-то личное, то, что она держит отдельно от всего остального, от сцены, от имени La Vanda, от миллионов подписчиков.

Контракт с Polar Star, подписан в две тысячи шестнадцатом. Десять лет под чужим именем, под чужим контролем — я бегло знаю, как устроены такие контракты, насколько жёстко они держат артиста в рамках чужой воли, и впервые задумываюсь, каково это — быть лицом на афише и одновременно не принадлежать себе.

Я закрываю планшет резче, чем собирался, и экран гаснет с тихим щелчком, оставляя комнату в прежней темноте. Решение, которое приходит ко мне в эту секунду, удивляет меня самого своей простотой и неуместностью: я хочу узнать про Ладу Вандышеву больше, чем положено знать пресс-секретарю Председателя Правительства про артистку, с которой фонд, возможно, будет сотрудничать. Больше, чем требует должность. Больше, чем позволяет здравый смысл за полгода до назначения, которое определит следующие десять лет моей жизни.

Я не называю это никаким словом. Пока не называю.

Глава 3. Дочь по контракту

Машина ползёт по Садовому в правом ряду, водитель молчит, за окном сентябрь красит липы в тот самый грязно-жёлтый цвет, который на афишах почему-то всегда называют «золотой осенью». Я смотрю на свои колени, на папку с распечатанными тезисами, которую собрала вчера в три часа ночи, и понимаю, что волнуюсь так, как не волновалась перед выходом на стадион в Лужниках. Там хотя бы знаешь, какая будет реакция зала. Здесь — нет.

— Я хочу обсудить условия независимого контракта, — говорю я вполголоса, обращаясь к своему отражению в стекле. Фраза звучит как первая строчка куплета, который написан слишком прямолинейно, без изюминки, без того крючка, что цепляет слушателя с первой секунды. Пробую иначе. — Егор Денисович, через три дня истекает срок, о котором мы договаривались ещё в июле.

Тоже не то. Слишком похоже на претензию, а с Фирсом претензии не работают, он их оборачивает против тебя же, превращает в доказательство твоей неблагодарности. Нужен куплет мягче, но с металлом внутри, так, чтобы последняя строчка всё равно упёрлась в грудь. Я повторяю про себя три варианта, кручу слова, как кручу мелодию перед студийной записью, ищу, где взять дыхание, где сделать паузу, чтобы слушатель — в данном случае человек, заменивший мне на десять лет отца, — услышал не истерику, а решение.

Рука тянется к сумке за зеркальцем поправить помаду, и пальцы вместо косметички натыкаются на плотный прямоугольник картона. Визитка лежит там же, куда я её сунула три дня назад, в заднем кармашке, между старым билетом на самолёт и тюбиком бальзама для губ. «Орлов Сергей Викторович», простой шрифт, никакой позолоты, никакого пафоса, только номер и короткая строчка о должности. За три дня я доставала телефон раз, наверное, семь, набирала первые три цифры и каждый раз откладывала трубку, находя себе занятие важнее — интервью журналу, репетицию, разговор с юристом. Удобные поводы, если называть вещи своими именами. На самом деле я просто не знаю, что сказать человеку, который посмотрел на меня так, будто увидел не картинку с обложки, а меня саму, и от этого взгляда во мне до сих пор что-то не до конца улеглось, как басовая нота, которая звучит дольше, чем должна бы, по законам физики и приличия.

Машина сворачивает во двор знакомого здания, и я прячу визитку обратно, глубже, под бальзам, будто от самой себя.

Секретарша у входа в офис Polar Star поднимает голову и улыбается мне ровно той же улыбкой, что и десять лет назад, когда я впервые переступила этот порог, девятнадцатилетняя, в кедах не по сезону и с гитарой, которую отобрали в первый же месяц работы, сказав, что «имидж требует определённости». Тогда звали эту женщину Инна Геннадьевна, сейчас, кажется, тоже, хотя лицо у неё как будто не тронуто временем, то ли ботокс хорошо держит, то ли должность секретарши Фирса консервирует лучше любого крема. Паркет тот же, тёмный, с характерным скрипом у третьей плитки от двери, картины на стенах те же, платиновые диски в рамках — и мой, первый, самый яркий, висит на том же месте, куда его повесили в день получения, будто с тех пор ничего в моей жизни не случилось, кроме ещё нескольких таких же дисков.

— Егор Денисович ждёт вас, Ладочка, — говорит Инна Геннадьевна, и это уменьшительное имя, которое я не слышала ни от кого, кроме людей из этого здания, уже само по себе откатывает меня на десять лет назад быстрее любой машины времени.

Я иду по коридору к знакомой двери с латунной табличкой, папка с тезисами в руке становится тяжелее с каждым шагом, хотя весит те же сто граммов бумаги. Перед самой дверью я останавливаюсь на секунду, ровно на ту долю мгновения, что нужна, чтобы собраться, и ловлю себя на том, что плечи сами собой опускаются, подбородок чуть опускается вниз, взгляд делается просящим, будто кто-то внутри меня нажал кнопку и включил запись десятилетней давности. Девятнадцатилетняя девочка, которая боится, что её не возьмут, которая готова подписать что угодно, лишь бы ей разрешили петь.

