Czytaj książkę: «Птица счастья»

Весы жизней наших

© Москалёва Т.П., 2024

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2024

Птица счастья

 
О чем шумите вы, народные витии?
Зачем анафемой грозите вы России?
Что возмутило вас?
 

А.С. Пушкин «Клеветникам России»

Тридцатые годы. Старинный купеческий Троицк – захолустный городок, который ничем не отличается от сотен уральской мелкоты: те же грязные лужи и дорожное месиво, где разнеженно похрюкивают свиньи и снуют деловитые петушки и куры с цыплятами, те же поляны с густою муравкой, на которых пасутся козы, и те же сплетницы-бабульки обсуждают новости на лавках возле своих домишек с плотными резными ставнями и хлипкими воротами. – Окраина.

По весне крутые каменистые берега реки Уйки зарастают пахучей травою, и степной ветер разносит окрест её благоуханье.

* * *

Дивное воскресное утро. Высоко в голубизне сияет-припекает солнышко, и чёрные точки уток стремительно спускаются с поднебесья к прибрежной камышовой заводи. Птицы проносятся над лужайками, новостройками, домами-огородами, над городской площадью и заколоченной церковью с разбитым куполом. Плавно снижаясь, скользят над закусочной, новой парикмахерской, школой и над детским домом. С радостным гамом, «притормозив» у места приводнения, утки недружно плюхаются в манящую гладь.

– Вот здорово-то! Смотри, как их много.

На пригорке четвёрка закадычных приятелей: Захар-Цыганок, Виленка-Артист, Яшка-Клоп и Расимка-Нацмен.

* * *

Захар – смуглый, красивый парень с копной жгуче-чёрных кудрявых волос – мечта здешних барышень.

Всезнающие кумушки в своё время поговаривали, что, мол, была когда-то сомнительная история в жизни родителей Захара: обвенчались, мол, давным-давно, а детишек всё нет и нет. Как же так? И у любопытных пошли выдумки-догадки: это, мол, потому что молодой супружник по мужскому делу… хворый. А жёнушка его… (ох, и крутого же нраву была бабёнка!), дак она, якобы, Захарку-то и нагуляла от таборного цыгана! – Кочующих таборов в те поры было много: по пустынным дорогам там и сям тарахтели колёса, заглушаемые плачущей скрипкой и заливистым хором о молодой любви, о ревности, выворачивающей душу наизнанку. И плясали, и вились вокруг костров красавцы-парняги да так, что у местных девок сладко сердце замирало… Ну, а цыганский ли сын Захарка… наверняка, конечно, никто не мог сказать, однако… как ни крути, а в семье-то все рыжие да белёсые, а мальчонка народился смуглявенький – чисто цыганёнок! Так и пошло за ним: «Цыган» да «Цыган»!

Дед мальчишки – Лука, был хромоватым ещё с Гражданской. Долго сапожничал в слободской артели, потом взяли его на Кирзавод сторожем. Но сторожил он только месяц ли два. – Однажды тёмной ночью арестовали Луку и всю его семью. Оказывается, хромой дед с бабкой своею были… не много-не мало… шпионами японской разведки! А дочка с зятем помогали старикам в этом чёрном деле.

Сам дед чистосердечно признался властям, что до революции крепким кулаком был: коровы, лошади и всякое там огромное хозяйство имел, да ещё и механическую сеялку. Даже батраки на него работали! А советская власть, мол, пришла и отобрала всё подчистую. И остался дед-Лука после этого с голым задом. Вот и озлился, дескать, он на советскую-то власть и стал ей всячески вредить: налево-направо пускать слухи о скорой гибели колхозов. «Да, – соглашался издёрганный допросами и бессонницей дед, – призывал я народ не верить молодой советской власти. С дочкой своей и зятем – тоже агентами японской разведки, ходили мы в зерносовхоз, разведывали: сколь и какие механизмы есть в хозяйстве. Сведения японцам передавали». А ещё, мол, вместе с женой-старухой отправили они на тот свет девятнадцать совхозных бурёнок: им в корм, дескать, украдкой рассовали кучу гвоздей. Животины разом и подохли!

Всю семью шпионов и агентов расстреляли. А ценную наличность строго по списку забрали в пользу государства:

полотенца – одна штука

шарф – одна штука

наволочка – одна штука

футляр от очков – одна штука

Мальца-Захарку хотели было выслать из города в специальную приют-колонию, но передумали и оставили в местном детском доме. Там он и воспитывался. После школы Захар закончил ФЗУ (фабрично-заводское ученичество) и кузнецом пошёл на консервный завод. Оно и правильно, в молодой стране ударно строятся фабрики и заводы, специалисты – на вес золота! А у парня и ремесло, и силища – хоть отбавляй!

* * *

А вот Виленка-Артист, среднего роста голубоглазый и улыбчивый паренёк, в отличие от Захара, имел мягкие белокурые волосы, нежное, словно выточенное лицо, красивый нос, тонкие музыкальные пальцы и спортивную фигуру.

Уж так вышло, что на сегодняшний день он тоже единственный сынок у отца с матерью. Другие дети умирали в младенчестве. Его отец Филимон Петрович Журов – твёрдый большевик, дал имя сыну в честь вождя мирового пролетариата В.И. Ленина. Филимон Петрович прослужил в Красной армии семь лет, даже получил от товарища Ворошилова в подарок именные золотые часы, чем гордился и никогда их не снимал. С помощью партии и советской власти получил высшее техническое образование и был назначен главным инженером консервного завода.

Мать Надежда Романовна – из дворян. Имела педагогическое образование, а потому направлена на борьбу с беспризорностью в должности директора того самого детского дома, где прошла сиротская жизнь Захарки-Цыгана.

Виленка учился в детдомовской школе. Там было много разных кружков. А сама Надежда Романовна преподавала музыку. Семья жила неподалёку в просторном доме со всеми удобствами и фруктовым садом.

По утрам воспитанников будил горн. Ребята строились на линейку и поднимали красный флаг на высокой мачте. Вилен старался не пропустить построение. Вся его нескучная жизнь проходила в детском доме. Он сдружился с Цыганком, и они вместе учились игре на баяне. Но Вилен проходил ещё обучение и на фортепиано у мамы. Ребята пели, выступали на концертах в самодеятельности.

Первое выступление на сцене… Нет, Вилен совсем не волновался! Выбивал ли чечётку, играл ли на инструментах, читал стихи или пел – он чувствовал прилив сил и необыкновенное вдохновение, будто крылья вырастали! А кино… «Весёлые ребята» О! Это волшебство! И Вилен хотел туда – в артисты! Он хотел сниматься в кино! Как Леонид Утёсов. И ребята между собой называли его «Артист». Конечно, артист! Красавец, да ещё и такой талант! Но отец твёрдо сказал: «Нет, сын! Мужчина должен иметь профессию, которая прокормит и тебя, и твою семью». И Вилен стал учиться на ветеринара. Но и самодеятельность не бросил. «Всё равно уеду в Москву!»

* * *

Яшка-Клоп, круглолицый, невысокого росточка паренёк с реденькими волосами и маленькими юркими глазами. За рост ему и дали кличку «Клоп». Клоп уже давным-давно не верит ни в какого бога. Есть один Бог – коммунистическая партия. Парень всем сердцем поддерживает замечательные дела партии, которая направляет советскую власть к райской жизни. И задача комсомольца Яшки: помочь! Помочь избавить страну от врагов: шпионов и всякой контры, опутавшей страну со всех сторон. Вон сколько развелось врагов! Куда ни плюнь – везде враги! Эта нечисть так и хочет разодрать в клочья молодое советское государство. «Патриот, гляди в оба! Будь бдителен! Разоблачай врага под любой маской!» – там и сям призывают развешанные плакаты. Партия без устали разъясняет: враги-оборотни тайно ведут подрывную работу. Врагами могут оказаться друзья, врагами могут оказаться и члены семьи. «Разоблачим и беспощадно уничтожим!», «Только массовые расстрелы спасут здоровье страны!» – утверждают плакаты.

«Ходют тут всякие недобитые… всех изничтожим!» – постоянно повторяет Яшка.

Клоп жил с отцом-пьяницей, рано постаревшей матерью – Матрёной, прозванной соседями Теренчихой, и старшим братом – Глебом. И, чтобы, не дай бог, не осудили за кулачество, живность, что была во дворе, родители добровольно отдали государству. Оставили только трёх курочек с голосистым петушком да козу-молочницу. Мать – рыхлая, неласковая тётка, тянула на себе всю семью, бралась за любую работу. Осенними днями нанималась копать огороды. Иногда по соседству прислужничала старикам-пенсионерам.

А однажды, в особенно тягостное для Матрёниной семьи время, пришла к ней домой Надежда Романовна – директор детского дома. Сама пришла, спасибо ей! Вижу, мол, как вашей семье тяжело. И позвала Матрёну на постоянную работу в детдомовскую столовую. Сказала, что за льготный вычет из зарплаты сотрудники питаются в столовой. Прикинула Матрёна, что и сама будет сыта и дети не останутся голодными, и, конечно, согласилась. Мальчишки бегали к матери на работу, а младший-Яшка сдружился с директорским сыном – Виленкой. И нередко бывало, что гостил у него дома с ночёвкой.

Отец ребят – конопатый и облезлый человечек с жиденькими волосами, часто бил мать смертным боем. Мальцы цеплялись за ноги родителя, пытаясь оттащить, но получив пинка, отлетали прочь. «Подрасту – задавлю!» – после очередной бойни крикнул отцу Яшка-Клопёнок.

Годы шли, ребята взрослели. Худосочный отец, не раз сидевший в тюрьме за какие-то грехи, нигде не работал, на мать руку теперь не подымал и уже дышал на ладан. Курил махорку целыми днями, кашлял да всё сидел на завалинке и – вскоре умер. Семья, получая небольшое пособие, жила бедно и голодно. Старший сын – Глеб на каникулах продавал газеты, был учеником маляра. По окончании школы поступил в техникум, там стал комсомольцем.

