Czytaj książkę: «ISOLATION: Книга первая»

Глава

I

«Выживает не самый сильный и не самый умный, а тот, кто лучше всех приспосабливается к изменениям.»

Чарльз Дарвин

На кухне что-то с грохотом рухнуло.

Аня резко вздрогнула, дёрнулась и в ту же секунду открыла глаза. Тусклый свет от единственной лампочки, свисавшей с потолка на толстом кабеле, на пару мгновений ослепил её.

У столешницы торчал её сосед по общежитию, Максим, который виновато смотрел на неё.

— Максим, ну мать твою… — раздосадованно сказала Аня, чувствуя, как последние остатки беспокойного сна улетучиваются в продуваемое окно.

— Прости-прости, я правда случайно… — выпалил тот.

Девушка махнула рукой. Ни сил, ни желания ругаться у неё не нашлось.

На календаре, красовавшемся над раковиной, чёрным перманентным маркером было выделено восемнадцатое декабря – день экзамена. Её взгляд неожиданно словно прилип к этой дате. Максим присмотрелся к тетради, лежавшей у ног Ани, и скользнул взглядом по странице – Clostridium difficile, C. perfringens… – названия звучали как заклинания из старых книг.

— Ты вообще спишь нормально? — спросил он.

Аня растерянно посмотрела на стол.

— Сплю. Сейчас же вот спала.

Максим фыркнул.

— От работы, Аня, кони дохнут, — назидательно сказал он и щёлкнул чайником. — Тебе две или три ложки сахара?

Девушка, с сожалением прощавшаяся с объятиями Морфея, потянулась. Лишь когда Максим смахнул с её лица прядь волос, а перед ней оказалась её белая кружка со сколами на ручке – уже с тремя ложками сахара, уже с пакетиком чёрного чая, уже чуть остывшая, чтобы не обжигаться, – Аня моргнула и вернулась на кухню, так и не поняв, когда он успел заварить чай.

— Три, — тихо сказала девушка.

Порывшись в шкафу, Максим молча поставил перед ней пачку с овсяным печеньем. Красноречиво посмотрев на девушку и дождавшись, когда та возьмёт в руки первый кусочек, парень ногой открыл шкаф и достал оттуда огромную кастрюлю.

Аня с плохо скрываемым интересом следила за его движениями.

О стенки раковины и грязные тарелки, стоявшие в ней с утра, ударилась слабая струя воды. Недовольно цокнув, Максим подставил под неё кастрюлю, терпеливо дожидаясь, когда она наполнится хотя бы наполовину.

— Подожди, а который час? — задала вопрос Аня, наконец-то заметив, что на улице не осталось никаких намёков на солнечный свет.

— Около одиннадцати, — не раздумывая ответил Максим, всё ещё дожидаясь заполнения кастрюли.

— Вечера?

— Вечера.

Аня тихо ругнулась и откусила печенье. У неё во рту оно начало крошиться, а сладкий чай лишь размягчил его.

Максим поставил кастрюлю на конфорку небольшой газовой плиты и щёлкнул ручкой. Голубоватый цветок газа вспыхнул неохотно. Постояв так у плиты несколько секунд, парень лениво зевнул и взглянул в окно.

На улице шёл густой снегопад. Крупные хлопья падали медленно, никуда не торопясь, зная, что всё равно всех накроют белым покрывалом. На площади, которая когда-то была круговым перекрёстком, играли дети.

Снега в этом году было много.

Максим рассеянно смотрел на фигурки коммунальщиков, которые без особых успехов пытались бороться со стремительно растущими сугробами. Снег лежал неровно, а высота таких снежных дюн порой достигала роста двух взрослых людей. Работающих автомобилей в карантинном округе давно не было – разве что изредка проезжали броневики внутреннего патруля.

Дети резвились, бегали кругами, утопая в снегу по пояс. Кто-то тащил за собой самодельные сани, собранные, кажется, из досок и старых водопроводных труб; а кто-то упорно пытался слепить снежную крепость.

Вода недовольно булькнула.

Максим оторвался от наблюдения и убавил огонь.

Парень достал из грязно-белого урчащего холодильника кусок докторской колбасы.

Желудок Ани заинтересованно издал голодный звук. Максим, усмехнувшись, отрезал кусок и протянул его девушке. Она с несколько смущённым видом взяла его.

Колбаса оказалась свежей, чуть липкой на срезе. Девушка на несколько мгновений задумалась, размышляя, можно ли есть такое на ночь, но, мысленно махнув рукой на внутренний голос, откусила солоноватый кусочек.

За окном раздался громкий звук двигателя, а внутри квартиры всё завибрировало. Максим ухватился за кастрюлю, явно намеревавшуюся совершить побег с конфорки.

На улице восторженно завопили дети. Аня забралась на подоконник и прильнула лбом к холодному окну, продолжая жевать колбасу. По широкому проспекту медленно проезжал броневик, уверенно пробираясь через высокие сугробы, совершенно не обращая на них внимания. На корпусе сидели солдаты – бойцы внутреннего патруля. У двоих поверх шлема были натянуты новогодние шапки, выглядевшие совсем уж несуразно.

Новый год был одним из немногих праздников, которые пережили блэкаут. В условиях постоянной тревоги и страха за будущее народу потребовалось верить хоть во что-то хорошее. Например, в следующий год, который обязательно будет лучше предыдущего.

Будет же, да?

Допив чай и с долей сожаления проглотив последний кусок колбасы, Аня резко спрыгнула с подоконника и отправилась в ванную комнату.

Чуть не поскользнувшись на вечно влажной плитке, Аня оказалась около грязного зеркала. По-хорошему, его бы помыть… да только вот руки никак не доходили.

Аня взглянула в зеркало.

Оттуда на неё смотрела молодая девушка, на вид лет семнадцати, с миндалевидными карими глазами; длинными тёмно-каштановыми волосами; правильным аккуратным носом и изящным подбородком. Смахнув со лба непослушную прядь, которая вечно норовила слезть на глаза, девушка открыла кран.

На старую грязную раковину упали тяжёлые капли. Ещё немного – и в слив потёк небольшой ручеёк. Зачерпнув в ладонь немного прохладной воды, Аня умылась.

Девушка сильно отличалась от своих сверстников. Худая, но с удивительно гладкой светлой кожей и густыми волосами, она казалась слишком живой для этого серого мира. Её мягкие, почти фарфоровые черты лица и большие карие глаза выделяли её намного сильнее, чем ей этого бы хотелось. И хотя она сама родилась во Владивостоке, Аня ощущала свою непохожесть и странные, задерживающиеся взгляды парней в учебном центре.

Взрослые в её адрес часто говорили, что ей повезло застать время до блэкаута, когда солнце согревало землю и была возможность поехать куда угодно. Сама Аня, привирая, почти всегда говорила, что не помнит ничего с тех времён, даже ощущение тепла от светила. Массивные стены Западного карантинного округа стали для неё совсем родными. В отличие от большинства своих ровесников, Аня никогда не пыталась поймать в редких просветах тяжёлых и вечно серых облаков лучи солнца – считала это лишним поводом расстроиться.

Холодная вода потихоньку вымывала из мозга остатки сна.

Перед глазами возник образ холодной квартиры.

За почти восемь лет Аня уже успела многое забыть. Многое она знала только от своего опекуна – полковника Желанова, который взял её под своё крыло после того, как её отец погиб на одной из операций на юге города.

Девушка до сих пор смутно помнила то утро, когда она проснулась то ли от холода в квартире, то ли от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Завернувшись в тёплое одеяло, Аня открыла её и с удивлением для себя обнаружила полковника Желанова и двух крепких солдат. Спросив, дома ли отец, и получив в ответ пожатие плечами, незваные гости прошли внутрь.

Желанов отвёл девочку на кухню и опустился на колени, еле сдерживая эмоции. Двое бравых солдат, не полуивших внятного приказа и проследовавших за командиром, предпочли сделать вид, что их очень интересуют подробности ремонта квартиры Коршуновых.

Никто не знал, как – да и не хотел – сообщать маленькой Ане о том, что её отец был жестоко убит на юге Владивостока, а у командования нет даже возможности забрать его тело, чтобы похоронить по-человечески.

Девушка помотала головой.

Вытерев лицо полотенцем, от которого пахло смесью сырости и чего-то домашнего, она вернулась на кухню. Максим к тому времени уже успел положить в кипящую воду куриную ножку и добавить к ней специй, аромат которых ненавязчиво распространялся по всей квартире.

Заметив Аню, он повернулся к ней и дотянулся рукой, подтягивая её к плите. Не прошло и секунды, как перед её лицом оказалась ложка с горячим бульоном. Желудок от предвкушения сжался и довольно заурчал.

— Какой ты нехороший человек, — жалобным голосом пошутила Аня, оценивающе смотря на ложку. — Искушаешь меня вкусными бульонами на ночь глядя…

— Ничего страшного, ты ни хрена не ешь у меня, от ложки ничего не будет.

Девушка выпила бульон и почувствовала, как по телу распространяется живительное тепло.

Парень довольно хмыкнул, положил ложку на полотенце для рук и накрыл кастрюлю крышкой, оставив небольшой зазор. Огонь он убавил почти до минимума. Постояв несколько секунд, вслушиваясь в тихое ворчание бульона, он направился в комнату.

Общежитие занимало один из типовых домов конца восьмидесятых – девяностых годов прошлого столетия. Таких тогда строили десятками, если не сотнями. Внутри всё давно потеряло свой первозданный вид: краска на стенах уже почти вся отпала; местами обои вздулись. В коридорах и особенно на лестничных клетках запах мороза смешивался с отвратительным запахом влажной пыли.

Когда шаги Максима затихли, Аня, гревшаяся у плиты, вышла в узкий коридор. Лампочка здесь давно не работала, и ни у кого из жильцов квартиры руки никак не доходили её починить. В полумраке коридора предметы выглядели несколько зловеще.

Максим лежал на кровати в комнате, рассматривая потолок. В комнате царил приятный полумрак, создаваемый самодельной лампой в форме дерева – подарком Максима на прошлый Новый год – и ночным светом луны, слабо пробивавшимся через тяжёлые облака.

Девушка подошла к нему и легла рядом. Максим лениво повернул голову и подвинулся, освобождая место на кровати. Кровать тихо скрипнула.

Аня осторожно вытянула ноги и уткнулась взглядом в потолок. От лампы по нему разбегались желтоватые блики, похожие на переплетения ветвей. Свет немного дрожал – то ли от вибраций с улицы, то ли от небольшого сквозняка. Старый блок питания недовольно пищал.

Из кухни доносилось бульканье бульона. Максим приподнялся на локтях и бросил взгляд на китайские электронные часы, стоявшие на письменном столе. Цифры лениво сменились на следующую минуту. Парень некоторое время всматривался в них, словно что-то прикидывал, и, негромко цокнув языком, осторожно спустил ноги с кровати.

Матрас облегчённо вздохнул.

Максим нащупал тапки и поднялся, стараясь не раскачивать кровать. Задержавшись на секунду и прислушавшись к звукам квартиры, он отправился на кухню, укрыв Аню одеялом. Та благодарно моргнула.

Шаги Максима стали отдаляться. Паркет под ним недовольно скрипел. Через несколько мгновений с кухни донёсся шум от посуды.

Ещё немного – и до комнаты докатился запах тёплого, чуть пряного бульона. Аня глубже втянула воздух и подтянула одеяло к подбородку. Ткань приятно царапала кожу. Внутри подушки перекатывался сбившийся комок наполнителя, и девушка машинально поправила его, устраиваясь поудобнее.

С кухни донеслось какое-то бормотание, изредка прерывавшееся то радиопомехами, то комментариями Максима, то звяканием кастрюли и половника.

Аня моргнула.

***

В глаза ударил яркий солнечный свет.

Крепко сжав веки, Аня протёрла глаза. Перед ней стояла «Цессна» – легкомоторный самолёт, из тех, на которых учат будущих пилотов. Рядом с ней стоял пацан лет пятнадцати.

— Ну, чего застыли, экипаж? Занимайте места, — сказал низкий мужской голос. Девочка подняла глаза и увидела слева от себя высокого мужчину лет сорока с рюкзаком на правом плече. Прихрамывая на левую ногу, он добрался до самолёта и помог детям забраться внутрь.

Металлическая ступенька была нагрета летним солнцем. Аня осторожно ступила на неё, чувствуя, как тепло просачивается через подошву кроссовок. От корпуса пахло смесью разогретого алюминия, едва уловимым ароматом керосина и… чистоты?

Пацан уже забрался внутрь и, перегнувшись через спинку кресла, нетерпеливо помахал рукой:

— Ань, давай быстрее!

Ей ничего не оставалось, кроме как показать язык.

Мужчина придержал её за локоть, помогая забраться внутрь и устроиться на пассажирском кресле, затем – привычным движением застегнул ремень безопасности.

— Не давит?

— Не-а, — сказала девочка, хотя ремень неприятно упирался в живот.

Тот кивнул и захлопнул дверь, отрезав кабину от шума аэропорта. Внутри сразу стало тише. Мужчина обошёл самолёт, осмотрел его и, оставшись довольным его состоянием, сел за место пилота. Надев гарнитуру и что-то потыкав на приборной панели, он сказал:

— Кневичи-Руление, РА-71005, доброе утро.

— РА-71005, Кневичи-Руление, доброе.

— Кневичи-Руление, РА-71005, стоянка частного сектора, «Альфа», запрашиваем разрешение на запуск и руление.

Эфир на секунду замолчал, а затем раздался уверенный голос диспетчера:

— РА-71005, Кневичи-Руление, запуск разрешаю, давление QFE семь-пять-шесть миллиметров, руление на предварительный полосы ноль-семь через рулёжную «Браво».

— Запуск разрешили, давление семь-пять-шесть, руление через «Браво», предварительный ноль-семь, РА-71005.

Мужчина отпустил кнопку и приступил к запуску. Двигатель покряхтел, словно просыпаясь, и низко заурчал, разгоняясь. Ещё немного – и он ожил ровным густым гулом. Самолёт слегка завибрировал. Пилот выставил приборы и показатели, проверил данные и снова потянулся к передатчику.

— Кневичи-Руление, РА-71005, запуск завершён, готовы к рулению.

— РА-71005, Кневичи-Руление, руление разрешаю, сообщить по достижении предварительного.

— Руление разрешили, сообщим по достижении предварительного, РА-71005.

Мужчина уверенно схватился за штурвал и принялся выруливать по бетонной поверхности аэродрома. «Цессна» легко развернулась, шины едва слышно зашуршали. Аня прижалась виском к нагретому стеклу. Снаружи мелькали жёлтые полосы рулёжных дорожек, флагманский «Аэробус» Аэрофлота и мелкие самолёты Авроры. Рядом с ними суетились работники наземных служб аэропорта, заправляя, чистя салон и загружая пассажиров и грузы в них.

— Па, а почему он белый? — спросил парень на переднем кресле.

— Аэрофлота?

— Ага.

— Это их новый самолёт. Они им новую ливрею придумали. Говорят, хотят все самолёты в белый перекрасить, — ответил мужчина, вглядываясь в заходящий на посадку самолёт.

Не прошло и двух минут, как они стояли на рулёжной дорожке перед взлётно-посадочной полосой.

— Кневичи-Руление, РА-71005, на предварительном ноль-семь, к взлёту готовы.

— РА-71005, Кневичи-Руление, ожидайте, заходит на посадку китайский семьсот тридцать седьмой, Air China, номер девятьсот шесть.

Отец кивнул сам себе и крепко поставил ногу на педали тормоза. Самолёт продолжал мерно гудеть и вибрировать. Парень рядом с ним восторженно следил за приближающимся пассажирским лайнером. Белый силуэт с красной полосой в хвостовой части. Лайнер снижался медленно, словно совсем не желая касаться бетонной полосы. Его шасси уже были выпущены, а закрылки торчали, как растопыренные пальцы. Гул его двигателей на посадке был совсем другой, не похожий на тот, что слышен при взлёте: тяжёлый, словно уставший от полёта.

Пацан вытянул шею.

— Из Пекина?

— Скорее всего.

Лайнер пролетел мимо «Цессны» и мягко коснулся полосы. Едва заметный дым от шин тут же растаял в тёплом воздухе. Ещё пара секунд – и до них донёсся рёв включившегося реверса. Отец выдержал ровно пятнадцать секунд – чтобы большой брат откатился от рулёжки на безопасное расстояние.

— Кневичи-Руление, РА-71005, китайцы ушли, повторно запрашиваем взлёт.

— РА-71005, Кневичи-Руление, ветер два-семь-ноль, шесть метров с порывами до девяти. Полоса ноль-семь свободна, взлёт разрешаю. Доложить по прохождении трёх тысяч футов.

— Взлёт разрешён, доложим по прохождении трёх тысяч. РА-71005.

«Цессна» неспешно выехала на полосу. Китайский «Боинг» уже успел освободить её и двигался к перрону.

Самолёт сначала легонько тронулся и начал набирать скорость. Двигатель взревел, словно внутри самолёта проснулся зверь. Ещё немного – и отец поставил ручку газа на взлётный режим, и тогда тот взвыл по-настоящему – высокий, злой звук, уши от которого закладывало даже через гарнитуру. «Цессна» разгонялась по центру полосы.

Отец потянул штурвал на себя. Самолёт сначала неохотно оторвался от полосы, но потом уверенно стал набирать высоту, словно вспомнив всю прелесть полётов. Земля вдруг стала отдаляться с пугающей скоростью. И даже гигантский «Аэробус» Аэрофлота в мгновение превратился лишь в белую игрушку на серо-зелёном поле.

Они были в воздухе.

Убрав закрылки и уменьшив угол атаки, отец чуть сбавил мощность двигателя. Кабина наполнилась уютной тишиной, нарушаемой лишь мерным гулом.

***

Аня моргнула.

Дневной свет от дальневосточного солнца, скрытого за тяжёлыми облаками, разливался по стене с незамысловатым узором обоев, прерывавшимся постером известной британской рок-группы. За окном чувствовался мороз, но не из тех, что злостно скрипят под ногами, а тот, при котором снег, скорее, поёт тихонько.

Девушка потянулась, чувствуя, как одеяло цепляется за шерстяные носки, которые, видимо, ей натянул Максим. В комнате стоял слабый запах свежего бульона и местного чая, который и чаем-то назвать можно лишь с большой натяжкой.

Повернув голову, Аня увидела спящего рядом Максима. Уткнувшись носом в подушку, он умиротворённо сопел, а левая рука свесилась с кровати, чуть-чуть не доставая до пола. Часы на столе показывали половину первого.

