Czytaj książkę: «Война и Библия»

Святитель Николай Сербский (Велимирович)

Перевод с сербского Сергея Фонова

Рекомендовано к публикации Издательским Советом

Русской Православной Церкви

ИСР21-126-3377

Книга печатается по: Святитель Николай Сербский (Велимирович). Творения: Библия и война ⁄ Пер. С. П. Фонова; общ. ред. И. М. Числова. М.: «Паломник», «Омофор», 2016.

© Сибирская Благозвонница, 2022

В 1927 году в американском городке Уильямстаун представители многих земных рас и народов собрались на конференцию, на которой с человеколюбивой заботой велась дискуссия о возможности мира среди людей. Им, своим дорогим друзьям, посвящает автор, в ту пору их сотрудник, эту книгу о войне в свете Священного Божия Писания, – книгу, на которую во время затишья будут смотреть с равнодушием, но в годину военных потрясений станут искать и читать с пониманием.

Вводная беседа

1. Вавилон в опасности

Солнце клонилось к закату, когда мы оказались на палубе судна «Бостон», осуществлявшего морское сообщение между Нью-Йорком и Бостоном. Грязная и маслянистая вода Нью-Йоркского залива, днем под жаркими солнечными лучами блиставшая, подобно серебру, в вечернем мареве переливалась, точно расплавленное золото. Пароход плыл от Нижнего к Верхнему городу, между Нью-Йорком и Бруклином, а наше общество сидело, обернувшись лицами к Нью-Йорку.

Перед нами лежал самый крупный на земном шаре город, самый торопливый, наиболее освещенный и предельно разобщенный. Взоры всех пассажиров – как иностранцев, так и местных уроженцев – были невольно прикованы к многочисленным башням, гордо и неуклюже нареченных небоскребами.

– Взгляните на наши вавилонские башни! – сказал мне министр Юстон.

– Смотрю на них, – ответил я, – но неужто и Вы на них взираете? Ведь Вы уже столько раз здесь путешествовали и обращали на них свой взгляд?

– Это привлекает всегда и везде… Да и естественно чему-то великому неизменно пленять людские души – как в прошлом, так и в будущем.

– Да, да, Вы хорошо сказали, – поддержал [его] генерал Кларк. – Невольники великих свершений, [когда] писали и хроники бытия народов на самом деле – вплоть до сего дня – обрисовывали только биографии выдающихся личностей, этих своеобразных «небоскребов» [общества].

– Значит, генерал, демократия здесь ничего не меняет? – поинтересовался я.

– Ничего, [ровным счетом] ничего. Теоретически демократия пыталась славу великого человека разделить на множество его сподвижников, но на практике достигла лишь того, что более тщательно высчитала и измерила вклад людей, лишенных славы, в известность корифея. Однако при этом не умалила славы последнего и не увеличила славу первых. Дворцы остались дворцами, а хижины хижинами.

Г-н Крен, молча и сосредоточенно внимавший нашей беседе, обратился ко мне по имени и сказал:

– Посмотрите на эту группу новых башен – там, в Верхнем городе. Шесть лет тому назад, когда Вы были в Нью-Йорке, здесь не было даже их следа. А теперь! Выросло около сотни нововозведенных.

– В самом деле, – ответил я, – в самом деле, г-н Крен. Мне даже кажется, что они красивее и стройнее тех, что в Нижнем городе, не так ли?

– О, безусловно! В этих новых высотных зданиях мы, американцы, достигли своего оригинального стиля зодчества. Этого больше нет нигде на свете! А те старые башни, как-то: Вулворт, Сингер, Мьюнисипал – просто коробят взоры современного поколения.

Так говорил г-н Крен, наш отменный и любезный устроитель всего мероприятия. Благодаря ему мы и оказались в тот вечер на пароходе, плывущем в Бостон. Пригласил он нас к себе в гости, на «уикэнд», чтобы у него на ранчо провели мы воскресенье. Среди приглашенных был и г-н Юстон, бывший член кабинета министров Великого Президента, [а также] генерал Кларк, [затем] какой-то русский, знаменитый музыкант; [и] чех, г-н Писек, археолог, исследователь арабской старины; и еще, помимо меня, некий выходец с Балкан, и множество других лиц.

В этот момент, в последних лучах солнца, появилась стайка аэропланов, высоко кружащая над величественным Нью-Йорком.

– Вот, вот, вон они! Вон! Три, пять, десять! – слышались восклицания со всех сторон.

Министр Юстон, вздохнув, молвил вполголоса:

– Да, вот и опасность для нашего американского Вавилона!

– Подумать только, от этих громадных стальных черных «птиц» будет зависеть грядущая война! – громко заключил генерал.

– Да не поминайте Вы эту войну! – парировал миролюбивый г-н Крен, объехавший все пять континентов и вдесятеро большее количество островов. Повсюду видел он много добрых людей, способных жить в мире, и приобрел немало друзей.

Генерал ответил так:

– О войне упоминаю я, г-н Крен, не оттого, что ее люблю, а оттого, что она еще грянет.

Тогда спросил я:

– А разве Вы, генерал, не видите никакой другой цели и предназначения аэропланов, кроме как творить злодеяния?

– Да почти и не вижу. Аэропланы, правда способны выполнять и некоторые мелкие задачи мирного времени, но их главная и самая высокая цель – это война.

При этом опять-таки министр Юстон тихо и задумчиво молвил, как бы про себя:

– Оттуда, оттуда с воздуха грозит опасность этим нашим вавилонским башням!¹

– Почему же только нашим башням? – рявкнул генерал. – Не касается ли то же самое и европейского Вавилона, или – лучше сказать – вавилонской Европы?

– Касается, еще как касается, дорогой мой Кларк, – ответил министр. – Европа даже более созрела для войны, чем мы. Впрочем, сие можно отнести и ко всему мiру. Неужто не замечаете, что весь мiр вновь стал вавилонской башней?

– Снова и снова говорю вам: не верю я в войну! – бросил им свою реплику г-н Крен.