И началась у парня кипучая жизнь! – С комсомольцами на субботниках убирал снег, выгружал дрова, уголь и оборудование для фабрик и заводов. И только окончил техникум – целых два года учительствовал в деревенской школе, помогал ликвидировать безграмотность.

А время бурлило, страна строилась! Комсомольский задор подгонял парня всё успеть и везде успеть! А тут ещё лозунги на каждом углу кричат: «Даёшь пятилетку досрочно!» Ну, как усидеть на месте молодому комсомольцу, когда в стране великое движение: там – Днепрогэс, Запорожсталь, Магнитка, и – молодёжь и комсомол со всего огромного Советского Союза!

Да, здесь, в родном городке, тоже строят и возводят, приезжает народ с разных уголков страны, но Глебу хотелось новизны! И по комсомольской путёвке он уехал на Магнитку Недалеко, правда, зато и мамаша с братом под боком. Там началась у парня своя, новая жизнь. Но он не забывал мать и братишку и с каждой получки обязательно высылал домой немного денег. Часть себе оставлял на проживание. Часть по комсомольскому почину отписывал молодому государству безвозмездно. Ещё раза два-три в год обязательно отдавал долю заработка стране в долгосрочный заём. А государство взамен вручало ему на эту сумму… облигации, что, мол, как встанем на ноги, сразу вернём тебе, комсомолец Глеб Малафеев, денежки! Всё правильно! Грандиозных планов полно, подниматься надо, а откуда молодому государству взять столько денег на все эти планы? Поэтому и надо помогать! Все помогают, и Глеб тоже. Жизнь кипела: воскресники, субботники, комсомольские вечера, задорные песни!

Его младший брат Яшка-Клоп тем временем, с горем-пополам, одолел семь классов, потом – ФЗУ, и пошёл на мясокомбинат слесарем-наладчиком. Заработал себе на модный костюм и сапоги. И после смены надевал этот наряд: френч и сапоги, как у товарища Сталина! Клоп мечтал стать коммунистом. Он на «отлично» сдал нормы ГТО и научился не только хорошо бегать-прыгать, но и метко стрелять! В нерабочее время с удовольствием помогал милиции (как бригадмилец¹) вылавливать и сопровождать уголовников-бандитов, наблюдать за порядком на базарах и улицах. Бывало, что в знак особого доверия ему даже выдавали оружие.

* * *

Расимка-Нацмен когда-то прибыл в слободу из зажиточного татарского села, что в округе поблизости. Родители его умерли рано – загрызли степные волки вьюжной зимою, когда те возвращались с ярмарки. Долго увечный дед-Батулла корил себя: зачем только одной подводой отправил сына со снохой. И неважно, что лошадь добрая да сытая. Хотя… Аллах его знает, и две подводы так же в снегу утонули бы…

Работящая семья хозяйство имела крепкое – добра полно! А из современного – даже велосипед и граммофон. Излишки молодые вывозили на ярмарку: кумыс, конину, баранину, говядину и так, что по мелочи… Вот и в этот раз наторговали изрядно и в деревню везли богатый куш. Зарылись в овчинные тулупы с мохнатыми воротниками, ноги в солому упрятали и радуются: вот отец-Батулла похвалит и денежки в общую мошну добавит.

Дорога мёрзлая, накатанная. Лошадка-В ласка, зная путь домой, под весёлый звон колокольчика шла споро. Мерный ход убаюкивал… Молодые и не заметили, как вдруг поднялась буря. Завыл в лицо степной ветер. Тропу вмиг завалило снегом – всё скрылось во мгле, и небо слилось с землёю… Они ехали и ехали в полутьме. Вьюга не утихала, и небо не прояснялось. А сугробам не было конца и краю. Лошадь стала, умолк колокольчик. Седоки поняли, что им не сдвинуться с места. Накинули Власке на спину войлочную попону. А пурга не унимается. Подвода в сугробах тонет. И кругом – ни души! Что делать? Решили в пути заночевать. Плотней укутались тулупами и заснули… вечным сном. – Волки разодрали и Расимкиных отца с матерью и лошадь в придачу. Лишь только снег чуток стаял, в пятнадцати верстах от деревни нашли подводу, растерзанные куски тулупов, оглобли и тяжёлый железный сундучок с рублями.

Долго горевал старый Батулла, сон потерял. Под ногами внучонок-сиротинка до полночи крутится. А тут ещё заметил: какие-то мрачные автомобили под утро разъезжают. Старику-то не спится, смотрит из окошка: того соседа вывели со двора – увезли, другого… Во дворах слёзы, крики. Люди в фуражках и с наганами выносят из домов набитые мешки и грузят в крытые машины. Зачем, чего? Никто толком сказать не может. А соседи, взятые ночами, домой не возвращаются…

Дед быстро смекнул, к чему всё идёт, и тёмной ночью увёз внучонка в Троицк. Там и пристроил мальчишку к старому татарину, дальнему родственнику-сапожнику. Ты, мол, Расимку сапожному делу обучи – всё, мол, парнишке кусок хлеба будет, да на своё имя его оформи. Я-то, мол, стар и не в силах уже.

Оставил внука, да ещё хороших денег сапожнику вручил.

– Дак ты, Батулла, переждал бы тут, раз опасно в деревне-то, – предложил сапожник.

– Нет, там родные могилы, там, в земле – жена и дети. Как могу оставить? Да и чёрных машин сейчас уже не видно.

А и, правда, автомобили не появлялись, и дед поуспокоился. Деревенские у него про внука особо не расспрашивали, а любопытным пояснил, что внучок теперь в Казахстане, в приюте. «Внука спрятал от греха подальше, теперь и отдохну спокойно». Отвёл на колхозный двор тёлочку и мерина – всё, что от хозяйства осталось. «Они без надобности теперь мне одному, а советской власти очень даже пригодятся».

Ну а какой татарин без песни? Душа просит. И выходил однорукий Батулла за ворота, садился на низенькую завалинку и брал гармошку с бубенчиками. Привычно закидывал ремень на плечо и пел… Пел о своей молодости, о девчоночке-татарочке Алкын, в которую молодым пареньком влюбился и на которой женился. Пел о Гражданской войне, в которой потерял руку. О том, что уже нету с ним его любимых – жены и детей. Пел о том, что видел: о своей татарской деревне, о красивых Уральских горах, о синем небе и белых облаках.

Однажды в разгар его «концерта» неслышно подкатила чёрная крытая машина и увезла деда-Батуллу, как сказали, по доносу местного жителя. Старика арестовали с полной конфискацией имущества. А в доносе, будто бы, указано, что Батулла в своё время скрылся от раскулачивания, что будто он свою, съеденную волками кобылу, когда-то называл «Комсомолка», мерина – «Пионер», а тёлку – «Крупская». Кроме того, дед пел, вроде бы, антисоветские песни: в них призывал к свержению советской власти.

– Врёт шайтан! – изумился старый Батулла, когда перед ним положили бумагу с доносом. – Где он, шайтан этот, который написал-то? В глаза его смотреть хочу! Я руку потерял за советскую власть. Всю скотину в колхоз отдал, никого нету больше.

Дознаватели о судьбе внука не осведомились, на очную ставку доносчика не позвали. Да и был ли он, доносчик-то? Измученный старик подписал все протоколы жутких допросов, пыток и зверского мордобоя и признал себя виновным во всех смертных грехах… Больше его никто никогда и не видел.

А Расимка прибился к своей новой семье, там и вырос. Бегал в школу, сапожничал. Выучился на монтажника, и сейчас он специалист – с его помощью не сегодня-завтра пускают в строй новый мыловаренный завод! Мальчишкой Расим первое время часто видел дедушку-Батуллу во сне, всхлипывал ночами, но постепенно дорогой образ стал блекнуть и – почти растаял…

* * *

И вот стоят приятели на высоком берегу, за утками наблюдают, а солнце не щадит, всё покусывает!

– Ну чё, братва, искупнёмся? – предлагает Цыган.

– Да ну! Вода холодная… бр-р! да и как по городу мокрые-то пойдём?

Издалека послышался протяжный гудок – он звал на городской комсомольский воскресник.

– Ага, щас бы искупались… Айда, а то опоздаем!

Да, молодость – великое благо! И всё – по плечу! Идут ребята, а впереди несётся залихватская песня:

 
«Эх, хорошо в стране Советской жить!
Эх, хорошо страной любимым быть!
Эх, хорошо стране полезным быть!»
 

Кулачные бои

Кузнец Захар любил повеселиться-распотешиться! Ещё в детдоме он научился играть на баяне. С первых получек купил себе гармонь, красную атласную рубаху, хромовые сапоги и нагайку. «Безлошадный, а с нагайкой! – посмеивались слободские. – Совсем цыган!» Цыган с удовольствием мог стакан-другой и бражки хлебнуть на гулянках, где бывал со своей визгливой гармошкой. А уж, если праздновала молодёжь, то окрестность до утра лишалась тишины: там плясали, горланили песни, частушки. Цыганистый Захар, незлобливый красавец, с улыбкой, обнажающей белые ровные зубы – душа компаний. Ну и по широте души уральской любил иногда по-молодецки в «кулачных забавах» тяжёлые кулаки почесать – силушку померять с такими же слободскими бедолагами. Как говорят: «кулачный бой – душе разгул!» А попросту: всеобщий потешный мордобой! Так исстари велось по праздникам! Кровушка лилась по расквашенным морделям, сыпались на травушку зубы. Упавшего не били. Упавший на землю считался побеждённым. Лихой темперамент и молодецкая дурь передались Захару, видать, по наследству от того заезжего цыгана. Захар всегда выходил победителем. После «боёв» кулачники братались: обнимались, целовались!