— Макс! — окликнула его Аня. — Макс, твою мать! Ты работу проспал!

Опаздывать на работу в карантинном округе было строго запрещено: сразу же выписывался штраф, а факт опоздания заносился в личное дело. И упаси Боже вообще пропустить свою смену: там и выговоры, и отработки на внешнем периметре, и прочие «радости».

Аня попыталась заставить себя подняться с тёплой кровати, но её лень, сладко нашёптывавшая речи о прекрасных снах и гедонизме, только усилилась.

Максим чавкнул.

— Сегодня какое число? — сказал он самым заспанным голосом, который Аня только слышала.

— Восемнадцатое.

— Декабря?

— Вроде да.

Максим повернулся к столу и укрылся с таким усилием, будто его плед был сделан из листов бронированной стали.

— Значит, всё верно, — зевнул он. — Напомню: у тебя день рождения, а выходной я у куратора ещё в сентябре вымолил.

Аня слушала его, затаив дыхание.

— Потому собирайся, сдавай сегодня экзамен и потом пойдём праздновать в «Сизиф».

— Честно?

Карие глаза девушки распахнулись от удивления. Она, конечно, знала, что благодаря труду Максима они могут себе позволить жить на куда более высоком уровне, нежели их ровесники, но… «Сизиф»?

— Дорого же…

— Деньги будут моей заботой. А прогуляешь экзамен – я передумаю.

Не осталось сомнений: Максим с ней прощался, погружаясь в сон.

В аудитории было шумно. Подростки, которым в скором времени предстояло стать совершеннолетними и переступить рубеж, после которого абсолютно каждый будет считать, что они умеют и знают всё, изо всех сил старались запомнить то, что не успели выучить накануне. Аня же со скучающим видом перелистывала тетрадь, рассматривая до боли в глазах знакомые названия микроорганизмов, бактерий и вирусов.

Аня захлопнула тетрадь с таким усердием, будто закрывала армейский ящик. Рядом, через пару рядов, кто-то из однокурсников судорожно нашёптывал какие-то формулы и соединения, изредка тыкая пальцем в шпаргалки, спрятанные в рукаве свитера.

В аудиторию вошла преподавательница – немолодая женщина по фамилии Ким, которую за глаза студенты называли «Вирусом Ким».

— Всё электронное, если есть, живо на стол. Увижу – сразу на комиссию отправитесь. Тетради, учебники – всё тоже сюда. На столах должны остаться листок и ручка.

Студенты смиренно, один за другим, начали сдавать свои вещи. На столе преподавательницы быстро выросла гора из тетрадей и учебников, а рядом – совсем небольшая кучка из допотопных телефонов.

Аня откинулась на спинку стула. В голове у неё крутилось только одно слово, «Сизиф».

Не то чтобы она там никогда не была – пару раз заходила днём, когда Максим брал её с собой. Днём бар был просто практически пустым помещением, которое непонятно как выживает – с местными-то налогами. А ночью… По слухам, это место превращалось в нечто иное – мол, только доверенные лица могут быть в этом заведении, а бармен знает каждого посетителя в лицо. Иногда, если очень повезёт, можно было даже услышать живые выступления местных музыкантов.

— Анна, вы заснули? — спросила Ким, проходя мимо девушки. Вернувшись к реальности, она неожиданно для себя увидела на столе семнадцать листов с вопросами, на которые ей предстояло ответить.

«1.1. Ответьте на вопрос: к какому семейству принадлежит возбудитель геморрагической лихорадки Эбола?

а) Filoviridae

б) Flaviviridae

в) Rhabdoviridae

г) Arenaviridae»

Аня ткнула в «а» практически автоматически. Чем дальше – тем сложнее были вопросы, но девушка без особых проблем справлялась с ними. Она отвечала быстро – сказывались сотни часов, проведённые за письменным столом и тетрадью. В какой-то момент она поймала себя на мысли, что улыбается уголком рта.

Прошло несколько часов, и свет от солнца за окном постепенно сменялся искусственным белым светом от «вечных» газовых ламп сверху. Аня уставилась на последний блок вопросов. Она пробежала взглядом по странице с огромным условием задания и выдохнула.

Трое лаборантов, все из ботанико-микологического отдела, работавшие с новой партией семян этого мутировавшего борщевика… всего три дня назад.

Она машинально потёрла левый глаз.

Ускоренный переход ко второй стадии заболевания с атипичным поражением дыхательных путей… значит, мутировало?

Аня взглянула на предоставленные в условии результаты анализов и проб. Большая часть генетического материала – какая-то неизвестная, явно растительного происхождения. И никакого намёка на бактерии и вирусы. Зато есть белки, ответственные за прорастание семян и рост тканей.

Да, оно.

Или нет?

Девушка перелистнула страницу.

Чем этот штамм отличается от обычной болезни Дмитриева? Скоростью… быть может, ещё и агрессивностью, наверное. Ну и поражением лёгких – значит, передача аэрозольная. А раз так – карантин надо пересматривать.

Откинувшись на спинку стула, она закрыла глаза, выстраивая план действий. Первое – изолировать образцы этой партии. Потом – отправить их на эпидемконтроль в центральный банк. Ну и… наверное, провести расширенную молекулярную диагностику.

Аня перечитала блок несколько раз, прежде чем смысл всех слов дошёл до неё. Она потёрла переносицу, и ей показалось, что в аудитории стало совсем тихо, словно все ждут от неё ответа. За окном стремительно темнело, и силуэты студентов стали отчётливо видны на стёклах.

Девушка провела ручкой по полю листа, не касаясь шариком бумаги. У неё не было сомнений ни про способы передачи – явно аэрозольный; ни про летальность – лаборанты имеют дело с атипичным поражением лёгких, вторая стадия наступила быстрее обычного, значит, и третья ждать не будет; автономный рост – классическое поведение семян при заражении.

Но как обосновать рост семян?

Немного подумав, девушка неуверенно притронулась ручкой к бумаге и принялась писать. Уверенности в своих словах у неё практически не было – равно как и не было ни одной лишней минуты на размышления.

Как только Аня поставила точку – Ким хлопнула в ладоши и приказала всем поднять руки, отпустив ручки. Встав, преподавательница лениво собрала работы, отслеживая, чтобы никто не пытался ничего дописать. Она перебирала работы медленно, а когда очередь дошла до Ани – пробежалась глазами по последним страницам. Хмыкнув, Ким проследовала дальше.

— Всё, все свободны, — сказала она, собрав каждую работу.

— А когда прийти за результатами? — раздался неуверенный голос из аудитории.

Ким задумалась.

— Недели через две вы всё равно не придёте же, да?.. Приходите после новогодних.

Аудитория стала стремительно пустеть. Студенты выходили небольшими группами, чаще по трое или четверо человек, реже – парами. Аня поспешила забрать свои вещи со стола Ким и уйти.

Массивная деревянная дверь закрылась за её спиной с глухим хлопком. В коридоре учебного центра пахло мокрыми тряпками, железом батарей и чем-то стерильно-медицинским. Замерев на секунду, словно прислушиваясь к зданию, Аня медленно спустилась по ступенькам в гардероб.

— Анна Денисовна! — неожиданно раздался знакомый юношеский голос. — Паспорт предъявите. Сегодня только по документам.

Аня подняла глаза и не смогла сдержать улыбки.

— Илья?

Парень вынырнул из-за стойки, отбросив с глаз непослушную прядь своих длинных тёмно-каштановых волос. Худой, в растянутом чёрном худи и с неизменным железным браслетом на левой руке – он выглядел всё так же, как и два года назад, когда они пересеклись на экзамене по химии.

— С днём рождения, Ань, — сказал он уже без шуток и протянул ей аккуратно завёрнутый в плотную ткань свёрток, перевязанный небольшим куском тонкой медной проволоки.

Аня осторожно взяла его.

— С ума сошёл? Не надо было…

Внутри ткани оказался небольшой деревянный бокс, отполированный до мягкого тёплого блеска. На крышке красовался рисунок, выжженный паяльником: летящий самолёт над океаном, а сбоку – крошечная гравировка с датой её рождения.

Аня остолбенела.

— Ты это сам?

— Стырил дерево на складе. Там всё равно старые ящики стояли, — то ли похвастался, то ли просто сообщил Илья. — Открой, там ещё.

Девушка осторожно приподняла крышку. Внутри лежала самодельная подвеска – тонкая алюминиевая пластина в форме медиатора, отполированная до практически зеркального блеска.

— Дурной ты, Илья.

Аня шагнула вперёд и крепко обняла парня, уткнувшись ему в плечо.

— Только не реви. А то ещё подумают… чего не надо.

Отстранившись, девушка поблагодарила его и спрятала подвеску в карман. Алюминий был холодным, но почти сразу нагрелся от её рук.

— Праздновать будешь?

— Да. Макс обещал отвести в «Сизиф».

Илья присвистнул.

— Тогда тем более.

Забрав пуховик, шапку и шарф, Аня выскочила из здания учебного центра. Холод ударил в лицо резко. Снегопад оказался гуще, чем утром, а главная площадь – бывший большой круговой перекрёсток, соединявший два огромных проспекта – выглядела как чаша, наполненная молоком. Там, где когда-то стояли дорожные знаки, теперь торчали прожекторы с камерами видеонаблюдения.

Дети бегали по сугробам. Их смех отражался от бетонных стен с небольшим эхом. На противоположной стороне кольца медленно двигался броневик внутреннего патруля, фары которого разрезали вечерний полумрак.

Предновогодняя суета постепенно заполняла карантинный округ. Местные предприимчивые жители, владевшие частными магазинчиками, ресторанами и барами, старались как можно красивее украсить свои заведения перед праздниками. На фасадах домов то тут, то там виднелись самодельные новогодние приспособления – китайские игрушки и гирлянды не пережили нескольких суровых дальневосточных зим. Вместо них – вырезанные из жестяных банок и дерева звёзды, покрашенные красным и золотым; проволочные ёлки с намотанными на них кусками светоотражающей ленты; старые медицинские лампы, превращённые в уличные фонари с тёплым светом.

Кто-то на балконе второго этажа закрепил целый каркас из лыж и палок, обтянув его прозрачной пищевой плёнкой, а внутри мерцала «ёлка» из обломков микросхем. Ветер покачивал эту конструкцию, а та отвечала тихим, практически стеклянным звоном.

Аня шла через площадь медленно, позволяя снегу оседать на шапке и плечах. Машинально коснувшись кармана пуховика, словно проверяя, на месте ли подвеска, она ускорила шаг.

На краю площади стоял трейлер, в котором продавали местный и привозной чай. Рядом с ним толпилась небольшая кучка людей.

— Слушай, а к торту, как думаешь, какая больше подойдёт? Сливовая или вишнёвая? — донёсся до уха Ани вопрос молодого парня, гулявшего вместе с небольшой компанией.

— Тебе, так-то, ещё детей сегодня укладывать, — мрачно ответила его спутница.

— Понял, спрошу у них.

Та дала ему подзатыльник.

Сразу за трейлером Аня свернула в глухой двор, в котором стояли ржавеющие автомобили. Пройдя пару метров, девушка почти утонула в снегу, но смогла прорубить себе дорогу и то ли дойти, то ли доползти до входа в общежитие.

Поднявшись на свой этаж, Аня открыла дверь.

— Даже если ты не сдала – всё равно поздравляю! — донёсся голос Максима с кухни.

— Сдала! — крикнула Аня, а затем тихо добавила: — Наверное…

Сняв с себя всю верхнюю одежду, она прошла к Максиму.

— Тебе Илья привет передавал.

— Он ещё жив?

Девушка недовольно взглянула на него.

— Эй.

— Ладно-ладно, не кипятись… Сейчас я настойку доварю – пойдём в «Сизиф».

— Настойку? Ты сдурел? Посадят же.

— Ну, если узнают – возможно, — философски ответил парень, продолжая помешивать предательски вкусно пахнущую смесь.

Девушке ничего не оставалось, кроме как цокнуть.

— И вообще… это не настойка, а термостабилизированный ягодный экстракт с незначительным содержанием этанола, — с важным видом изрёк Макс. — Для наружного… и внутреннего применения. Ты же химию изучала, тебе ли не знать!

— Ага, расскажешь. Особенно внутренним.

Квартира стремительно наполнялась густым сладковато-пряным запахом – вишня, сахар и явно что-то хвойное. На подоконнике стояли два термоса. Максим аккуратно процедил жидкость через сложенную вчетверо марлю, разлил настойку по ёмкостям и плотно их закрыл.

— Всё, подарок нам любимым готов.

— Ты серьёзно? А если почует кто?

Макс фыркнул.

— Если патрульный сможет пронюхать сквозь свои баффы и шарфы, что у нас тут ягодный напиток – я в этот же день отправлюсь в учебку, — с долей скепсиса сказал он. — И вообще, тебе же восемнадцать?

— Восемнадцать.

— Вот и запоминай: строгость наших законов компенсируется необязательностью их исполнения. Чуть-чуть нарушать можно, особенно если никто не знает.

Аня ничего не ответила и вышла из кухни.

В спальне царила темнота и стоял приятный запах мягкой ткани одеял, а с кухни доносился аромат настойки. Бросив верхнюю одежду на стул, девушка подошла к огромному шкафу.

Открыв дверцу, Аня внимательно осмотрела гардероб. Внутри висели простенькие свитера и худи, несколько пар джинсов, аккуратно сложенные однотонные футболки, пара осенних ветровок, а рядом повешенное светлое платье, которое Максим когда-то выторговал у одного из солдат внешнего патруля, стащившего его из заброшенной квартиры.

Строго говоря, бойцам категорически запрещалось заходить в здания без приказа – и уж тем более что-то брать оттуда. Тем не менее, солдаты редко когда приходили с пустыми руками, помещая в своих рюкзаках всё, что плохо лежало. Впрочем, то, что лежало хорошо, тоже находило место.

Сев на край кровати, Аня задумалась. «Сизиф»… До восемнадцати попасть туда нереально. А после – нужно приглашение или знакомый, который тебя проведёт. В карантинном округе слагали легенды о ночной жизни в баре: выступления местных музыкантов, вечеринки и авторские коктейли манили своей недоступностью.

Девушка взяла из шкафа платье и осмотрела его в руках. Оно было не столько простым, сколько сдержанным.

Сняв джинсы и свитер, Аня быстро надела платье. Ткань, оказавшаяся холодной, но быстро согревшаяся от её тела, приятно легла на её фигуру, слегка струясь на бёдрах. Проведя рукой по волосам, девушка фыркнула и отправилась к зеркалу. Поправив причёску, Аня критически осмотрела себя. Удовлетворённо хмыкнув, она отправилась на кухню.

Максим, заканчивавший сборы, повернулся на шаги и, на мгновение застыв, улыбнулся.

— Самая красивая виновница торжества во всём округе, — сказал он, рассматривая Аню.

Оглядев девушку с головы до ног, парень кивнул и закрыл рюкзак резким движением руки. Убедившись, что внутри всё стоит плотно, он подхватил сумку и накинул её на плечо.

— Всё, вроде ничего не забыли, — сказал он. — Шапка твоя где?

Аня бросила в него недовольный взгляд.

— Давай-давай, без вот этого мне тут. Не хватало ещё тебе под вечер пневмонию словить, — сказал Максим таким тоном, после которого Аня поняла, что спорить бесполезно. Послушно натянув шапку и намотав на шею шарф, она позволила парню облачить её в тёплую куртку.

Максим щёлкнул выключателем.

Шагнув за порог квартиры, Аня почувствовала, как холодный воздух подъезда укусил её за лицо. Внизу хлопнула дверь, и по лестничной клетке прокатился гулкий звук удара. Закрыв дверь и убедившись, что всё надёжно, парень коснулся плеча Ани.

На пролёте между этажами тускло мерцала лампочка, а в её жёлтом свете стоял сосед – высокий, чуть сутулый мужчина лет пятидесяти в растянутом свитере и домашних тапках. Опираясь плечом на стену, он держал в руках почти докуренную сигарету и меланхолично смотрел в небольшое окошко на улицу. От него распространялся запах табака, смешивавшийся с запахом дешёвого одеколона.

Услышав шаги, он поднял голову и обернулся. Глаза у него были мутными, но улыбка – тёплая, почти смущённая.

— О, Анна Денисовна и Максим Кириллович… моё почтение… ой, тьфу ты, доброго вечера, то бишь, — путано поздоровался он.

Неловко махнув рукой, пытаясь изобразить приветствие, он едва не уронил сигарету. Подхватив её второй рукой и икнув, он хмыкнул.

— Здрасьте, дядя Антон, — за двоих поздоровался Макс. — А вы чего такой… весёлый?

— Да с соседом… в нарды играем. З-з-зараза армянская, с детства они там, что ли, играют… — с досадой пожаловался дядя Антон.

Аня хихикнула.

— А вы куда на ночь глядя намылились? — спросил дядя Антон.

— Да так. Отпраздновать день рождения юбилярши идём.

Лицо дяди Антона на пару мгновений просветлело.

— Так у вас, Анна Денисовна, день рождения значицца?

Девушка смущённо кивнула.

— Поздравляю, получается… ай, зараза, не подготовил подарка… Прости уж дурака старого, ладно? Я попозже вам занесу, — виновато сказал дядя Антон, потушив сигарету о бетонный подоконник.

— Всё хорошо, дядь Антон, — улыбнулась Аня. — Спасибо.

— Макс, можно тебя на пару слов?

Максим посмотрел на Аню и подошёл к дяде Антону поближе, почти вплотную.

— Слушай… Макс… у тебя не будет двух сотен рублей?

Парень поднял правую бровь.

— Не-не, ты не подумай, я верну… просто там это… чуть-чуть осталось дожать эту заразу армянскую…

Вытащив из кармана две купюры по сто рублей, Максим протянул их дяде Антону. Лицо того отразило неподдельную радость.

— Спасибо, мил человек! Чесслово, верну!

— Да ладно, не обеднею. Только хату не проиграй, Бога ради, — сказал Максим, прощаясь.

— Типун тебе на язык! — беззлобно отмахнулся дядя Антон, пряча деньги в карман домашних шорт. — Я, быть может, сегодня отыграюсь. Чуйка у меня!

Он подмигнул Ане и сразу же, спохватившись, выпрямился и даже попытался пригладить растрёпанные волосы.

— Ещё раз с днём рождения, Ань. Шоб здоровье было, нервы – как канаты… ну, в общем, всего хорошего против всего плохого.

— Спасибо, — мягко ответила Аня.