– Не верим и мы, г-н Крен, – сказал чешский профессор, – однако война [часто] приходит и наперекор нашей вере или неверию в нее: приблизительно так, как наступает эпидемия гриппа.

– Как же так? – недоумевал г-н Крен. – Не думаете ли Вы, что [разгорается] она именно так… Совсем случайно.

– Не думаю, что совсем случайно, но полагаю, что вспыхнуть она может и без нашего на то изволения.

Г-н Крен повернулся ко мне и попросил высказать мое мнение, на что я ему ответствовал:

– Действительно, мне кажется, что война может разгореться и без человеческой воли, но никак не без человеческой вины. Ведь по чистой случайности не происходят в мiрe и гораздо менее значительные события, а не то что война.

Пока углублялись мы в беседу на данную тему, живо интересовавшую всех присутствующих, на землю спустилась тьма, а аэропланы начали огненными следами в воздухе изображать рекламные лозунги крупных торговых домов Нью-Йорка, оповещая нас, в какой фирме что и за сколько можно купить.

– Вот, теперь посмотрите, – сказал мне генерал Кларк, – вот вам одно из мелких предназначений аэроплана. Писать на воздухе рекламы магазинов и фабрик, ха-ха-ха! Но [ведь] это лишь незначительная и побочная их функция! А главное для них – война, как я [уже] сказал. Война!

Трубы возвестили время ужина, и пассажиры спустились с верхней палубы корабля в столовую.

2. Дискуссия о войне за ужином

– Я считаю, что война – это злой рок, – сказал г-н Писек, чешский профессор, когда мы уселись за стол. – Посмотрите, никто не хочет войны, даже генералы, но все к ней готовятся. Разве не налицо здесь некий фатум рода человеческого?

– Глупость, глупость, а не фатум! – ответил г-н Крен. – Если бы мы в Америке и в Европе были надлежаще образованы, [то] исчезла бы глупость, а вместе с ней – и этот фатализм. Народы в Великой Азии насмехаются над нашей воинственной культурой.

Здесь г-н Крен, чрезвычайно богатый забавными историями и анекдотами, собранными из личных впечатлений по всему мiрy, поведал, как в Бенаресе в Индии нанес он отдельный визит прославленному монаху, которого вся Индия считала святым человеком.

– Когда я ему представился американцем, – рассказывал г-н Крен, – монах сострадательно кивнул головой и, вздохнув, сказал: «О вы, американцы! О вы, европейцы! Как много страдали вы и как много еще будете страдать! Вся ваша так называемая «культура» свелась к борьбе за могущество, за превосходство. Этим ядом заражаются и наши молодые люди, которые едут к вам для получения образования. Никто из них не возвращается опьяненным любовью к вам, но все они – сознательно или даже не осознавая того – заводятся вашими извращенными идеями о насилии «во имя права», что на самом деле означает не во имя права, а во имя силы. Как раз на днях были у меня здесь два индийских студента, учившиеся в Лондоне. Когда я спросил их: «Как [живут] наши братья² в Англии?» – оба они с гневом воскликнули: «Какие братья? Это наши заклятые враги, а не братья! Их культура – эгоизм и насилие. Настоящая культура – у нас в Индии. Мы обязаны бороться с ними и освободиться от них». – «Если вы станете бороться против них насилием, – возразил я им, – то чем тогда будете отличаться от них самих? И что пользы, если вы освободитесь от них совне, если вижу я, что вот – поработили они вас изнутри? С такой злобой о людях говорят не последователи добропорядочных учений Веданты, а поборники милитаристской европейской культуры. Наше освобождение от англичан, господа, – не есть величайшее благо; величайшее благо – это освобождение от самих себя. В этом смысл Веданты. Уехали вы в Европу как рабы телом, а возвратились сугубыми невольниками: и телом, и духом». – Окончив свой рассказ, старый монах снова вздохнул и повторил: «О вы, американцы! О вы, европейцы! Как много довелось вам выстрадать и как много еще придется страдать! Страдание неизбежно для всех, кто противится Дхарме³.

В эту минуту в столовой раздалось оглушительное громыхание известного негритянского джаза.

– Только послушайте, – гневно вспылил г-н Крен – послушайте, что это за музыка! Мелодии ли это людей просвещенных и миролюбивых или же [пляски] необузданных дикарей?

Министр Юстон словно почувствовал обиду в этих словах [, будучи оскорблен в] своей национальной гордости, и сказал Крену:

– Ну не надо так, мой друг. Какими бы американцами мы ни были, мы все-таки просвещеннее и миролюбивее европейцев. Европа готовится к наступательной, захватнической войне, а мы делаем приготовления к войне оборонительной.

– Избитая песня на старый мотив! – шепнул мне на ухо г-н Крен.

– Позвольте, – продолжал министр, – мы обязаны быть готовы к обороне, если кто-то нападет на нас будь то с атлантического или с тихоокеанского побережья. Наша история не ведает завоевательных войн. Начиная с президента Вашингтона и вплоть до Вильсона Америка вела лишь оборонительные, а не захватнические войны. Я не допускаю ни того, что война – это фатальность, как сказал профессор Писек, ни того, что она – биологическая потребность во имя пресловутого возрождения нации, как утверждает француз Клемансо в одной из своих последних книг. Я говорю [лишь], что война – это дикость, навязываемая силой, а посему только [встречной] силой и можно ее отразить. Это всё.

– Все народы спешно готовятся к новой войне, дорогой мой Крен, – молвил генерал. – Неужели нам, американцам, спрятать, как страус, голову в песок и притворятся ничего не понимающими?

– Не говорите «все», Кларк, – ответил Крен. – Кто это «все»? Индия, Китай и Эфиопия к войне не готовятся – а ведь это больше половины человеческого рода. Европейцы же и мы – то есть меньшинство человечества, собственно его треть! – делаем к ней приготовления.

После это генерал обернулся к выходцу с Балкан и как бы в шутку спросил его:

– К кому принадлежите вы, балканцы: к миролюбивому большинству, о котором твердит г-н Крен, или к воинственному меньшинству?