Вот и в прошлый раз в масленицу был кулачный бой на площади. Сошлись стёшно: стенка на стенку, и – развернулась битва! Тут в общей кутерьме и Артист с Нацменом вихляются! Да, бились слободские с обеих сторон на совесть! Носы друг другу поразбивали, синяками на месяц запаслись да челюсти посвернули, и… только буйволами в самый азарт вошли, как вдруг…

– А н-ну-у разойдись! Раззойди-ись, сказал! – заорал знакомый Яшки-Клопа голос, и раздался пистолетный выстрел. Ого! А выстрелы-то: один, другой…

Откуда-то в суматохе нечаянно подвернулась Яшкина рожа под горячий Захаров кулак. И не со зла выбил он Клопу три зуба. От неожиданности такой и Артисту-Виленке стало смешно – хохотал, чуть не до упаду, глядя на сопли и кровяные слюни приятеля.

Дома Теренчиха плескала сыну воду в лицо – смывала грязь и кровь. Остатками утиного жира смазывала раскисший нос и губы. Раскраснелся Яшка, свирепо сдвинул белые брови и зашлёпал вспухшими губами с присвистом, будто сквозняк у него меж зубов-то загулял: «Пристрелю…» И вдруг он истошно гаркнул: «Убью! Отомщу! И Артист и Цыганка – все заодно! А Нацмен… червяк навозный!» – Яшка скривился и бухнул кулаком по столу так, что подпрыгнул и упал на пол стоявший на краю чугунок с картошкой. Картошка раскатилась по полу. Мать вздрогнула и испуганно покосилась на сына.

– Охолонись, понарошку же всё!

– Ничё се «понарошку» зубы выщёлкивать! Ещё Артист этот… Виленка, смеялся, как дурак, ты бы видела!

Матрёна размашисто перекрестилась:

– Охолонись-айда, до свадьбы заживёт, – стала собирать картошку.

Захар, конечно, извинился: не хотел, мол. Виленка тоже попросил прощенья: «не со зла смеялся». И Яшка не повёл дружков в участок (как отвёл некоторых кулачников), в детстве-то, мол, не раз-не два так-то кувыркались. Однако, неприятный осадок внутри у Яшки поселился…

Захарка-Цыган… Да, красавец-парняга любил веселье. На улицах расхаживал, пощёлкивая себя нагайкой по сапогам, глядел на всех со снисходительным прищуром. О нём вздыхали девчата. А старые всё похохатывали: «И чё с нагайкой ходит? Женился бы уж нето, и было бы кого арапником-то гонять!»

А Захар отнекивается, он не торопится жениться, невесту по сердцу выбирает, всё смотрит-смотрит и не выберет никак. С одной день-два погуляет, с другой… Нет, всё не то. Да ведь и свой дом надо поставить с затейливыми ставнями, с добротной печкой, чтоб пироги стряпать. В общежитие-то молодую жену не приведёшь, а там и детёшки-ребятёшки пойдут. А как построиться коротким путём? – Очень просто! – Одинокие старики умирали, а дальняя родня обветшалые стариковы избёнки на дрова продавала. Такую вот избушку, да ещё с огородом-садиком и купил Захар совсем задёшево. Перебрал брёвна, доски, закупил тёсу, того-сего и стал потихоньку строиться с ребячьей помощью.

Хорошо

Интересное время. – Первые пятилетки. Плакаты и лозунги наперебой призывают подымать молодое советское государство: «Превратим любимую страну в индустриально-колхозную державу!» Повсюду размахнулись ударные комсомольско-молодёжные стройки, социалистические соревнования. – «Пятилетку – в четыре года!», «Слава ленинскому комсомолу!» На столбах динамики разносят:

 
«Зелеными просторами легла моя страна.
На все четыре стороны раскинулась она»
 

Хорошо! – Расстраивается и старинный Троицк: на степных пустырях возводятся фабрики и заводы. Высятся краны, дымят трубы. Каждое утро пролетарии в спецовках спешат по своим рабочим местам. Репродукторы на столбах ободряют:

 
«Нам песня строить и жить помогает!»
«А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер!»
 

Со всех сторон слышны глухие удары парового молота. Работа кипит! И везде нужна трудовая сила. И сила прибывает с разных концов необъятной родины.

НКВД: Яшка-Клоп

Однажды Яшку вызвали в особый отдел НКВД. Он, аж испугался: ничего, вроде, преступного не сделал – чист, как стекло… При входе предъявил охраннику повестку и оказался в большой комнате, где висел сизый табачный дым. Сухопарая женщина в беретке и с папиросой во рту бойко стучала на машинке. «Секретарша», – понял Яков. Женщина, прикрыв один глаз от едкого дыма, не отрываясь от работы, молча указала на дверь с табличкой: «Дюк Михаил Семёнович – начальник УВД». Ого! Вошёл… Окно с решёткой, за которым виднелся усыпанный песком двор. На стенах – портреты Сталина и Дзержинского. За массивным столом с зелёным сукном и телефоном – военный и совершенно лысый человек с пышными казацкими усами. На носу – тонкие очки. Хозяин кабинета, не подымая головы, внимательно смотрел в открытую папку с фотографией, затем столь же внимательно оглядел низкорослого гостя в его «сталинской» форме и едва заметно усмехнулся. От пронизывающего взгляда Клопу стало не по себе… ладони враз вспотели, в горле пересохло. Он, ожидая участи, переступил с ноги на ногу.

Но вот начальник кивнул на стул напротив себя.

– Яков Никанорович Малафеев?

– Д-да.

– Садитесь.

Яшка сел.

– Курите, – начальник придвинул массивный портсигар.

– Н-нет, не курю, – пробормотал парень, – спасибо.

– И не пьёте? – Яшка мотнул головой. – Правильно делаете.

Дюк посмотрел на часы и, чётко расставляя слова, негромко начал:

– Долго вас задерживать не буду, – предупредил он. – Итак, вкратце причина вызова: у нас в городе значительно снизилась уголовная преступность: воровство, спекуляция, бандитизм и тому подобные преступления. И это стало возможным, благодаря усилиям наших штатных сотрудников, а также большой помощи комсомольских добровольцев. По нашим наблюдениям вы зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Особенно последний случай с массовой дракой и задержкой хулиганов.

От хвалебных слов Яшка проглотил слюну.

– Мы изучили вашу биографию, – продолжал Дюк, – органам НКВД нужны такие кадры с вашими навыками, с вашим усердием. Более того, и райком комсомола рекомендовал вас на штатную работу в отдел по выявлению, поимке и наказанию врагов народа и разных контрэлементов. Их сегодня особенно много, и они ведут активную подрывную работу по уничтожению нашего государства.

Дюк помолчал, встал.

– Вы согласны у нас работать?

– Конечно! – прытко вскочил со стула Яшка. Такого поворота судьбы он не ожидал.

Скрипя сапогами, начальник подошёл к железному шкафу, вынул какую-то бумагу, положил перед Яшкой и снова сел. Тихо, но внушительно и строго произнёс:

– Никому не рассказывать о характере вашей работы. Это – служебная тайна.

– Понял. Даю слово.

– Вот здесь, – Дюк положил ладонь на бумагу, – здесь всё написано. Внимательно прочитать и расписаться.

Вскоре Клопа направили на ускоренное обучение, выдали форму, и он стал сотрудником особого отдела – Яковом Никаноровичем Малафеевым.

Натуся

Кумушки на завалинках судачат промеж собою, глядя на домик Цыгана, выросший за новой оградой:

– Ну, теперь и жениться надо.

– Да уж, баба с ним жить будет, как у Христа за пазухой!

– За него любая пойдёт, жених завидный, рукастый.

Нет, любая Захару не нужна! Зря девчата об него глаза трут. Ему Наталья приглянулась, он её заприметил в заводской столовой. Другие молодки ревниво губы кривят: «И откуда её только принесло, эту птицу залётную?..»

А «залётная» совсем недавно приехала в здешние края откуда-то из глубинки по трудовой путёвке вместе с отцом-матерью. Родителей на консервный завод определили: мать – Глафиру, в новый колбасный цех, отца – Степан Иваныча, счетоводом в бухгалтерию. А дочь – Наталью, буфетчицей в заводскую столовую.

Наталья-то и сама крючочки на Цыгана стала закидывать. Дразнила его сочными губами и крутыми бёдрами. Каждый день в платья новые наряжалась. Ну и не заметила, как напрочь присушила парня.

«Натуся», – так называл девушку её пожилой отец, изредка тоже приходивший в столовую обедать.

«Натуся, хм… так красиво…» – качал головою Захар.

Натуся – белокурая кокетка небольшого росточка со вздёрнутым носиком на милом лице и с пушистыми ресницами, прикрывающими васильковые глаза, свела с ума немало парней, да и, чего уж скрывать, женатых мужиков тоже.

В рабочую столовую зачастил и Яшка-Клоп, Яков Никанорович, как его сейчас величают. Он приходил не столько пообедать, сколько на красавицу-буфетчицу посмотреть. Запала и в его душу Наталья. И он о ней вздыхал ночами и видел её в своих розовых снах.

– А что вам сегодня, молодой человек? – спрашивала буфетчица посетителя, поправляя кружевной чепчик, улыбалась, сверкая белыми зубами. Говорила она певуче, при этом румянец играл на белых щеках, и недлинная коса прыгала на пышной груди. Её взгляд казался ласкающим и в то же время насмешливым.

При виде девушки у Цыгана кровь прямо-таки вскипала в жилах, и сладко ныло сердце! Он перестал спать ночами. Он сошёл с ума. «Да что это со мною творится-то? – думал он. – Напасть какая-то…» Молодой человек всё ждал: вот-вот и она обратит на него внимание. Смешно сказать, но при Натусе он робел, чего раньше у него при девчатах никогда не бывало. А сейчас… ретивое играло, и он весь был наготове…

Гулянка

Погода нынче выпала на славу: днём алое солнце блином висит на синем небе, на горизонте струятся нежные отсветы, а в сумерки за речкой, в районе новостроек, круглые сутки краснеет сварочный дым.

И вот он, сегодняшний вечерок – тёплый и ласковый. Молодёжь слободы после рабочего дня, вымытая и принаряженная, собирается на гулянку, как всегда, на большой поляне против нового дома Захара. На столбе висит фонарь, рассеянным светом выхватывая лица. Кавалеры, набриолиненные, девчата – в праздничных кудряшках. Тихий ветерок гладит волосы, а в садочках птахи дерут горло без устали, радуются погожей затёме.

