Czytaj książkę: «Когда лес назовет меня»

ГЛАВА 1. Крик белой оленихи

Когда я убила белую олениху, лес впервые закричал человеческим голосом.

Крик поднялся не из её горла. Я стояла достаточно близко, чтобы видеть: разрез на шее разошёлся, из него толчками выходила кровь, а губы оставались неподвижными. Звук шёл отовсюду — из мокрой коры, из пустого дупла над моей головой, из земли под коленями.

Так кричала женщина.

Я выронила нож и прижала ладони к ушам. Не помогло. Казалось, мне вдавили в зубы железную скобу; дрожали челюсти, перед глазами плавали тёмные пятна. На миг я перестала чувствовать собственное тело. Остался только этот вопль, такой долгий, что ни у кого живого не хватило бы на него дыхания.

Потом всё оборвалось.

Я услышала, как капает кровь с кончика оленьего уха на сухой лист.

Ещё раз.

И ещё.

Надо было встать. Проверить кусты за спиной. Подобрать оружие. Вместо этого я смотрела на свои ладони: на левой багровела полоса, на правой между пальцами застрял короткий белый волос.

Мне был двадцать один год. Я охотилась с тринадцати, умела освежевать тушу до наступления темноты, не повредив шкуру, могла зашить рваную рану при свете лучины. Дважды мне приходилось убивать людей.

Ничего подобного я прежде не слышала.

Олениха лежала на боку, подогнув переднюю ногу. Теперь, когда она умерла, эта неловко вывернутая нога беспокоила меня сильнее, чем кровь. Я протянула руку и распрямила её.

— Элиана.

Я обернулась так резко, что в шее хрустнуло.

Гарт стоял между елью и ольхой. На плече висел лук, у пояса — короткий топор. Он не торопился ко мне, хотя прежде за промедление возле свежей добычи мог ударить по затылку.

— Отойди от туши.

Я попыталась подняться, но колени не удержали. Пришлось опереться о землю.

— Ты слышал?

Наставник посмотрел поверх моей головы.

— Нож забери.

Лезвие ушло в мох почти до рукояти. Я выдернула его и машинально вытерла о траву. Та была мокрой, холодной, обыкновенной. Мне почему-то хотелось убедиться в этом пальцами.

Гарт подошёл, только когда я убрала оружие.

— Ты слышал? — повторила я.

Он взял меня за подбородок, повернул лицом к свету. Большой палец пах кожей и прогорклым жиром, которым он смазывал тетиву.

— В глаза мне смотри.

— Там кричала женщина.

— Здесь никого нет.

— Не здесь. Везде.

Он осмотрел мои зрачки, затем отпустил подбородок.

— Последние чары. Я предупреждал, что она будет защищаться.

Я посмотрела на олениху.

Перед выстрелом она тоже не пыталась убежать.

Мы нашли её след на рассвете, у ручья, где вода подмывала рыжую глину. Маленькие раздвоенные отпечатки тянулись вдоль берега, потом уходили под корни вывороченной сосны. Я присела, тронула край одного пальцем.

— Самка. Прошла недавно.

— Это я и без тебя знаю.

Гарт поправил ремень на плече.

Он всегда заставлял меня говорить больше, чем хотелось. Назвать глубину следа, направление ветра, расстояние между отпечатками. В детстве мне казалось, что он ничего не видит сам и пользуется моими глазами. Позже я поняла: он приучал меня замечать ошибку раньше, чем она убьёт.

— Идёт медленно, — добавила я. — Не хромает. К ручью спускалась пить, обратно поднялась здесь же.

— Дальше.

Под кустом орешника белела шерстинка. Я сняла её с ветки и показала ему.

Наставник кивнул.

Заказ он принёс накануне. В охотничьем доме топили печь сырыми поленьями, у меня от дыма слезились глаза. Я чинила рукав, прожжённый у костра, когда на стол легла узкая дощечка с рисунком: белая олениха, на шее изогнутый след старой раны.

— Не перепутаешь, — сказал Гарт.

— Белых здесь раньше не было.

— Теперь есть.

— Чем она провинилась?

Он налил себе остывшего отвара.

— Уводит людей с дороги. Трое пропали за неделю возле северного брода. Одного нашли в болоте. Других пока нет.