[На это] балканец ему ответил:

– Мы принадлежим к тем, кто, ненавидя войну, тем не менее, к ней готовится.

– Именно такое положение и у нас, в Америке, – воскликнул министр Юстон. – Мы ненавидим войну, но готовимся к ней. Делаем это по необходимости, чтобы в критический момент защитить и отстоять нашу демократию от империалистических агрессоров.

Крен едко усмехнулся и процедил:

– Ратоборческое неистовство уравнивает всех, дорогой друг. Не помогает здесь ни демократия, ни автократия, ни монархия, ни республика, ни коммунизм. Сегодняшняя коммунистическая Россия так же спешно готовится к войне, как и английская и японская монархия, а равно и американская и французская республика. Но послушайте меня и вдумайтесь: мне кажется, что эта военная лихорадка в наше время нарочито охватила белую расу.

– В этом я полностью [согласен] с Креном, – молвил генерал. – Не было и нет ни серьезной политической теории, ни правящей партии, которая, в конечном счете, не стояла бы за войну или не поспособствовала ее вспышке. Доселе ни одна политическая доктрина не смогла снять завесу с той ужасной мистерии в человеческой жизни, что называется войной. Ни политики, ни государственные деятели, ни солдаты, ни сами естествоведы вплоть до сего дня даже близко не представили нам продуманного объяснения ее сущности, а также ее подлинных причин и целей. До сего дня это либо замалчивалось, либо говорили об этом с пристрастием. Порой мне кажется, что война как-то связана с глубоким и незримым корнем нашей жизни на земле, а потому, вероятно, лишь религия могла бы сказать об этом какое-то веское слово.

Наступила тишина. Но внезапно генерал поставил такой вопрос:

– В самом деле, господа, кто когда-либо из белых людей написал некий знаменитый труд о войне?

– Ницше и немецкие генералы перед (первой. – Пермiровой войной, – раздался чей-то голос.

– Макиавелли! – ответил г-н Юстон с неприкрытой усмешкой. – Это – европейский философ войны.

– Анти-философ! – громко возразил кто-то. – Слепец, указывавший дорогу таким же слепцам.

– Я полагаю, что Макиавелли представляет собой квинтэссенцию европейского поврежденного разума, – дополнил сам себя Юстон.

Все присутствующие выразили свое единодушное осуждение учения Макиавелли.

Засим генерал Кларк обернется к моему самому близкому другу-балканцу и спросит, существует ли где-то во всемiрной литературе какое-либо другое и лучшее истолкование мистерии войны, чем дал его, скажем, Макиавелли.

Балканец ответил так:

– Да ведь есть библейское объяснение, всецело противоположное мнению Макиавелли.

Генерал пронзил его испытующим взглядом, а затем погрузился в глубокое молчание. В тот вечер не захотел он больше ни слова молвить о войне. Лишь молча размышлял, точно силился вернуться к памяти о том, что когда-то давно было заучено, а потом забыто.

На следующий день генерал Кларк пригласил меня и моего балканского друга на лодочную прогулку вдоль морского побережья, на котором стояла красивая вилла г-на Крена. С нами на судне было еще несколько высоких гостей сего господина, которых генерал самолично отобрал и позвал. Как только уселись мы в лодке, генерал попросил балканца изложить учение о войне, какое ему известно и какое представляется ему единственно верным и истинным.

И все нижеследующее написано на основе того, о чем велась беседа тогда, на лодочной прогулке по Бостонскому заливу в водах Атлантики в августе 1927 года.

I
Вооружение

«Все народы Европы и Америки, мой генерал, – начал свою речь балканец, – с максимальной поспешностью, судорожно вооружаются [готовясь] к новой войне. Кто этого не видит? И для пастуха в горах это не секрет, – что уж тогда говорить о людях, живущих в городах и наблюдающих за делами человеческими. В погоне за вооружением из народов Азии сейчас в ногу с Европой и Америкой идут два-три государства, в частности: Япония, Турция и отчасти Персия и Афганистан. Необъятный Китай сводит счеты сам с собой, проводя кровопролитные военные испытания (букв.: учения. – Пер.) на собственных детях и тем самым – даже не осознавая [этого] – готовит их к резне и истреблению чужих детей. Впрочем, [тот], кто отяготил свою совесть виной за прошлую мiровую войну, взвалит на себя бремя ответственности и за войну грядущую. [А] это народы белой расы, нации, именуемые христианскими. В подготовке к новой войне, или к новым войнам, они первенствуют над всеми остальными народами и племенами на земном шаре. О том же, что мiр стоит перед новой войной, свидетельствуют такие факты:

1) явные и тайные военные приготовления всех упомянутых наций;

2) военные бюджеты, во всех государствах несопоставимо превосходящие расходы любого другого назначения и далеко превышающие военные бюджеты накануне прошлой Міровой войны;

3) повышенная интенсивность труда на бесчисленных заводах, выпускающих военную технику, боеприпасы, боевые отравляющие вещества, электрические и электромагнитные боевые устройства и приспособления, а также увеличение объема производства и числа занятых на этих предприятиях;

4) ускоренная постройка военных кораблей и других средств морского базирования;

5) увеличение общей численности строевых солдат и кадровых офицеров по сравнению с довоенным периодом (то есть перед первой мiровой войной. – Пер.);

6) создание некоторыми правительствами ученых комитетов, в задачу которых входит предельная концентрация умственного потенциала нации в целях дальнейшего создания или усовершенствования боевых отравляющих веществ и других химических средств ведения войны на суше, на воде, под водой и в воздухе⁴;

7) сепаратные союзы и блоки отдельных государств и наций, заключаемые в военных целях;

8) весьма разветвленные шпионские сети, с помощью которых одни государства раскрывают военные планы и крадут секретные изобретения военного характера, принадлежащие другим нациям.