Захар, чумазый и уставший, пришёл с работы и долго смывал с себя грязь и копоть. Из окон слышна Расим-кина губная гармошка, на которой тот научился наигрывать и русские, и татарские напевы. Через время забренчала балалайка, и это опять же он – Расимка-Нацмен высекает из тонких струн серебряные звуки. «Чисто музыкант! – усмехнулся Захар, – созывает на гулянку!» Ну вот Цыган соскрёб и смыл с себя последние кляксы и стал опять красивым малым. Он закинул в рот картофелину, запил козьим молоком, взятым спозаранку у Яшкиной матери – Теренчихи, захватил гармошку и вышел на улицу.

Пятачок уже заполнили парни и девчата, и Нацмен на своей балалайке задушевно поёт татарский мотив про степь и горы, про свою любовь и про девушку Дашу, которая сидит рядышком и тонюсенько ему подпевает. «Даша» – «Данечка», – так, любя, называет её Расимка. Здесь девушка живёт у тётки, и без пяти минут она – сельская учительница. Вот-вот получает диплом и уезжает в родную деревню. Будет ребятишек и всех неграмотных учить читать и писать.

Виленка-Артист тем временем принёс патефон с пластинками, осторожно водрузил на уличный стол и так же аккуратно разложил пластинки. Суетятся ребята, им невтерпёж окунуться в волшебные звуки мелодий: потанцевать, пообниматься с девчонками! И вот – осторожно открывается крышка, вставляется иголка… и…

Патефон… Артист купил этот чудо-инструмент с пластинками по специальному ордеру на клуб, где в последнее время он ведёт музыкальный кружок. Виленка самолично и бережно (не дай бог, пружина лопнет!) крутил ручку патефона. Протирал мягкой фланелькой каждую пластинку. А народ, затаив дыхание, ждал…

Наконец, пластинка начинает вращаться… долгожданное шипение… и – завораживающий голос до сладких слёз растапливает сердце:

 
«Ах, эти черные глаза-а-а-а
Меня плени-и-и-или…»
 

Начались танцы. Топчутся и прижимаются друг к дружке пары. Пластинки сменяют одна другую. Все подпевают:

 
«Не уходи, тебя я умоляю…
Теперь я точно это знаю…»
 

 
«Ты помнишь наши встречи
И вечер голубой?»
 

Отыграв отведённое время, Вилен отставил патефон: «Хватит, пускай отдыхает! Цыган, давай!» – На скамейку садится Захар:

 
«Только слышно на улице где-то
Одинокая бродит гармонь…»
 

И вскоре пальцы его лихо забегали по кнопкам, начались залихватские песни и пляски! На звуки гармони пришёл Яшка-Клоп. Он поздоровался с приятелями и подсел к Захару: «Душой хоть отдохну… день тяжёлый был».

А вот появилась Она… У Захара перехватило дыхание: «Натуся». И то ли от усердия, то ли от волнения он сразу вспотел. Мокрые волосы падали на глаза, и он еле успевал ладонью вытирать лоб. А Натуся, в лёгком цветастом платье, вошла в круг и, давай отплясывать под «Цыганочку», подымая каблуками пыль!

Дак и Яшка-то Клоп тоже безотрывно смотрел на девушку и больше никого, кроме неё, не видел. Ах, как она егозила! – Румянец во всю щеку, волосы по спине рассыпались. Клоп вскочил с места и пустился гарцевать – дневную усталость, как рукой сняло! И всё крутится Яшка и крутится возле Натальи, и всё пытается обнять её. Но, нет! Девушка ловко уворачивается от назойливого ухаря. Наталья дробила чечётку, хохотала, подёргивала по-цыгански плечами и не сводила глаз с Захара. Она подмигивала гармонисту, подзадоривая его. Цыган ловил влекущий взгляд, покрывался испариной и еле сдерживал себя. Ох, как бы он сейчас набросился на неё, разгорячённую, стиснул бы её изо всех своих молодецких сил, измял бы…

Да, влюбился Захар в Наталку – сил нет. Аж сердце заходится от нежности и желания.

– Артист! – Захар всучил Вилену гармонь, сам вышел на круг.

Натуся шагнула к Захару: «Потанцуем?» К ним направился было Яшка. Но Захар легонько оттеснил его: «Прости, Клоп», – обнял Наталью, прижал к себе… Они танцевали и подпевали:

 
«В парке Чаир распускаются розы М-м-м-м-м…
Снятся твои золотистые косы…
Милый, с тобой мы увидимся скоро…»
 

Да, это был волшебный танец! Как она осторожнотрепетно двигалась, как прильнула к нему… Он уткнулся в её волосы… Её запах сводил с ума! Вся холостяцкая жизнь теперь казалась Цыгану такой пресной, никчёмной.

– За меня пойдёшь? – горячо дышал он ей в ухо.

– Пойду.

Сватовство

– Наташка, ты зачем Цыганку-то с ума сводишь, а? – затеял разговор отец, – по гулянкам хвостом метёшь?

– А ты откуда знаешь, что там на гулянках-то делается?

– Знаю! – перебил дочку отец. – Учти, дурёха, это он щас такой влюблённый, а потом…

– Ну чего «потом»? Чего?

– А ничего! Ты посмотри: ведь он ни с одной девкой по-нормальному-то не ходит. Послухай, чё люди говорят: с той, мол, погуляет – бросит, с другой… Пустой лоб, одно слово!

– Да не любил он никого…

– Ну да! А тебя так сразу взял и – полюбил! Больно востра на язык стала, как я смотрю! – Степан Иваныч погрозил пальцем. – Не исключаю, что и тобою натешится! Ты об этом хоть думаешь аль, нет? – отец вздохнул, покачал головою. – Да ещё, чего доброго, пузо надует, а потом… ага, ищи-свищи его потом! А нам с матерью потом «гулялово» твоё расхлёбывать? Да и как соседям после в глаза будем смотреть?

– Хм, «гулялово»… слово-то какое придумал.

– Неужели другого, самостоятельного парня, кроме этого, безродного, нет в округе? Да вон, хотя бы Яков Никанорович! Посмотри, человек уважаемый, при должности.

– Вот и женись на нём! – вскричала дочка. Она дерзко глянула на отца, – не нравится он мне, понимаешь? Совсем. – Девушка опустила голову. – Я, может, за Цыгана замуж хочу. Люблю его.

– Да ты как с отцом… – вскричал было родитель, но на полуслове прикусил язык.

Он вдруг вспомнил, как однажды в ночь неожиданно прибежала к нему на сеновал вся в слезах молоденькая Глаша – мать Натуськи. Вспомнил он, как жарко всхлипывала она: «Не хочу за Николку, не люблю его! Тебя люблю». До сих пор не забыл Степан Иваныч, как страстно целовала его Глаша… «Да, какая ночь была! Молодость… – вздохнул отец и отстал от дочери. – Может, и, вправду, сладится всё, да и выйдет она за Захарку».

* * *

Откладывать сватовство на потом Захар не стал и воскресным днём пришёл к Наталье домой и прямо с порога её родителям и бухнул:

– У вас товар, а я – купец!

Степан Иваныч пристально обвёл взглядом жениха с ног до головы, словно первый раз видит.

– Купец значит… ну, давай-садись к столу, купец-молодец.

Жених выгреб на скатерть подарки для невесты и её родителей, поставил чекушку водки.

– Давай, Натуська, угощай жениха, – разрешил отец.

Мать заплакала, обняла дочку и будущего зятя. Степан Иваныч с Захаром ударили по рукам – сватовство состоялось.

Свадьба

И пошёл пир горой! Наготовили-настряпали всей округой и свадьбу отплясывали с утра прямо на улице у нового дома с высоким крыльцом за столами, покрытыми пунцовыми скатертями по новой моде «красных свадеб»². Все нарядные, красивые. Во главе стола – жених в хромовых сапожках и кумачовой рубахе, подпоясанной широким чёрным кушаком, невеста – в белом платье с венком живых ромашек на голове. На почётном месте рядом с женихом – Надежда Романовна, директор детдома и её муж – Филимон Петрович. Около невесты – её родители. Здесь же и педагоги детдома и, конечно, друзья-товарищи Захара. Все пьют, жуют. «За невесту!», «За жениха!». Отец с матерью невесты сказали молодым добрые назидания:

– Будь ей хорошим и честным супругом! И Наталку не обижай! И ты, Натуся, люби мужа и будь ему верной женой!

Все захлопали и – опять: «горько!» Захар, вскидывая смоляной чуб, целовал Наталью. Слово взял Филимон Петрович:

– Дорогие товарищи! Необычный день сегодня: рождается новая семья. Пожелаем же молодым долгой, здоровой и счастливой совместной жизни! Любви и больших успехов в труде на благо нашей социалистической страны!

И снова хлопали, и кричали: «Ура!»

Надежда Романовна после мужа негромко произнесла:

– Наташенька, для нас с Филимоном Петровичем не только Вилен – наш ребёнок, наш сынок, но и все воспитанники детского дома – наши дети. Можно сказать: родные дети! И мы всегда, провожая ребят во взрослую жизнь, надеемся, что всё у них сложится благополучно. Вот и Захара сегодня отдаём в твои женские руки и верим, что вы построите крепкую дружную семью, которая – опора нашей страны. Не скандальте, не унижайте один другого и… любите друг друга. Горько!

Застольщики подхватывают: «горько!» По очереди слово берут педагоги детдома:

– Дорогие, пусть неудачи обходят вас стороною! Нарожайте побольше деток для нашей любимой родины! Горько!

Хором затянули любимую. Захар заливисто – на гармони, а Расимка-Нацмен выводил на балалайке:

 
«Что стоишь, качаясь, тонкая рябина,
 

А потом ещё, да и со свистом:

 
«Гулял по Уралу Чапаев-герой,
Он соколом рвался с полками на бой!»
 