Я провела иглой сквозь ткань, вытянула нить.

— Кто её видел?

— Мальчишка угольщика. Побежал следом, отец успел перехватить.

Этого хватило. В северной топи я сама однажды провалилась по пояс; Гарт вытащил меня за волосы, потому что протянутая рука уже ушла под жидкий мох. Иногда во сне мне до сих пор набивалась в рот холодная болотная вода.

— Сколько?

Он назвал цену, и я положила рубаху на колени.

За обычную олениху столько не платили. Даже за зимнюю шкуру без единого пореза.

— Живой она им не нужна?

— Тебе не хватит верёвок.

Я усмехнулась. На этом разговор закончился.

Теперь мы шли по её следу всё дальше к западу. Земля становилась суше, но деревья стояли теснее, и приходилось протискиваться боком. Один раз ветка зацепила мне запястье, стянув рукавицу. Я поправила её, закрыла родимое пятно у основания ладони и пошла дальше.

После полудня Гарт остановился.

— Обойду справа. Держись низины.

— Ветер оттуда. Она тебя учует.

— Пусть.

Я поняла: он собирался поднять зверя и направить ко мне.

Уходя, наставник задержал руку на моём плече.

— Если услышишь что-нибудь странное, не слушай.

— Как это?

— Не пытайся разобрать. Особенно слова.

Я хотела спросить, почему он не сказал об этом вчера, но Гарт уже шагнул за ствол. Его серая куртка исчезла среди лишайников.

Я осталась одна.

В низине лежала прошлогодняя листва. Под ней местами хрустел тонкий лёд, хотя наверху, на открытых склонах, земля давно оттаяла. Я двигалась медленно, ставя ногу сперва на внешний край подошвы.

Олениху увидела в низине, у старого солонца, между двумя камнями.

Она стояла в выемке, где обычно собиралась талая вода, но сейчас было сухо. Шерсть оказалась не совсем белой: под горлом и на животе проступал бледный тёплый оттенок, как у сливок. Никакого сияния. Ничего сказочного. Копыта облепила грязь, к боку пристал репей.

На шее темнел узкий шрам.

Я подняла лук.

До неё было шагов тридцать. Между нами торчала одна тонкая ветка; достаточно податься вправо, и она не помешает стреле.

Олениха повернула голову.

Я замерла с натянутой тетивой. Она смотрела прямо на меня, не шевеля ушами. Я ждала, что сейчас белое тело сорвётся с места, мелькнёт над камнем — придётся брать упреждение, выпускать стрелу на выдохе.

Но зверь стоял.

Ветер донёс запах влажной шерсти и что-то ещё, смутно знакомое. Так пахла одежда, которую принесли с мороза и повесили у огня. Я вдруг вспомнила шерстяной воротник у своей щеки. Чьи-то руки под бёдрами: меня несли.

Воспоминание исчезло прежде, чем я успела понять, откуда оно взялось.

Рука начала уставать.

Я выстрелила.

Олениха пошатнулась, сделала два коротких шага ко мне и опустилась на передние колени. Стрела вошла за лопатку, чуть выше, чем я целилась. Добротный выстрел, но не мгновенная смерть.

Я подождала, наложив вторую стрелу.

Она больше не поднялась.

Приближаться к раненой твари следовало со спины. Я знала это, однако обошла камень и оказалась перед её мордой. Большой тёмный глаз оставался открытым. В нём отражались ветви и моё собственное лицо — крошечное, искажённое выпуклой поверхностью.

— Тихо, — сказала я.

Так я говорила всякой добыче, если приходилось заканчивать ножом. Не знаю зачем: вряд ли мой голос облегчал ей смерть.

Олениха вытянула шею.

Старый шрам пересекал её сбоку, под ухом. Я разглядела светлые стянутые края, редкую шерсть поверх них. Когда-то рана была глубокой. И всё-таки зажила.

Я опустилась на колено, ухватила голову, чтобы не дёрнулась, и сделала то, чему меня учили.

— Элиана. Хватит смотреть.

Гарт положил мне на плечи свой плащ.

Только тогда я поняла, что дрожу. Я никак не могла застегнуть плащ; металлический крючок стучал о пряжку на груди. Наставник убрал мои руки и застегнул сам.