Таковы доказательства. А есть и явные признаки, предвещающие новую войну, среди которых: рост недоверия одного государства к другому, расовая и национальная ненависть, а особенно – всеобщие мрачные предчувствия и тревога умов на всех пяти континентах.

Некий доброжелатель может возразить: «Все это так. И все мы это видим. Однако все эти приготовления к войне могут и не привести к ее разжиганию – здесь нет неотвратимости. Ведь наряду с подготовкой к войне крепнут и мирные инициативы». (Прошло целых тридцать лет с того времени, как была сделана первая попытка сокращения арсеналов и установления мира во всем мiрe. По почину Всероссийского Императора Николая II, в 1899 году в Гааге была созвана Первая мирная конференция. Она была открыта следующими словами благородного Царя: «Мы ищем самый деятельный способ к тому, чтобы всем народам уготовить благодать подлинного и долговечного мира, а сверх всего – положить конец постоянному совершенствованию современного оружия». Представители наций подписали протокол Гаагской Конференции и разъехались по домам, чтобы продолжить свою работу – вооружение! Вторая Гаагская конференция состоялась в 1907 году. Снова был подписан протокол, и снова всё вернулось на круги своя. После (первой. – Пер.) Міровой войны были учреждены Лига наций и Межпарламентский союз⁵: протоколы подписываются из года в год, но прежняя гонка вооружений идет все более ускоренными темпами. В 1921 году была созвана Вашингтонская конференция по ограничению запасов оружия. Все прошло по регламенту, был подписан и заключительный акт, однако нации не свернули с прежнего пути. Затем президент [США] Кулидж созвал в Женеве конференцию трех морских держав – опять-таки с целью обуздания гонки вооружений. Наконец пришло время и пакта Келлога-Бриана⁶, подписанного большим числом государств, которые «отказывались от войны как средства национальной политики». Но и после того как все было высказано и подписано, ни один военный завод не сменил своего профиля, ни один крейсер не был переоборудован в торговое судно и ни один полк не был расформирован – не произошло этого нигде на планете. С даты Первой Гаагской конференции и до наших дней имели место многие войны, как то: Англо-бурская, Русско-японская, две Балканские, (первая. – Пер.) мiровая, грекотурецкая и множество других военных конфликтов на всем земном шаре. После подобного тридцатилетнего опыта даже самому радужному оптимисту как не выслушивать с болью, печалью и недоверием все разглагольствования о разоружении и мире!)

[ «Крепнут» эти «мирные инициативы»,] шествуя за [военными приготовлениями], словно дитя за великаном; шагая, словно воловья упряжка за огненной колесницей. Если персонифицировать войну и мир, то первая должна была бы сказать второму: «Мне надлежит умаляться, а тебе расти» (ср.: Ин. 3,30). Вопреки сему, война – по всей видимости – говорит миру: «Прячь меня, дитя, за своими пактами и конференциями – беги по улицам и кричи, что меня вообще нет и не будет!» Даже сама красноречивая пропаганда мира многим служит к осуществлению военных целей. Таким образом, в наши дни еще раз сбывается слово пророка: Говорят: «мир, мир!», а мира нет (Иер. 8, И).

О мире ныне твердят так много не потому, что он налицо, а потому, что он в опасности. Ведь и о честности не бросают лишних слов и о здоровье не сетуют, пока то и другое есть и множится. Неужто Вы как военный не замечаете, что многие речи о мире служат лишь прикрытием стратегии милитаризма? Говорят: «мир, мир!», а мира нет!

И действительно, генерал, не было у нас мира после окончания Мтровой войны. Если у кого он и был, так это скорее у папуасов и бушменов, чем у белых людей. На самом деле, царило лишь перемирие, а не мир. [Ибо] жили мы и живем в условиях спешной подготовки к новой войне.

Это – все равно что перемирие на фронте. С тех пор, как Германия запросила его в 1918 году, и доселе – мы, по сути дела, жили лишь в режиме перемирия. С того времени и по сей день основные расходы государств, неусыпные заботы политиков и генералов, а также главные страхи и тревоги народов связаны с новой войной – точно так же, как при перемирии в ходе военных действий.

Из всего этого следуют ясные уроки:

1) мiровая война, начавшаяся в 1914 году, не видится еще законченной;

2) со времен Міровой войны и далее идея новой войны всевластно доминирует в психологическом настрое и материальных усилиях народов и государств;

3) все разговоры о мире и благие намерения [о его упрочении] затмеваются [реальными] фактами [, свидетельствующими]о вооружении всей планеты;

4) мiр с точки зрения финансов, то есть расходов на оборону, уже находится в состоянии войны.

II
Какой будет грядущая война?

Нужно ли мне описывать это Вам, генерал? Ни явь, ни грезы, ни мечта добропорядочных и разумных людей не способны даже приблизительно вообразить себе ужасные картины предстоящей войны, навстречу которой шагает род человеческий.

Это будет война, всецело лишенная милости, благородства и рыцарства. Война по неписаным правилам между израильтянами и филистимлянами, когда два войска наблюдают за поединком своих представителей, Давида и Голиафа, ожидая от исхода этого противоборства свою победу или поражение, – не более чем буколическая идиллия на фоне войны грядущей. Такая же идиллия и война Арджуны с Бхишмой, описанная в «Махабхарате», и битва на Косовом поле между сербами и турками, и даже поход Наполеона на Москву. Да что я говорю! Ведь все войны на свете, в которых хоть как-то мерцали лучи милосердия, благородства и великодушия, все ратные дела, способные влить вдохновение пусть даже в одного талантливого поэта и родить хоть один героический эпос, – все они не более чем рыцарские турниры на лоне природы, по сравнению с войной, которая еще только назревает в мiрe сем. Ведь целью надвигающейся войны будет не просто победа над противником, но и полное его истребление. Тотальное уничтожение не только участников боевых действий, но и всего их тыла, их родителей, детей, больных, раненых, военнопленных, а также их сел и городов, скота и запасов зерна, железных и грунтовых дорог! [Это будет] пламя, которое не рассуждает и не делает различий.