И вот уже застолье грянуло хором под Виленкино пенье и его гармонь:

 
«Ревела буря, гром гремел»
«Когда б имел златые горы»
 

 
«Хас-Булат удалой,
Бедна сакля твоя»
 

Старики отдыхают, беседуют о насущном.

– Виленка, ак ты чё ж всё без невесты ходишь?

– Да не родилась ещё моя невеста! – отшучивается парень.

Молодёжь танцует, а Вилен поёт из своего любимого Утёсова:

 
«У меня есть сердце,
А у сердца – песня»
 

Вскоре директор детдома с мужем, сославшись на завтрашние дела, простились с гостями и виновниками торжества.

– Сынок, слишком долго не задерживайся, – попросили они Вилена.

* * *

Свадьба – в разгаре. Жених с невестой целуются… Гости едят, пьют кисленькую бражку, сладенькую наливку. «Ой, до чего же красивая пара!» – восклицает кто-то из приглашённых.

«Горько!» – раздаётся уж в который раз.

– Горько! – громче всех орёт из-за стола вконец опьяневший Яшка-Клоп. Он масляными глазами глядит на Наталью и скрипит зубами: «Ну… почему… почему эта баба… и не моя?»

Теренчиха сидит рядом и, сквозь шум застолья услыхав сына и оглядываясь по сторонам, громким рыком одёргивает его:

– Да ты чё, орёшь-то, яззви тя совсем! С ума, что ли сходишь? – она качает головой. – И не вздумай, мотри мне! – Матрёна стучит пальцем по столу. – Она девкой-то с тобой не схотела, а уж сичас… Наташка – баба мужняя теперя, учти это.

Яшка полулежал на столе, уронив голову на руки. Он всхлипывал и завывал:

 
«Вам возвращая ваш портрет,
 

 
Я о любви вас… ох… не молю;
 

 
…я вас по-прежнему люблю».
 

– Айда-ка домой, совсем раскис, – потянула было его мать.

– Погоди, мамаша, не… не трожь…

Просилась у Клопа наружу горькая печаль-обида…

Постепенно все взрослые разошлись по домам, а молодёжь осталась веселиться. Вилен растягивал меха и пел от природы поставленным голосом, гармонь заливалась сладкими переливами:

 
«Счастье моё я нашёл в нашей дружбе с тобой.
 

 
Всё для тебя – и любовь и мечты».
 

 
«Ах, эти чёрные глаза меня пленили…»
 

«И правда что, Виленка – настоящий артист, надо же, как поёт!» – уж в который раз восхищались гости.

Под заливистую гармонь Расимка свистел и вприсядку выплясывал «Яблочко», хлопал себя ладошками по пяткам и по впалой груди «Эх, да на тар-релочке!» Но вскоре выдохся и развалился на траве. Его подняли, усадили на лавку. Рядышком подсела Даша.

На круг вышли жених с невестой. Жених припал на колено – руки вверх, Натуся шажочками вокруг жениха поплыла лебёдушкой, играя плечами. Вдруг подскочил Яшка и крепко прижал Натусю к себе: «Ах, эти чёрные глаза, меня пленили…» Наталья оттолкнула неожиданного кавалера: «Ты чё, сдурел, что ли совсем?» От толчка Яшка встал враскорячку на четвереньки. Захар поднял его. Тут подошла Матрёна, махнула рукой: «Ой, не глядите на него, вишь, опьянел совсем». Ребята отряхнули приятеля, полусонного оттащили домой.

Веселье продолжалось… А новобрачные оставили гостей и сбежали на берег речки с высокой травою. Разгорячённый Захар жадно мял молодую жену ласковыми сильными руками и целовал её, такую желанную…

Расимка и Данька

«В парке Чаир распускаются розы…» – пьяно напевает Расимка в ухо своей Даньке. Он нежно обнимает её: «Давай и мы поженимся», – предлагает он. «Давай!» – отвечает девушка.

Вскоре они уехали в живописную уральскую деревеньку, где жила Даша со своими родными. Там и свадьбу сыграли. «Смотри-ка, Нацмен-то – молодой да ранний!» – дивился народ. Молодожёны стали работать в селе, она – в школе, он – на строительстве, которое и там, в глубинке, как и во всей стране, шло полным ходом.

* * *

Страна росла, страна хорошела! Вечерами разносилось над слободою веселье: душевно заливалась гармошка-сводница, и плакала она, пронзая тишину сердечным перебором. До самой зари хороводилась молодежь.

Вот уж и солнце встаёт на горизонте, а в слободке всё плывёт:

 
«Только слышно на улице где-то
одинокая бродит гармонь…»;
 

 
«Не уходи, тебя я умоляю…»
 

Жизнь идёт своим чередом. И впереди – новые свадьбы!

Будни

А супруги – Захар и Наталья стали жить-поживать и добра наживать. Как в сказке. Завели порося, утей да курей. После тяжёлой работы и доброго ужина Захар садился на крылечко, и Натуся – рядышком. Он на гармошке играет, она подпевает. Курочки с цыплятами зёрнышки подбирают, петушок-хозяин червячков находит – семейку созывает. Так дружно у них да всё ладно – любо-дорого поглядеть.

Сегодня – выходной. Ещё утро толком не наступило, а уже тепло – на радость! Редкостный подарок уральской природы. С утра пораньше на весь двор и пластинка играет – Изабэлла Юрьева настроение подымает:

 
«Саша, ты помнишь наши встречи
В приморском парке, на берегу?..»
 

А в стайке нетерпеливо куры, утки копошатся – завтрак ждут. И боров повизгивает. Захар направился с ведром помоев к поросёнку. Наталья, позёвывая, во дворе овёс горстью разбрасывает: «цып-цып-цып!» Куры с шестков послетали, ринулись к овсу, крыльями хлопают!

– Захар, выгони-ка чушку за ворота, пусть понежится в луже – вон благодать какая!

– Натуська, слышь, – кричит из поросячьей стайки муж, – кто-то жмых стащил! Смотри-ка: всё подчистую из бочки выгребли!

Кинулись Захар с Натальей туда-сюда искать вора. У соседей спрашивать. Ну а кто же безлунной ночью-то увидит? Только хорошенько рассвело, снова пошли по слободке. Да и заметили тоненькую тропку из жмыховой муки. Тропка привела к воротам… Яшки-Клопа!

– А ты за руки хватал ли чё ли? – высунулась из калитки Теренчиха. – У нас, слава богу, для козы свой жмых имеется – Яшка вчерась привёз.

Да, поняли, конечно, Захар с Натальей, чьё это пакостное дело. Однако, потоптались у заплота да так, не солоно хлебавши, и ушли. Оно и правда, за руку-то воров не поймали.

«Ну и Клоп… неужели подловато мстишь мне за свои зубы да за Натусину нелюбовь к тебе?» – горько думал Захар.

С тех пор молодые завели себе огромного пса – тот днями и ночами гремит цепью, добро стережёт.

Первомай

Первое мая 1941 года – праздник весны, труда и цветов. Праздник жизни! Высокое солнышко с удовольствием гладит своими золотыми лучами окрестность. Густо парит тяжёлый запах талой земли. Проснулись подснежники, кивают жёлтыми головками одуванчики. Дивное утро! Кругом красным-красно: море флагов, знамён и транспарантов! Городок полыхает! Улицы заполонены нарядно одетым людом – весь городок высыпал на демонстрацию! Всюду слышна музыка. Песни, гармошки, частушки, пляски! Настроение – лучше некуда!

Центральная площадь. На фасаде детского дома – большой портрет вождя с надписью: «Слава великому Сталину!» На зданиях – портреты членов партии и правительства. Трибуны заняли городская администрация и передовики производства – стахановцы.

Но вот раздаются торжественные звуки духового оркестра, звон тарелок и буханье барабанов – появляются ровные колонны спортсменов во всём белом, в их руках трепещутся алые знамёна. Идут дошколята в трусах и майках с плакатом: «На защиту СССР будем всегда готовы!» Правильно, ребятня – будущее страны, будущие защитники! А вот в красных галстуках – пионеры, воспитанники детского дома, старательно несут огромный портрет главы государства: «Спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство!»

С трибуны директор детского дома Надежда Романовна в громкоговоритель читает:

– Приветствуем воспитанников и коллектив педагогов-воспитателей и служащих детского дома номер один! Вперёд – к новым учебным и трудовым успехам! Ура, товарищи!

– Ура-а!

Тут же и Филимон Петрович поприветствовал своих работников. И секретарь горкома партии сказал добрые слова. Одна за другой осторожно проплыли автомашины, укрытые портретами Сталина, Ленина.

С трибуны несётся: «Горячий привет родному Сталину!», «О каждом из нас заботится Сталин в Кремле!», «Усилим сбор средств голодающим детям стран капитала!» На борту грузовиков – гимнасты становятся в «этажерки». Завершают шествие трудящиеся. Они помахивают веточками с искусственными цветами. Папы несут малышей на плечах. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» – кричат с трибуны передовики производства. Разнобоем там и здесь играет гармошка: «Утро красит нежным светом…», «Расцветали яблони и груши» – Это Вилен затевает, Захар и Наташа поддерживают. Им подпевают из колонны. Откуда-то летят сердечные страдания:

 
«Дайте в руки мне гармонь – золотые планки!»
 

 
«И кто его знает, чего он моргает?»
 

И музыка, музыка радостная и весёлая! Перекликаются песни – одна лучше другой:

 
«Спят курганы тёмные»
 

 
«Кипучая, могучая, никем непобедимая,
Страна моя, Москва моя – ты самая любимая!»
 

 
«Широка страна моя родная,
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек!»
 

Громкоговоритель на трибуне орёт во всю мощь: «Будем верны делу Ленина и Сталина! Ура, товарищи!»

– Ура-а!

Ну как же весело проходит праздник! И как хорошо жить на свете! По краям дороги следят за порядком милиционеры. Среди них – с красной повязкой, строго поглядывает на всех Яшка-Клоп.