— Дыши медленнее.

— Она не защищалась.

— А ты чего ждала? Рогов у самки нет.

— Я говорю не об этом.

Он достал флягу, выдернул пробку зубами. Я сделала глоток. Крепкий настой обжёг горло; от кашля выступили слёзы.

Гарт всегда говорил, что перед охотой плачут только те, кто не намерен вернуться. Магические твари чуют слабость. Я научилась сдерживаться ещё девочкой, прикусывая щёку изнутри, и теперь торопливо вытерла лицо рукавом.

Наставник сделал вид, что не заметил.

— Послушай меня. Ты перерезала ей горло. Воздух уходил через рану. То, что жило в ней, вышло вместе с последним дыханием.

— Из земли?

— А где, по-твоему, берётся лесная скверна?

Я посмотрела под ноги.

Между корнями тянулась свежая трещина. Узкая, с ладонь длиной. Из её глубины поднимался сырой запах, хотя верхний слой почвы здесь был сухим.

Гарт тоже увидел её. Сдвинул носком сапога листья.

— Весна.

— Ты даже не посмотрел.

Он выпрямился.

Я знала это движение. После него лучше было замолчать. Не потому, что он обязательно ударит: за последние годы такое случалось редко. Просто лицо его становилось терпеливым, и любое моё слово начинало звучать глупо ещё прежде, чем я успевала его произнести.

— Хочешь знать, что я слышал? — спросил он.

Я кивнула.

— Младшего брата.

О брате Гарта мне было известно только то, что он умер задолго до моего рождения.

— Но ведь…

— Вот именно. Ты услышала женщину, я — мальчика. Она не может больше тронуть тебя копытом, зато может заставить бросить оружие. Остальное сделают холод, темнота и волки.

Мне стало стыдно за нож, который я выронила.

Наставник присел возле туши и осторожно коснулся открытого глаза. Олениха не моргнула. Под его пальцем глаз казался уже не живым, а стеклянным.

— Мёртвая, — произнёс он. — Всё закончилось.

Я хотела поверить. Он забирал у случившегося непонятность, раскладывал её на вещи, с которыми можно справиться: наваждение, испуг, усталость. С этим я умела обходиться.

Гарт вытащил мою стрелу. Осмотрел наконечник, вытер о клочок мха.

— Хорошо положила.

Я приняла древко.

Похвала у него всегда была короткой. Обычно её хватало мне надолго.

— Шкуру снимаем здесь? — спросила я.

Голос получился почти обычным.

— Нет. Заберём целиком.

— До тропы далеко.

— Потому и нечего стоять.

Он развязал моток верёвки. Я выбрала молодую ольху, срубила её его топором, обтесала сучья. Работа помогала: было понятно, куда ударить, что придержать, от чего отвести руку. Пока мы привязывали ноги к жерди, я старалась не касаться белой шерсти голой кожей.

Туша оказалась неожиданно лёгкой.

Мы несли её вдвоём: Гарт впереди, я сзади. Кровь уже не капала. Голова покачивалась возле его бедра, изредка задевала сапог носом.

На середине подъёма я услышала хруст и остановилась.

— Что там? — не оборачиваясь, спросил наставник.

— Ничего.

За нами, внизу, между двумя камнями осыпалась земля. Совсем немного: комок, ещё один. Можно было решить, что вылезает мышь.

Я поправила жердь на плече.

До тропы мы дошли к сумеркам. Там были привязаны лошади, а под рогожей лежали оставленные утром сумки. Гарт погрузил олениху поперёк седла своей кобылы. Пришлось прикрыть кобыле глаза и держать её за недоуздок, пока она не перестала пятиться.

Обычно его лошадь спокойно возила дичь.

— Крови много, — сказал он, хотя я ни о чём не спрашивала.

Я помогла затянуть ремни.

Потом наставник порылся в седельной сумке и протянул мне кошель. Серебро звякнуло глухо, через кожу.

— В счёт твоей доли. Остальное получишь у казначея.

— Уже?

— Я же видел, как ты её взяла.