В ходе прошлой войны много слез было пролито над Реймсским собором. В грядущей войне будут смеяться над руинами многих кафедральных соборов и церквей, бессчетных народных святынь, вековечных памятников и всего остального, что ценно и дорого человеческому сердцу на родной земле. Беспощадно будут метать огонь с земли, с воды и с воздуха на все то, что принадлежит противнику. Пламя, свинец и сталь будут падать проливным дождем, все переплавляющим и все предающим смерти. В довершение к сему засверкают электрические молнии, загудят мощные танки, стальные быстроходные и скорострельные машины и Бог весть – а на самом деле, диавол весть – какие еще адские приспособления для убийства, раздавливания и перемалывания людей, скота, растений и [неодушевленных] предметов. «Венцом» же всего этого явится последнее и верховное изобретение латинско-тевтонской цивилизации – смрад! Другими словами – зловонные газы, повергаемые на головы противника и на его отечество из самых разнокалиберных орудий и в самых разнообразных [формулах и] составах. Всякое живое создание, которое Всевышний Творец наделил органами дыхания для наслаждения Его чистым и животворным воздухом, будет издыхать в конвульсиях от ядовитого чада, которым поприветствует его западная цивилизация. Аттила, Чингисхан и Тамерлан (в оригинале – Камбиз, персидский царь, прославившийся своей жестокостью. – Ред.) покраснели бы от стыда при виде столь беспощадных методов ведения войны. Но постыдятся ли их те, кто крещен во имя Всемилостивого Сына Божия?

Цифры грядущей войны во всяком отношении – кроме разве что числа получивших пощаду – превзойдут балансы всех прочих войн в истории человечества. В ходе самой войны будут мобилизованы даже подростки с двенадцати лет и старше, а также многие женщины и девушки. На военные нужды будет реквизировано все – все, что останется в тылу: и последний вол, и последняя лошадь, и всякая другая живность, тягловая или употребляемая в пищу, а к тому же – и все пропитание, все деньги, драгоценности частных лиц, вся наличность из всех банков, будь то частных, общественных или государственных; а сверх того – все ценное из церквей и монастырей: одежда, утварь, все изделия из железа, меди, алюминия, резины – не говоря уже о серебре и золоте; а также частные телефонные аппараты, металлические печи, засовы с дверей и ворот, железные кровати, бронзовые рамы с картин, оклады с икон и зеркала, одним словом – все, что сделано из металла, кожи, полотна, каучука или другого какого-либо материала, необходимого для [ведения] войны и [для нужд] военнослужащих. Старики и старухи с малолетними детьми и калеками останутся в пустых и холодных и не запирающихся домах с опустошенными клетями и амбарами, с пустыми загонами для скота и [разграбленными] подворьями, без обуви, без ремней, без посуды, без плуга и мотыги, без ножа и ложки, – голодные люди в [постоянной] опасности [перед] голодными зверями. Станут они щипать травку, где она еще останется не тронутой пламенем войны, разгребать землю [в поисках чего-то съестного] и срывать кору с деревьев. Этим и будут питаться. Но настанут и такие студеные дни, когда люди пустят на растопку все книги из общественных и частных библиотек и все картины и предметы искусства из музеев – только чтобы чуточку согреться и чтобы дряхлая бабушка согрела немного кипятку – без чая – для своего умирающего внука. От ужаса многие озвереют, помутятся рассудком, или вообще лишатся разума. Совершенно нагие, лохматые и грязные будут они носиться по дорогам и улицам, по лесам и полям, рыча как звери и нападая на тех, кого встретят или догонят. А в дальнейшем ходе войны Верховные командования издадут приказ, чтобы все эти несчастные обломки и осколки человеческого рода, которых солдаты с передовых позиций будут вспоминать как своих родителей, братьев, и сестер, и детей, – чтобы все они были переселены в горные пещеры, вследствие опасности от ядоносных смрадных газов, которыми неприятель постарается отравить все дышащее в противоборствующей ему стране. Таким образом, во время военных действий не будет, по сути дела, и народа в современных людских жилищах, в городах и селах, в избах и хибарах. Ведь вся страна сделается полем боя. Разве не так, мой генерал, разве вся наша планета не превратится в огромную панораму [грандиозной] битвы? Из гражданских лиц в тылу нельзя будет увидеть попросту никого. Все окажутся в убежищах, в пещерах и горных [ущельях и] рытвинах. Как злополучный народ будет проводить время в этих укрытиях – описать это ни у кого из людей не хватит ни сил, ни слов. Когда же сей многолетней войне все-таки придет конец, тогда [оставшиеся в живых] увидят все эти ямы и расселины – заваленные костями мертвецов.

Особой характеристикой грядущей войны будет безыдейность всех участвующих в ней сторон и взаимное недоверие, царящее среди солдат, воюющих под одним и тем же знаменем. Ведь данная война, на самом деле, будет вестись не во имя веры или свободы, не во имя отчизны и нации – хотя именно это и будет выдвигаться в качестве лозунгов – а, в основном, лишь во имя ненависти и мести, ради грабежей и хищений. Вследствие этой безыдейности, сводящей на нет любое воодушевление, во всех армиях окажется множество предателей и подкупленных шпионов. И как следствие – будет расти взаимная подозрительность и неблагонадежность, что приведет к расстрелу целых боевых подразделений. Помимо виновных, от рук собственных властей погибнет и большое число преданных им людей. И еще: по причине отсутствия какой-либо высокой и подлинной идеи, за которую некто согласился бы добровольно умереть, практически не будет ни героизма, ни героев. В трудных обстоятельствах люди будут проявлять трусость, станут бесцеремонными и жестокими, не возгнушаются и мародерством. Главными и единственными «витязями» будущей войны окажутся мертвые боевые машины. Они будут казаться более живыми, разумными, могущественными и храбрыми, нежели человек, их творец и хозяин. Человек же посреди своих орудий и механизмов будет ничтожным, и жалким, и перепуганным! И станет он аплодировать своим боевым машинам, как некогда аплодисментами превозносил своих героев.