Слухи…

Начались трудовые будни. Всю неделю было прохладно, и тучи поливали землю.

Наташа не снимала фетровые ботики на толстом каблуке – в них было тепло и сухо. После работы забежала навестить родителей. Отец сидел за столом и читал газету. Мать возилась на кухне. – «А-а, дочка, проходи-давай, я счас. Пирог поспевает».

– Мда… – отбросил газету отец, – везде диверсантов и шпионов понатыкали капиталисты чёртовы! Пахнет, пахнет войной. Хотя… вот пишут: «Слухи о намерении Германии предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы». Но… всё же не верится чё-то… всё ли уж так надёжно-то, когда вон такое дело…

– Да какая война-то, папка? ты чё? С кем? Какое дело? Со всеми дружим, всем помогаем. Даже нечего и переживать. – Наталья игриво пропела из фильма, на днях увиденного: «Броня крепка, и танки наши быстры!» Если и надумает какой-то придурок, дак мы ему бошку-то мигом открутим!

Война

Июнь на исходе. Хороший воскресный полдень! Захар с утра копает погреб – будет куда на зиму ссыпать картошку-моркошку.

– Захар! Э-эй! Ты дома, аль нет? – в заплот стучится Матрёна.

Захар выпрямился, отёр пот со лба.

– Чего тебе?

– А где Наталья?

– Да в магазин пошла. А ты чё хотела-то?

– Слышь… ты это… ты ничё не слыхал?

– Не понял…

– Да вот и я толком не поняла… Чё-то Яшка мой бледнёхонек весь на службу погнал… и мне ничё не сказал… уж не война ли? – брякнула Матрёна. – Всю ночь во сне красного петуха гоняла. А огненный петух-то снится к войне. Помню, перед Перьвой-то мне тоже снился огненный… Предчувствие у меня нехорошее… Думала, может ты чё знаешь…

– Да ты чё, тётка, с ума сошла что ли? Какая война? Чё мелешь-то? Совсем старуха…

– Захар! – По улице бежала Наталья. – Захар, народ на площадь созывают, говорят, важное сообщение какое-то будет. Бросай всё, айда-давай!

– Погоди-кась, и я с вами! – заковыляла следом Теренчиха, не отставая.

Солнце грело вовсю. Окна в домах – настежь, оттуда смех, музыка, разговоры. Мальчишки, радуясь погожему дню, пинали мяч. Торговали палатки со всякой снедью. Покупатели и зеваки улыбались, видно, что у людей хорошее настроение.

* * *

И вот она – площадь. И глухо бормочущая толпа перед длинным чёрным репродуктором на столбе. Ожидание…

Наконец, из трубы раздаётся треск, толпа оживилась. «Да тихо вы!» – пронзительно закричал кто-то. – Воцарилась гробовая тишина…

«Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление……Наше дело правое. Враг будет разбит! Победа будет за нами!»

Народ в смятении: «Война… Председатель Совета Народных Комиссаров Молотов официально сообщил. Вот это да-а… Да как же пропустили-то? Уже бомбят… И люди гибнут! И всех и каждого караулит Смерть».

Так 22 июня 1941 года стал днём Проклятия.

«Ура! Войнушка!» – орали буйноголовые мальчишки. Им давали подзатыльники: «Дурни!»

Тут же у горкома партии собрался митинг.

– Товарищи! Мы эту сволочь так попрём, что она драпать будет без оглядки! Помяните моё слово: через две недели, как раз в Петров день, будем в Берлине чай пить! – ободрил собравшихся парторг местной фабрики.

– Конечно, армия наша сильная. «И танки наши быстры» – не зря в песне поётся. Но как так случилось-то? Такая дружба с Германией… и вот-те на! – удивляется Захар.

– Теперь будет о чьи рожи кулаки почесать! Мы быстренько эту сволочь… оглянуться не успеет, как окажется на кладбище. – уверенно говорит Вилен.

Да, наконец-то! Подросшие юнцы страшно завидовали отцам и дедам! Молодые с нетерпением ждали, когда же, наконец, и им, молодым, выпадет за отчизну постоять! Аж руки чешутся поддать гадам!

* * *

Утро. Вилен быстрёхонько вскочил с постели: не опоздать бы на фронт! А то… не ровён час, немецкие пролетарии вдруг революцию подымут, и тогда уж… Молодой человек плеснул воды на лицо и, не позавтракав: «Мама некогда!», бегом – в военкомат! Вся молодёжь уже здесь: и парни, и девушки. Вилен, Яшка и Захар – в ожидании… Вот… сейчас вызовут…

Рядом на стадионе, видать, ещё с ночи полно районных призывников с повестками. Скопище как на ярмарке: повозки, женщины, дети. Многие хорошо навеселе. Тут и гармошка, и песни, и плач с причитаниями.

Ну а всех, кто утром прибежал к военкомату, выстроил в две шеренги приземистый комиссар с заметными мешками под глазами. Он хрипло рявкнул: «Рровняйсь! Смирно! Кру-угом! Бегом отсюда – марш!» Вдогонку крикнул: «Ждите повестки!»

Вилен, Яшка и Захар прямиком кинулись в райком комсомола. И там: от ворот – поворот. Что делать? Оставалось ждать. И, как бы ребята ни стремились понюхать фронтового дыма и грудью встать за родину, им дали бронь. Каждому сказали: «Здесь твой фронт. Ты пока что нужнее здесь».

А вот Расимке-Нацмену

Повестку в своей деревне вручили на пятый день войны. Он-то сразу был уверен, что его заявление об отправке на фронт рассмотрят положительно. Так и случилось. Расимка знает, что приятелей: Артиста, Цыгана и Клопа оставили в городке. А вот он – Расим, уже завтра будет воевать за Родину! Да, там, на небесах, дед Батулла гордится им, уверен внук. И в семь утра он, как штык, должен быть в военкомате со всеми «причиндалами»! Вот теперь-то придётся повоевать по-настоящему! Это не какие-то там кулачные мордобои!

Председатель колхоза дал справную лошадку, и все три дня, что отводились на сборы, Расим ездил в лес – собирал валежник и рубил березняк на зиму. Сделал заготовку и успокоился за беременную жену-Дашу – всю зиму будет в тепле. А Даша пригорюнилась:

– Чему радуешься? Не на танцульки ведь идёшь – на смерть, – пожурила она супруга.

– Я – мужчина тебе или… как? – шутил Нацмен, укладывая в походный мешок бельё, сухари и печенье.

В последний вечер пришли деревенские: сидели-выпивали, закусывали. Вздыхали, ободряли:

– Ну ты там, на войне-то, поаккуратней! Пуля-то… она, ить, дура!

– А, может, там и моего где встретишь? Дак, передай, что, мол, мамка ждёт! Живого…

Песни в путь-дороженьку пели. Председатель сказал напутственные слова:

– Служи честно. Бей гадов без сожаления! Плохо, что меня не берут, а то показал бы им, где раки зимуют!

Председатель был одноглазый и носил чёрную повязку ещё с Финской. Расимка играл на своей губной гармошке и себе же подпевал: про любовь, про разлуку, про неродившегося сына-богатыря. Даша прилипла к мужу и плачет. «А вдруг, в последний раз я целую её? Как она будет без меня?» – думал Расим. Но… защитить страну обязан. И поздним вечером он уходил из дома. Кто знает… может, и навсегда… Крепко поцеловал Данечку.

Было тяжело и грустно – сердце рвалось на куски! Он запомнил свет в окне. Ну вот уже и овраг, и деревянный мостик. Расим оглядывается, а огонёк в окне горит, как будто посылает ему прощальный привет. Ложбина… в последний раз мелькнул огонёк и – пропал. «Прощай, Данечка, мой дорогой огонёк! Я вернусь к тебе, я обязательно к тебе вернусь!» Быстрой председательской двуколкой конюх довёз призывника до военкомата.

Новобранцев много и немолодых в том числе. Послышалась команда: «Стройсь!» Выдали обмундирование: кому-то ботинки с обмотками, Нацмену – сапоги. Считал, что повезло. Строем повели в баню. «За-пева-ай!» Это ночью-то! Все молчат. «Запевай!» Пришлось Расиму голос подать: «Ты не плачь, не плачь, моя Маруся, Я морскому делу научуся!» Песню, можно сказать, он не запел, а, всхлипывая, заорал. Строй вразлад подхватил. Так с песней и промаршировали до бани. Ну а далее: медкомиссия, мытьё, стрижка наголо. Кормёжка и сухой паёк на дорогу. Всё быстро, чётко, без суеты.

Утром – товарный поезд. Расим занял второй ярус, где сена побольше. Постелил свою шинель-скатку³, мешок – под голову и уснул – свалила с ног ночная канитель. Дружный храп солдат. Вагоны пошатываются из стороны в сторону, доски скрипят – состав катит по рельсам, то, замедляя, то, ускоряя свой ход. Расиму снится что-то непонятное… Но вот поезд затормозил, загрохотал, дёрнулся и – замер на месте. Прибыли в пункт назначения.

Там формировалась стрелковая дивизия. Поселили всех в казарму – бывшую среднюю школу. Постелью служили голые дощатые нары, которые красноармейцы на ночь покрывали опять же шинелью и портянками. Дисциплина военная, как положено: в шесть утра – подъём, зарядка, строем – в столовую на завтрак. Кормили негусто: чашка ухи, либо суп гороховый. На второе – толчёная картошка, пшённая или гороховая каша. На третье – чай. Многим мужикам еды не хватало на первых порах. Кто был при деньгах, бегал на рынок. Торговки вразнобой предлагали свою снедь:

– А вот хлебушек свежий! Вкусный, пахучий!

– Картошечка варёная, кому картошечка с укропом-маслицем?

– Сальце! Свиное сальце! Бери, бери, сыночек, свеженькое с огурчиком малосольным! Поешь – «спасибо» бабке скажешь!

Бедные новобранцы от вида всего слюною исходили!