Я не стала пересчитывать. Даже здесь по весу было больше, чем я зарабатывала за месяц мелкими заказами. Можно купить хорошие сапоги, вернуть лекарю долг за зимнюю горячку. Заменить наконец одеяло, сквозь которое тянуло даже у стены возле печи.

Гарт всё ещё держал кошель за тесёмки.

— Ты сделала нужное дело, — сказал он. — Сегодня ночью кто-то вернётся домой. Понимаешь?

Я подумала о мальчишке угольщика. О его отце, успевшем схватить сына за ворот.

— Да.

Он разжал пальцы.

На обратном пути наставник шёл впереди и вёл свою кобылу на поводу. Я ехала следом. Белую тушу закрывала рогожа. Из-под неё виднелось только ухо, сероватое в вечернем свете.

Я старалась смотреть на дорогу.

Крик не повторился. По кустам шуршали дрозды, вдалеке дробно стучал дятел. Ветви цеплялись друг за друга с привычным деревянным скрипом. Мир снова издавал звуки, для которых находилось объяснение.

У поворота я незаметно вынула из кошеля серебряную монету.

Потёрла большим пальцем выбитую корону, нащупала зубцы по краю. Настоящая плата за настоящую работу. Не женщина в деревьях. Не чужие руки, державшие меня когда-то у груди.

Последние чары добычи.

Я повторяла это про себя до самых ворот.

Во дворе охотничьего дома я сняла с оленихи шкуру. Сердце Гарт вырезал сам, велев мне отвернуться, и убрал в закрытый сосуд.

А ночью, отмывая нож, обнаружила в щели между рукоятью и лезвием белый волос. Долго подцепляла его иглой. Вытащила, положила на край стола и уже занесла руку, чтобы смахнуть в огонь.

Потом завернула в чистую тряпицу.

Не знаю зачем.

ГЛАВА 2. Цена чужого сердца

Серебро я пересчитала дважды: сначала у стола, куда наставник высыпал мою долю, потом у себя на койке. Во второй раз монет оказалось столько же, но я всё равно провела ногтем по каждой насечке.

За стеной храпели. Кто-то кашлял в рукав, стараясь не разбудить остальных. Под потолком сохли охотничьи плащи; с одного ещё капало в подставленный таз. Я знала этот звук лучше любой песни. Зимой капли падали реже: ткань сперва оттаивала, тяжело оседая на жерди.

Моя койка стояла у наружной стены. В щель между брёвнами я ещё осенью натолкала пакли, но ветер нашёл себе другую дорогу и теперь шевелил волосы у виска.

Одиннадцать лет на этом месте. С десяти лет, когда Гарт перевёл меня из своего жилья в общий дом. До того я спала у него за печью и просыпалась от скрипа его сапог. Он говорил, что взял меня трёхлетней. Я этого не помнила: в самых ранних моих воспоминаниях он уже был рядом.

Я сложила серебро в мешочек и убрала под рубаху. От монет пахло металлом и чуть-чуть — кровью: я плохо вычистила ногти после разделки.

Стоило закрыть глаза, как снова начинался крик.

Не олений. Такой голос мог быть у женщины, которую я не видела за деревьями и которой не помогла.

Я села.

— Элиана.

В дверях стоял мальчишка из конюшни. Босой, в чужой куртке до колен.

— Наставник велел прийти.

— Сейчас?

Он покосился на тёмное окно.

Я натянула сапоги. Прежде чем выйти, спрятала мешочек под доску у стены. Здесь не крали у своих, но однажды у меня исчезла костяная игла, оставшаяся от матери. Нашлась через месяц в чужой сумке. Хозяин сказал, что перепутал.

С тех пор я берегла даже то, что можно было купить.

У наставника горела лампа под зелёным стеклом. На столе лежали карта, хлебная корка и нож с потемневшей рукоятью. Тем самым ножом он когда-то разрезал мой первый охотничий сапог, чтобы снять его с распухшей ноги. Я угодила в собственную ловушку и ждала, что меня прогонят.

Он тогда только сказал: «Другой раз ставь так, чтобы зверю тоже досталось».

— Закрой дверь.

Я закрыла её и осталась возле порога.

Наставник не предложил сесть. Он вообще редко предлагал то, что считал лишним. Для остальных он был начальником охотников, для меня — прежде всего человеком, чьего короткого слова хватало, чтобы я перестала сомневаться.