Немалую часть всех описанных ужасов предстоящей военной катастрофы мы уже пережили, вдосталь насмотрелись на них в отгремевшей мировой войне. А войны грядущие будут несопоставимо страшнее всех войн прошедших.

Впрочем, трудно, мой генерал, передать человеческим языком ту бурную и темную ночь, полную злодеяний, ужаса и хаоса, шествуя в которую, Европа с Америкой тащат за собой [и] весь остальной мiр.

Из всего этого можно извлечь недвусмысленные уроки:

1) цивилизованный мiр поставит в услужение предстоящей войне весь свой умственный потенциал, всю свою энергию и все свое имущество без каких-либо изъятий;

2) ужасы разрушения в будущей войне превзойдут все военные тяготы минувших времен;

3) для грядущей войны будет показательным отсутствие идей и как следствие – не найдется в ней места ни для милости, ни для мужества.

III
Каковы причины будущей войны?

Вы спрашиваете меня, генерал, каковыми могут быть причины будущей войны.

В самом ли деле интересуют Вас подлинные ее причины или только инцидент, казус как повод к ее развязыванию? Это – не одно и то же. Причины можно констатировать уже сейчас, тогда как casus [belli] практически невозможно даже предугадать.

Европейские политики и ультрапатриоты, полагающие, что прошлая мiровая война вызвана сараевским убийством⁷, вовсе не компетентны в изложении причин войны грядущей. Если жители города [сами] облили свои дома бензином (букв.: керосином. – Ред.), а затем найдется какой-нибудь сорванец, который по причине плохого настроения или просто из озорства бросит в город зажженную спичку, то кого назовут инициатором пожара? Судите сами. И сами же оцените, насколько близорукими стали книжники и фарисеи нашего времени! Причины появившегося на свет ребенка-уродца они ищут по крайней мере за девять месяцев до его рождения, тогда как корни столь ужасного чудища, какой была минувшая мiровая бойня, готовы отыскать в одном кровавом инциденте, имевшем место в Сараево всего за месяц до того, как это жуткое страшилище явилось на свет [Божий]! Если люди настроены на конфликт, то казусы [всегда] окажутся «под рукой», чтобы послужить военной увертюрой. Если люди готовы к войне, разве долго придется ждать какого-то покушения, либо сожжения чьего-либо флага, либо оскорбления в адрес консула, либо убийства того или иного миссионера?

Вряд ли правомочны обосновать нам причины будущей войны и философы-эволюционисты, и экономисты. Как можно всерьез слушать милитаристские доводы тех, кто считает войну «естественной и необходимой» – ради некого пресловутого «прогресса» человечества? Если «естественно» то сумасшедшее кровопролитие, на которое наши глаза смотрели в течение нескольких лет, то [тогда] «неестественны» разум и порядочность самих людей. Если организованный поток злодеяний, и только злодеяний, при открытии всех дамб и запруд, затопляет и опустошает мiр, уничтожая миллионы человеческих жизней и превращая в прах (букв.: в пепел. – Пер.) все, что долгим трудом многих поколений приобретено и устроено, – и все это во имя некого «прогресса», то такой «прогресс» менее всего желателен на свете, причем само слово – «прогресс» – становится наиболее опасным и ненавистным в человеческом лексиконе.

Какой «прогресс» принесла мiрy прошлая мiровая война? Пусть откроют глаза и посмотрят хотя бы те, кто еще помнит людей и условия жизни до войны. Нет ничего более очевидного, чем тот факт, что минувшая зловещая бойня сделала людей хуже и уродливее как физически, так и морально. Нанесла она ущерб и политической, и экономической, и финансовой стороне жизни. Разумеется, философы-эволюционисты скажут на это с присущей им сардонической усмешкой: «Сейчас оценить это невозможно! Прогресс, достигнутый человечеством в результате минувшей войны, можно будет выразить цифрами лишь спустя века и тысячелетия!» Так сии «философы» в данном вопросе, как и в любом другом, убегают в тысячелетний мрак, а нередко – в еще более густую тьму, исчисляющуюся миллионами лет, будь то назад или вперед, то есть в такие потемки, где никакая теория не может быть испытана на достоверность.

В конце концов, и мыслители типа Макиавелли и Ницше вовсе не проливают свет на загадку войны. Обоготворить некоторых людей и вручить им ключи от войны и мира, невзирая ни на какие нравственные сомнения, не беря в расчет их отношение к Богу и ближним, – значит теоретизировать не только наперекор идеалам, но и вразрез с действительностью и вековечным опытом рода человеческого.

Вы спрашиваете меня, генерал, кто тогда мог бы указать нам и объяснить причины будущей войны или войны вообще. Никто иной, как Священное Божие Писание. Помимо Библии, нет на свете ни одной книги, в которой было бы описано столько войн и каждой из них дано исконное толкование. В Библии собран громадный опыт человечества с трех континентов, касающийся войн, побед и поражений, – и все это представлено в лучах особого света. Не существует ни одной философии войны, которая могла бы дать удовлетворительные ответы о причинах войны и спрогнозировать победу либо поражение одной из воюющих сторон. Такие ответы и такие предвидения способна дать только Библия. Поэтому и не существует ныне нигде какой-либо более современной книги о войне, о ее корнях и возможном исходе, кроме Библии, или Священного Божиего Писания.

Конечно, в Библии описаны не все войны, имевшие место в истории человечества, однако те, что в ней изображены и объяснены, являются типичными примерами всех военных кампаний прошлого и будущего. Не меняет сути дела ни размах войн, ни искусство их ведения, ведь и локальные, и мiровые войны суть следствия одних и тех же причин, так что и те, и другие, независимо от их масштаба и арены боевых действий, одинаково легко постигаются через Библию. А значит, и грядущую войну можно уразуметь и изъяснить только при посредстве Библии, используя типологию описанных в ней военных событий.