Дядя Антон довольно кивнул, достал новую сигарету, но, передумав, спрятал её и вышел с лестничной клетки. Максим осторожно взял Аню за руку и повёл к выходу. Шаги гулко разносились по всему пустому подъезду, смешиваясь с шумом ветра на верхних этажах – кажется, там снова забыли закрыть окно. Сверху донёсся голос дяди Антона:

— Эй, Давид! Куда убрал?! Ставь обратно, рожа армянская!

Максим хохотнул и толкнул тяжёлую железную дверь подъезда. Магнитный замок от домофона уже давно не работал.

Морозный вечерний воздух с готовностью обжёг им щёки и нос. Укутавшись в шарфы, Максим и Аня пошли к бывшему проспекту. Двор уже успели убрать от снега – вернее, вырыть узкую тропинку к входным дверям. С заметённой детской площадки доносился лёгкий скрип качели, едва заметно раскачивавшейся от ветра.

Шаги по тропинке отзывались треском льда. Луна, впервые за долгое время смотревшая на карантинный округ, неярко освещала двор. Звёзды мигали холодным светом, отражаясь в замёрзших лужах и стёклах домов. Аня невольно вдохнула воздух полной грудью: холод колол лёгкие, а морозный запах снега, сухой земли и старой листвы смешивался с лёгким запахом свежего платья, едва слышимым под шарфом.

Проспект, на который они вышли, сразу показался Ане совсем другим миром по сравнению с тихим двором. Широкая улица растянулась вдоль старых домов, среди которых то тут, то там торчали высокие новостройки, коих незадолго до блэкаута повсюду построила всем известная строительная компания.

Мимо них, почти непрерывным потоком, двигались люди: кто-то спешил домой после работы; кто-то просто неспешно прогуливался. В воздухе витал аромат уличной еды, в которой угадывались запахи жареного картофеля, шаурмы и кофе.

Шагая по скользкому дорожному покрытию проспекта, Аня машинально сжала руку Максима. Сквозь плотные варежки тепло его ладони всё равно ощущалось – приглушённое, но уверенное.

По обе стороны проспекта тянулись фасады домов, переживших и свои лучшие времена, и новое время, и блэкаут. На первых этажах обосновались лавки, мастерские и закусочные, открытые местными. Правда, витрины редко были стеклянными, чаще их заменяли либо прозрачный пластик, либо несколько листов толстой фанеры.

Девушка невольно замедлила шаг, всматриваясь в людей, идущих им навстречу. Уставшие, грустные, радостные, озабоченные, сонные лица сосредоточенно шагали в сторону центральной площади. Кто-то нёс какие-то коробки, кто-то – мешки.

На перекрёстке несколько солдат внутреннего патруля проверяли документы у проходящих. Бронежилеты и автоматы казались чужаками в этом, готовящемся к Новому году, мире.

— Молодые люди, разрешите вас? — остановил их один из бойцов. Под его шлемом, забрало которого было поднято, виднелись молодые, но уставшие глаза. Остальное лицо скрывалось под тёплой балаклавой. — Разрешите ваши документы.

Максим протянул их паспорта, всё ещё действовавшие в округе. Молодой солдат взял их, внимательно осмотрел, сосредоточенно просветил каждый ультрафиолетом и, убедившись, что всё в порядке, вернул их парню.

— С днём рождения, — сказал он Ане. Его улыбка была заметна даже через ткань. — Не смеем вас больше задерживать.

Они синхронно кивнули и пошли дальше.

Над проспектом висели растянутые тросы, на которых болтались импровизированные праздничные конструкции. Где-то это были вырезанные из дерева фигуры, а где-то – нечто из алюминиевых и жестяных банок.

С неба падал едва заметный снег, который, тем не менее, скрывал от взгляда фигуры заброшенных новостроек за границами округа. Чем ближе Максим и Аня подходили к северному КПП, тем чётче виднелись пустые глазницы оставленных квартир. Поток людей плавно редел, пока почти полностью не исчез. Уличные фонари, прежде работавшие исправно, теперь через один-два были отключены. То тут, то там появлялись дома, которые так и не были никем заселены.

Чем дальше они уходили от центра карантинного округа, тем сильнее менялся сам воздух. Он становился суше, резче, будто терял всю привычную смесь еды, людей и уютного тепла, освобождая место лёгкому металлическому привкусу – запаху старых конструкций, ржавчины и промёрзшего бетона.

Северные ворота остались в стороне, но их присутствие ощущалось почти физически. Отсюда открывался прекрасный вид на массивную стену Западного карантинного округа – огромную конструкцию размером с семиэтажный дом, с прожекторами, вышками и солдатами патруля.

Максим свернул с улицы, мягко потянув Аню за ладонь. Асфальт исчез под ногами, а сама дорога уходила вниз между кирпичными стенами старых складов.

Здесь оказалось намного тише.

Шум города остался где-то позади, его заменили резкие звуки порывов ветра, пробегавшего между зданиями, и скрип металлических конструкций, раскачивавшихся под тяжестью намёрзшего льда. Когда-то эти территории явно были частью промышленной зоны. Длинные ангары тянулись вдоль переулков ровными рядами. Их стены были изрисованы рисунками уличных художников, нанесённых поверх выцветших табличек с предупреждениями и логотипов компаний. Высокие ворота некоторых складов так и остались приоткрытыми, безнадёжно застряв во льду.

Снег здесь был практически нетронутым. Лишь узкая тропа, протоптанная редкими прохожими, виляла между сугробами, уходя куда-то внутрь промзоны.

Аня поймала себя на том, что невольно прижалась к Максу. Пространство вокруг было слишком широким и… никаким. Даже звуки их шагов звучали совсем иначе, отражаясь от кирпичных и железных стен глухим эхом.

«Химикаты» – прочитала Аня надпись на стене одного из складов. Рядом с ним стоял брошенный погрузчик, почти наполовину скрытый под сугробами.

Чуть дальше, из полуоткрытых ворот одного из ангаров пробивался тусклый свет и, судя по звуку, там работал электрогенератор. Но тропинка напротив вела в обход этого здания. Пройдя мимо склада, Аня расслышала звук работающей болгарки.

Ветер усилился, пробежал вдоль коридора из кирпичных стен и подхватил сухой снег. Крошечные хлопья ударили по лбу, мгновенно тая на ресницах и веках. Металлические листы на крыше одного из зданий недовольно завыли, проклиная ледяной ветер.

Свет от фонарей практически пропал.

Наконец, тропа вывела их к широкой бетонной площадке, окружённой низкими административными постройками. Небольшая площадь перед ними была очищена почти полностью, а снег образовал огромный сугроб, по которому, при желании, можно было забраться на прилегавший ангар. Чуть левее стояло неприметное здание – двухэтажное, вытянутое, с тёмными окнами и облупившейся штукатуркой.

Кажется, оно заброшено.

Однако Максим уверенно шёл вперёд, приобняв Аню за плечи. Он направлялся к одной из двух дверей – и лишь подойдя ближе, девушка заметила амбала.

Он был широкоплечим, крепко сложенным, лет тридцати на вид. Тёмная, явно утеплённая куртка плотно сидела на нём, подчёркивая его массивные руки и грудь. На правом плече висела старая бейсбольная бита, обмотанная изолентой ближе к рукояти. На поясе угадывалась кобура с пистолетом. Он стоял неподвижно, слегка опираясь спиной на стену. Изо рта у него лениво выходили облачка пара, а взгляд бродил по площади.

Заметив Аню и Максима, он взялся рукой за рукоять биты, готовый при необходимости ударить, и пошёл к ним навстречу. Девушка вжалась в Макса. Тот ободряюще клюнул её в макушку.

— Привет, Вадя! — доброжелательно поприветствовал его парень.

Амбал остановился.

— Макс? — спросил он.

— Ага.

Вадим отпустил биту и уже спокойно подошёл к парню.

— Привет. — Он пожал Максиму руку. — А это кто?

— Аня, со мной. Я тебе рассказывал давеча.

— Помню. Старолис там приготовил вам подарок от себя, — добродушно улыбнулся Вадим всеми зубами.

Максим благодарно кивнул и пошёл ко входу.

Тяжёлая дверь с проржавевшими петлями скрипнула, когда парень потянул её на себя. Изнутри тянуло теплом, самокрутками и чем-то жареным. Аня невольно обернулась. Вадим уже успел занять свой пост у двери, словно они тут и не проходили.

Внутри здание выглядело не сильно лучше, чем снаружи. Узкий длинный коридор, выкрашенный в бело-голубую краску, облупившуюся от времени, тянулся куда-то вперёд. Трубы, расположившиеся под потолком, мерно гудели.

Они прошли мимо закрытых дверей с едва различимой надписью «НЕ ВЛЕЗАЙ – УБЬЁТ!», а затем Максим плечом толкнул следующую – с табличкой «СЛУЖЕБНЫЙ ВХОД». За ней обнаружилась винтовая лестница, ведущая вниз. Металлические ступени выглядели шаткими, но всё же покорно выдерживали вес двух молодых людей.

Полуподвальное помещение встретило их тёплым светом ламп под советскими абажурами и плотным запахом алкоголя. Пространство было низким, с массивными балками и столбами, подпиравшими потолок. Вдоль стен – диваны и деревянные столы, а ближе к центру – несколько мест поменьше. На противоположной от входа стене располагалась барная стойка, за которой стоял мужчина лет пятидесяти с аккуратно подстриженными усами и цепким внимательным взглядом. Услышав едва заметный шум открывшейся двери, Старолис поднял глаза.

— Максим! Здравствуй, родной! — поприветствовал бармен парня. — Всё как договаривались?

— Да-да, всё в силе, — взмахнул тот рукой.

Аня повернула голову. За небольшим столиком у стены сидели трое: высокий худощавый парень с длинной чёлкой, коротко стриженный крепыш и девушка с ярко-рыжими, почти огненными, волосами.

— Явились, наконец-то! — раздался знакомый голос. Рыжая девушка вскочила и помахала им рукой. — Мы уж было чуть не подумали, что вы передумали.

— Ага, щас, — криво усмехнулся Максим.

Двое парней встали из-за стола. Они помогли гостям раздеться, усадили на почётные места во главе стола и позаботились о том, чтобы в их кружках оказался согревающий чай.

— Пей-пей, — сказал худощавый парень Ане. — У Старолиса бодяги не бывает.

— Что, хочешь сказать, настоящий чай у него? — спросила девушка.

— А то. Ему его достают то от китайцев, то от японцев.

Рыжеволосая девушка почесала лоб.

— Пару месяцев назад, говорят, у него даже были связи с какой-то теплицей под Уссурийском, — сказала она. — По-моему, там что-то пошло не так. Погорели, кажется.

С другого конца зала раздался звон разбившегося стакана. Максим и Аня машинально повернулись на звук и увидели компанию из четырёх мужчин за столиком ближе ко входу. Мужчины не обращали на них внимания, занимаясь какими-то своими делами. Старолис махнул им рукой.

— Не наши, — сказал крепыш. — Были тут до нас.

— Тем не менее, сегодня я полностью в вашем распоряжении, — донёсся чуть насмешливый голос из-за спины.

Максим повернулся.

Старолис вышел из-за барной стойки и, прихватив бутылку, направился к ним. Высокий, в хорошей физической форме, в тёмной рубашке с закатанными рукавами. Его глаза казались уж больно живыми для человека его возраста – внимательные, за всем следящие и всё постоянно оценивающие.

— Рад видеть, — сказал он, пожав Максиму руку. — И вас, Анна Денисовна.

Девушка слегка смущённо взглянула на парня.

— А что вы удивляетесь? — добродушно улыбнулся бармен. — Максим мне о вас рассказывал. Мы подготовились к сегодняшнему торжеству.

Старолис поставил на стол бутылку.

— Подарок, как и обещал. Домашняя настойка по собственному рецепту – единственная во всём мире. Мягкая, аки перина, пьётся незаметно.

— Нам бы без фанатизма, — усмехнулся Максим.

— Ну, тут без фанатизма не бывает… Вам бокалы принести?

— Да, Старолис… ой, простите… не знаю, как вас… — запнулась Аня.

— Расслабься, — махнул он рукой. — Вообще, я – Андрей Романович, но для своих – просто Старолис. Сейчас вернусь.

Он отошёл к стойке, ловко снял с крючков пять пузатых бокалов и, прихватив штопор для вида – словно собирался устроить целый ритуал, – вернулся к столу.

— Та-а-ак… — деловито протянул бармен, расставляя бокалы. — По науке, конечно бы, сначала понюхать, прочувствовать нотки… Но мы народ простой, потому опустим детали.

— Слава Богу, — хмыкнул крепыш. — А то опять начнутся рассуждения и лекции про ноты чернослива и дым сибирской тайги.

— Не «дым», а шлейф, — невозмутимо поправил его Старолис. — И не тайги, а кедровой щепы.

В воздух ворвался густой, сладковато-пряный аромат от наливки бармена. Жидкость была тёмно-янтарного цвета.

Рыжеволосая девушка подняла бокал.

— Ну… за именинницу!

Аня вздрогнула, но подняла свой бокал.

— Да. За Анну Денисовну! — сказал бармен.

Бокалы мягко звякнули. Аня осторожно пригубила. Настойка и правда оказалась очень мягкой – от сладости к живительному теплу, разливавшемуся по всему телу, и только потом – лёгкое жжение где-то глубоко внутри.

— Ну как? — спросил у неё худощавый парень.

— Похоже на что-то… домашнее.

Старолис довольно ухмыльнулся.

— Ещё бы. Оно и есть домашнее. Сам всё делаю, даже ягоды собирать хожу.

Худощавый парень насмешливо посмотрел на него.

— И даже за пределы карантинного округа сам ходишь? — спросил он, явно на что-то намекая.

— А вас, Кирилл Анатольевич, я бы попросил не умничать, — выкрутился бармен.

С другого конца зала раздался шум. Один из незнакомцев – высокий, с аккуратно подстриженной бородой, явно вдохновлённой скандинавскими воинами – наклонился, поднимая осколки разбитого стакана. Второй, сидевший рядом с ним, что-то тихо сказал, и бородач резко кивнул. Их голоса были глухими, отрывистыми. Аня невольно прислушалась к их словам.

— Да расслабься, — тихо сказала рыжеволосая девушка, заметив её взгляд. — Они тут периодически бывают. Свои какие-то дела решают. Они к нам не суются.

— Ага… и мы к ним не лезем, — дополнил Кирилл.

Старолис задержал взгляд на той компании чуть дольше обычного, должно быть, прикидывая ущерб от разбитого стакана, и спокойно повернулся к молодым.

— Сегодня музыка по заказу, — сказал он, обращаясь к Максу и кивнув в сторону колонок, стоявших рядом с ними. Парень благодарно кивнул, что-то тихо спросил у бармена и, получив положительный ответ, подошёл к аудиосистеме.

Старолис, на мгновение отлучившийся за стойку, вернулся уже со старым CD-диском. Максим вставил его в проигрыватель. Ещё немного – и заиграли песни группы Bring Me the Horizon – те самые, с древнего альбома «Sempiternal». Едва услышав знакомые ноты, Аня подняла глаза и удивлённо посмотрела на парня. Тот лишь улыбнулся в ответ.

— Ладно… — сказал Старолис. — Я пойду – дела доделаю. Потом к вам приду, если не возражаете.

— Да, конечно, — сказала Аня.

Бармен кивнул, прощаясь, и отправился в кабинет, расположенный за тонкой деревянной дверью. Тихий щелчок, свидетельствовавший, что Старолис ушёл, оставил компанию наедине с музыкой. Первые тяжёлые аккорды «Can You Feel My Heart» прокатились под низким потолком, вибрацией отдавшись в балках. Казалось, будто даже стол едва заметно задрожал.

Аня невольно улыбнулась.

— Ты псих, — сказала она севшему рядом Максиму.

— Сама говорила, что это лучший их альбом, — пожал плечами парень, обнимая её.

Музыка и голос Оливера Сайкса постепенно разогревали атмосферу. Разговоры за их столом становились громче и увереннее, а смех – всё свободнее. Кирилл рассказывал какую-то историю про то, как он с Максимом и крепышом, которого звали Димой, воровали бутылки с газировкой из Японии.

— Во-о-от… — задумался Кирилл. — А я ему и говорю: на хрена ты полез на баркас? Упадёшь же щас!

— И он, конечно же, упал, — сказала рыжеволосая девушка.

— Хорошего ты обо мне мнения, Лера, — хихикнул Макс.

— Я тебя знаю просто не первый год.

— Ну, вообще-то, я не упал, а спланировал.

— Ага, я в ящики, — хохотнул Дима. — Да так, что на твоё планирование сбежалась половина патрульных округа.

— Они меня соблазнили своей мягкостью, — попробовал парировать Максим. — И вообще, это была часть плана.

Дима и Кирилл синхронно заржали.

— Ага. И пах ты ещё неделю маракуйей, потому что половину бутылок разбил, — подала голос Лера.

— Эй, я вообще-то… Неправда!

— Честно, мы тебя поддерживаем, — сказал Дима.

— Ага. Снизу. Когда ты падаешь на ящики, — не смог удержаться Кирилл.

За столом снова раздался смех. Музыка сменилась следующей песней, чуть более агрессивной, но по-своему мелодичной. В подвале стало теплее. Аня слушала их и всё больше ощущала себя частью этой странной, немного подпольной, но очень живой компании. Максим время от времени легонько сжимал её плечо.

— Ах да… — сказал Кирилл, хлопая себя по коленям. — Раз уж пошла ностальгия… давайте сразу официальную часть.

Дима кивнул и, нагнувшись, достал из рюкзака аккуратный прямоугольный свёрток, завёрнутый в плотную чёрную ткань с кривоватым, но старательно завязанным узлом из красной ленты.

— Это от нашей скромной компании, — прокомментировала Лера.

Аня взяла подарок. Руки немного дрожали и, казалось, ладони похолодели. Аккуратно развязав ленточку и раскрыв тёмную ткань, она осмотрела нечто, запечатанное в пупырчатую плёнку. Разрезав её, Аня обомлела: в её руках оказалась пачка из четырёх CD-дисков с альбомами Bring Me the Horizon: «Suicide Season», «There Is a Hell Believe Me I’ve Seen It. There Is a Heaven Let’s Keep It a Secret», «Sempiternal» и «That’s the Spirit», поверх которых лежал небольшой проигрыватель.

Девушка медленно провела рукой по верхнему диску. «That’s the Spirit». Настоящая полиграфия, родная обложка – не выцветшая распечатка или переклеенная болванка… Официальный. Заводской…

— Вы… — Её голос от шока почти совсем пропал, превратившись в несвязный хрип. — Серьёзно?

Аня перевернула один из дисков. На упаковке красовалась старая, но нетронутая пломба, номер каталога и мелкий типографский шрифт.