Я злюсь на себя за эту секунду сильнее, чем злилась бы на любого чужого человека. Расправляю плечи, выпрямляю спину, вспоминаю, зачем приехала, и стучу в дверь костяшками пальцев, уже не той девочкой, а женщиной, у которой в сумке лежит чужая визитка и собственный план разговора, пусть ещё и несовершенный, как черновик.

* * *

Фирс поднимается из-за стола быстрее, чем позволяет его комплекция, и идёт ко мне с распростёртыми руками, как будто я вернулась из экспедиции на другой континент, а не приехала из своей квартиры на Патриарших.

— Ладочка, — он обнимает меня, и я чувствую запах его одеколона, тот же самый, что десять лет назад, терпкий, с нотой кедра, — похудела. Опять не ешь?

— Слежу за фигурой, Егор Денисович. Профессия обязывает.

Он отстраняется, держит меня за плечи на расстоянии вытянутой руки, разглядывает, будто оценивает товар, хотя я знаю, он не со зла, просто иначе не умеет. На столе уже стоит чайник, тот самый, фарфоровый, с трещиной у ручки, которую он так и не заменил из суеверия.

— Садись, сделаю тебе как раньше. Жасминовый, две ложки мёда, без сахара, помню.

— Помните, — говорю я, и в этом слове больше сарказма, чем мне бы хотелось показать с порога.

Он разливает чай, двигается по кабинету легко для своих габаритов, бицепсы натягивают рукав рубашки, и я в который раз думаю, что человек, посвятивший жизнь моей карьере, явно больше времени провёл в спортзале, чем на моих концертах. Татуировки выглядывают из-под манжет — птица, иероглифы, что-то вроде змеи, вся эта география чужих решений на одном теле.

— Егор Денисович, я по делу приехала.

— Знаю, знаю. — Он садится напротив, ставит чашку передо мной с аккуратностью, будто передаёт эстафету. — Независимый контракт. Я помню, Лада, я же обещал на вечере.

— Обещали. Сроки какие?

— До Нового года, — говорит он так гладко, будто фраза уже лежала у него во рту, дожидаясь моего вопроса. — Я же сказал.

— Это я слышала три дня назад. Мне нужны даты, Егор Денисович. Не настроение, не обещание, не «после праздников». Числа.

Он смотрит на меня с той улыбкой, от которой у меня всегда холодеет в животе, нежной и непробиваемой одновременно, будто я ребёнок, который просит отпустить его одного в соседний двор, а он уже решил, что нет, просто ещё не сказал этого вслух.

— Ты моя девочка, — говорит он, и голос у него становится мягче, глубже, тем самым тоном, которым он говорил со мной в девятнадцать, когда я боялась всего на свете. — Моё главное произведение. Ты думаешь, я могу просто так, без договорённостей, отпустить тебя в свободное плавание? Там акулы, Лада. Ты не представляешь, какие там акулы.

Слово «произведение» садится мне на грудь, как будто кто-то аккуратно положил сверху гирю, обёрнутую в бархат. Ласка и клетка в одной фразе, и я физически чувствую, как во мне что-то сжимается, узнаёт эту интонацию, тянется к ней — и одновременно хочет оттолкнуть.

— Я не произведение, Егор Денисович. Я взрослая женщина с правом на собственное имя.

— Конечно, конечно. — Он отмахивается рукой, будто я сказала глупость, которую не стоит развивать. — Но ты не забывай, с чем ты сюда пришла десять лет назад. Девочка из Магнитогорска, с гитарой, без связей, без денег. Кто тебя довёл до стадионов? Кто организовал Лужники, кто вложил в тебя миллионы, когда ты ещё даже не умела держаться перед камерой? Я не напоминаю для того, чтобы ты чувствовала себя должной. Я напоминаю, потому что люблю тебя, как дочь.

Он ни разу не произносит «права на имя». Обходит это сочетание слов так аккуратно, будто оно заминировано, а он сапёр с большим опытом.

— Я благодарна. — Голос у меня звучит ровно, хотя внутри всё не ровно ни на градус. — Но благодарность и собственность — разные вещи. Я хочу конкретный документ. Число, подпись, печать. Хочу знать, что имя La Vanda останется моим, что я смогу выступать, когда захочу, а не когда у кого-то из ваших менеджеров горит квартальный план.

— Кстати, о планах. — Он легко, будто вспомнил между делом, тянется к папке на углу стола, открывает её, листает. — У нас же в ноябре тур, помнишь, «Сибирь зажигает», четырнадцать городов. Я хотел с тобой обсудить райдер, в Новосибирске есть вопрос с гостиницей...

— Егор Денисович.

— А ещё Казань просит добавить день, там продажи выше ожидаемых, представляешь...

— Я спрашивала про сроки контракта.

Он поднимает на меня глаза, будто удивлён, что я вообще вспомнила, о чём мы говорили минуту назад, хотя я прекрасно вижу, что это представление отрепетировано лучше, чем мой первый сольный концерт.

— Я же сказал, до Нового года. Ты мне не веришь?

Я молчу, потому что отвечать на этот вопрос честно значит начинать войну, к которой я ещё не готова, не сегодня, не с пустыми руками вместо документа.

Он отпивает чай, смотрит на меня поверх чашки с тем прищуром, который я помню со времён, когда он решал, достойна ли я была второй демо-записи.