— Деньги убрала?

— Да.

— Не потеряй.

Я кивнула.

Он разгладил край карты. Большой палец у него плохо сгибался после старого перелома; прежде чем прижать бумагу, он всегда поворачивал кисть. Я смотрела на это движение и думала, что знаю его руки лучше собственного лица.

— Ты снова слышишь тот крик?

Я подняла голову.

— Кто сказал?

— Никто. Спрашиваю.

Пламя дёрнулось под стеклом. По карте поползла тень от его руки.

— Когда олениха упала, закричали.

— Где?

— Везде.

Он помолчал.

— Проклятая чаща повторяет человеческие голоса. Иногда просит о помощи. Иногда зовёт знакомым именем. Ты не пошла на звук?

— Нет.

— Правильно.

Наставник произнёс это буднично, и я почти поверила, что говорить больше не о чем. Почти. У той оленихи дрожало ухо, когда я подошла. Редкая белая шерсть над старым шрамом разошлась тонким пробором.

— Она не пыталась уйти, — сказала я.

— Значит, не считала тебя опасной.

— И смотрела.

— У неё были глаза, Элиана.

Я опустила взгляд.

Он отодвинул хлебную корку, освобождая место на столе.

— Есть работа.

— До конца весны я хотела остаться здесь. Починить снаряжение.

— Починишь.

— И выспаться.

— Потом.

Я ждала обычного описания: следы у мельницы, разорённый загон, пропавший угольщик. Наставник достал из ящика сложенный лист и положил передо мной.

На плотной бумаге было нарисовано мужское лицо, а ниже описаны его приметы и обещана награда. Молодое, узкое; прямой нос, волосы до воротника. Художник тщательно выписал застёжку плаща, а глаза обозначил почти чёрными пятнами. Рот был сжат в жёсткую линию.

— Каэль, — сказал наставник. — Сын тёмного короля. Бывший наследник.

Я подошла к столу.

— Изгнанный?

— За неповиновение отцу.

В трактирах об этом рассказывали уже третий месяц. Одни уверяли, что принц отравил братьев. Другие — что братьев у него никогда не было, а отравить он пытался короля. В каждой новой истории прибавлялись покойники.

— Что он сделал на самом деле?

— Теперь это неважно.

— Если мне идти за ним, важно.

Наставник посмотрел на меня. Я убрала руки за спину, чтобы не было видно, как пальцы сжались в кулаки.

Он медленно кивнул.

— Сядь.

Я придвинула табурет.

— Он собирает силу у старых святилищ, — продолжил наставник. — Ищет способ разбудить то, что лежит под лесом.

Я знала, что он назовёт, ещё до того, как услышала:

— Пожирателя.

В детстве этим именем пугали не меня, а детей торговцев, когда те заглядывали во двор охотничьего дома. Я была уже слишком большой для сказок, зато ещё достаточно маленькой, чтобы слушать из-за поленницы.

Не ходи за ограду. Не отвечай из темноты. Пожиратель услышит.

— Он существует?

Наставник наклонился и вытащил из-под стола деревянную коробку.

Внутри, на серой ткани, лежал обломок корня. Толщиной с моё запястье, чёрный, с полоской содранной коры. Там, где должна была белеть древесина, виднелась рыхлая масса, похожая на остывшую кашу.

— Из колодца в Нижних Ольхах, — сказал он. — Три недели назад вода сделалась тёплой. Потом пропали двое, которые спустились чистить сруб. Верёвку вытащили. Их — нет.

Я потянулась к обломку.

— Не трогай.

Я отдёрнула руку, и крышка тут же захлопнулась.

— Село опустело, — продолжил наставник. — Людей перевели к переправе. Скот пришлось забить: он не шёл из стойл, даже когда подожгли сено.

— Почему я ничего об этом не слышала?

— Потому что тебя отправляли охотиться, а не слушать донесения.

Это казалось справедливым. Оттого было неприятнее.

Он развернул карту и поставил лампу ближе. Наше королевство занимало левую половину листа; справа, на востоке, чернели условные горы и чужие крепости. Между ними тянулась широкая полоса леса, перечёркнутая несколькими старыми дорогами.