— Оригиналы?!

Кирилл довольно улыбнулся.

— А то.

— Где… где вы их вообще нашли?

Дима почесал затылок.

— Чуть-чуть смекалки и чуть-чуть хитрости ещё никогда не вредили человечеству, — сказал он.

Восемь лет.

Аня взяла в руки «Sempiternal». Пальцы скользнули по гладкой плёнке и знакомому узору на обложке.

— Я думала… что их ну… уже не осталось, — сбивчиво сказала она. — И проигрыватель…

— Ага. Рабочий, лично проверял и пересобирал. Должен пару сотен часов без нареканий проработать, — сказал Дима.

Аня рассмеялась.

— Вы сумасшедшие… Спасибо вам.

— Мы знали, что ты оценишь, — улыбнулась Лера.

«Hospital for Souls», игравший в этот момент на фоне, вдруг показался особенно объёмным. Настоящий звук с диска: не флешка, не потрёпанный архив. Аня ещё раз взглянула на коробки и, проведя по ним пальцем, словно пытаясь убедить себя, что они настоящие, передала Максиму, чтобы тот убрал их в рюкзак.

Парень осторожно взял их, сложил обратно в ткань, завязал ленту и убрал свёрток в свой рюкзак, убедившись, что диски лежат надёжно.

Аня всё ещё сидела, слегка наклонившись вперёд, словно до сих пор рассматривая обложки с логотипами музыкального лейбла.

— Наша миссия выполнена, — довольно сказал Кирилл, отпивая настойку бармена.

— Почти, — сказала Лера, красноречиво посмотрев на Максима и откинув прядь своих рыжих волос, норовивших угодить в бокал.

Максим сделал вид, что не заметил.

Музыка сменилась – звук стал мягче, гитарные переливы растянулись в воздухе, заполнив подвал густым, тягучим звуком. Старые абажуры едва заметно шелохнулись от призрачного сквозняка, и тени на балках ожили.

Парень медленно поднялся.

— Айн момент, — сказал Максим на немецкий лад.

— Куда? — машинально спросила Аня.

— Сейчас вернусь.

Максим встал из-за стола и, поправив кофту, направился к винтовой лестнице, по которой они спустились сюда. Металлические ступени снова возмутились весом на себе, протестуя против давления. Мгновение – и Максим, и его тень пропали из поля зрения.

Аня смотрела на лестницу, практически совсем забыв о том, что нужно моргать. Сердце билось быстрее обычного без видимой причины.

Прошла минута.

Вторая.

Сверху послышался слабый глухой стук – словно что-то аккуратно ставили на пол. Затем – осторожные шаги, и ещё через пару секунд металлические ступеньки истерически завизжали, не в силах смириться со своей судьбой. Максим спускался медленно, обеими руками удерживая длинный кофр, обитый плотной тёмной водоотталкивающей тканью. Он держал его так бережно, что всем всё стало ясно ещё до того, как кофр откроется.

Всем, кроме Ани.

Она встала.

Парень осторожно опустил кофр на пол, повернулся к столу и на секунду замер, словно проверяя, не передумает ли кто-то в последний момент. Музыка продолжала звучать – гитара в колонках тянула протяжную ноту, которая странным образом совпадала с тем, как Максим расстёгивал молнию.

Ткань разошлась.

Сначала показался край корпуса – тёмный, глубокий, почти винного оттенка, покрытый лаком. Потом – плавный изгиб. Чёрная фурнитура. Идеальные стальные струны, ярко мигнувшие от света ламп. Ещё чуть-чуть – и Максим полностью раскрыл кофр.

Гитара выглядела так, словно её только что вынесли из мастерской. Лак переливался мягким глянцем, в котором Аня различила своё застывшее в предвкушении лицо. Дерево было как будто живым, текстура застыла волнами. А на головке грифа белой краской были нанесены две аккуратные буквы: «A. D.».

В подвале стало тихо – даже альбом к этому моменту подошёл к концу.

— Ты когда-то сказала, — начал Максим, смотря на инструмент, — что возьмёшь себе когда-нибудь гитару.

Он поднял взгляд.

— Я решил приблизить это «когда-нибудь».

Аня медленно подошла ближе. Уши закладывало, а по телу пробегал странный холодок. Протянув руку, она застыла в паре сантиметров от корпуса.

— Ты… — единственное, что смогла она произнести.

— Корпус из ясеня, гриф из канадского клёна. Звукосниматели добротные. Струны американские, должны прослужить. Если что – ещё достанем, — кивнул Максим.

Аня коснулась пальцем грифа. Гитара едва заметно завибрировала, словно приветствуя её. Пальцы скользнули по гладкой поверхности, отполированной до идеала. Струны отозвались тихо, чисто, без дребезга. Девушка присела на стул и взяла инструмент в руки. Гитара легла в ладони так естественно, будто всегда была частью Ани. Она провела пальцем по струнам. Звук разлился по подвалу – живой, плотный и настоящий сустейн струн электрогитары.

Не в силах сдерживаться, Аня резко встала и, держа гитару в одной руке, крепко обняла Максима, поцеловав его в губы. Кирилл и Дима заулюлюкали и по-доброму захохотали, хлопая в ладоши, а Лера, не теряя времени, заполнила всем бокалы.

— С днём рождения, любовь моя, — тихо сказал Максим, когда Аня чуть-чуть ослабила хватку. Она всё ещё держала гитару в руках, чувствуя её вес и неестественную невесомость. Струны слегка гудели, когда она касалась их пальцами, будто сами хотели зазвучать. Её дыхание постепенно выравнивалось, но сердце всё ещё стучало, отдавая в ушах.

Аня провела ладонью по грифу ещё раз, аккуратно держа инструмент под углом. Дерево казалось тёплым, словно гитара принимала девушку.

— А попробуй что-то сыграть? — спросил Кирилл с плохо скрываемым интересом.

Девушка кивнула, присела на стул, выдохнула и провела пальцами по струнам. Первый аккорд выдался тихим. Каждый следующий становился всё увереннее и увереннее, пока пространство подвала не начало как будто бы дрожать от наполнившего его звука гитары. Аня пробовала разные приёмы, вспоминая, чему она научилась за годы игры в местной группе при учебном центре.

— Да вы, Анна Денисовна, у нас рок-звезда, — послышался довольный голос Старолиса, вернувшегося из кабинета.

Аня смущённо улыбнулась и заглушила струны.

Бармен подошёл ближе, остановился в паре шагов от неё и с прищуром осмотрел гитару, задержав на пару секунд взгляд на головке грифа и верхних ладах.

— Разрешите? — попросил он инструмент.

Девушка, слегка поколебавшись, аккуратно передала ему электрогитару. Старолис осторожно взял её, словно принимал нечто живое и очень хрупкое, и внимательно осмотрел её.

— Недурно исполнена, — одобрительно буркнул он, с трудом скрывая восторг. — Кто возился?

— Я, — коротко отозвался Макс.

— Рукастый ты у нас, Макс.

Старолис взял гитару поудобнее и неожиданными движениями пальцев сыграл рифф из одной известной песни – без излишеств, но уверенно. Раздавшийся звук оказался настолько плотным и мощным, что вся компания оторвалась от своих дел и уставилась на мастерски передвигающиеся руки бармена.

— А ты, оказывается, у нас ещё и музыкант, — сказал Дима.

— В моё время, — сказал Старолис, передавая гитару Ане, — без гитары во дворе было делать нечего. Это потом все умные стали. У нас раньше в части проводили культурно-развлекательные мероприятия по пятницам. Ну… замполит с гитарой был тогда ещё тем зрелищем.

Он усмехнулся себе под нос. В этом коротком смешке отчётливо читались казарменные коридоры, запах краски и сапоги рядовых, отбивавших шаги на строевой подготовке.

— Даже ротный прибегал, смотрел, — добавил он.

— Значит, на опыте, — резюмировала Лера.

— Пальцы помнят, — пожал бармен плечами.

Аня аккуратно положила электрогитару обратно в кофр, придерживая корпус двумя руками, словно спящего котёнка. Струны тихо завибрировали в последний раз, когда она опустила инструмент на бархатную подкладку. Максим наклонился и помог застегнуть молнию.

— Всё, отдыхает до дома, — улыбнулась девушка.

Прошло несколько секунд – Дима заменил диск на другой альбом британской группы – и музыка вернулась.

Лера откинула волосы и взяла бокал.

— Ну, за нашу рок-звезду.

Компания подняла бокалы. Стекло мягко, по-домашнему, звякнуло о стекло.

Аня придвинулась ближе к Максиму, касаясь его плеча. Сквозь тонкую ткань пробивалось тепло его тела. Она откинулась на спинку стула и оглядела стол: пустые бокалы с остатками настойки отдавали янтарным блеском под лампами.

Кирилл, усевшись поудобнее на стуле, потянулся было за бутылкой местной – уже не лично Старолиса – настойки, но Максим его прервал.

— Э, стоять, — сказал он. — Мы тут тоже не с пустыми руками пришли.

Парень достал из рюкзака термос со своей домашней настойкой.

— Неужто с чаем? — спросил Кирилл.

— Ага, живительным, — подала голос Аня.

Старолис усмехнулся.

Максим с важным видом отвинтил крышку термоса. Оттуда сразу же потянуло тёплым ароматом – та самая вишня, смешанная с чем-то хвойным и сладковато-горьким, будто кто-то бросил в кастрюлю веточку можжевельника и забыл её вынуть. Запах распространился по столу мгновенно.

— Дамы и господа, — начал парень с интонацией краснодарского винодела, — вишнёво-можжевельниковая настойка двойной перегонки. Двадцать дней настаивалась и варилась шестым пальцем левой ноги на протяжении четырёх часов при полнолунии.

Дима принюхался и театрально ахнул:

— Батенька, неужели у вас дома философский камень лежит?

— Лежал, — кивнул Макс. — Пока Аня его куда-то не пнула, когда тапки искала. Потому простите меня, грешного, получилась просто наливка, без магии.

Аня фыркнула и ткнула локтем его в бок.

— Батенька, соизволите налить вашего блаженного напитка, дабы… — Дима замялся, — отдегустировать его?

Максим аккуратно наклонил термос, заполняя его бокал наливкой, оставляя на стенках красивые красноватые дорожки.

— Всем уж тогда наливайте, сударь, — хихикнула Лера.

Когда все получили по порции напитка, компания молча подняла бокалы и, не чокаясь, пригубила. На языках сначала вспыхнула сладость вишни, потом мягко ударила можжевельниковая хвоя, а в послевкусии осталась лёгкая, почти неприметная горчинка. Аня почувствовала, как по телу расходится мягкая тёплая волна.

— Вкусно, однако, — первым нарушил тишину Кирилл. — У тебя там случаем никаких секретных ингредиентов нет? Слёз единорога, щепок дерева со златой цепью?

— Был, но я его съел на работе. Потому только вишня с можжевельником. Ну и любовь к человечеству.

Дима хмыкнул.

— Любовь к человечеству… А если серьёзно, крепкая?

— Не очень. Восемнадцать градусов. Мерил ареометром, — пожал плечами Макс.

Старолис поднял брови.

— Уж не тем ли, который у меня на днях куда-то делся?

Воцарилась тишина.

— Да расслабься. На днях верни только его, — беззлобно сказал бармен, спокойно отпив наливки.

Аня сделала ещё глоток, чувствуя, как хмель мягко обволакивает виски. Она положила голову на плечо Максима, а тот сразу же, словно ждал этого, обнял её за талию. Музыка сменилась на более спокойную – кажется, что-то из лирического.

Внезапно Лера прикоснулась к плечу девушки. От неожиданности она вздрогнула и слегка расфокусированным взглядом посмотрела на подругу.

— Пойдём… воздухом подышим, — предложила Лера, держась за спинку стула. Недолго подумав, Аня кивнула и, поцеловав Максима в висок, осторожно пошла вслед за ней.

Захватив с вешалок куртки, девушки быстро поднялись наверх. Осмотревшись, Лера деловито повернула налево.

— Подожди, так выход с другой стороны, — сказала Аня.

— Да ну… — отмахнулась Лера. — Там сейчас холодно. Пойдём в цехе посидим.

— А можно?

— А кто нам запретит?

Девушки рассмеялись. Лера толкнула железную дверь, возмущённо ответившую визгом. Табличка «ПОСТОРОННИМ ВХОД ЗАПРЕЩЁН» с величайшей готовностью отвалилась и с металлическим грохотом рухнула на бетонный пол.

За дверью оказалось небольшое помещение, которое когда-то, видимо, было мастерской или каким-то складом. Теперь же здесь стоял древний диван с выцветшей и местами порванной обивкой, и несколько старых ящиков, выполнявших функции стола. В углу валялись десятки старых масляных обогревателей, а рядом – несколько пустых зелёных канистр.

Лера достала блок финских сигарет, запасы которых она невесть как регулярно пополняла. Перед глазами мелькнула надпись «Tupakointi tappaa».

— Будешь?

— Не курю же ж.

Рыжеволосая девушка кивнула и чиркнула зажигалкой. В помещении запахло скандинавским табаком. Сделав глубокую затяжку и выпустив дым в сторону, она села на диван.

— Во, время летит, а? — сказала она. — Мы с тобой познакомились… дай Бог памяти, когда тебе было лет пятнадцать, да?

— Четырнадцать.

— Четырнадцать, — протянула Лера. — Значит, мне тогда было уже восемнадцать, что ли?

Аня присела рядом.

— Ага. Мы у тебя на дне рождения и познакомились.

Лера захихикала.

— Памяти никакой не стало. — она снова затянулась. — Курить меньше надо… Как тебе ощущать себя совершеннолетней?

— Спать хочется.

Рыжеволосая девушка улыбнулась и обняла Аню. Та, воспользовавшись моментом, легла ей на колени. Лера на секунду застыла, соображая, как отодвинуть сигарету, чтобы Аня не дышала дымом и на неё не сыпался пепел.

— С работой не раскидалась ещё? У нас, если что, есть сладкое место в канцелярии. Может, не очень интересное занятие, зато тепло и мухи не кусают. Ну и платят хорошо.

— Сегодня экзамен сдала. Посмотрим, что Ким скажет.

— Сдала? И как?

— После новогодних скажут.

Лера кивнула и с явным сожалением докурила сигарету. Потушив бычок о металлическую часть ящика, стоявшего поблизости, она положила его на поверхность.

— А ты как? Всё та же гордая львица? — спросила Аня.

— Да пока да, всё так же, — пожала плечами Лера. — Помнишь пацана со склада?

— Помню, — подтвердила Аня.

— Так этот добровольно пошёл на призывной пункт. Там его на южные границы определили. А что дальше – хрен его знает.

— Ты за судьбой его следишь?

Рыжеволосая девушка фыркнула.

— Делать мне нечего. Дима с ним общался неплохо, вот и рассказал.

Раздался гул от хлопнувшей двери. Девушки резко встали и подбежали к проёму. Кирилл и Дима вышли из подвального помещения «Сизифа» и нетрезво, но явно целеустремлённо отправились к выходу из здания.

— Эй! Вы оба! — громко рявкнула Лера.

Парни застыли.

— Куда собрались? — спросила она, догнав их.

— Так это… За едой. У Старолиса нет ни хрена. А на голодный желудок пить – себя не уважать.

— Да ну? У Старолиса и нет?

— Ага. Ты с нами?

Лера посмотрела на Аню, и та пожала плечами.

— Идите. Я вас тут с Максом подожду. Вы надолго?

— Минут тридцать, — сказал Кирилл.

Аня кивнула.

Кирилл и Дима переглянулись, взяли Леру за локти и, не дожидаясь повторного приглашения, уже более уверенно пошли к выходу.

Девушка постояла немного в коридоре, в котором сразу воцарилась тишина – только тихо гудел обогреватель в прихожей бара, а с самого «Сизифа» доносился тихий звон бокалов. Размяв шею, девушка направилась внутрь.

Тёплый воздух снова ударил в лицо – смесь разогретого дерева, смешавшегося с ароматами двух наливок. Музыка уже не играла.

Максим сидел на корточках перед проигрывателем, держа в руке отвёртку, а в зубах – фонарик. Около него валялись открученные пластины корпуса, винты и какая-то плата, которую он заботливо положил на газетку.

— Что делаешь? — спросила Аня у сосредоточенно работавшего Макса.

— Звук хрипеть начал. Вот и смотрим, что тут такое…

Старолис подошёл к ним.

— Ну что там? Снова мою машину насилуешь?

— Никак нет, товарищ бывший майор, — сказал Макс, не поворачивая головы. — Спасаю, вообще-то. У тебя старый усилитель ещё валяется в подсобке?

— Вроде да.

— Так, смотри. Видишь, на газете лежит плата?

— Вижу.

— Бери её, бери отвёртку и ищи такую же, только синего цвета. И тащи сюда. Будем тебе звук спасать, — деловито распорядился Максим.

Старолис, не задавая лишних вопросов, быстро поднял плату, осторожно завернул её в газету и отправился в подсобку.

Аня сидела рядом с Максимом, наблюдая за тем, как тот копался в технике. Подвал, казалось, осиротел: без их шумной компании он выглядел совсем грустно и безжизненно. На их столе стояли бокалы с недопитыми наливками, смятые салфетки и последние остатки еды.

Проигрыватель тихо шипел.

Максим всё ещё сидел на корточках, челюстью направляя фонарик в нужные ему места. Его лонгслив с закатанными рукавами слегка запачкался в смазке от внутренних деталей проигрывателя.

Мир взорвался белым.

Мужчина напряжённо посмотрел вперёд на тёмные облака, к которым их самолёт приближался.

— Хомутово-Подход, РА-71005, наблюдаем грозу по курсу, запрашиваем отклонение на 35 градусов для обхода, на посадку зайдём южнее.

— РА-71005, Хомутово-Подход, по курсу грозовой фронт подтверждаю, двадцать километров, активные ячейки с высотой до шести километров… Отклонение… отклонение одобряю, выполняйте как удобно, пространство чистое.

— Хомутово-Подход, РА-71005, отклонение разрешили, выполняем обход.

Самолёт завибрировал от увеличившихся оборотов двигателя. Ветер, усиливавшийся по мере приближения грозы, покачивал их лёгкий самолёт.

Аня инстинктивно зажмурилась.

Что-то твёрдое и тяжёлое ударило её по темени.

В ушах взорвался высокий режущий звон.

Мир окрасился чёрным.

На мгновение Ане показалось, что мир перевернулся с ног на голову. Ещё на мгновение – что он сжимается.

Щека коснулась ледяного бетона.

Она жива?

Раздались хлюпающие, но резкие удары.