— Кстати. — Он произносит это слово с той нарочитой небрежностью, которая у него всегда предшествует самому важному. — Видел твоего нового знакомого с вечера в новостях. Орлова. Серьёзный человек, растущий. Говорят, скоро на Старую площадь переедет.

Я не отвечаю, но чашка в моей руке становится чуть тяжелее.

— Такие люди, Ладочка, они свою репутацию берегут, как самое дорогое, что у них есть. — Он улыбается, и в этой улыбке нет ничего угрожающего, только забота, от которой у меня по спине бежит холодок куда сильнее, чем от любой прямой угрозы. — Будь осторожна, с кем фотографируешься. Я же о тебе беспокоюсь.

— Я умею быть осторожной, Егор Денисович. У меня хороший учитель.

Он смеётся, довольный, принимает это за комплимент, и чай в моей чашке остывает быстрее, чем положено по законам физики.

* * *

Чашка остывает в моих руках, а за окном переговорной — другая весна, другой свет. Март две тысячи шестнадцатого, та же комната, только мебель новее, диван ещё пахнет магазином, и на стене вместо золотых дисков висит один, первый, мой собственный, выданный мне три месяца назад за цифровые продажи, в которые я сама не до конца верю.

Ручка в моей руке тяжелее, чем кажется девятнадцатилетней дуре, которая думает, что держит судьбу, а на самом деле держит обязательство.

— Ты не представляешь, что тебя ждёт, — говорит Фирс, и голос у него совсем не такой, каким я услышу его через девять лет, когда он будет перебирать папки с виноватой неторопливостью человека, которому нечего скрывать. Здесь он моложе, резче, в нём ещё горит азарт человека, который верит, что открыл алмаз в карьере, где другие ищут уголь. — Это не контракт, Лада. Это семья. Вторая. Может, даже первая, если честно, потому что первая у тебя там, в Магнитогорске, а я теперь с тобой каждый день, двадцать четыре на семь.

Я киваю, потому что мне хочется в это верить так сильно, что собственное желание заглушает всё остальное, включая здравый смысл, который где-то на периферии шепчет, что обещания такого масштаба обычно стоят дорого именно тому, кому их дают.

Договор лежит передо мной толщиной с небольшую книгу. Пункты о правах на имя, на каталог, на использование образа в любых целях «в интересах развития карьеры артиста» — я пробегаю их глазами, как ноты, которые уже выучила и не вижу смысла перечитывать: мелодия знакомая, значит, можно довериться памяти. Только договор — не партитура. В нём каждая запятая весит ровно столько, сколько сможет взыскать с тебя юрист через десять лет, а я читаю его как письмо от человека, которому верю.

— Вот здесь, — палец Фирса ложится на строчку, — и здесь. — Он не торопит, он терпелив, как учитель, который знает: ученица подпишет, куда бы она денется, у неё нет ни денег на адвоката, ни права на сомнение, есть только голос и отчаянное желание, чтобы этот голос кто-то услышал громче, чем слышали в Магнитогорске.

Я поднимаю взгляд на него и спрашиваю, хотя вопрос звучит по-детски даже для меня самой:

— А если не получится? Если я... не оправдаю?

Он садится рядом, не напротив — рядом, и кладёт руку на моё плечо с той тяжестью, которую я тогда принимаю за защиту, а не за первую метку на территории.

— Лада. — Он произносит моё имя так, будто пробует его на вкус впервые, хотя слышал его уже десятки раз за те полгода, что мы работаем вместе. — С сегодняшнего дня ты моя дочь. Я не отпускаю своих. Я из тебя звезду сделаю, такую, что весь Магнитогорск будет гордиться, что ты оттуда родом. Понимаешь, о чём я?

Я понимаю. Вернее, мне кажется, что понимаю, и это кажется теплом, а не клеткой — тепло оседает в груди, как горячий чай в промёрзшем теле, и мне хочется плакать от благодарности, а не от предчувствия.

Пункт о сроке действия контракта — десять лет — я пробегаю глазами быстрее всего остального, потому что десять лет в девятнадцать кажутся не сроком, а вечностью, которая никогда не наступит, абстрактной цифрой где-то за горизонтом, как «после тридцати» или «когда будут дети». Тогда мне не приходит в голову посчитать, сколько мне будет, когда эта вечность закончится. Не приходит в голову, что вечность всегда заканчивается, просто позже, чем ты готова это заметить.

Я подписываю размашисто, с завитушкой на последней букве — фамилия ещё кажется мне слишком длинной и провинциальной для сцены, через полгода появится псевдоним, и мир узнает другое имя, а это, настоящее, останется только в документах вроде этого — и Фирс забирает ручку из моих пальцев с таким видом, будто принимает не подпись, а клятву.

— Теперь ты не одна, — говорит он, и в ту весну, в той комнате, где мебель ещё пахнет новизной, а я ещё не знаю цену словам, которые кажутся заботой, я действительно в это верю. Всем сердцем, без единой трещины сомнения.

* * *

Память отпускает меня не сразу, как отпускает плохая фонограмма, когда звукорежиссёр уже нажал «стоп», а звук в ушах всё ещё звенит. Я моргаю, и переговорная 2016 года съезжает куда-то за спину, а на её месте снова проступает эта, нынешняя, с тем же круглым столом, только Фирс в ней старше на десять лет и чай в чашке давно остыл.