На одной из них погибла мать.

Так говорил наставник. Самой дороги я не помнила и всё равно старалась не смотреть на неё.

— Здесь Каэля видели в последний раз.

Его ноготь остановился у западного края чащи, рядом с маленьким кружком.

— Развалины?

— Святилище. Отсюда четыре дня, если пройти старой угольной тропой.

— Пять. У ручья обвалился склон.

— Значит, пять.

Я наклонилась над бумагой.

— Сколько с ним людей?

— По последним сведениям, никого.

— Принц без охраны?

— Изгнаннику не положено войско.

— А слуги?

— Те, кто хочет дожить до старости, ему не служат.

Я снова посмотрела на рисунок. Мужчина был немногим старше меня. Такого можно встретить у лотка с яблоками: выбирает, ищет мелочь, сердится на продавца. Даже тёмные глаза и сурово сжатый рот не делали его страшным.

— Почему не послать отряд?

— Чтобы тёмный король получил повод ввести свой? Мы не воюем, Элиана. Пока.

— Но убить его сына можем.

— От которого он отрёкся.

Наставник сел напротив. Теперь между нами лежало чужое лицо.

— Послушай меня внимательно. Каэль вырос среди тех, кто умеет подчинять тени. Он может заговорить с тобой, показаться раненым, попросить воды. Ты не должна слушать. Не должна подходить к нему с пустыми руками.

— Я умею охотиться.

— На зверя. Этот будет знать, что сказать.

Я провела ладонью по колену. На штанине засохла белёсая полоса соли.

— Что принести?

Он ответил без заминки:

— Сердце.

Я уже убивала людей. Один душил меня ремнём; другой держал девочку перед собой, но я успела пустить стрелу, прежде чем он прикрылся ею. Их лица иногда вспоминались, но никогда — заранее.

Сейчас мне дали время разглядеть лицо будущего мертвеца.

— Целиком, — добавил наставник. — И не повреди, когда будешь вынимать.

— Для доказательства?

— Чтобы он не поднялся снова.

Я посмотрела на закрытую коробку с корнем.

— Сколько?

Вопрос прозвучал хрипло. Я кашлянула, словно это могло что-то исправить.

Наставник достал второй лист.

— Дом.

Я решила, что ослышалась.

Он подвинул бумагу ко мне.

Внизу краснела печать. Над ней — мелкий ровный почерк, который я разбирала медленно, ведя глазами вдоль строк. Земля у южной заставы. Жилой дом. Колодец. Право владения без ежегодной подати охотничьему дому.

Моё имя.

Я прочла его ещё раз.

— Чей он?

— Был переписчика. Вдова уехала к дочери. Казна выкупила участок прошлой осенью.

— Жилой?

— Печь цела. Крыша новая с северной стороны.

— А с южной?

Уголок его рта чуть приподнялся.

— Посмотришь сама.

Я ненавидела себя за следующий вопрос ещё до того, как задала:

— Там есть яблони?

— Две. Старые.

Я знала этот дом. Проходила мимо, когда вела раненого пса к повитухе. У крыльца рос крыжовник, а на окне стояла синяя миска с пророщенным луком.

Вдова тогда вышла вытряхнуть половик.

Я помнила, как подумала: у неё есть что вытряхивать. Свой половик, своя пыль. Можно постоять на пороге и решать, вернуться ли внутрь или ещё погреться.

— Бумагу получишь после, — сказал наставник. — Но место оставлено за тобой.

Я убрала руку от края листа. Только теперь заметила, что касалась его пальцами.

— Кто обещает?

— Я.

Сколько я себя помнила, он говорил мне, когда есть, куда идти, кого опасаться. Сначала у себя дома, потом здесь. Даже на могилу матери я впервые попала потому, что он дал полдня и велел вернуться засветло.

Теперь он предлагал дверь, которую я могла бы закрыть перед ним.

Наверное, поэтому я не сразу поверила.

— Навсегда?

Наставник выпрямился.

— Ты заслужила больше койки в общем доме.

От этих слов стало больнее, чем от любого его окрика.

Я встала.

— Мне нужны две новые тетивы. Сухой трут. И соль.

— Получишь.