Аня попыталась открыть глаза, но мир плыл. Всё было размыто так, словно она смотрела на всё через мокрое стекло.

Чёрные ботинки с каплями грязи, смешавшейся с реагентами. Одна из ног стояла так близко, что Аня могла бы прикоснуться к ней языком.

Всё закончилось так же быстро, как и началось. Плывущим взглядом Аня смогла различить только смутный красный огонёк аварийного освещения. Раздались шаги. Кто-то уходил. Звук доносился словно через толстое зимнее одеяло.

Железный грохот.

Ещё мгновение – и воцарилась полная тишина.

Она жива?

Аня лежала, чувствуя, как что-то тёплое стекает по лбу и затылку. Дышать было больно, каждый вздох отдавался в голове и шее так, словно её тыкали раскалёнными гвоздями.

Пытаясь вернуть контроль над телом, Аня смогла повернуться на спину.

Перед её слабым взглядом оказался Старолис.

Пистолет и монтировка.

И белая нашивка в форме зачёркнутой «U».

Красный огонёк аварийного освещения стал расплываться, превращаясь в длинную линию, а потом и вовсе потух.

Глава

II

«Невозможно быть свободным от того, от чего убегаешь.»

Фридрих Вильгельм Ницше

После заседания верховного командования Западного карантинного округа, на котором обсуждался вопрос повторного штурма Эгершельда, полковник Желанов вышел в крайне скверном расположении духа. Руководитель поселения и генерал Нюратов требовали с офицера солдат для второго похода на южные районы города, которых оному было негде взять. Бойцам на южных границах округа и без того было не сладко: непрекращающиеся нападения изматывали солдат.

Желанов чувствовал, как в нём медленно, но верно растёт раздражение от удобной и рациональной картины мира, выстроенной у командования.

Вооружённые силы Западного карантинного округа переживали далеко не лучшие свои времена – это была совсем не та армия, которая без страха шла в заведомо самоубийственный поход на Первомайский район. Запасы ресурсов, оставшиеся со времён Советского Союза и России, медленно, но верно подходили к концу. До серьёзного дефицита было далеко, но и далее закрывать глаза на растущую проблему Желанов уже не мог.

Но и слушать его не желали. Оставалось молиться, чтобы запасов хватило хотя бы до мая следующего года.

К счастью, банды и мародёры ещё осенью необъяснимо оставили Западный карантинный округ в покое. Солдаты внешнего патруля практически не докладывали о нелегалах.

Когда раздражённый Желанов вышел из штаба, на плацу строилась рота новобранцев. Мимолётное желание проверить новобранцев заставило полковника резко повернуть налево и бодро прошагать к солдатам. Его лицо, обезображенное страшным ожогом, историю которого никто толком и не знал, вызывало у всех проходящих мимо странный ужас. Тяжёлый взгляд полковника не переносили даже руководитель округа и генерал – чего уж говорить о новобранцах, которые, завидев Желанова, стали ещё более бестолковыми, почти оглохли, путая все команды, стороны и друг друга, пока майор тщетно пытался сохранять выдержку.

Полковник, не обращая внимания на вытянувшегося по стойке «смирно» молодого командира, прошёлся вдоль строя, всматриваясь в солдат. По его лицу была заметна крайняя степень недовольства.

Почти все новобранцы были тощими. Настолько, что Желанову казалось, будто их можно сломать щелчком по лбу. Были и подготовленные… но мало, слишком мало!

— Товарищ майор! — подозвал Желанов молодого командира. Тот подбежал и начал было отдавать честь, но полковник его прервал. — Это что такое?

— Как что, товарищ полковник… — растерянно пробормотал майор, — пополнение наше.

— «Пополнение»? Ты это называешь пополнением? Тут же одни сосунки! Ты с этим собрался юг охранять?! Штурмовать Эгершельд?! — Раздражённому Желанову нужен был лишь только повод для того, чтобы вспыхнуть. — А? Как ты думаешь с этим всем хоть что-то делать?

По лицу майора отчётливо читалось, что тот ничего не думает. Он был занят тем, что умирал от ужаса. Не дождавшись ответа, полковник пошёл вдоль строя.

— Жалкий сброд, Господи Иисусе! Не будь я полковником, если к вечеру не закопаю каждого, кто отвечал за призыв!

Несколько штабных офицеров, проходивших мимо, на мгновение замерли и ускорили шаг, стремясь не попасться на глаза Желанову. Слишком уж много знали о судьбе тех, кто попадался ему под горячую руку, когда тот был в ярости.

— Выше голову! — рявкнул Желанов одному из солдат. — Живот свой втяни! Как ты оружие держишь?! Это тебе не девушка! А ну, дай сюда его!

Растерявшийся новобранец протянул полковнику автомат Калашникова, но в ту же секунду понял, что совершил роковую ошибку и чуть не пустил пулю себе в лоб. Майор, наблюдавший за сценой за спиной у Желанова, понял это на несколько мгновений раньше и беззвучно застонал, схватившись за голову. Двое крепких солдат, подоспевших к праведному гневу Желанова, с сочувствием посмотрели на командира.

— ТЫ ОХРЕНЕЛ?! — взревел полковник, взводя автомат и приставив его к груди новобранца. — Ты что, совсем идиот?! Ты устав хоть раз открывал?! Думаешь своей тупой головой, что ты делаешь? Ты оружие не имеешь права выпускать из рук, даже если сам Нюратов или руководитель округа у тебя его попросит!

Багровый от ярости Желанов резко повернулся к майору.

— Майор, ты чему солдат своих учишь?!

Тому ничего не оставалось кроме как растерянно смотреть на полковника.

— Солдата на гауптвахту, а этого мерзавца – в изолятор, я с ним потом разберусь, — приказал он двум крепким бойцам, стоявшим наготове за спиной у майора. Они подхватили его за руки и поволокли к невысокому серому зданию. Майор не сопротивлялся и только переставлял ноги – куда угодно, лишь бы подальше от разъярённого полковника.

Канцеляристы из администрации, которых Желанов заметил только сейчас, скромно стояли рядом со входом в штаб и фиксировали всё происходящее на плацу в своих маленьких блокнотиках. Как только их взгляды пересеклись с гневным взглядом полковника, они помахали ему руками. Кипящий от раздражения и собственного бессилия офицер подошёл к ним.

— А ты что тут делаешь? — спросил он невысокого мужчину средних лет с тяжёлыми очками и почти идеальной лысиной.

— Как некультурно, товарищ полковник… без приветствия к своему сослуживцу, — с издёвкой ответил ему мужчина.

Фёдор был очень деятельным карьеристом, знавшим всё, что возможно знать и три четверти того, что невозможно. Даже в редких письмах родной матери, проживавшей в Дальнереченске, он скрывал своё реальное положение в округе. Лишь изредка проскакивали упоминания о том, что ему приходилось разбирать «какие-то бумажки» в штабе и только мечтать о повышении и внимании начальства.

— Не боишься, что когда-нибудь тебе скормят твой же ботинок? — спросил Желанов, ласковым взглядом оценив размер подошвы сапог у канцеляриста.

Фёдор попытался было отшутиться, но полковник уже не слушал и, развернувшись, хрустящими от снега шагами направился к тёмному двухэтажному зданию. Выбежавшие навстречу два молодых солдата, завидев офицера, резко, словно по команде, прижались к стене. Впрочем, Желанов прошёл мимо, не ответив даже на солдатское приветствие, будто никого и не было.

В кабинете он молча стянул шинель, щедро осыпавшую ламинат снегом и, не глядя, бросил её на кресло. Тяжело сев на край стола, Желанов вздохнул и принялся отбивать короткие барабанные дроби пальцами. Несколько секунд он сидел практически без движения, пытаясь вспомнить, зачем он вообще сюда пришёл.

За окном скрипнула водосточная труба.

Желанов провёл ладонью по носу, выпрямился и посмотрел на кипу бумаг на краю стола. Десятки, может, даже сотни личных дел новобранцев! Полковник задержал взгляд на одном из них, будто собираясь открыть и тут же почувствовал знакомое нарастающее раздражение в груди.

Он резко встал из-за стола.

Несколько секунд Желанов тихо наблюдал за ненавистными бумажками, рассчитывая, что расстояние спасёт его от чтения одинаковых личных дел. Осознав тщетность попытки увильнуть от бюрократии, офицер обречённо обошёл стол и плюхнулся на кожаный диван.

Вытянув ноги и уперевшись каблуками в край стола, Желанов на несколько секунд закрыл глаза. Диван тихо скрипнул, смиренно принимая на себя вес полковника.

Вздохнув, Желанов подцепил с края стола верхнее дело и открыл его. Все детали были на месте, а биография бойца не могла похвастаться чем-то особенным. Офицер скользил взглядом по бумагам почти машинально. Менялись цифры, даты и места рождения, оконченные школы и даже университеты, но клетки таблиц, в которые были упорядочены чужие судьбы, оставались неизменными.

Полковник прочитал так с десяток папок, практически не вчитываясь в текст. Казалось, что его рука сама по себе, как аппарат в цехе, ставит штампы в нужных полях. Изредка взгляд цеплялся за какую-нибудь мелочь: пометку карандашом, криво вклеенную фотографию или следы от кружки с чаем. Едва заметно хмурившись, словно найдя опечатку, офицер шёл дальше.

За стеной тяжело хлопнула межсекционная дверь, до кабинета донеслись шаги солдат, а потом всё снова стихло. Время тянулось невыносимо вязко.

Желанов поймал себя на том, что в третий раз читает одно и то же личное дело. С раздражением шлёпнув печать, он отложил его в проверенную кучу.

Дверь его кабинета внезапно открылась.

— Ага, наше вышеизложенное и нижеописанное сидит и личные дела проверяет, — сказал бодрый, но немолодой голос.

Полковник даже не поднял голову.

— Ты по делу пришёл или так, позубоскалить?

— Да зашёл просто. Смотрю – свет горит. Думаю, либо работаешь, либо снова пустился в свои философские дебри.

Желанов хмыкнул.

— Ну, если бы философствовал, то явно не здесь и не с вот этим, — он с недовольством потряс толстой папкой бойца – он явно старался избежать службы из-за заболеваний, но всё равно оказался годен. — Закрывай дверь, Сергей Александрович, сквозит же.

Тот прошёл в кабинет, закрыв за собой дверь и с комфортом устроился на кресле у окна.

— Ты как всегда приветлив, — улыбнулся он. — Всё воюешь с делами?

— Скорее, они со мной. И они выигрывают, — сквозь зубы сказал Желанов, скользя взглядом по огромной биографии пятидесятилетнего солдата.

Сергей Александрович широко улыбнулся, но уже через секунду она сошла с его лица, словно её стерли тряпкой. Он поёрзал в кресле, устраиваясь поудобнее и машинально снял фуражку – старый-добрый штабной жест, из тех, что делают не задумываясь.

Желанов тем временем едва ли не с ненавистью смотрел на картонную обложку личного дела призывников, которое стало казаться невероятно тяжёлым и вызывать практически ощущаемое физически раздражение. Он положил папку в стопку с проверенными биографиями и только потом посмотрел на незваного гостя.

Сергей не торопился. Он дал тишине осесть и позволил кабинету немного напомнить о себе едва слышным жужжанием светильника на столе и тиканьем часов над входной дверью.

Новобранцев на плацу отвели в расположение.

— У тебя, кстати, часы на полторы минуты спешат, — ни к селу ни к городу сказал Сергей, посмотрев на циферблат.

В ответ офицер шлёпнул печать.

— Привычка… Ты ещё в Хабаровске был дотошен до часов. Вот и…

— Они не спешат, а идут так, как нужно.

Сергей кивнул и пожал плечами одновременно.

— Как угодно, милостивый господин, — сказал он с интонацией, будто ответ Желанова расставил всё на свои места. Руки, потянувшиеся было к календарю на подоконнике, неожиданно скрестились на груди.

— Ты давно с ней разговаривал?

Полковник, занятый разглядыванием смазливого паренька с незавидной биографией, не сразу понял, о чём его спрашивали.

— А? С кем «ней»?

— Ну… — запнулся было Сергей, — с девчонкой.

Желанов отложил дело и прищурился.

— С кем-кем, Сергей Саныч?

Тот замолчал, мысленно проклиная себя за неосторожность. Он потянулся к фуражке, но, передумав, убрал руку.

— Ну… с Аней, ты раньше про неё часто говорил. А сейчас молчишь, тишина какая-то. А я возьми и вспомни… вот и спросил…

— Раньше, — повторил Желанов. — Раньше было раньше.

Он взял отложенную папку, но читать не стал. Вместо этого он поглаживал шероховатый переплёт со следами карандаша, которым подписывали дело в канцелярии.

— Просто думаю, — продолжил Сергей, — время сейчас такое… интересное. Молодёжь, вон, снова получает какое-никакое будущее и возможности. Они разъезжаются… теряются. Ну… особенно молодёжь.

— Мы не на родительском собрании, — устало оборвал его полковник. — Тебе если есть что сказать по существу – говори. А лучше – помоги с этой хреновиной.

Сергей вздрогнул, но не подал виду.

— Я и говорю, — поспешно отозвался он, — просто… обстоятельства бывают… э-э-э… разные. Иногда эта молодёжь оказывается вообще не там, где надо было бы быть. Ну, сам же подростком был, помнишь, как это?

— Сергей, тебе бы нашего Егора подсидеть, а? — сказал Желанов, поднимая глаза на собеседника. — Из всех, кого я знаю, только ты ещё можешь так умело говорить о чём угодно, но при этом не сказать вообще ни хрена. Но ты, по крайней мере, офицер. От тебя толку больше будет. Не думал о политической карьере?

Тот снова замолчал. Тиканье часов словно становилось всё громче, навязчивее, почти давящим на мозг. Сергей поймал себя на почти непреодолимом желании встать и пройтись по кабинету, но не решился.

— С севером там… трудности.

— А когда не было? — с горечью отозвался Желанов.

— Да я не об этом. Там… — сделал Сергей неопределённый жест рукой, который, при желании, можно было истолковать практически как угодно, — всё совсем «не так». И люди пропали… неподходящие.

— Неподходящие для чего?

— Для ситуации, — уклончиво ответил тот.

Неожиданно для Сергея разговор ушёл туда, куда не должен был уходить. И одновременно – отступать уже было некуда. Офицер чувствовал на себе тяжёлый взгляд полковника, в котором, однако, пока что не было ярости.

— Там сейчас всех проверяют, кто живёт. Ну и кто рядом шарахался. Процедура, эта… как его-то… формальная! Во, понимаешь?

— Проверяют? После чего?

Пауза затянулась, и каждая секунда молчания ощущалась часом. Боже, ну зачем надо было говорить об этом, а? Придумайте причину, хоть одну!

— После… — Сергей с трудом подбирал подходящее слово, — происшествия.

Желанов со шлепком положил недочитанное дело на стол, выпрямился и пересел за своё офисное кресло.

— Ты, может, уже всё-таки скажешь хоть что-то вразумительное? — спросил он с ласковой интонацией, которая не сулила ровным счётом ничего хорошего.

— Там нашли пацана. Мёртвого.

Полковник даже не шелохнулся.

— И? Людям свойственно умирать.

— Максима, мать твою!

На лице Желанова появился хитрый прищур.

— И кто его?

— Понятия не имеем. Следственный уже смотрит там всё, но никто ничего внятного не говорит.

Офицер прошёл до дивана, взял стопку прочитанных личных дел, обвязал её резинкой и положил в шкаф. Оставшиеся папки, лежавшие на краю стола, он запихнул в тумбочку около себя.

— А от меня чего надобно?

— Ну… — запнулся Сергей, — рядом с Максимом там лежала девушка, лет восемнадцати.

Полковник замер, не закончив шаг, явно ожидая продолжения.

— В медблоке установили личность. Это твоя Аня, — аккуратно сказал Сергей, мгновенно переместившись поближе к выходу. — Она жива! Сейчас её в себя приводят.

Слова Сергея Александровича повисли в воздухе, не упав, но и не растворившись – просто застряв где-то между столом и дверью, будто воздух в кабинете внезапно стал слишком густым, чтобы звуки могли дойти до кого-то.

Желанов стоял, не двигаясь. Его рука держалась за край тумбочки с такой силой, что костяшки побледнели. Пальцы упирались в лакированное дерево. Полковник вдохнул так же медленно, как и выдохнул. Ни одно его движение не было резким – напротив, казалось, что офицер стал страшно осторожным, словно имел дело не с новостью, а странным механизмом, не вызывавшим доверие.

Часы усердно тикали.

Сергей стоял у двери, ловя себя на том, что считает вдохи и выдохи Желанова и прикидывая, успеет ли он улизнуть до того, как тот швырнёт что-нибудь в его сторону.

— Жива… — повторил он уже намного тише, словно пытаясь успокоить самого себя.

Желанов медленно выпрямился. Плечи гордо расправились сами собой, будто по старой памяти – годы строевой выправки дали свои плоды. Он повернул голову на полградуса и посмотрел на стоящего у двери Сергея.

— Как давно нашли?

— Сегодня утром… кто-то из местных собак там выгуливал… ну и… — замялся тот, — сам понимаешь.

Желанов кивнул. Его пальцы сами собой стали снова отбивать барабанные дроби. Выдохнув, полковник сел. Посмотрев на пустое место на столе, на котором ещё пару минут назад лежала кипа неразобранных личных дел солдат, он жестом пригласил Сергея сесть на диван. Тот не решился отказываться.

— В себя приходила?

— Мне не сообщали, — помотал головой второй полковник.

— Значит, всё впереди. Вокруг будут тереться и задавать ей вопросы, ведь так?

Сергей помолчал и осторожно кивнул. Разговор окончательно вышел из-под его контроля и теперь любой неверный ответ мог привести к урагану.

— Кто дело взял?

— Плотников. Я попросил его пока не трогать девчонку, но, увы, он согласился только по старой памяти. Следаки не под нашей властью же.

Полковник кивнул.

— Правильно сделал, что пришёл. Плохо, что протянул до вечера. Пойдём, зайдём в гости к Плотникову.

Сергей без споров кивнул, схватил со стола фуражку, выключил лампу на столе и выскочил из кабинета вслед за Желановым.

В коридоре царил полумрак. Уставшие газовые лампы, доживавшие последние годы, давали слабый белый свет, в котором однотонные серо-белые стены казались намного грязнее, чем были на самом деле. Где-то позади хлопнула дверь и раздалось несколько отрывистых команд: кажется, новоиспечённый командир новобранцев отдавал какие-то распоряжения.

Желанов шагал в быстром темпе, но не торопился. Сергей отставал от него на полшага, машинально подстраиваясь под ритм ходьбы второго полковника.