— До Нового года, — повторяю я его слова, будто пробую их на вкус и нахожу несвежими. — Егор Денисович, вы это говорили ещё на вечере. И год назад, если честно, тоже что-то такое говорили.

Он разводит руками, как дирижёр, который просит оркестр потерпеть паузу перед кульминацией, но я больше не хочу ждать его взмаха.

— Я хочу, чтобы имя осталось за мной, — говорю я, и сама слышу, как непривычно твёрдо это звучит, будто я наконец взяла верную ноту после десяти лет фальшивого полутона. — La Vanda. Это не строчка в каталоге, Фирс. Это я.

Он молчит секунду дольше, чем нужно для простого «да, конечно», и в этой секунде мне открывается больше, чем в любых его прежних речах про семью.

— И график, — продолжаю я, раз уж начала, раз уж голос не подводит. — Я не хочу, чтобы за меня решали, в каком городе я буду петь в марте будущего года. Я хочу сама смотреть в календарь и решать, где мне тесно, а где хочется остаться подольше.

— Ладочка, — произносит он мягко, почти с нежностью, и эта нежность сейчас ранит больше, чем любой отказ, — ты говоришь так, будто я тебя в кандалы заковал. Я фестиваль в Новосибирске под тебя подгримировал, я для тебя Лужники три года выбивал, когда директор зала тебя знать не знал.

— Я помню, — говорю я, и это правда, я правда помню, и от этого труднее, не легче. — Я благодарна. Правда. Но благодарность — это не бессрочный контракт на мою жизнь.

Он складывает руки на груди, и татуировки на его предплечьях — старые, выцветшие, с датами, которые когда-то что-то значили только для него, — на секунду напоминают мне, что передо мной не только человек, который купил мне первый концертный костюм, но и человек, который умеет ждать и давить одновременно, как вода камень точит.

— Что ещё? — спрашивает он тихо, почти ласково, и в этой ласке слышится предупреждение: договаривай, раз начала, обратной дороги не будет.

Я набираю воздуха, как перед нотой, которую боюсь не вытянуть.

— Тишина, — говорю я, и голос вдруг дрожит, предательски, непривычно, не так, как дрожит на бис, когда я специально оставляю трещинку в голосе для зрителя, а по-настоящему, без контроля. — Я хочу пожить хотя бы несколько месяцев без камеры. Без интервью. Без того, чтобы кто-то считал, сколько раз я улыбнулась не той стороной лица. Просто пожить. У меня есть запланированные проекты, но это мои проекты.

Повисает пауза, и в этой паузе я слышу, как тикают настенные часы в его кабинете, те же, что были здесь десять лет назад, только стрелки, кажется, идут медленнее, чем положено.

Фирс смотрит на меня так, как смотрит отец, которого дочь только что назвала чужим человеком за одним столом, — без упрёка, без крика, просто с лицом, на котором написано: я столько вложил, а ты. Он не говорит этого вслух, ему и не нужно, я читаю это в опущенных уголках губ, в том, как он вдруг трёт переносицу, будто у него разболелась голова именно от моих слов.

— Ты правда так устала от меня? — спрашивает он тихо, и вопрос звучит почти по-детски для человека его возраста и его татуировок, и мне становится физически тяжелее, чем если бы он кричал.

— Я устала не от вас, — говорю я, и это почти правда. — Я устала быть проектом. Даже самым любимым.

Он кивает медленно, будто взвешивает каждое слово на внутренних весах, и наконец произносит то, чего я заранее боялась больше всего:

— Хорошо. Я подумаю. Не будем рубить сгоряча, Лада, дело серьёзное, бумаги серьёзные, твоё имя, твой каталог, твой график — это же живой организм, его нельзя резать по живому за один разговор.

Я смотрю на него и впервые за десять лет вижу не отца, который бережёт дочь от скоропалительных решений, а переговорщика, который тянет время, зная, что время — его главный союзник, что я устану ждать раньше, чем он устанет откладывать.

— Хорошо, — повторяю я вслед за ним, хотя внутри ничего хорошего нет, только усталость, похожая на ту, что бывает после отменённого концерта, когда зал уже пуст, а ты всё ещё стоишь на сцене с микрофоном в руке, не понимая, зачем вышла, если петь не для кого.

Я поднимаюсь, и он тоже встаёт, обходит стол, чтобы, как обычно, обнять меня на прощание, и я позволяю себе этот жест, потому что отказать сейчас значило бы начать войну, к которой я ещё не готова.

— Отдохни, Ладочка, — говорит он мне в висок, и голос у него снова тёплый, отеческий, тот самый, из 2016 года. — Я своих не бросаю.

Я киваю, не глядя ему в глаза, и выхожу из кабинета с ощущением, будто пропела целую арию и не взяла ни одной верной ноты.

* * *

Машина плывёт по Садовому, и я смотрю, как мимо проезжают фонари, каждый оставляет на стекле короткий жёлтый мазок, и думаю: мне тридцать лет без малого, у меня альбомы на три платиновых диска, у меня зал в Лужниках пел мою песню хором, а я всё ещё выхожу из одного кабинета с ощущением, что провинилась перед папой. Только папа не родной, папа — Егор Денисович Фирсов, человек с партбилетом из девяностых и наколкой якоря на запястье, которую он никогда не показывает на камеру.