— Сердце я понесу в соли?

— В сосуде. Его приготовят к утру.

Я свернула рисунок, но наставник придержал край.

— Элиана. Не пытайся взять его живым.

— Ты уже сказал.

— Повтори.

Я посмотрела ему в лицо.

— Я принесу сердце.

Тогда он отпустил бумагу.

До рассвета я не заснула.

Проверила швы на сапогах, смазала ножны, заменила ремешок на колчане. Из общего запаса мне выдали крупу, сушёное мясо и кусок твёрдого сыра. Всё это я уложила в заплечный мешок, оставив сверху место для сосуда.

Он оказался глиняным, обожжённым почти до черноты, с широким горлом и плотно пригнанной крышкой. Внутри лежала соль. Я обернула его запасной рубахой.

Потом достала часть накоплений из-под доски.

На дом я копила четыре года. Хватало на дверь, немного железа и, возможно, на несколько хороших брёвен, если самой тащить из леса. Каждую зиму накопленное съедали сапоги, лекарства, новые стрелы.

Я высыпала монеты на одеяло.

Сначала надо отдать долг лекарю. Потом можно купить медный таз. Стол. Два стула, хотя второй пока ни к чему. На окна понадобятся занавески — не для красоты, а чтобы вечером никто не видел меня с дороги.

Я собирала серебро по одной монете, злясь на себя за то, как быстро научилась жить в ещё не полученном доме.

На дне вещевого сундука лежала материнская игла. Я завернула её в тряпицу и положила во внутренний карман, рядом с белым волосом оленихи, который так и не сумела выбросить.

Остальные накопления оставила под доской.

У южной заставы уже подняли шлагбаум. Телега с пустыми бочками грохотала на выезде; возчик ругался с караульным из-за пошлины.

Я свернула с дороги.

Дом стоял за покосившейся оградой. На крыше действительно различалась свежая дранка, светлее старой. Одно окно закрыли ставней, в другом отражалось бледное утро. Крыжовник разросся и цеплялся за нижнюю ступень крыльца.

Я толкнула калитку. Та поддалась с коротким скрипом.

Две яблони росли у колодца. Под одной чернели сморщенные плоды, не убранные с осени. Я подняла яблоко, повертела и бросила к ограде. Если открыть дом сейчас, из него, наверное, потянуло бы сыростью. Пришлось бы сперва протопить печь, вымыть пол, проверить, не завелись ли мыши.

За дверью ничего не двигалось.

Я положила ладонь на доски.

Ключа у меня не было.

Наставник ждал у северных ворот охотничьего двора. Пока я ходила к заставе, он успел оседлать мне гнедую кобылу.

— До смолокуров доедешь верхом. Там оставишь.

Я подтянула подпругу.

Он не спросил, где я была.

— На западном берегу ручья держись выше, — сказал он. — Низину затянуло.

— Знаю.

— Если увидишь огни, не сворачивай к ним.

Я закрепила мешок позади седла. Сосуд тихо стукнул о пряжку, и я переложила рубаху плотнее.

Наставник подошёл и поправил ворот моего плаща. Так он делал, когда я была маленькой: коротко, почти сердито, будто я нарочно оставляла шею открытой холоду.

— Возвращайся, — сказал он.

Я хотела спросить, вернулся бы кто-нибудь за мной, если бы я не смогла сама. Но утро уже началось, во дворе точили топор, из кухни несли хлеб, и такой вопрос показался детским.

Я села в седло.

К полудню город исчез за холмами. Потом кончились вспаханные полосы, редкие изгороди и дым над человеческим жильём. Ветер приносил запах мокрой хвои.

На последнем подъёме кобыла остановилась сама.

Лес стоял впереди, от края до края. Над ним светлело небо, но между стволами ещё держалась ночная темнота. Я знала тропу до смолокуров, знала брод и сухой овраг, где можно переждать ливень. Дальше начинались места, откуда охотники приносили чужие рассказы вместо добычи.

Я коснулась пятками боков кобылы.

Под плащом шевельнулся сложенный портрет. При каждом шаге лошади край бумаги тёрся о рёбра.

Я ехала к человеку, чьего голоса ещё не слышала, а в уме уже переставляла стол под окно.