На улице уже царил вечер.

На выходе из штаба в лицо офицерам ударил мороз, который с величайшей готовностью бросил в них острым сухим снегом. Облака шли плотным строем совсем низко, не пропуская ни единый лучик луны или звёзд. Снег под ногами скрипел резко, практически вызывающе.

Остановившись, чтобы натянуть перчатки, Желанов спросил:

— Служебная далеко?

— Нет… — быстро ответил Сергей, — во дворе. Я… на всякий случай…

Полковник кивнул, принимая это «на всякий случай» без комментариев. Служебный автомобиль оказался погребён под небольшим сугробом. Быстро сориентировавшись, офицеры рукавами сгребли снег со стёкол и сели внутрь. Желанов, расположившись на переднем кресле справа от Сергея, захлопнул дверь и откинулся на спинке, выдохнув морозный воздух.

Двигатель неохотно чихнул и недовольно крякнул, после чего всё же решил запуститься. Старому автомобилю нужно было много времени, чтобы прогреться.

Вскоре полковники ехали по расчищенному проспекту Западного карантинного округа. Автомобили здесь были большой редкостью, потому многие улицы использовались как пешеходные пространства. Фары выхватывали из полумрака куски дороги, столбы, людей, прилавки, патрули внутреннего периметра. Желанов то ли сосредоточенно, то ли напряжённо смотрел вперёд, не обращая внимания на проплывающие мимо фигуры.

Мысль об Ане отказывалась формироваться словами. Она бродила где-то рядом, не давая мозгу спокойно её переработать. Вместо неё всплывали какие-то случайные образы про детство девчонки, её отца и того утра, когда им по законам военного времени пришлось выселить её из квартиры в общежитие.

— Лёнь… — начал было Сергей. — Плотников – мужик-то нормальный. Вменяемый. Он, ежели что, время даст, потянет, как сможет.

— Плевать я хотел на Плотникова. Я не ради него еду, — сказал Желанов закрывающим тему тоном.

Здание следственного комитета находилось в непосредственной близости от медицинского центра и администрации округа. Светлое здание было слишком светлым для такого позднего времени. Сергей припарковал служебный автомобиль у входа.

— Приехали. Конечная, просьба освободить салон.

На улице стало ещё холоднее. Со стороны Сахалина двигались страшно-тёмные тучи, практически чёрные. Через полчаса никто ничего не увидит дальше собственного носа. А всё, что не было спрятано хоть под какой-то навес, будет завалено килограммами снега.

Внутри здания следственного комитета царило оживление. Казалось, будто улей пчёл разбудили посреди ночи, и каждая пчела угрожающе жужжала. Сергей, по долгу службы хорошо знавший эти места, коснулся плеча Желанова и направился к лестнице.

В нос ударила смесь запахов пыли и табака.

На третьем этаже оказалось куда темнее, чем на первом. Почти все офисы были закрыты и лишь из полуоткрытого проёма последнего кабинета падал яркий белый свет. Полковник шёл ровно, не сбавляя шага, следуя за Сергеем. Стены были увешаны пропагандистскими и информационными плакатами, на которых человечки прятались от нарисованного ядерного взрыва; обезвреживали террористов и строили самодельные убежища гражданской обороны.

«Плотников В. А.».

Сергей остановился. Второй полковник быстро его нагнал и окинул табличку с именем взглядом, словно запоминая инициалы, цвет и шрифт. Хмыкнув, он негромко постучал.

— Владислав Андреевич? — спросил Сергей.

— А… Сергей, да, заходите!

Внутри кабинета Владислава было очень светло. Здесь царил настоящий следовательский порядок: все документы, архивы, книги и записи были упорядочены и аккуратно разложены; доска оказалась абсолютно чистой, практически без пометок и красных линий…

Плотников сидел за столом и сосредоточенно изучал какое-то досье. По паспорту он был молодым сотрудником, который показывал небывалый успех в карьере, но выглядел на все сорок лет. Глубоко уставшие со скрытой грустью посмотрели на Желанова.

— А это?.. — спросил Владислав у Сергея.

— Сослуживец. Желанов Леонид Алексеевич. По поводу того инцидента… на севере пришёл.

Следователь кивнул.

— Ясно. Ну, здравия желаю. Меня зовут Владислав Андреевич, на мне дело о жестоком групповом убийстве молодого человека. Девушка, которая найдена рядом с ним, доставлена в больницу, — декларативно изложил факты он. — Присаживайтесь.

— Благодарю, я постою, — ответил Желанов. — Что с Аней?

— Лежит в стационаре. Всё-таки, её неплохо так приложили чем-то тяжёлым – быть может, той же монтировкой, которой забили пацана. Пока проходит как свидетель.

— «Пока»? — спросил полковник с пугающе спокойной интонацией. Сергей, прислонившийся к стене рядом с идеально белым шкафом, почувствовал себя неуютно и снова испытал непреодолимое желание тихо выйти из кабинета.

— Пока, — повторил Владислав. — Мы пока ничего не понимаем: ни кто, ни зачем, ни откуда, ни с какими мотивами. Знаете ли, на севере никто не слышал, чтобы что-то происходило вчера там. Кто ж знает, что эта девчонка там делала?

Сергей Александрович беззвучно выругался. Желанов же почувствовал, как в нём медленно, но верно нарастает волна, которую даже он не сможет сдержать. Волна поднималась почти незаметно, как вода в шлюзе, но настолько, что это сложно игнорировать.

Полковник не изменился в лице и даже ритм дыхания не сбился. Только лишь плечи поднялись – едва заметно, может, всего на полмиллиметра. В кабинете сразу же стало тесно и душно. Свет лампы, который ещё секунду назад казался безумно ярким, почти больничным, в мгновение стал тусклым.

— Где она сейчас?

— А вас это как касается?

Сергей, осознававший, что ситуация семимильными шагами приближалась к нерешаемой, подключился к диалогу:

— У нас директива сверху. Товарищ генерал Нюратов считает, что это могут быть диверсанты с других округов или вообще залётные бандиты. — бодро сказал он, даже глазом не моргнув. — Можете с нами работать. А можете с Нюратовым.

Желанов сразу заметил, что Владислав не поверил в версию Сергея, но и проверять её не хотел. Помявшись и с недовольством пощёлкав ручкой, он ответил:

— Стационар. Под охраной.

— Я поеду, — почти мгновенно сказал Желанов интонацией, которая дала понять: это была не просьба разрешения, а предупреждение.

Плотников раздражённо вздохнул.

— Формально, вы не имеете…

— Формально, я имею прав на намного большее, чем вам хотелось бы, — ответил Желанов, перебив следователя тем же пугающе спокойным тоном.

Желанов вышел из кабинета.

Сергей, слегка прищурившись, молча последовал за ним. Дверь закрылась мягко, почти незаметно.

— Мудила, — резюмировал Леонид.

Второй полковник усмехнулся.

— Я знал, что вы подружитесь.

Служебный автомобиль скрипел и хрипел, преодолевая заснеженные улицы города. Мороз бил в лицо так, что казалось, будто в кожу втыкают десятки иголок; а пар от дыхания был настолько густой, что был похож больше на туман. Снег ложился на лобовое стекло ровным слоем. Дворники едва поспевали стряхивать его с поверхности.

Желанов всё так же расслаблено сидел на переднем кресле, всматриваясь в снежную пелену, через которую они пробирались. Он не произнёс и слова, но его отчётливое дыхание говорило само за себя. Сергей, следивший за тем, чтобы чей-нибудь ребёнок не угодил под колёса, нет-нет, но посматривал на Леонида, ловя малейшие намёки на эмоции.

У стационара курили фельдшеры, стоявшие рядом с немногочисленными каретами скорой помощи. Армейский служебный автомобиль остановился около центрального входа и из него вышли два полковника.

В холле царила такая тишина, что сначала показалось, будто они оба одновременно оглохли. Её нарушали разве что негромкие разговоры дежурной медсестры и уборщицы в конце коридора да редких шагов охраны. Желанов окинул взглядом по-медицински стерильное помещение: длинный коридор с белыми стенами и рядами одинаковых дверей с номерами кабинетов; тусклыми лампами, работающими в ночном режиме и подоконники, на которых виднелись следы постоянных их гостей.

Почесав ухо, Леонид быстрыми шагами подошёл к дежурной медсестре и, вежливо дождавшись, когда та договорит с уборщицей, спросил:

— Здравия желаю, Желанов Леонид Алексеевич, полковник вооружённых сил округа, — представился он, показав удостоверение. — Мы по делу Коршуновой Анны, сказали, что она у вас лежит.

— Здравствуйте… а нам… ничего не сообщали про ваш визит, — замялась медсестра. Немного подумав, она жестом пригласила офицеров за собой.

Лифт для персонала скрипел со страшной силой. Казалось, что в последний раз его смазывали на заводе. Всё время, что лифт поднимал их, Желанов не шелохнулся, а взгляд застыл на открывающихся створках.

Этаж стационара.

Офицеры с медсестрой вышли из кабины лифта и направились к охраняемой части холла. Солдаты, стоявшие на посту, почти сразу узнали фигуры двух полковников и мгновенно вытянулись по стойке «смирно». Сергей отдал команду «вольно» и, перекинувшись парой фраз с одним из бойцов, повёл Желанова к палате.

Дверь была приоткрыта. Из щели падал слабый жёлтый свет – ночник на тумбочке около кровати остался включённым. Медсестра, нервно теребя край халата, замялась у порога.

— Товарищи полковники… — начала она почти шёпотом. — Ночь же. Она спит. Ей покой нужен. Врач сказал.

Желанов даже не повернул головы, уставившись на желтоватую полоску света. Мягко шагнув вперёд, он встал рядом с порогом. Медсестра попыталась было возразить, но Сергей поймал её за локоть и отвёл в сторону.

— Как у вас тут, однако, тихо. Не составите компанию? — спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил. — Знаете, когда мы с Леонидом Алексеевичем служили срочниками в Красноярске, дай Бог памяти… в девяносто девятом, кажется… там была медсестра. На вас очень похожа. Какая женщина! Трое суток не спала, всё гриппозных обхаживала.

Полковник повёл её по коридору в противоположном от палаты направлении. Медсестра попыталась было сопротивляться, но увлечённый рассказ Сергея заставил её пойти вместе с ним.

Желанов вошёл в палату и тихо закрыл за собой дверь.

В палате пахло стерильностью и чем-то неуловимо сладким. Свет ночника падал неравномерно, рисуя на белых стенах причудливые узоры из теней.

Аня лежала на спине, чуть повернувшись к стене. Бледноватое лицо казалось умиротворённым, а от ровного дыхания её непослушная прядь, постоянно оказывавшаяся на лице, шевелилась, пытаясь сбежать.

Полковник подошёл к корзинке, висевшей около тумбочки, и достал пластиковую папку синего цвета. Не включая свет, он открыл её и пробежался глазами по тексту.

«Закрытая черепно-мозговая травма, ушиб головного мозга. Поступила в бессознательном состоянии, фотореакция слабая, реакция на боль сниженная.

Очаг ушиба в правой височно-теменной области, перифокальный отёк. Лечащим врачом Канчугой М. А. 19 декабря был назначен курс лечения, включающий применение маннитола, дексаметазона и эналаприла по показаниям.

Медсестрой Гейкер Д. А. назначено собеседование на 12:00 20 декабря, по результатам которого Канчугой М. А. будет вынесено решение об отправке на амбулаторное лечение.»

Желанов тихо закрыл папку.

Аня вздрогнула и открыла глаза. Её взгляд быстро наткнулся на Желанова и на нём же остановился.

— Дядь Лёня? — голос девушки оказался настолько тихим, что полковнику пришлось вслушиваться, чтобы не пропустить слова.

— Я.

Аня несколько секунд просто смотрела на него, ни разу не моргнув. Взгляд казался Желанову слегка расфокусированным, мутным. То ли девушка пыталась понять, где она оказалась, то ли почему полковник оказался около её койки.

— Я в больнице?

— Да, в стационаре.

Аня с едва заметным любопытством ощупала ткань больничной одежды.

— Почему?

Желанов окинул её взглядом.

— Происшествие.

Девушка осмотрела палату.

— А Макс? Максим где? Почему он не пришёл?

Полковник запнулся.

Как и семь лет назад из окна дует холодный ветер декабря. И точно так же никто не хочет сообщать Ане о том, что того, кто был для неё всем, больше нет. Желанов, борясь с желанием что-то ударить, поправил синюю папку с медкартой Ани.

— Его больше нет, — постарался спокойно и уверенно сказать Желанов, проследив, чтобы голос не дрогнул.

Взгляд Ани потух.

— Что? Вы о чём?

Желанов молчал, уставившись на подушку, на которой были видны следы укусов. Снова эта ночная привычка.

— Дядя Лёня! — настойчивее спросила Аня. — Где Макс? Что с ним?

— Его нет. Он погиб, — сдерживаясь, ответил Желанов.

Аня обмякла и отвернулась к стене. Небольшие хрупкие плечи едва заметно дрогнули. Полковник снова молчал, не понимая, чем он может помочь. Подвинув стул, он осторожно положил руку на плечо. Прошла минута, может, две и девушка взяла его огромную ладонь в свою.

— Он умер? — ещё тише просила она.

— Да.

— Совсем?

Желанов снова пропустил ответ.

— Почему? — всхлипнула Аня.

— Пока не знаем. Следователи уже разбираются.

Девушка кивнула, словно услышала нечто обыденное. Её пальцы всё ещё сжимали ладонь Желанова, на которой красовался старый шрам.

— А я почему тут?

— Тебя нашли рядом с ним.

Пауза.

— Рядом? — обернулась она.

Полковник нашёл силы только кивнуть. Он увидел, как меняется лицо Ани: сначала на нём было лишь непонимание, но затем появилась тревога. А потом она прикрыла глаза.

— Я ничего не помню.

— И не надо пока что. Не торопись.

Аня отпустила ладонь Желанова.

— Мы тогда, кажется… с ним пошли… Туда…

Полковник не стал переспрашивать.

— Не вспоминай сейчас всё сразу.

— Он остался внизу что-то делать… я пошла наверх… и…

Она замолчала. Полковник нахмурился.

— Что?

Аня сжала глаза и взялась пальцами массировать виски.

— Болят?

— Немного.

Желанов кивнул.

— Тогда хватит.

— Не-а, — мотнула Аня головой и сразу поморщилась. — Я хочу вспомнить.

Желанов тихо вздохнул.

— Там были… этот…

— Кто?

Аня схватилась за волосы.

— Аня?

— Я не… знаю, не помню. Шаги помню.

— Макс был там?

Она утвердительно кивнула.

— Что было потом?

Девушка сидела минут пять, пытаясь нащупать в памяти хоть что-то. Мысли казались спутанным комком разноцветных мыслей и как только ей удавалось зацепиться хоть за один край, как он тут же ускользал, растворяясь в клубке.

— Старолис.

— Старолис… — медленно повторил Желанов.

Пальцы, которые лежали на тумбочке, сами собой начали отбивать барабанную дробь. Кожа вокруг старого шрама на костяшке побледнела, и тот стал выглядеть как белёсая нить. Полковник посмотрел на Аню, но на несколько секунд словно вообще перестал видеть палату. Старолис… хитрая замполитовская морда!

— Да, он, — кивнув, тихо сказала девушка.

Желанов рукавом стёр едва заметный пот со лба.

— Ты его видела?

— Да… кажется.

— Где?

Аня жалобно посмотрела на Леонида.

— Там… внизу.

— Внизу?

— Да… он был там… потом, ну, после, в смысле, — пытаясь связать мысль словами, выговорила Аня.

— Рядом с вами?

— Да… Он в руках что-то держал.

Желанов встал со стула и подошёл к окну. Где-то внутри неприятно шевельнулось старое раздражение. Он вспомнил одну из последних встреч со Старолисом, на которой он уже перестал здороваться; разговор, который стал их последним. И бумаги того контрактника.

Впрочем, Старолис мог быть кем угодно.

Но убийцей?

За окном шумел ветер. По коридору прошли двое о чём-то переговаривавшихся санитаров. На какое-то время их голоса стали единственным, что слышали Желанов и Аня.

В палату тихонько постучались, дверь приоткрылась и в проёме показалась голова Сергея Александровича.

— К вам можно?

Желанов махнул рукой.

Сергей зашёл в палату и оценивающе посмотрел на Аню.

— Как ты?

Девушка попыталась улыбнуться и кивнула.

— Да я так и понял, что хреново, — беззлобно улыбнулся Сергей. — Что у вас тут?

Желанов отбил дробь пальцами.

— Старолиса помнишь?

— Помнишь.

— Где он?

— Да по чём же ж я знаю? — искренне удивился Сергей. — А что случилось-то?

Леонид толкнул его локтём.

— Ты чего пихаешься? — поморщился Сергей. — Я так-то в возрасте!

— Сам пришёл, — огрызнулся Желанов.

— А ты сам меня локтём встретил. Вместо «привета», попрошу заметить!

Леонид промолчал и посмотрел на Аню.

Она сидела на кровати, прислонившись спиной к стене. Лицо оставалось бледным, взгляд время от времени терял фокус, словно мысли в голове двигались и доходили с некоторым запозданием. На виске, там, где волосы были аккуратно убраны медсестрой, виднелась небольшая повязка.

Сергей тоже взглянул на девушку.

— Старолис? — переспросил он.

Аня кивнула.

— Ты уверена?

— Не знаю.

Сергей фыркнул.

— Это как?

— Не знаю – и всё… — огрызнулась она, недовольно посмотрев на полковника. — Помню не целиком. Голос… наверное.

Леонид резко встал и снова подошёл к окну, вглядываясь в снегопад и скрестив руки на груди. Сергей настороженно посмотрел на него.

— Ты куда намылился?

Желанов обернулся.

— Туда.

— Сдурел?

— Нет.

— К нему? Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— В такую погоду?

— В такую погоду.

— Ночью?

На четвёртый вопрос Леонид уже не отвечал, а лишь недовольно посмотрел на лоб своего друга.

— А если он не дома?

— Значит, найдём там, где есть.

Желанов подошёл к Ане и, наклонившись, аккуратно чмокнул её в затылок.

— Я скоро. Веди себя хорошо.

Взглядом позвав Сергея, Желанов выскочил из палаты. Сергей же, кивком попрощавшись с девушкой, схватил брошенное Леонидом пальто и побежал за ним.

Аня смотрела на закрывшуюся дверь.

Сергей пытался догнать своего друга, который вроде бы и не бежал, а вроде уже успел дойти до другого конца стационара. Он всё пытался понять, что именно Желанов готов сделать со Старолисом, если всё же столкнётся с ним. Список получался вполне вдохновляющим на членовредительство.