Самой смешно. По-настоящему смешно, до того горько, что хочется рассмеяться вслух, одной, в машине, чтобы водитель покосился в зеркало и решил, что артистка наконец сошла с ума, как и положено артистке.

Я прокручиваю разговор заново, слово за словом, как прослушиваю черновую запись перед сведением, выискивая, где голос сорвался, где взяла не ту ноту. И нахожу: не сорвался. Я сказала то, что хотела сказать, впервые за десять лет не подстелила фразу сверху извинением, не добавила «если вам, конечно, не трудно» в конце. Сказала прямо: имя моё, график мой, тишина моя. И эта мысль должна была бы звучать как победная кода, тот самый финальный аккорд, после которого зал встаёт. А звучит как генеральная репетиция, которую прервали на середине, потому что у звукорежиссёра кофе кончился.

Потому что он не сказал «нет». Он сказал «подумаю». А «подумаю» Фирса я знаю наизусть, это слово у него работает как метроном, который никогда не доходит до сильной доли.

За окном мелькают Патриаршие, где-то там, наверное, Татьяна Валиева, моя пиарщица, уже строчит в телефоне кому-то сценарий следующего интервью, и я впервые за долгое время не хочу об этом думать.

Думаю вместо этого про Сашу. Про того, первого, из Магнитогорска ещё, пять лет, свадьба маячила где-то на горизонте весенним миражом — а потом гастроли, потом ещё гастроли, и каждый раз, возвращаясь, я заставала не мужчину, который скучал, а мужчину, который уже всё решил за нас двоих: что я слишком занята, слишком чужая, слишком не его. Ревность, которую я тогда принимала за любовь, потому что не с чем было сравнить.

И второго, с которым вся страна смотрела, как мы влюбляемся по сценарию «Сердце на двоих», а потом — как расстаёмся уже без сценария, без камер, в одной из тех пауз, когда человек молчит не потому, что не знает, что сказать, а потому что уже всё для себя сказал без меня. Я хотела детей. Он хотел паузу. Пауза затянулась на всю оставшуюся жизнь.

Обоим я умела уступать красиво, умела делать вид, что моё спокойствие и есть их спокойствие, умела растворяться так тихо, что сама не замечала момента исчезновения. Удобная черта для артистки. Опасная для женщины.

Я лезу в сумку за телефоном проверить сообщения от Татьяны, и пальцы цепляют край визитки — плотный картон, матовая печать, минимум букв, максимум уверенности в себе, как у человека, которому не нужно ничего доказывать шрифтом. Я держу её три дня. Три дня нахожу поводы не звонить: то занята, то устала, то боюсь, что голос в трубке окажется другим, не тем, что звучал на вечере, более сухим, более протокольным, и тогда придётся признать, что мне просто показалось.

А если честно хоть на секунду, в темноте машины, где меня никто не видит и не фотографирует, — я всё это время ждала не повода не звонить. Я ждала повода позвонить. Любого, достаточно приличного, чтобы прикрыть то, что за ним стоит, достаточно делового, чтобы можно было потом сказать себе: это же работа, это фонд, это благотворительность, тут нет ничего личного.

И повод, кажется, уже есть, лежит прямо в этой визитке — он сам сказал тогда, у гардероба, что-то про возможное сотрудничество фонда, про совместный проект, вроде бы с конкретной фразой, которую я тогда не дослушала до конца, потому что слушала не слова, а то, как он держит паузу перед ответом, будто взвешивает каждое слово прежде, чем отпустить его в мир.

Хороший повод. Удобный. Слишком удобный, чтобы не быть опасным.

Я смотрю на телефон, потом снова убираю визитку в сумку, глубже, под косметичку, подальше от соблазна набрать номер прямо сейчас, пока во мне ещё бурлит эта злость на Фирса, эта обида, требующая немедленного утешения от кого угодно, лишь бы не в одиночку.

Нет. Не сейчас, не первой. Если там правда было что-то настоящее, а не свет софитов и усталость после долгого вечера, пусть докажет сам. Пусть наберёт номер первым — чиновник, пресс-секретарь, человек, который умеет держать паузу дольше, чем я умею терпеть тишину.

А я пока помолчу. У меня, в конце концов, неплохо получается молчать красиво — весь вопрос в том, для кого в этот раз.

Машина сворачивает в мой двор, и я ещё секунду сижу, не открывая дверь, глядя на тёмные окна квартиры, и думаю, что сегодня, кажется, впервые за долгое время, сама не знаю, чего боюсь больше: что он не позвонит или что позвонит.

* * *

Кот трётся об ноги и требует внимания, а я стою посреди кухни в одном халате, с мокрыми после душа волосами, и не могу решить, то ли открывать холодильник, то ли открывать окно, то ли просто сесть на пол и позволить себе наконец побыть несчастной без свидетелей.

Телефон звонит в тот момент, когда я уже выбрала пол.

Номер незнакомый, московский, без имени — и я беру трубку скорее от неожиданности, чем от готовности с кем-либо разговаривать.

— Алло.

— Добрый вечер. Лада Константиновна?