Поэтому, оставляя на более поздний период достоверное объяснение причин будущей войны, разрешите мне в сей торжественный и драматичный момент, находясь меж двух войн, вчерашней и завтрашней, еще раз перелистать древние страницы этой величественной Книги, наставляющей нас не посредством теорий и мнений отдельных лиц, а [непосредственным вековечным] опытом и фактами.

Сразу же должен Вам сказать, что в свете Библии вопрос нам следует ставить не о том, каковыми будут причины грядущей войны, а о том, каковы они есть налицо. Ведь эти причины уже существуют. В свете Библии они давно представлены, и их можно осязать. Жители города торопливо обливают свои дома бензином (букв.: керосином. – Ред.). Не имеет никакого значения, кто первым бросит искру в этот город.

IV
Каин,где брат твой?

Первая человеческая кровь, генерал, злодейски пролитая на земле, была кровью брата. Это показательно (букв.: символично. – Ред.) в применении ко всем преступлениям одного человека над другим вплоть до конца истории. И последняя человеческая кровь, генерал, которая прольется на земле, будет опять-таки кровью брата. Да и чьей [еще] могла бы она быть!

Впрочем, братья по крови – не всегда братья по духу. В Каине и Авеле текла та же кровь, но обитал не тот же дух: кровь была братняя, а дух не братский. Ибо если дух Авеля был освещаем Богом, то дух Каина помрачался завистью. Каин сильно огорчился, и поникло лице его (в серб.: Каин весьма обозлился, и лицо его изменилось. – Пер.), то есть потемнел его лик от омраченного духа. И когда были они на поле одни, восстал, (в серб.: набросился. – Пер.) Каин на Авеля, брата своего, и убил его (Быт. 4, 5. 8).

Так было положено начало истории человеческого рода на земле: этим началом стало братоубийство. Братоубийство по зависти! Та же самая сатанинская зависть, что охладила любовь прародителей человечества к Создателю, сделала студеной любовь их первого сына к его [собственному] брату. Это последнее преступление явилось следствием того первого, послужив [также] и карой Адаму и Еве – наказанием за первое нарушение заповеди. Увидев бездушный труп своего младшего и лучшего сына, отец и мать должны были ощутить едкое жало своего греха перед Богом и раем. Впрочем, то было только начало, типичное для всей последующей жизни их потомства.

В чем типичность этого изначального преступления? В том, что грех человека по отношению к человеку является следствием греха человека перед Богом. Или, другими словами, если говорим мы о войне: война человека с человеком – это плод войны человека с Богом. Если бы Всевышний Творец Своей милостью не сбивал и не укрощал пламя, вспыхнувшее по причине греха и им же разжигаемое и повсюду разносимое, то человеческий род был бы истреблен уже в первом [историческом] поколении. Но милосердие Творца сначала воспрепятствовало совершению мести над братоубийцей Каином, а затем в лице третьего сына, Сифа, дало утешение несчастным родителям. И сделал Господь [Бог] Каину знамение, чтобы, никто, встретившись с ним, не убил его (Быт. 4, 15). А мать убитого Авеля, родив Сифа, приписала это Божией милости, сказав: Бог положил мне другое семя, вместо Авеля, которого убил Каин (Быт. 4, 25).

Итак, генерал, это первое начало всех последующих войн в свете Священного Божиего Писания читается так:

1. Существует неотвратимый закон греха⁸.

2. Война человека с человеком – следствие войны человека с Богом.

3. Войну родителей против Бога продолжают дети, ратуя друг против друга.

4. Милосердие Творца обуздывает закон греха, обеспечивая тем самым продолжение рода человеческого на земле.

V
Господь – знамя мое

В долине Сиддим – там, где теперь Мертвое море, – вспыхнула война меж девятью царями: четверо были в одном лагере и пять в другом. Это была война мщения и грабежа, один из бесчисленных конфликтов в потомстве Ханаана, сына Хамова, сына Ноева. А сие Хамово потомство находилось под проклятием Ноя за грех непочтения к родителям (Быт. 9, 25). Царь Кедорлаомер был главным полководцем на одной стороне, а цари Содомский и Гоморрский – на другой. И победила та первая сторона сию вторую. Содомский и Гоморрский цари пали [в смоляные ямы], а остатки их войска разбежались по горам. Победители же взяли все имущество Содома и Гоморры и весь запас их [продовольствия] и ушли (Быт. 14, 11).

Но этим не был положен конец войне. Одержавшие верх грабители совершили оплошность, которая вскорости обратила их победное ликование в страх и ужас поражения. Сии небольшие упущения, генерал, как Вы и сами знаете из военной истории, испокон веку и во веки веков сопровождают всех насильников, точно некая невидимая петля на шее, затягивающаяся тогда, когда они меньше всего этого ожидают. Победа в войне дается им обычно для того, чтобы впоследствии ощутили они все бедствия и всю горечь собственного разгрома. Вот в чем состоял недосмотр царя Кедорлаомера и его союзников. В ряду с прочими пленниками, которых силой вывели они из Содома, был схвачен и уведен [в неволю] и один праведный человек, Лот, племянник Аврама, человека Божия. Весть об этом донеслась до Аврама. И он быстро собрал 318 своих рабов и, уповая на Бога, напал на тех пятерых царей-победоносцев. И поразил их Аврам так жестоко, что, унося ноги, они безостановочно бежали от Мертвого моря до Дамаска. И освободил Аврам Лота, а кроме него – и всех пленников, и вернул имущество обобранным людям в Содоме.