Приняли присягу, далее – курс молодого бойца: на стадионе по восемь-десять часов учились владеть оружием: пулемётом, винтовкой, штыком по соломенным чучелам. Учились метать муляжные ручные гранаты на фанерные цели; надевать противогаз. После ужина – чистка оружия, и минут тридцать личного времени: хочешь, читай, воротничок подшивай, письма пиши… Каждые десять дней – баня и обязательная прививка под лопатку. Конечно, Расим скучал. И писал письма каждый день: Даше, председателю колхоза, деревенским приятелям. Ну и, конечно, Яшке, Виленке и Захарке. Сообщал, что вот-вот – на передовую: «Скорей бы, хоть наемся досыта!» Так мечтал не он один. Постепенно Расим входил в армейскую колею.

И вот очередное построение. Хмурый лейтенант обратился к строю. Он говорил долго и чётко:

– Товарищи красноармейцы! Напоминаю о сохранении вами военной тайны: никаких дневников! Ясно? В письмах – никаких подробностей вашего местонахождения и деталях службы. Письма должны быть оптимистичными и содержать веру в победу. Строго напоминаю о военном трибунале в случае нарушения требований военного времени. Докладываю: все ваши письма читаются надзорными службами. – Офицер обвёл солдат внимательным взглядом, помолчал. – Кроме того, с населением ровно, как и между собою, лишнего не болтать! Каски не снимать. Спиртного – ни грамма. И зарубите себе на носу: после команды «в атаку!» – ни на что не отвлекаться! Раненому бойцу помогут санитары. – Разрешается: на ходу бросить ему индивидуальный пакет. Всё. Остановка для оказания помощи будет считаться бегством с поля боя со всеми вытекающими последствиями. Вам всё ясно? – он посмотрел на солдат. – Кому неясно – шаг вперёд!

Ясно было всем.

А вскоре в казарму прибыли командиры-«зазывалы», распустили строй. «Кто в артиллеристы – ко мне!», «В автоматчики? Ко мне!», «Кто в разведку?» Все, обгоняя друг друга, кинулись в «разведку»! Но там нужно было пятнадцать человек. Расимка попал в «автоматчики». И – новая казарма в каком-то клубе. Вместо кроватей – стулья. И снова учёба: как быстро и правильно окапываться. – Война дышала в лицо, и было голодно.

В июле дивизия получила приказ срочно грузиться в эшелоны.

Ехали ночью. Куда? Никто не знал. Ходили разные догадки. Но потом стало ясно: к Сталинграду. Затормозились на одной из станций: пути разбиты, дома горят. Сгрудились сгоревшие военные эшелоны. Кругом трупы красноармейцев, снуют белые фигуры с носилками, слышен неясный говор, позвякивание уздечек и фырканье лошадей. «Вот это да-а…» Столько мёртвых Расимка не видел никогда. И пожары…

Через десять часов пути восстановили. Протяжный гудок паровоза – вагоны дёрнулись и, скрипя и повизгивая, медленно покатились по рельсам. Поехали. Светило – высоко в зените. Всё чаще беспокоят самолёты. До фронта оставалось чуть больше ста километров, поезд остановился. «Вы-гру-жайсь!» Быстрое построение, и – шагом марш: по тридцать-сорок километров без передыха!

Степь сплошная – ни деревца. Солнце жарит беспощадно. Везде пыль. Трава и обочины дорог от пыли серые, как от цемента. Красноармейцы покрыты этой пылью с головы до ног. Усталость и волнение нарастали. Расим старался превозмочь тупую боль в спине и отёкших ногах. Губы пересохли, хотелось есть и особенно пить. Он поболтал фляжку, воды – ни капли. Изматываются солдаты на этой сковородке – теряют силы и даже сознание. Тот упал, другой…. Медсанбат подбирает – кого-то откачивает. Расимка держится из последних сил, глотает клейкую слюну. В конце колонны еле плетётся худущий красноармеец. Что-то шепчут его растресканные губы. Наконец… метрах в ста замаячил колодец. Солдат сделал шаг-другой и кулём повалился на иссохшую землю. Подошла повозка. Положили в неё обессилевшего, а возле сбросили его «причиндалы» – скатку, фляжку, ружьё, каску, мешок, лопатку. Вся амуниция к солдату прилипает, как бородавка. Везде с собою. Тяжело-легко – тащи!

Ну вот и колодец! Рядом – корытца для водопоя скоту. Короткая задержка.

– Много не пить! – слышен грозный приказ ротного, – ноги отекут ещё больше. Соображайте, какие из вас ходоки-вояки потом? Фляжки наполнить.

Красноармейцы, конечно, пьют, поливают себя прохладной водою. Теперь полегче. Поливают и худущего на телеге… бесполезно – он умер. Кое-как в тверди степной вырыли могилу.

У Расимки на душе кошки скребли: ещё и боя не было, а уже сколько смертей, ужас! И сам он – жалкий, голодный, измочаленный. Как-то не так он представлял себе войну.

Солнце клонится к закату, жара стихает. Ну скоро ли, наконец, привал-то на отдых и обед? В животе урчит – сил нет.

– Братва, жрать-то будем сегодня? – выкрикнул из строя высоченный парень в очках и обмотках.

Все разом загалдели. Несколько десятков пар глаз устремились к старшине. Тот пояснил, что кухня пуста: основные продукты и фураж для лошадей – в других эшелонах, которые застряли где-то на развороченных немцами путях.

– Панику отставить! Вы здесь не у бабки на блинах! – и уже спокойнее сказал: – Подвезут, но, когда – неизвестно. А пока терпите.

И опять – без горячего, опять сухой паёк. Никакого привала, и снова – «шагом марш»!

А вот и берег Дона. Предстоит пройти почти два километра по железнодорожному мосту через реку. Но… команда: «Стой!» – короткая важная информация политрука:

– Товарищи бойцы! Нам всем выпала великая честь сражаться в этих местах. Здесь, на этом мосту, в Гражданскую войну воссоединились армии: маршала Ворошилова и нашего дорогого вождя – товарища Сталина.

– Хм, честь: «сдохнуть!» – проворчал тот же парень в обмотках.

– Эт-то ещё что? Р-разговорчики!

И снова «марш!» Перешли мост. Правая сторона Дона. Остановка: «Товарищи! Общая задача такова: мы должны вклиниться в расположение немцев, разбить их на группы и уничтожить!»

– Чё, уже?., настоящие немцы?., прямо здесь, что ли?..

И тут… гул самолётов. Команда: «Во-оздух!» Солдаты – врассыпную! Огородами – в кукурузу. Расимке страшно, зуб на зуб не попадает. Но вот гул стих. Пронесло… Да… фронт, вот он – рукой подать! Отдышались: ничего себе…

Познакомился Расимка с высоченным парнем в обмотках.

– Федька, – представился тот.

– Я – Расимка. Все зовут Нацменом.

– Ну, Нацмен, так Нацмен.

Прошли ещё три-четыре километра и на голой каменистой высотке близ оврага заняли оборону. Неожиданно завихрило, и с плешивого склона ветер начисто смёл и унёс к подножию каменистую пыль. «Без команды – ни шага назад! Окопаться!» Всем было приказано отрывать одиночные окопы. Расим уже знал, как это делается. Но хорошо сказать: «рой землю!» А грунт-то здесь крепче камня – солдатской лопатке не по «зубам»! Лома-кирки нет. Что делать?

– Штыком руби! – советует Федька.

Да, остаётся штык винтовочный. Принялись ковырять штыками. Командиры делают вид, что не замечают. Скорей бы прокарябать щель, вкрутиться в неё… и забыться. Но не забудешься – в любую секунду появятся немцы.

Появились! – Гул вражеских самолётов, визг, свист и взрывы миномётов. Истошные вопли раненых. Вскинулись дымные снопы. Заклубились чёрные облака со всполохами и языками пламени. Всё перемешалось в единую какофонию. Комья земли и человеческие останки взлетают к небу. – Руки, ноги, потроха… Кровь живых и погибших образует красно-бурую лужу и густой струйкой выливается по голому склону в ложбину.

А впереди, скрывая бойцов от противника, колосится спелым зерном высокое пшеничное поле – хлеб. Самое время страды! Но не до страды сейчас! – Немцы с самолётов подожгли пшеницу. Щёлкает, лопается спелое зерно. Напалмом понеслась на окопы огненная лавина! Ужас охватил солдат – стали выскакивать из щелей! Расимка в панике тоже рванулся было от огня, но его дерганул сосед-Федька:

– Куда? Убьют же, дура! Прижмись к земле!

Понятно, что выход один: лежать. А бросишь оборону – погибель в любом случае: немцы держат на мушке и, как зайца на ладони, тут же пришлёпнут, или свои пристрелят как предателя! А сверху – самолёты с крестами висят и в упор расстреливают бегущих. Снизу миномёты сметают всё живое. Один за другим низом пошли немецкие танки. Расимку била лихорадка! Он со страху выхрипывал проклятья и громко плакал.

Четыре танка взбирались наверх. Но… неожиданно все четыре враз повернули и, обойдя высотку, стали заходить в тыл. И тут сквозь гул Расим услышал приказ: «Оста-авить высоту! Бегом в овраг!» Уцелевшие бойцы под огнём и завесой дыма горохом скатывались по склону вниз.

Это было первое боевое крещение Расимки-Нацмена.

* * *

Сильно потрёпанная дивизия отошла в тыл на перегруппировку и получение нового пополнения. При отходе бойцы минировали дороги. Взрывали мосты, нефтебазы. Шесть человек, среди них и Расим с Федькой, были оставлены в тылу для выполнения задания по подготовке и взрыву большого зернохранилища и склада горючего. – Ничего не должно перейти захватчику! Солдатам давалось четверо суток. Они торопились: вот-вот должны появиться немцы. Успели! За трое суток справились и выполнили приказ командования. И после двинулись по указанному маршруту догонять своих.