Голос узнаю сразу, хотя слышала его всего один раз, да и то сквозь музыку и гул зала. Сдержанный, с той особой ровностью, которую вырабатывают люди, привыкшие, что каждое их слово кто-то потом может процитировать.

— Можно просто Лада, — говорю я, усаживаясь прямо на холодный пол кухни, спиной к шкафчику. — Викторовна у меня разве что в паспорте и в налоговой.

— Сергей Орлов. — Пауза, будто он ждёт, что я скажу «я помню», и мне даже немного жаль его лишать этого. — Извините за поздний звонок.

— Половина девятого вечера, Сергей. Для меня это ещё почти утро.

— Понимаю. Гастрольный режим.

— Был. Надеюсь, в прошедшем времени.

Он не смеётся — кажется, вообще не из тех, кто смеётся в трубку, — но в его следующей фразе я слышу что-то вроде улыбки, спрятанной за протокольной интонацией так тщательно, что её почти не видно.

— Звоню по рабочему вопросу. Фонд, с которым мы сотрудничаем, формирует программу на весну, и ваше имя значится как одно из лиц... — он на секунду запинается, подбирая слово, — ...новой этики индустрии. Нужно уточнить детали вашего возможного участия.

— «Возможного участия», — повторяю я, разглядывая трещину на потолке, которую давно собираюсь заделать. — Звучит так, будто вы зачитываете мне протокол совещания.

— Я и зачитываю протокол совещания.

— В половине девятого вечера?

— У меня график, — говорит он, и в этом коротком «у меня график» звучит что-то настолько узнаваемое, что я чуть не фыркаю вслух. — Днём было совещание.

— А вечером — обзвон лиц новой этики индустрии. Прекрасно организованная жизнь, Сергей Викторович.

— Сергей, — поправляет он коротко. — И да, пожалуй, прекрасно организованная. Хотя сейчас мне начинает казаться, что я зря выбрал этот час для звонка.

— Почему же. Самое время. У меня тут, знаете, насыщенная программа — сижу на полу кухни, выясняю отношения с котом за право на холодильник.

Повисает тишина, в которой я почти вижу, как он на том конце линии решает, стоит ли спрашивать, кто выигрывает.

— И кто выигрывает? — спрашивает он всё же, очень серьёзным тоном, будто это действительно важный пункт повестки.

— Пока ничья. Но у него четыре лапы и полное отсутствие совести, так что ставлю на него.

— Разумная стратегия с вашей стороны — признавать поражение заранее.

— Я называю это дипломатией.

— Хорошее слово для человека, который только что отказался называть меня по отчеству.

Я улыбаюсь — не вежливо, не на камеру, а по-настоящему, широко, так, что чувствую это лицом, — и улыбка эта предназначена пустой кухне, коту и трещине на потолке, потому что он всё равно не видит, но мне почему-то важно, что она есть.

— Хорошо, Сергей. Присылайте ваши детали участия, я посмотрю, когда освобожусь от протокола с котом.

— Пришлю. — Короткая пауза, и голос чуть меняется, теряет часть официальной ровности. — Как вы вообще? После вечера.

Вопрос не входит ни в какой протокол, и я это слышу так же ясно, как слышу гул холодильника за спиной.

— Жива, — говорю я, стараясь, чтобы это прозвучало легко. — Фирс накормил чаем и обещаниями, в равных пропорциях.

— Узнаю стиль.

— Вы его откуда знаете?

— Долго рассказывать, — отвечает он, и в этой уклончивости я слышу что-то своё, знакомое, ту же интонацию, которой только что сама пользовалась в кабинете на Старую Басманную.

Мы оба молчим, и молчание тянется на пару секунд дольше, чем нужно для вежливого прощания, — ни он не говорит «ну хорошо, тогда до связи», ни я не тянусь нажать отбой первой, и в этой заминке слышится что-то такое, за что потом будет стыдно, если додумать до конца.

— Что ж, — произносит он наконец, и я почти различаю, как ему не хочется это говорить. — Не буду больше отвлекать от кота.

— Спасибо за протокол, Сергей.

— Спокойной ночи, Лада.

Он отключается первым, и я ещё несколько секунд сижу с телефоном у уха, слушая гудки, будто там, в этом коротком механическом звуке, спрятано что-то, что я забыла дослушать.

Потом опускаю руку, смотрю на экран и ловлю себя на том, что улыбаюсь — всё ещё, уже без причины, уже просто так, как не улыбалась, кажется, несколько недель до этого вечера с гала-ужином и чиновником, который умеет держать паузу.

Кот наконец запрыгивает ко мне на колени, требуя своей доли внимания, и я глажу его, глядя в тёмное окно, за которым мигают огни чужих квартир, и думаю, что радость от десятиминутного разговора о протоколе участия в фонде — это, пожалуй, диагноз, с которым стоило бы обратиться к врачу.

Вот только обращаться не хочется. Хочется сидеть вот так, на холодном полу, с котом на коленях, и ещё немного удерживать в себе это глупое, непрошеное тепло, прежде чем здравый смысл заявится и начнёт, как Фирс, спрашивать: а ты хорошо подумала, Ладочка?