Слышали ли Вы, генерал, о таинственной и никогда до конца не уясненной личности царя Мелхиседека? Итак, в данном эпизоде предстает сей загадочный библейский царь пред Аврамом. Благословляет он Аврама, однако победу приписывает все же не ему, а Всевышнему Богу, как, впрочем, считал и сам Аврам. Благословен Господь Бог Всевышний, Который предал врагов твоих в руки твои, – сказал Мелхиседек Авраму (Быт. 14, 20). А когда царь Содомский, обрадованный неожиданному обороту событий, предложил Авраму все отобранное имущество, прося у него только рабов, праведный Аврам сказал ему: Поднимаю руку мою к Господу Богу Всевышнему, Владыке неба и земли, [зарекаясь,]что даже нитки и ремня от обуви не возьму из всего твоего, чтобы ты не сказал: я обогатил Аврама (Быт. 14, 22–23). И не взял победитель Аврам ничего для себя. Не восполнил даже собственных военных издержек. Ведь и пошел он на войну не для того, чтобы забрать себе нечто чужое, а [для того] чтобы освободить пленников от нечестивых тиранов и вернуть им имущество, захваченное грабителями. Считая себя узником правды, обрел он для себя награду в том, что ради этой правды одержал победу (в серб, букв.: одержал победу правде. – Пер).

А теперь, генерал, сравните поступок сего Божиего человека с поведением завоевателей Парижа в 1870 году, а также, если хотите, и победителей в году 1918-м. Причем, вспомните, что сии современные победители были крещеными христианами, тогда как Аврам был [человеком] под заветом обрезания⁹, который своей великой верой в живого Бога в те давние времена предызображал истинного христианина. Как удивительно могли бы прозвучать эти слова Аврама в устах победоносного Бисмарка в Париже: «Поднимаю руку свою к Господу Богу Всевышнему, Владыке неба и земли, давая обет, о Франция, что ни единой нитки, ни ремня от обуви не возьму я из всего того, что твое, дабы не сказала ты: я обогатила Германию!» – Звучание сих слов прогремело бы в веках (букв.: проламывало бы века. – Пер.) гораздо сильнее и убедительнее (букв.: дольше и прекраснее. – Пер.) звяканья треклятых пяти миллиардов франков, которые Бисмарк насильно вытянул из побежденной Франции.

Перенесемся теперь на несколько столетий вперед и рассмотрим другую войну.

В сухой пустыне под Хоривом израильский народ почувствовал жажду, но воды там не было. И начали все люди кричать и роптать на Моисея: зачем, дескать, вывел он их из Египта. А что еще пакостнее – усомнился народ в Боге и в Божией помощи. Тогда кроткий Моисей возопил ко Господу: Что мне делать с народом сим? еще немного, и побьют меня камнями (Исх. 17,4). И Господь услышал его, и помог ему извести воду из Хоривской скалы и напоить народ. Однако грех своего недоверия к Богу и ропота неверующий народ обязан был выплатить. Таков закон греха. За это царь пустыни Амалик, язычник, напал на израильтян с огромной и хорошо вооруженной армией. [Последних охватил [тогда] трепет и ужас. Этим трепетом и ужасом возмещали они свой грех сомнения и роптания на Бога и на Его служителя Моисея.

Тогда послал Моисей Иисуса Навина вкупе с прочими израильтянами на битву с Амаликом, а сам поднялся на высокий холм, где стал молиться Богу с поднятыми руками. И когда Моисей поднимал руки свои, одолевал Израиль, а когда опускал руки свои, одолевал Амалик (Исх. 17,11). Между тем сражение длилось целый день до солнечного захода, и руки у Моисея отяжелели. И тогда его брат Аарон подложил ему камни под локти, чтобы мог он держать руки на весу¹⁰. И если снова руки Моисея уставали, то Аарон и Ор поддерживали ему их, один с одной, а другой – с другой стороны. И низложил (в серб.: И разбил. – Пер.) Иисус Амалика.

Заметьте, генерал, характерную особенность этого сражения: главнокомандующий не управляет войском, а неподвижно стоит на молитве с воздвигнутыми к Богу руками, тогда как бой с врагом ведет и общее командование осуществляет его помощник. И победил не столько тот, кто непосредственно бился с противником, сколько тот, кто возносил молитвы. Бог Своей милостью смягчил закон греха – по молитве праведного Моисея, народного вождя. Всевышний сначала разрешил Амалику с его хищническими умыслами напасть на Израиль – чтобы покарать израильтян страхом и ужасом; однако за беспутство Амалика не дозволил ему одержать окончательную победу, но даровал этот триумф Израилю – за веру и молитвы Моисея, Своего раба и служителя.

Тогда Моисей соорудил на том месте жертвенник и назвал его: Господь – знамя мое (Исх. 17, 15).

Воистину Господь и был знаменем для Моисея, равно как и для Аврама. Сражаясь под сим знаменем оба они победили гораздо более сильного противника. Аврам со своими 318 рабами – не солдатами, а пастухами – одолел под этим самым знаменем воинственного и алчного до добычи царя Кедорлао-мера, намного превосходящего его и числом воинов, и оружием (Быт. 14, 14–15).

Амалик тоже был сильнее израильтян. Это видно из того, что, как только руки молящегося Моисея опускались, Амалик тут же теснил израильтян. Значит, [в те минуты], когда Всевышний оставлял исход сражения на откуп грубой физической силе, не вмешиваясь в происходящее, Амалик немедленно шел в наступление, а Израиль пятился назад.

Так и впредь и Аврам (Авраам), и Моисей одерживали блестящие победы, будучи осеняемы в сражениях Господом Живым как своим знаменем.

А какие знамена могли быть у Кедорлаомера и у Амалика? Разумеется, некие амулеты и талисманы (букв.: некий идол. – Ред.) в виде льва, или гигантского орла, или волка, или какого-нибудь [другого] хищника, изображения которых, к несчастью, и по сей день запечатлены на знаменах многих наций, как христианских, так и нехристианских.

Из вышеизложенных событий, представленных в свете Библии, ясно и понятно:

1) что воюющие ради добычи, как Кедорлаомер и Амалик, могут, по Божиему попущению, сперва добиваться успеха;

2) что грабителям и насильникам на войне удача улыбается не за их силу и могущество, а вследствие греховности того народа, на который они нападают;

3) что Божии праведники, подобные Авраму (Аврааму) и Моисею, наносят врагу поражение, если воюют под Богом как под единственным знаменем, дабы защитить [людей] более немощных, подвергшихся агрессии.