* * *

Многими фронтовыми дорогами прошагал Расимка-Нацмен, закалился в боях, и не раз и не два смотрел он смерти в глаза. А для храбрости по привычке опрокидывал свои сто-сто пятьдесят спирточку, а то и побольше! Помогало. Он и секретные пакеты через передовую доставлял и в атаки поднимался, и у пулемётов лежал – палил из орудий прямой наводкой по врагу. Не щадил боец-Расимка своей жизни ради правды на земле!

– Давай, сынок, ребята на передовой голодные, – просил старшина.

И Нацмен – с автоматом и пищевыми термосами и пайками для защитников, четыре километра пробирается сначала по хлипкому мосточку, затем по-пластунски под обстрелом, по рытвинам и воронкам – ужом ползёт-торопится кормить ребят… живых.

Бойцы – в окопах. Над головами свистят пули. И – взрыв! Воронка. А на краю воронки… вырастает солдатик – Расимка! За спиной – термос с супом, в руке – термос с кашей! Парнишка увешан фляжками с чаем, водой и наркомовской водкой… Одна фляжка прострелена, и обливает Расимку кипятком. Но он этого не замечает, он рад, что добрался, что принёс горяченькую еду бойцам!

– Ребята! Налетай!

Его мигом стаскивают за ноги в воронку – фляжку-то с чаем подбил снайпер, и не исключено, что сейчас он метит и в самого Расимку.

Бои, бои. Подолгу не меняли бельё, не мылись в бане – не до этого. Вши кишмя кишели на каждом. «Мылись» ночами в сугробах! Или в ручьях и речках, если встречали на пути. Иногда, конечно, и машины помывочные подходили. Обносились вконец. Нательное и свитера, сапоги-ботинки снимали с немцев, да и со своих убитых, а что делать – не босиком же бегать! Частенько тыловики-снабженцы не торопились одевать солдат-защитников в чистое, свежее.

Старшина чертыхался:

– Прихожу к ним, а они сидят там, развалились, рожи красные: «Чё, мудак, за обмундированием явился?» Я – им: «Ага! Ребята совсем обносились – рваньё одно». А этот… интендант сраный с поросячьей мордой: «А на хрена? Там же всё равно вас всех поубивают! – и хохочет, как сволочь последняя: – Гляди-ка, обмундирование ему…» Ну терпеть дальше уже невмоготу, я выхватываю гранату, руки трясутся со злости: «Ну, мать вашу! Щас всех вас отправлю на тот свет!» Испугались: «Да не бзди, счас получишь! Уж и пошутить нельзя… нервный какой. На, вот, расписывайся». – Вот же тыловые крысы. Их бы хоть на пять минут к нам сюда, на передовую!»

Приходилось… всё приходилось Расиму: санитаром раненых с поля боя волок да их оружие впридачу, убитых бойцов хоронил. Похоронил и очкастого Федьку – погиб в битве за деревню. «Да чё же это я, тварь равнодушная, ничего у Федьки-то не спросил!» – ругал себя Нацмен последними словами. У мёртвого Федьки искал медальон с адресом – не нашёл. Видать, как и многие, боялся Федька притянуть смерть медальоном! «Может, ложка…» И ложку не нашёл. Расимка тоже медальон не носит. Он на ложке, как и многие, адрес накарябал да ложку за голенище всякий раз и закладывает. Только одно знал Расим, что Фёдор на гражданке известным баскетболистом был.

Да… Много хоронить пришлось… Порою, освобождая путь для быстрого наступательного марша Красной Армии, приходилось стаскивать с дороги и своих и немцев и наспех предавать земле в общих могильных ямах и тех и других. Земля-то-матушка, она же – одна на всех! Всех принимает.

Батальон каждые четыре месяца менялся почти полностью. Убитые, раненые… сошедшие с ума, умершие от разрыва сердца, цинги и туберкулёза. Оставались единицы… Не успевали досчитываться товарищей – их уносила свинцовая буря. Сегодня днём, к примеру, приняли с «большой земли» пополнение, а к утру многих из них уже нет в живых. Война…

И всё время Расимка-Нацмен сапожничал! Да уж, с обувью возиться ему – сам Бог велел! Ведь он когда-то до войны занимался этим ремеслом. А на фронте сапожнику – почёт и уваженье! Сколько километров протопали бойцы за годы войны – не счесть! А сколько валенок, ботинок и сапог развалилось тоже не сосчитать. От носков до каблуков подошвы отставали начисто – «каши просили». Что делать? Пока обувку подвезут, пока раздадут… А война-то не ждёт, километры мерять надо! Ну и напихивали бойцы этакие стельки из пучков сена ли соломы между портянками и подмётками. Подошвы проволокой подвязывали к верху ботинок. После такого сооружения многие солдаты подхватывали простуду, а на ногах вспухали кровавые мозоли-пузыри. Вот и повоюй в таком виде! Ну Расимка и раздобыл немудрёные сапожные снасти, всюду их с собою таскал. Дратву в посылках Даша отправляла.

В часы затишья располагались бойцы где-нибудь в подходящем месте и занимались кто-чем. – Одни читали, письма писали. Другие крутили замызганный патефон с двумя пластинками: «Ах, эти чёрные глаза меня пленили…» Третьи чинили драные штаны, гимнастёрки и шинели. Расимка-Нацмен поудобнее садился на какой-нибудь ящик, закладывал себе в рот горсточку берёзовых гвоздочков и, напевая под нос свою татарскую песенку, одну за одной вынимал изо рта эти шпильки и ровненько с настроением вколачивал их в подмётку. Где-то далеко слышна канонада, видны дым и всполохи огня, а он выпьет спирточку для настроения и, знай себе, поёт да постукивает молоточком или орудует крючком и дратвой!

Сколько валенок, ботинок и сапог подбил-починил! Сколько ног солдатских от мозолей и ссадин уберёг из-за разбитой обувки. Скольких бойцов от простуд и болезней спас! Да, обувь на войне – важный пункт. Без еды солдат обойдётся несколько дней, а вот без обуви… какой он воин? И Расим всё это хорошо понимал. А на привалах он письма своей Даше писал, играл на губной гармошке и пел по-татарски про любовь, про красавицу-жену, про сынков-близнецов-богатырей, которых пока ещё не видел! Пел про скорую победу и обязательную встречу.

* * *

А на фронте всякое бывало: смешное и не очень. Уже и есть, что вспомнить!

Первые дни фронтовой службы. Ночь. Расимка – на ответственном посту: охраняет склады боеприпасов, что стоят вдоль дороги за высоким забором с колючей проволокой. Напротив – канализационная канава с бетонными рёбрами. Поперёк канавы – труба с полметра в диаметре. Труба служит мостиком для перехода с одной стороны дороги на другую. Тут же – караулка часового-Расимки. Белые отблески и пунктиры по чёрному небу: шарят прожекторы, летят трассирующие пули. Вдали слышны взрывы снарядов. Захватывающее зрелище! Нацмен как в гипнозе, раскрыв рот, любуется смертоносной красотою на куполе чёрного неба… Вдруг где-то совсем рядом, с бешеной силой грохнул взрыв! Расимка, напрочь забыл, что он – часовой! Сиганул со своего поста и пулей влетел в трубу-«мостик»! На полпути парень заклинился: ни взад, ни вперёд: трубу сто лет не прочищали! Чего там только не было! – Тряпки, бумага, камни, вёдра, кирпичи, колючая проволока… Расим чуть перевёл дыхание, и… до него дошло: он же бросил пост! Боже! Что он наделал? Это же трибунал! Вдруг обнаружили? Срочно – на поверхность! Тык-мык… никак! «Вот это втиснулся!» Полная закупорка! К тому же в парня насмерть вцепилась колючая проволока. Страх опутал Расимку! Но, «нет! не возьмёшь!» – заорал он и, что есть силы, стал продираться к выходу. Он толчками продвигался вперёд: в кровь исцарапался иголками ржавой проволоки, подрал шинель, и весь чумазый, как с поля битвы, всё же успел до проверки вылезти из трубы.

* * *

Красная Армия наступала. Шли тяжёлые бои. Далеко окрест разносились орудийные выстрелы. Смертоносный рокот снарядов то нарастал, то удалялся. Высоко в небо взлетали фонтаны бурого огня и земли. Чёрным дымом заволакивало небо, и не было видно раскуроченной дороги и машин, спешно подвозивших к линии фронта боеприпасы.

И однажды в промежутке между выстрелами в непривычной тишине Расима срочно вызвали в штаб полка. Его встретил высокий сухощавый полковник.

– На минном поле застряли наши раненные разведчики с ценными сведениями, – хриплым голосом начал полковник. – Приказываю: выбрать десятка полтора-два крепких бойцов из новоприбывших, вынести раненую разведку с поля и доставить в штаб. Но это не всё. – Командир сделал паузу подошёл к Расиму внимательно посмотрел на него усталыми воспалёнными глазами. – Но это ещё не всё. Поскольку ты… – полковник бросил взгляд в окно и осёкся на полуслове. Лицо его побагровело, он тяжело задышал: «собачьи выродки… своими бы руками… пас-скуды…», брезгливо сплюнул и заиграл желваками. Расим тоже покосился на окно и увидел молодого бойца-конвоира и двух пленных немцев, опустивших головы и еле передвигающих ногами, обросших и грязных. Расим прекрасно понял реакцию командира, он слышал, что в первые же дни войны фашисты, заняв родной посёлок полковника, изнасиловали его молодую жену, повесили отца-инвалида и мать, а всех сельчан от мала до велика согнали в сарай и сожгли. От села остался только пепел.

Успокоившись, командир продолжал: – Поскольку ты – парень грамотный, необходимо выяснить и нанести на карту огневые точки противника. Задача ясна?

– Так точно!

Группа Расима по-быстрому из лапчатых веток и кусков бечёвки соорудила болотоступы и вышла на задание. Одолела неглубокую речку, осторожными тропами перебралась по топкому болоту и оказалась у минного поля… И это чудо! – Все остались живы, как говорят: Бог миловал! Раненые переправлены, огневые точки отмечены. Приказ был выполнен без потерь. За эту операцию Расим получил медаль «За отвагу».

Дни шли за днями. Война продолжалась.