Глава 4. Досье и осторожность

Кабинет на Краснопресненской пустеет быстрее, чем положено по штатному распорядку: помощники расходятся к девяти, охрана меняется в десять, и уже к половине одиннадцатого на этаже остаётся один свет — мой, из углового окна с видом на Москву-реку. Телефон ещё хранит тепло моей руки после разговора с Ладой, лежит на столе экраном вниз, будто я стесняюсь его присутствия, и я придвигаю к себе папку, которую Марина положила на край стола три часа назад с коротким «ознакомьтесь, Сергей Викторович, до завтра не горит, но лучше заранее».

Гриф на титульном листе скромный, рабочий: «Для служебного пользования. Информационная справка». Фамилия стоит без имени — Вандышева — будто бюрократия стесняется произносить сценический псевдоним всерьёз, предпочитая обходиться паспортными данными. Я листаю страницы медленнее, чем нужно для простого ознакомления, и уже на третьей странице нахожу раздел, из-за которого эта папка вообще легла мне на стол: «Репутационные риски».

Там, между пунктами о налоговых проверках лейбла и статьёй в «Собеседнике» пятилетней давности, стоит короткая формулировка: «Имеет два публичных романа, оба широко освещались в СМИ». Дальше — даты, имена, цифры подписчиков в соцсетях на момент каждого из этих романов, количество публикаций с хэштегом, динамика упоминаемости. Всё аккуратно, всё по форме, всё так, как учат писать служебные справки: без эмоций, без лишних слов, только факты, уложенные в таблицу.

Я смотрю на эту строку и впервые за много лет чувствую, насколько абсурдно звучит человеческая жизнь, пересказанная языком аппарата. «Два публичных романа» — будто речь о двух срывах поставок или о двух нарушениях регламента. А за этой строкой, я знаю теперь, — пять лет с человеком, который ревновал к её графику, и полтора года шоу, где чувства показывали крупным планом для рейтинга, а потом она осталась одна разбираться, что из этого было настоящим.

Я откладываю лист с таблицей в сторону, не потому что он мне не нужен, а потому что мне физически неприятно держать его перед собой дольше необходимого, и перехожу к следующей странице, более короткой, менее формальной: заметки для спичрайтеров, на случай если потребуется комментарий о её благотворительной деятельности. Здесь язык мягче, живее, будто писал кто-то, кому было интересно, а не только положено. «В интервью шутит над собственным графиком, называет себя „дипломированным специалистом по недосыпу“. Держит кота по кличке Персик, подобрала на гастролях в Ростове». Я читаю это дважды. Не ради проверки факта — просто потому что строка про кота почему-то греет сильнее, чем всё остальное досье вместе взятое, и я ловлю себя на мысли, что хотел бы знать, почему именно Персик, кто придумал имя, смеялась ли она, когда придумывала.

Листаю обратно, нахожу абзац про первого — Лоскутова. Пять лет отношений, музыкант, расставание пришлось на четвертый год после подписания контракта с лейблом. Причина указана сухо: «творческие и личные разногласия». Я задерживаюсь на этой строке дольше, чем требует протокол, пытаясь понять, что скрывается за формулировкой, которая по смыслу ничего не объясняет. Ревность, сказала бы, наверное, она сама — у неё в голосе, когда она говорила про Фирса сегодня, была та же интонация усталой прямоты, какую, видимо, приберегают для вещей, о которых слишком долго молчали. Мне хочется знать не факт расставания, а то, что произошло внутри неё, когда это случилось, — а это уже не вопрос справки, это вопрос, который не задают человеку, числящемуся в документе риск-фактором.

За стеной тикают настенные часы, подаренные ещё предыдущим руководителем аппарата, и звук этот в пустом кабинете кажется громче обычного. Я закрываю папку, выравниваю её по краю стола, аккуратно, привычным жестом, будто закрываю вопрос. Но вместо отчёта, вместо резюме для завтрашнего разговора с Мариной, в голове всплывает не строка из досье, а звук: её смех на благотворительном вечере, короткий, настоящий, совсем не похожий на вежливый смех для камер, — смех человека, который на секунду забыл, что на него смотрят.

Я сижу ещё минуту, глядя на закрытую папку, и понимаю со странной, почти физической ясностью: всё, что я только что прочитал, должно было меня насторожить, а вместо этого сделало её для меня более реальной, чем любая фотография с красной дорожки.

* * *

Папка закрыта, но пальцы ещё лежат на её обложке, и в этом молчании кабинета мне вспоминается другая весна, не эта, та, что случилась два года назад, когда я вернулся домой позже обычного и застал тогда ещё жену, — сидящей за кухонным столом с чашкой остывшего чая, которую она так и не выпила.

Я снял пальто в прихожей, как делал всегда, повесил на крючок, и уже по тому, как она не вышла меня встретить, понял, что разговор будет не из лёгких. Она сидела прямо, спину держала ровно, как будто готовилась к совещанию, а не к семейному объяснению, и когда я вошёл в кухню, посмотрела на меня так, будто оценивала эффективность моего присутствия в доме за отчётный период.

— Ты знаешь, что я перестала удивляться, когда ты задерживаешься, — сказала она тогда, не повышая голоса, и это спокойствие пугало больше, чем если бы она кричала. — Я перестала удивляться году примерно с третьего. Теперь я просто жду, пока ты вспомнишь код от входной двери.