— Да постой ты! — сказал Сергей, догнав наконец-то Желанова. — Давай утра дождёмся!

— Нет.

— Да с хрена ли?

— Утром он уже может куда-то деться.

— Семь лет, видишь ли, никуда не девался, а тут возьми и свали, — сказал Сергей.

Желанов не ответил.

На первом этаже оказалось теплее, чем в коридоре стационара. Возле поста дежурной медсестры стояла небольшая электрическая плитка, на которой в металлической кружке что-то кипело. Этот запах дешёвого чая из сосуда смешивался с запахами лекарств и мокрой одежды. Услышав шаги, медсестра подняла голову и принялась было прятать плитку, но увидев полковников, расслабилась.

— Уже уходите?

— Уже уходим, — подтвердил Сергей.

Перед больницей стоял служебный автомобиль, на котором уже успел скопиться снег. Сергей открыл было дверь, но увидел, как Желанов прошёл мимо.

— О нет, только не пешком!

— Пешком.

— Сволочь ты, — с горечью сказал Сергей, закрыв дверь.

Они двинулись вдоль улицы. Желанов явно знал, куда шёл.

В ночном округе снег делал всё практически одинаковым. Старые дома, склады, административные здания и редкие новостройки сливались в бело-серой дымке. Слабый свет фонарей не освещал улицу целиком, а лишь выхватывал из мрака какие-то её кусочки – чёрный ствол дерева, невесть как сохранившегося посреди городской застройки, покрытый инеем древний рекламный щит, сообщавший о скидках, металлическую урну и чей-то насквозь ржавый велосипед.

Казалось, что округ состоит из небольших островков, между которыми лежала непроглядная ночная темнота.

Тишину прерывал где-то работавший генератор. Несмотря на формальный запрет на шум после одиннадцати вечера, во многих домах продолжали тарахтеть бензиновые генераторы.

А как ещё было не замёрзнуть?

Старые дома сменялись небольшими зданиями, мастерскими и редкими жилыми корпусами. Какие-то окна даже светились жёлтым. На первом этаже одного из зданий работала мастерская, а из открытого окна даже через дорогу тянуло машинным маслом.

Перед полковниками появилась новостройка.

Желанов ногой открыл дверь. Силы удара хватило, чтобы слабый магнитный замок поддался напору солдата. Войдя внутрь, он достал именной пистолет и проверил количество патронов в магазине.

— Лёня, умоляю, скажи, что это не то, о чём я думаю, — насторожился Сергей.

— Ты шагай, — отрезал Желанов.

— Лёня, это пистолет.

— Это пистолет.

— Скажи мне, это не то, да?

— Шагай давай!

Полковники поднялись на второй этаж. Желанов без сомнений подошёл к большой железной двери, на которой красовалась позолоченная надпись «5» и постучал рукоятью пистолёта. Громкий звук удара железа о железо, казалось, пронёсся рёвом по всему дому.

Дверь щёлкнула и приоткрылась на цепочку. Желанов, готовый к этому, резким ударом рукоятью пистолета содрал её и, открыв дверь, ворвался внутрь. Сергей не успел ничего сообразить, как до него донёсся глухой удар.

— Какого хрена? — заорал Старолис.

Желанов молча взял бывшего майора за футболку и протащил в зал. Сергей же беззвучно нырнул в квартиру и закрыл за собой дверь.

Донёсся щелчок.

— Лёня, твою мать, нет!

В зале Старолис лежал на диване. Желанов стоял напротив, наставив пистолет на замполита.

— Лёня, ты чего? — спросил он.

— Где ты был вчера?

— Дома я был, — сказал Старолис.

Леонид усмехнулся.

— Врёшь?

— Не вру. Клянусь глазами матери.

Сергей следил за ними двумя.

Внезапно раздался громкий выстрел и он пригнулся.

Полковник был готов к чему угодно, но не к этому. Подняв голову, он увидел осыпавшуюся штукатурку. Старолис инстинктивно закрыл голову, а Желанов даже не шелохнулся – только рука с пистолетом смотрела в потолок.

— Ты совсем сдурел? — спросил Сергей. — В закрытом помещении!

— Заткнись, — кратко сказал Желанов и, наставив пистолет обратно на Старолиса, продолжил. — Ты, мудила, ещё раз только соври.

— Застрелишь? — спросил он.

— Нет, но у меня много вариантов, что я смогу с тобой сделать, не убивая.

Старолис побледнел.

— Ладно-ладно… В баре я был своём, в баре!

— Там была Аня?

Андрей снова замолчал.

— Была ли там Аня? — спросил Желанов, выделяя каждое слово.

— Ответь ему, ну! — крикнул Сергей, видя, как теряет терпение Леонид.

— Была! Была! Со своим пацаном этим!

— Максимом.

— Да, с ним.

— И? Что там было?

Старолис сел поудобнее.

— Четверо сидели за дальним столиком. Я отошёл в подсобку, слышу – шум какой-то. Возвращаюсь – вижу, Макс лежит, Аня падает. Ну… я и попытался хоть кого-то задержать. Да только прыткие. Но в одного, кажется, попал.

Желанов стиснул зубы.

— А потом?

— Выбежал за ними, но они уже убежали. Вернулся – смотрю, Максиму голову пробили. Аню – просто ударили. Не знаю, почему её оставили. Ну, я сразу ей помощь оказал, как смог, пошёл в отдел…

Желанов опустил пистолет и без сил сел на диван. Казалось, что мысли не помещались в голове. Пустить бы себе пулю в лоб, замазать бы кровью все стены! Врал ли ему в лицо Старолис или был искренен? Врала ли память Ани или она и есть единственный источник правды?

— Как она? — спросил Старолис, потирая левый глаз.

— В себя пришла, но помнит всё плохо, — сказал Леонид. — Только тебя и помнит… Ты-то хоть что-то о напавших помнишь?

Старолис помрачнел.

— Помню, но толку-то? Не местные точно. Говор не наш, да и не носят у нас такой одежды.

— В чём они были? — спросил Сергей.

— Ветровки или спецовки чёрные, худаки, штаны. Вот штаны не наши. Китайцы таких не завозят, а наши таких не шьют.

Желанов положил пистолет на стол.

Глава

III

«Если меня спросят, как дела

Я отвечу «Нормально»

И продолжу лежать здесь,

Ведь убивать себя – легально»

Psychonaut 4, «Suicide is Legal»

Аня проснулась.

Сколько прошло времени? Ночь? День? Сутки?

Из окна бил тусклый дневной свет. Девушка повернула голову. С кровати был виден только небольшой кусочек мира, но и его хватало, чтобы разглядеть небо, снова затянутое облаками.

В палате было тихо. Ночник на тумбочке кто-то выключил ещё утром, а поднос с остывшим завтраком так и остался нетронутым у изголовья. Дни в этой комнате слипались друг с другом, будто кто-то смешал их вместе, как мокрый снег под сапогами: не разобрать, где кончается вчера и начинается сегодня.

Аня попыталась вспомнить, сколько раз уже просыпалась вот так, с этим же тусклым светом, с этим же куском неба в окне. Три? Четыре? Голова тяжело гудела где-то в районе виска, там, где под аккуратной повязкой прятался ушиб. Мысли шевелились медленно, будто их окунули в кисель.

В дверь тихо постучали.

— Можно? — заглянула в палату женщина в белом халате, чуть за тридцать, с усталыми глазами и планшетом, зажатым в руке. — Гейкер Дарья Александровна, помните меня?

Аня неопределённо кивнула. Помнила или просто узнавала интонацию, с которой все тут разговаривали: бережно, но без тепла, будто боялись разбить что-то хрупкое и заодно испачкать руки. Медсестра присела на край стула, положила планшет на колено.

— Как самочувствие?

— Нормально.

Технически, Аня даже не соврала.

Когда не понимаешь, где заканчивается тяжесть в голове и начинается всё остальное, сложно трезво оценивать собственное самочувствие.

— Голова кружится?

— Иногда.

— Тошнота, рвота?

— Нет.

Гейкер задала ещё несколько вопросов — какое сегодня число, какой год, кто руководитель округа, а Аня отвечала на автомате, глядя в окно на серое небо. Медсестра для проформы попросила посчитать в обратном порядке от ста, вычитая по семь, и удовлетворённо кивнула, услышав «девяносто три».

— Ну что ж, — сказала Гейкер, делая пометку в листе, — динамика хорошая. Отёк спадает, неврологический дефицит минимальный. Комиссия приняла решение об амбулаторном лечении.

— Значит, домой? — вопрос вырвался у Ани прежде, чем она успела о нём подумать.

— Домой. Вот список назначений, — медсестра протянула сложенный вдвое лист, — маннитол больше не нужен, а дексаметазон снижаем постепенно, схема расписана. Если появится сильная головная боль, рвота, судороги — сразу к нам, не дожидаясь ничего. И сама ничего не принимаешь без назначений. Если есть вопросы – лучше не поленись дойти.

Аня молча взяла листок. Бумага показалась неожиданно тяжёлой.

— И ещё, — Гейкер понизила голос, хотя в палате больше никого не было, — с памятью такое бывает. Пробелы. Иногда возвращается частями, иногда нет. Не гонитесь за этим специально, само придёт, если придёт.

Она поднялась, поправила халат.

— Одеваться будете? Вещи в шкафу. Пальто там же.

Аня поднялась с кровати слишком резко. Палата качнулась, и на секунду перед глазами расплылось белое пятно потолка. Ухватившись за спинку кровати, она подождала, пока головокружение отступит, и только потом подошла к шкафу.

Пальто действительно висело внутри чужое, чуть влажное, пахнущее не то бензином, не то машинным маслом какой-то дежурной машины. Своё, вязаное, так и осталось лежать где-то там, где её нашли. Об этом ей никто не сказал, а спрашивать не хотелось.

Одевалась она медленно, будто разучилась. Пуговицы никак не попадали в петли, а руки, обычно такие послушные, привыкшие к пробиркам и предметным стёклам на занятиях теперь двигались чужими, неповоротливыми движениями, будто она смотрела на себя со стороны и одновременно неумело управляла кем-то другим.

В маленьком зеркале над раковиной отразилось лицо, которое Аня узнала не сразу. Бледное, будто из него выкачали не только кровь, но и что-то ещё, более важное. Синяк у виска уже отливал жёлтым по краям. Она долго смотрела на своё отражение, ожидая хоть какого-то отклика внутри – злости, страха, чего угодно, но там, где раньше жили чувства, было ровно и пусто.

Коридор встретил её обычной утренней суетой. Мимо провезли каталку с кем-то похрапывающим; две санитарки, посмеиваясь, тащили баки с бельём; из приоткрытой двери одной из палат доносился слишком громкий сериальный смех. В конце коридора, у окна, топталась целая делегация с воздушными шариками и тортом в пластиковой коробке – судя по всему, к кому-то приехали на день рождения.

Аня остановилась, глядя на розовые шарики, качавшиеся на сквозняке. У неё тоже был день рождения. Три дня назад. Или два — она уже сбилась со счёта.

Сопровождающий солдат, дожидавшийся её у сестринского поста, вежливо кашлянул.

— Готовы?

Она не ответила, а просто пошла вперёд, мимо шариков, мимо чужого праздника, чувствуя, как внутри, там, где должна была быть боль, разрастается что-то куда более неприятное: гладкая, вежливая пустота, в которой не осталось места даже для того, чтобы позавидовать чужому счастью.

Лифт вёз их вниз слишком долго. В зеркальной стене кабины Аня снова увидела себя – маленькую фигуру в чужом пальто, зажатую между двумя незнакомыми санитарами и на мгновение ей показалось, что это вовсе не она, а кто-то, кого запихнули в её тело по ошибке и забыли предупредить, как им теперь пользоваться.

Двери разъехались с металлическим лязгом.

На улице их встретил тот же самый мороз, что и всегда — колючий, деловитый, равнодушный. Молодой солдат, приставленный сопровождать её до общежития, шёл рядом, держа руки в карманах шинели и явно тяготясь молчанием.

Они прошли мимо площади — той самой, бывшего перекрёстка, где играли дети. Кто-то слепил снежную бабу с глазами из угольков и веткой вместо носа, кто-то катался с горки на куске картона. Дальше по проспекту медленно тащился бронированный грузовик коммунальщиков, сгребая снег к обочине.

Аня остановилась и долго смотрела на детей, будто впервые в жизни увидела что-то невероятно странное.

— Пойдёмте, — тихо поторопил солдат, — замёрзнете.

Она пошла. Снег скрипел под ботинками с каким-то отдельным, самостоятельным звуком, будто шёл не она, а кто-то рядом. Солдат придерживал её за локоть на скользких местах и каждый раз Аня чуть вздрагивала от прикосновения, не сразу понимая, откуда оно.

Мимо, обгоняя их, пробежали двое мальчишек с санками. Один зацепился полозом за сугроб, кувыркнулся, тут же вскочил и, хохоча, помчался дальше следом за приятелем. Аня проводила его взглядом чуть дольше, чем следовало, как будто ждала, что он вот-вот обернётся и скажет что-то важное. Мальчишка не обернулся.

На углу торговали пирожками с лотка. Женщина в тулупе перекрикивалась с покупателем через облако пара от кипящего в термосе чая. Запах теста и подгоревшего масла на секунду перебил больничный запах хлорки, всё ещё стоявший у Ани в носу, и в животе неожиданно свело: то ли от голода, то ли просто потому, что тело продолжало быть телом, что бы там ни творилось у него внутри.

Она чуть не остановилась у лотка. Рука сама потянулась к карману, а после вспомнила, что в этом пальто нет денег. Надо же ж ей было их переложить!

Прошли мимо занесённой снегом детской площадки. Качели скрипели на ветру, медленно, будто их кто-то невидимый только что покинул. Аня отчего-то представила, что вот сейчас из-за сугроба выйдет Максим, отряхивая шапку, и скажет что-то вроде «ну ты и копуша», и они вместе пойдут домой, как обычно.

Никто не вышел.

Она моргнула, и картинка растворилась так же легко, как и появилась, будто и не было её вовсе.

— Тут налево, — тихо сказал солдат, хотя дорогу она и без него знала наизусть.

Аня послушно свернула. Ноги несли её сами, привычным маршрутом мимо трансформаторной будки, разрисованной чьими-то давними граффити, мимо магазина с забитой фанерой витриной, мимо лавочки, на которой летом всегда сидели старушки. Сейчас на лавочке лежал ровный, нетронутый сугроб.

У подъезда солдат остановился.

— Дальше сами дойдёте?

Аня кивнула, хотя не была до конца уверена, что вообще поняла его вопрос. Она смотрела на знакомую железную дверь, на облупившуюся краску возле звонка, на трещину в стекле над козырьком – всё было ровно таким же, каким было всегда, и почему-то именно эта одинаковость царапала где-то внутри, не давая зацепиться ни за одну ясную мысль.

Солдат ещё потоптался немного, явно ожидая какой-то реакции, не дождался и, козырнув, пошёл обратно тем же путём, каким они пришли.

Аня толкнула тяжёлую дверь подъезда.

Дверь квартиры неохотно открылась. В прихожей до сих пор стояли ботинки Максима – рабочие, со стоптанным левым каблуком и сбитым правым носком. Кирпичи он что ли ими пинал?

Аня остановилась перед ними, не решаясь сделать ни шага дальше.

На кухне жёлто светилась голая лампочка. Кастрюля так и стояла на плите. Интересно, еда внутри уже стала новой формой жизни или ещё цела?

На столе – белая кружка со сколами на ручке.

Аня взяла её в руки. Осторожно, будто та могла рассыпаться. На самом дне засохли бурые разводы недопитого чая. Три ложки сахара. Она так и не спросила, откуда он всегда знал.

Ноги подкосились сами собой, и девушка медленно осела на пол у холодильника, прижимая кружку к груди. Плакать не получалось – будто из неё вычерпали и это тоже.

Тело справлялось и без неё.

Кружка выскользнула из рук.

Звук – глухой, керамика о линолеум, не разбилась, покатилась, — и этот звук почему-то оказался последней каплей, хотя должен был быть таким незначительным, таким ничтожным на фоне всего остального.

Дыхание сбилось.

Вдох – короткий, рваный, будто кто-то дал под дых.

Ещё вдох.

Воздуха всё равно не хватало, хотя она вроде бы дышала, вроде бы даже часто, слишком часто, – а грудь всё равно горела так, будто её придавили чем-то тяжёлым.

Максим.

Три ложки сахара.

Она не спросила. Никогда не спросила, откуда он знал.

Теперь… уже и не спросит.

Горло свело в узел, тугой, каменный, и звук, который из неё вырвался, был вообще не похож на плач — что-то среднее между смехом и лаем, короткое, некрасивое, само себя пугающее.

Аня зажала рот ладонью. Не потому, что боялась разбудить – будить было некого, – а просто потому… что звук этот казался чужим, будто издавал его кто-то другой, засевший внутри неё.

Ботинки в прихожей.

Стоптанный левый каблук.

Он же собирался их зимой поменять. Говорил, что весной купит новые, ибо Аня всё время в них мёрзла, когда надевала.

Кто теперь мёрзнет?

Аня согнулась пополам, лбом в холодную дверцу холодильника, и затряслась – крупно, некрасиво, – а слёз всё не было.

Совсем.

Она попыталась – специально, зажмурившись до искр в глазах, – выдавить из себя хоть что-то, хоть каплю, – и не смогла. Внутри было сухо, как в консервной банке.

Зазвенело в ушах.

Смешок вырвался снова – и снова испугал её саму, – и снова она вжала кулак в зубы, прикусила до боли, лишь бы не издавать больше этот звук, а он всё равно выходил, толчками, помимо воли, будто в груди застряло что-то живое и билось наружу.

Куриный бульон. И специи.

Она хотела закричать. По-настоящему, так, чтобы стены затряслись, чтобы сорвать голос, охрипнуть и никогда больше не говорить – открыла рот, – и снова ничего. Только этот сухой, судорожный кашель, разрывающий грудь изнутри, и никакого облегчения.

Руки тряслись.

Она вцепилась ими в собственные плечи, впилась ногтями сквозь свитер – его свитер, она сама надела его свитер! – и качнулась вперёд-назад, вперёд-назад, будто это могло помочь, будто это могло собрать её обратно по кусочкам.

Он спал тогда, укрывшись пледом, будто тот был бронированной сталью.

Он больше не спит.

Он вообще больше нигде.

Аня обхватила колени руками. Раскачивалась.

Потом вдруг застыла.

Потом снова начиналось.