Я хотел сказать что-то о нагрузке, о сроках, о том, что неделя выдалась особенно тяжёлой, но осёкся, потому что слова прозвучали бы как оправдание из пресс-релиза, а не как ответ мужа. Она смотрела на меня с тем выражением, которое появляется у человека, уже всё решившего, но всё ещё дающего последний шанс сказать что-то, способное изменить решение.

— Дом давно стал продолжением твоей приёмной, Серёж, — произнесла она тогда очень ровно, без упрёка в голосе, именно это и резало больнее всего. — Ты приходишь сюда отчитаться, переночевать и уйти обратно, туда, где ты действительно живёшь.

Я не нашёлся, что возразить. Хотел — и не смог, потому что в ту секунду в голове пронеслась мысль, что она права абсолютно, без всякого преувеличения, присущего семейным ссорам. Работа действительно забрала всё, что не было работой, выела изнутри так аккуратно, что я этого даже не заметил, пока не остался в пустой квартире напротив женщины, которая устала ждать мужа и дождалась только чиновника.

После того разговора я прошёл мимо детской, дверь была приоткрыта, и я заглянул туда просто по привычке, хотя знал заранее, что там никого нет: будни ребёнок уже давно проводил не со мной, это как-то само собой устроилось, без официального решения, без скандала, просто жизнь утрамбовалась так, что детская стала комнатой для выходных, а в будни — музеем вещей, которые не трогали. Кровать была застелена слишком ровно, игрушки стояли на полке в том порядке, в каком их расставила бы горничная, а не ребёнок, и эта стерильная аккуратность говорила громче любого скандала о том, что я здесь — гость.

С того вечера я и завёл для себя правило, негласное, никому формально не озвученное, но исполняемое строже любого протокола: личное — за закрытой дверью. Никаких публичных слабостей, никаких тем для кулуарных разговоров, никакой возможности для журналиста с диктофоном вставить в материал фразу «по словам близких к Орлову источников». Развод прошёл тихо, формулировка в комментарии для прессы заняла одну строку, и я считал это своей маленькой победой — единственной, которую смог вынести из того года.

Это правило служило мне исправно два года. Я научился разговаривать с бывшей женой коротко и по-деловому, обсуждая расписание встреч с сыном так же, как обсуждал бы график визита иностранной делегации, без лишних эмоций, без возврата к старым обидам. Я научился не замечать, когда коллеги за спиной обсуждали мою личную жизнь, потому что обсуждать там было почти нечего, а то немногое, что было, не покидало пределов квартиры.

И вот теперь я сижу в пустом кабинете, папка закрыта, рука всё ещё лежит на обложке, а в голове вместо отчёта для Марины крутится не факт, не формулировка, а голос — её смех, короткий и настоящий, выхваченный из общего шума зала. Я смотрю на эту закрытую папку и впервые за два года ловлю себя на мысли, что правило, которое я строил так тщательно, кирпич за кирпичом, уже трещит где-то в основании, и трещит не от внешнего удара, а изнутри, там, где я меньше всего ждал нагрузки.

Я не хочу признавать это. Но кабинет пуст, часы тикают за стеной, и некому соврать, кроме самого себя, а себе я врать пока ещё не научился настолько хорошо, насколько требует моя должность.

* * *

Дверь открывается без стука — так входит только Марина, выработавшая это право годами совместной работы ещё до моего назначения в Аппарат. Она кладёт на стол ту же папку, что лежала передо мной минуту назад, только её экземпляр чище, без моих заметок на полях, без следов карандаша возле строки про кошку.

— Вы её уже видели, — говорит она, не спрашивая, а констатируя. — Я подготовила выжимку для совещания в пятницу, но хочу, чтобы вы прочитали сейчас, пока голова свежая.

Голова у меня какая угодно, только не свежая, но я молчу об этом и придвигаю папку к себе снова, хотя содержимое помню почти наизусть.

— Богемное прошлое несовместимо с должностью, — говорит Марина и садится напротив, не дожидаясь приглашения. — Я понимаю, звучит как заголовок из девяностых, но суть не меняется от того, что формулировка устарела. Пресс-секретарь Президента — это витрина. Витрина не может стоять рядом с историей из двух громких романов, один из которых разворачивался в прямом эфире федерального канала.

— «Сердце на двоих», — произношу я ровным голосом, будто называю статью бюджета.

— Именно. И до этого — пятилетние отношения с музыкантом, закончившиеся публичным скандалом с его стороны, с обвинениями в холодности и карьеризме. Журналисты на утверждении зададут вопрос через один. Не «любит ли он эту женщину», а «понимает ли он репутационные риски». И если ответ на второй вопрос будет «нет», первый вопрос уже не будет иметь значения.

Она раскладывает перед собой два листа, будто карты в пасьянсе, и я вижу знакомые заголовки, вырезки из телеграм-каналов, которые Марина считает серьёзным источником настолько, насколько они того заслуживают, то есть ровно настолько, насколько их боится моя будущая должность.

Я киваю в нужных местах, там, где нужно кивать по правилам этого жанра переговоров, где собеседник ждёт подтверждения, что его услышали, а не что с ним согласны. Киваю на слове «риски». Киваю на слове «утверждение». Это упражнение я отработал годами, ещё до Марины, ещё до этого кабинета, — лицо остаётся профессионально нейтральным, пока внутри прокручивается совсем другой монолог.