Так продолжалось долго.

Аня разы не считала – впрочем, всё равно бы не получилось. Она просто существовала внутри этого рваного, бессвязного состояния, где не было ни начала, ни конца, только повторяющиеся вспышки.

Ботинки;

Бульон;

Кружка и «три ложки»

И снова, и снова, по кругу, без остановки, без всякого смысла!

В какой-то момент тело просто отключилось.

Она осталась сидеть на полу, спиной к холодильнику, колени к груди, и смотрела в одну точку на стене, где отходили обои, ни о чём уже не думая, просто пустая, вычерпанная, с сухими глазами и содранным изнутри горлом.

В таком виде её и застал стук в дверь.

С трудом найдя в себе силы, чтобы подняться или встать хотя бы на четвереньки, Аня доползла до двери.

— Открывай, это я! — донёсся из-за двери голос Леры.

Аня не помнила, как ей вообще удалось провернуть такое сложное действие, как открытие двери и встретить гостью в адекватном виде.

На пороге стояла Лера — в съехавшей набок шапке, с пакетом, из которого торчало горлышко термоса и что-то, завёрнутое в фольгу.

— Ты чего дверь не открывала, я тут пять минут отплясываю... — начала было подруга, но осеклась, увидев лицо Ани. — Ух ты…

Лера молча прошла внутрь, закрыла за собой дверь и, ловко скинув с себя зимнюю курточку, заботливо помогла Ане добраться до кухни. Вскоре она деловито расставила кружки и разлила по ним что-то горячее.

Запах был совсем не чайный.

— Пей. Лечебное, — коротко сказала она, перехватив вопросительный взгляд Ани.

Аня послушно сделала глоток.

Обожгло не только горло.

— Ты как вообще? — спросила Лера уже без напускной бодрости.

— Не знаю, — честно сказала Аня. — Никак.

Вскрыть бы вены, заляпать бы кровью весь пол!

— В округе уже все обсуждают, — сказала она, крутя в руках свою кружку. — Официально — бандитский набег, залётные. С севера, кажется. Патрули, говорят, усилят на границе.

Аня промолчала.

— Прости, — тут же спохватилась Лера, — я не в том смысле. Просто не знаю, как надо. Что вообще говорят в таких случаях.

— Никто не знает, — тихо сказала Аня. — Все живём в первый раз.

Некоторое время они просто сидели, слушая, как потрескивает фитиль керосинки и как за окном воет ветер, гоняя позёмку по опустевшему двору.

— Хочешь, я останусь? — спросила Лера. — На ночь. Мне не сложно, честно.

— Не надо, — покачала головой Аня. — Правда. Мне… я сейчас хочу…

Лера кивнула и долго, внимательно смотрела на подругу, явно взвешивая, стоит ли настаивать.

— Ладно, — наконец сказала она. — Но я завтра приду. И насрать мне, что ты там будешь говорить.

Обнявшись на пороге – крепко, до хруста в рёбрах, девушки попрощались. Лера ещё раз обернулась у лестницы, будто хотела сказать что-то ещё, но лишь махнула рукой и начала спускаться.

Аня закрыла дверь на все замки и вернулась на кухню. Взгляд её упал на календарь над раковиной — тот самый, где чёрным маркером было выделено восемнадцатое декабря. День экзамена. День рождения.

Она долго смотрела на эту дату, будто надеялась, что от одного взгляда число сотрётся, а вместе с ним сотрётся и всё, что случилось после.

Не стёрлось.

Мысли, которые весь день ходили где-то по краю сознания, не решаясь подойти ближе, теперь встали прямо перед ней — спокойно, буднично, без всякой драмы.

Не было ни слёз, ни отчаяния.

Больно ли умирать?

Пожалуй, об этом стоит подумать.

Аня поднялась с пола и пошла одеваться. В мыслях царила удивительная чистота. Где же этот хаос, где эта буря?

Пожалуй, сегодня всё будет решено.

Свитер Максима — тот, растянутый, с вытертыми локтями, который она вечно у него воровала. Его же шапку. Сама, без чужих напоминаний, замотала шарф — туго, так, как учил он.

Взгляд зацепился за ключи на тумбочке. Она пожала плечами и оставила их лежать.

На лестничной клетке снова тускло мерцала та же лампочка, что и всегда. И, привалившись плечом к стене, там снова стоял дядя Антон — в майке и растянутых трениках, несмотря на гулявший по подъезду мороз.

— Анна Денисовна! — расплылся он в широкой, совершенно счастливой улыбке. — А я как знал, что вас встречу! Чуйка!

Что-то окончательно разрушилось.

Он полез в карман и, покачнувшись, выудил оттуда несколько мятых купюр.

— Во! Гляньте! Отыгрался! Всё, как я и г-говорил! — гордо сообщил он, суя ей в руки деньги. — Тут четыреста. Максиму Кириллычу передайте, будьте добры — он мне двести одалживал, ну а я, значицца, с процентом решил, по-честному...

Аня посмотрела на деньги в своей руке. Простые, мятые, пахнущие табаком бумажки.

— А то он мне их сегодня утром не даст, поди, забыть, — продолжал бормотать дядя Антон, уже раскачиваясь на пятках от переполнявшей его гордости. — Скажите, чтоб не сердился, что задержал. Игра есть игра, у Давида принцип...

Где Максим он не спросил.

— Передам, — тихо сказала Аня.

Больше слов у неё не нашлось.

— Вот и славно! — довольно кивнул дядя Антон и, развернувшись, побрёл наверх, что-то напевая себе под нос. У самой двери он всё же обернулся: — Анна Денисовна! Вы там это... тепло одевайтесь, мороз-то какой!

Аня зажала купюры в кулаке так, что побелели костяшки, и продолжила спускаться.

Тяжёлая дверь подъезда поддалась не сразу — примёрзла, как всегда в такие морозы, — и Ане пришлось налечь на неё плечом. Магнитный замок домофона щёлкнул вхолостую.

Мороз с готовностью ударил по лицу.

Двор был расчищен ровно настолько, чтобы протоптать узкую тропинку к воротам, дальше начинались нетронутые сугробы, синевато поблёскивавшие в свете одного из двух работавших фонарей.

Второй фонарь мигал, но так и не решался погаснуть окончательно, будто сам сомневался, стоит ли.

Аня застегнула куртку не до конца — не смогла унять руку достаточно, чтобы попасть в последнюю пуговицу, — и просто сунула кулак с зажатыми купюрами в карман.

Купюры были тёплыми.

От чужого кармана, наверное.

Или от её собственной ладони.

Она пошла через двор, не оглядываясь на окна. Своё осталось тёмным, единственным тёмным во всём подъезде.

На секунду в голове мелькнуло что-то вроде мысли, что стоило бы, наверное, оставить свет включённым.

Для кого?

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

У ворот покосившийся столб держал на себе кусок картона с полустёртым объявлением о поиске сбежавшей кошки. Аня скользнула по нему взглядом и вышла на проспект.

Идти оказалось на удивление легко. Ноги слушались, дыхание было ровным — куда ровнее, чем всё последнее время, — и где-то внутри, за грудиной, поселилась странная, почти умиротворяющая пустота.

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

Слова рождаются, плесневеют и умирают.

Аня была уверена, что знает, куда идёт.

Она шла, не разбирая толком дороги, просто позволяя ногам нести себя туда, куда несли. Дворами, проходными арками, мимо тёмных окон и тарахтящих где-то вдалеке генераторов. Мимо неё пару раз проехал патрульный автомобиль, но каждый раз она ныряла в арку.

Привычка, должно быть. Максим приучил.

Дорога сама вывела её к заливу.

Здесь округ заканчивался — глухим бетонным забором с ржавой колючкой поверху, тянувшимся вдоль всего берега. Летом тут дежурили патрули, следили за рыбаками и контрабандистами; зимой же, когда залив промерзал настолько, что по нему можно было идти пешком хоть до самого горизонта, охрана заметно слабела.

Экономили людей для южной границы.

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

Слова рождаются, плесневеют и умирают.

Путь рождается, плесневеет и умирает.

Про брешь в заборе знал, кажется, весь округ — и все молчаливо делали вид, что не знают. Через неё бегали за контрабандным куревом мальчишки, через неё же старики иногда пробирались к старой пристани половить корюшку, пока патруль смотрел в другую сторону. Максим как-то по пьяни хвастался, что первый раз пролез туда лет в шестнадцать.

Аня нашла её почти сразу: покосившийся лист профнастила, державшийся на честном слове одного нижнего болта. Отогнула край, ободрав ладонь о ржавый металл, и протиснулась наружу.

За забором мир менялся мгновенно.

Не было фонарей, не было даже ничего, что напоминало бы гул живого карантинного округа. Только огромное, абсолютно плоское, слепящее темнотой пространство залива, за которым угадывались черты сопки.

С другой стороны – Эгершельд.

Снег тут лежал нетронутым, без единого следа, и скрипел под ногами так гулко, что Ане казалось — слышно на весь округ.

Больно ли умирать?

Он не ответил.

Аня пошла вдоль забора.

Туда, где угадывались остовы недостроенных корпусов. Их начала возводить какая-то компания незадолго до блэкаута, а потом бросила.

Голый каркас, ржавая арматура, торчащая из бетона.

Между двумя корпусами – узкий проход.

Дальше – тупик: сплошная стена, ящики, остов какого-то крана, завалившегося набок ещё лет десять назад.

Тупик – это хорошо. Тупик – это правильно.

Идти вперёд, если некуда возвращаться, не страшно.

Аня зашла туда и остановилась.

Мысли рождаются, плесневеют и умирают.

Слова рождаются, плесневеют и умирают.

Путь рождается, плесневеет и умирает.

Люди рождаются, плесневеют и умирают.

Больно ли умирать?

Тихо.

Слишком тихо.

Тишина рождается, плесневеет и умирает?

Аня вслушивалась в эту тишину, как будто она могла что-то ей сказать, а тишина молчала, как молчал теперь весь мир, как молчала кастрюля на плите, как молчали ботинки в прихожей.

Надо, чтобы услышали!

Рука сама потянулась к какой-то железяке, валявшейся у ноги – обломок трубы, обмороженный, шершавый.

Аня взяла его.

Ударила по ржавому боку контейнера. Звук вышел глухой, короткий, будто и он тоже испугался и сразу заткнулся.

Мало. Мало!

Ещё, ещё! Ещё звуков!

Аня ударила ещё раз. И ещё.

С каждым разом сильнее, размашистее, так, что плечо заходилось от отдачи, а с контейнера сыпалась ржавая труха вперемешку со снегом.

Звук множился, отражался от бетонных стен, летел куда-то вверх, в темноту, туда, где, наверное, были звёзды, а может, и не было ничего.

Так-то лучше…

Она бросила трубу и закричала изо всех сил. Интересно, патрульные на стене услышат?

Мама!

Маму Аня не помнила. Отец рассказывал, что та ушла из семьи, когда Ане не было и года.

Папа!

Отец погиб где-то на юге Владивостока. Желанов никогда в подробностях не рассказывал, хотя знал всё.

Арсений!

Старший брат, которого Аня уже и забыла за восемь лет жизни в одиночестве. Что с ним тогда случилось?

Максим!

Она даже не поняла, что это она произнесла вслух, а не просто подумала. Слова сыпались изо рта сами, вперемешку с паром от дыхания, застывающим на морозе.

«— Максим, ну мать твою…»

Аня начала смеяться – снова этим страшным, лающим смехом, и одновременно с этим по щекам вдруг потекло, горячо, обжигающе, будто прорвало и там тоже.

Слёзы и смех выходили одним и тем же движением лица, одной и той же судорогой, и она уже не различала, где кончается одно и начинается другое.

Она стукнула кулаком в грудь. Раз. Другой.

Больно ли умирать?

— Ну давай! Давай! — кричала Аня так, что после первого же слова в горле поселилась адская боль.

Голос отражался от бетона и возвращался к ней самой, ломаный, чужой, будто отвечал кто-то ещё.

— Ну же!

Тишина рождается.

Тишина плесневеет.

Тишина умирает.

Где-то далеко, там, раздался хруст. Не такой, какой оставляют лёгкие птичьи лапы или сорвавшаяся с крыши снежная шапка.

Неужели?

Аня замерла с занесённым кулаком.

Она перестала дышать и весь мир вдруг сузился до одной точки во тьме между двумя корпусами, откуда доносился этот звук.

Ещё шаг.

Ещё.

Аня опустила руки.

Слёзы капали на шею, грудь, руки.

Больно ли умирать?

Стояла и ждала, уже даже не всхлипывая и не смеясь. Просто вслушиваясь в приближающийся хруст снега с полной ясностью.

Мысли рождаются, гниют и умирают.

Слова рождаются, гниют и умирают.

Путь рождается, гниёт и умирает.

Убивать себя – законно!

Тени родились.

Их было не меньше трёх – сгорбленные, дёргающиеся силуэты, вываливающиеся из провала между корпусами один за другим… Двигались они рывками, неровно, то замирали на долю секунды, то бросались вперёд разом, слишком быстро для того, во что превратилось их тело.

Аня не сдвинулась с места.

Хруст снега – уже совсем близко, уже с каждой стороны, – и низкий, мокрый звук дыхания, ни на что человеческое не похожий.

Она сделала шаг вперёд.

В нём не было ни грамма храбрости.

Только облегчение.

Больно ли умирать?

Невозможное, неописуемое облегчение от того, что решение наконец приняли за неё, что не надо было больше ничего терпеть, ждать, разбираться.

Можно просто идти.

Ближайшая тень бросилась на неё.

Аня раскинула руки – то ли обнимая, то ли сдаваясь, – и в последнюю долю секунды успела увидеть жёлтые, мутные глаза совсем рядом с собственным лицом.

Что-то с силой рвануло её вбок.

Мир перевернулся.

Снег, небо, снова снег – и следом взметнулось что-то рыжевато-красное, слишком яркое для этой темноты. Лицо обдало жаром, хоть нечто его и прикрыло куском ткани.

Кто-то коротко выругался в стороне, по-мужски, зло и деловито, без всякой паники – и тени, извиваясь, вспыхнули одна за другой, превращаясь в силуэты, обведённые огнём.

Крик заражённых врезался в уши.

Мгновение – и её саму уже тащили.

Большая рука в плотной перчатке крепко держала её за запястье. Аня пыталась было освободить руку, но это показалось ей невозможным.

— Стой! Твою мать, да стой ты!..

Аня не стояла.

Она рвалась во все стороны сразу, ногами, локтями, всем, чем можно было рваться и в какой-то момент её собственные зубы сомкнулись на чужой руке, вцепившейся в запястье.

— А-а, ЧЁРТ! Да что с ней… держи её, держи!

Второй голос, моложе, сорванный.

Огонь позади разрастался, гудел, пожирал темноту оранжевыми языками, и в его свете метались уже не тени, а люди, силуэты – кто-то бежал, кто-то падал.

Аня не запомнила, как оказалась на плече.

Бежали. Долго.

Или недолго?

Скрип ступеней вниз.

Запах пыли, сырого бетона, старых овощей.

Тяжёлая металлическая дверь захлопнулась за спиной с таким грохотом, что у Ани заложило уши, а следом – тишина, внезапная, абсолютная, будто мир снаружи выключили одним щелчком.

Кто-то завозился в темноте. Чиркнула зажигалка, потом щёлкнул тумблер – и над головой нехотя, с мерцанием, зажглась тусклая лампочка, свисавшая с потолка на голом проводе.

Аня замерла.

Помещение оказалось подвалом какого-то бывшего магазина – полки вдоль стен, местами пустые, местами заставленные консервными банками без этикеток; в углу горела буржуйка, а рядом с ней были свалены тюки одеял и пара разномастных рюкзаков, туго набитых и готовых в любую секунду отправиться дальше. Пахло дымом, железом и чем-то кислым.

Тот, что повыше, стягивал с лица противогаз – резким, привычным движением, будто делал так уже тысячу раз. Под маской обнаружилось узкое, немного вытянутое лицо, лет двадцати двух, с рассечённой старым шрамом бровью, от чего та казалась поделённой надвое.

Второй, помладше, лет двадцати, с растрёпанными светлыми волосами, торчащими из-под шапки, всё ещё держал в руке пустую бутылку с обмотанным тряпьём горлышком.

— Ну и кто это тут у нас, — сказал старший, садясь на ящик напротив Ани, потряхивая укушенной кистью. — Даня, — коротко представился он, кивнув на себя, — а это Марк. А ты?

Аня молчала. Взгляд блуждал по подвалу, не задерживаясь ни на чём.

— Эй. — Даня щёлкнул пальцами перед её лицом. — Тебя как звать?

— Оля, — выдавила она наконец, не задумываясь толком, откуда взялось это имя.

Какая, на хрен, Оля?

— Оля, значит, — повторил Даня без всякого выражения. — И что Оля забыла ночью у забора, в чужом свитере, с искусанными в кровь губами и с башкой, перемотанной больничным бинтом?

— Гуляла.

Марк фыркнул где-то в стороне, ставя бутылку на пол.

— Гуляла она, — повторил он. — Ты б ещё сказала, что вышла подышать воздухом.

— Дай сюда куртку, — сказал Даня.

— Что?

— Куртку дай.

Аня непонимающе прижала руки к груди, но Даня уже наклонился и вытащил у неё из кармана то, что там лежало, — смятые купюры. Развернул одну, посмотрел на печать.

— Рубли, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Свеженькие. Значит, из округа ты сегодня и вышла. Причём не через КПП, а через ту дыру у залива – иначе патруль бы тебя раньше нас на кусочки собрал.

— Я не…

Даня усмехнулся.

— Так, — перебил он и вытянул из-за пояса пистолет — не направляя его на неё, просто положил на колено, будто между делом, но так, чтобы она видела. — Кто ты, откуда, и какого чёрта орала посреди ночи, зная, что на такой шум сползётся весь квартал заражённых?

Аня смотрела на пистолет. Страха не было — только огромная усталость, будто вопрос требовал от неё сил, которых физически не осталось.

— Аня, — сказала она тихо. — Коршунова Анна.

— Из округа?

— Да.

— Зачем вышла?

Она не ответила. Марк подошёл ближе, присел рядом с Даней.

— Зачем вышла, я спрашиваю, — повторил Даня, чуть жёстче.

— Чтобы умереть, — сказала Аня, и голос сорвался на последнем слове, будто оно оказалось слишком большим для горла.

В подвале стало тихо.

Слишком тихо.

Тишина рождается, плесневеет и умирает.

— Так, — сказал Даня уже другим тоном, убирая пистолет обратно за пояс. — Э-э-э… тут поподробнее бы что ли.