Czytaj książkę: «Друг детства»

Глава 1

До деревни, в которой я собиралась встретить Новый год, мы так и не доехали. Зато приехали в ту, о которой я почти двенадцать лет старалась не думать.

Началось всё с Лизкиного приглашения. Ещё в середине декабря она объявила, что последний студенческий Новый год мы обязаны провести так, чтобы потом было стыдно рассказывать детям и приятно вспоминать самим. Под это заманчивое обещание её родители выделили нам загородный дом, восемь человек скинулись на продукты, а я купила красное платье, которое теперь лежало на дне сумки и совершенно не вязалось с происходящим. Впрочем, ещё утром тридцатого декабря всё шло прекрасно. Мы с Лизкой сдали последний зачёт, загрузили в машину её брата пакеты, две сумки и коробку с тортом и выехали из города. Остальные должны были подтянуться к вечеру. Я сидела сзади, придерживала торт на поворотах и думала о том, что впервые за несколько месяцев могу никуда не торопиться.

А дальше начался нежданчик. Сначала навигатор увёл нас с дороги из-за аварии на основной трассе. Вежливо так и механически предложил объезд. Потом, когда закончилась нормальная асфальтированная и расчищенная от снега дорога, а по обе стороны от нашей машины выросли заснеженные ели, бодро сообщил, что до места назначения осталось сорок семь минут.

— Он нас через лес ведёт, — заметила я, вглядываясь в экран между передними сиденьями. — Лиз, может, всё-таки вернёмся?

— Здесь нормальная дорога, летом ездили, — отозвался её брат Антон. — Через Бережки выскочим на трассу. Сейчас главное — не останавливаться.

Название я услышала, но не сразу сообразила. Слишком неожиданно оно прозвучало среди Лизкиных голосовых сообщений, шелеста пакетов и музыки. Бережки… Я повторила его про себя, посмотрела в окно и вдруг узнала поворот, хотя узнавать там было почти нечего: тёмный лес, белые обочины, косой снег в свете фар. Когда-то на этом месте стояла сосна с раздвоенным стволом. Мы с бабушкой называли её рогатой и всегда кивали ей, когда ехали мимо на старом автобусе. Сосна стояла и теперь. Только одна её верхушка была обломана.

— Я здесь была, — сказала я, подавшись вперёд. — У меня бабушка в Бережках жила.

— Правда? — Лизка обернулась и улыбнулась. — Ну вот, хоть один человек знает, куда мы едем. А то я уже думаю, что нас заманивают в лес, чтобы съесть.

Я тоже улыбнулась, но ответить не успела. Машину качнуло, снизу раздался короткий неприятный скрежет. Антон выругался, сбросил скорость, и ещё через несколько метров мы остановились. Музыка продолжала играть, дворники торопливо сгребали снег, а он сидел, вцепившись в руль, и смотрел перед собой с таким выражением на лице, что спрашивать, всё ли в порядке, как-то расхотелось.

В порядке было далеко не всё. Пока Антон ползал возле машины с фонариком, выяснял что-то по телефону и снова ругался, я выбралась наружу. Ветер сразу полез под воротник пуховика. Снег бил в лицо, цеплялся за ресницы, а за стеной белой крупы виднелись первые деревенские дома. Один из них я узнала по высокому крыльцу. Летом под ним лежал рыжий пёс, которого я боялась первые два дня, а потом кормила украдкой бабушкиными котлетами. Теперь у крыльца стоял снегоход. Пса, конечно, уже не было.

Минут через двадцать из этого дома вышел мужчина в ватнике, помог Антону вытолкнуть машину к обочине и забрал нас всех к себе. Его жена поставила чайник, подвинула к батарее нашу мокрую обувь и, даже не спросив, хотим ли мы есть, принялась разогревать суп. На кухне пахло жареным луком и хлебом. За окном быстро темнело, хотя было едва половина четвёртого, а над столом тикали часы с нарисованными на циферблате подсолнухами.

— Ты чья будешь? — спросила хозяйка, прищурившись на меня поверх очков. — Что-то лицо знакомое.

— Нина Павловна была моя бабушка, — ответила я. — На Садовой жила. Я к ней летом приезжала.

Женщина замерла с половником в руке, а потом всплеснула радостно всплеснула руками.

— Маринка?! Господи, да ты же совсем взрослая! А я гляжу — вроде наша, а узнать не могу. Ты меня-то помнишь? Тётя Валя я. У меня ещё коза была, ты всё просила её погладить.

Козу я помнила прекрасно. Она как раз не давала себя гладить и однажды съела завязку от моей панамы. Саму тётю Валю пришлось узнавать заново. В памяти она осталась большой, громкой, с чёрной косой, которую носила вокруг головы. Теперь волосы у неё были короткие и седые, но голос не изменился. Даже странно стало: я успела вырасти, поступить в университет, почти его закончить, а она всё так же говорила «Маринка», словно я вчера убежала от неё, зажав в ладони тёплое варёное яйцо.

— Двадцать два уже, — сказала я, почему-то смутившись. — На последнем курсе учусь.

— Ну надо же… А мама как? Здорова? Дом-то ваш стоит. Мы с Виктором приглядываем, насколько можем. Он осенью доску на крыльце менял, совсем трухлявая стала. Я матери твоей звонила, говорила.

Мама про доску мне не рассказывала. Мы вообще редко говорили о бабушкином доме. После её смерти мама собиралась его продать, но то покупатели не находились, то ей самой становилось жалко. Потом выяснилось, что продать старый дом в деревне, где зимой оставалось меньше двадцати жителей, не так-то просто. Дом сохранился в нашей жизни строчкой в квитанциях и маминым вечным «надо будет как-нибудь съездить». Мы так и не съездили.

Телефон Антона ожил на краю стола. Он выслушал ответ, закрыл глаза и потёр переносицу.

— Эвакуатор будет только завтра. И то если дорогу расчистят.

— А сегодня что? — посмотрела на брата Лизка, сразу перестав улыбаться.

— А сегодня ничего, — развёл он руками. — На трассе опять перекрыли участок, там фура поперёк встала. Со стороны района тоже уже не пробиться. Нам велели ровно сидеть на попе.

Тётя Валя спокойно поставила перед ним тарелку.

— Вот и сидите. Наверху две комнаты пустые, постель дам. В такую погоду чего метаться? К утру, может, и пурга стихнет.

Лизка посмотрела на меня. В её взгляде было столько виноватого отчаяния, будто снег выпал по её личному распоряжению. Я пожала плечами и взяла ложку. Пока мы были в тепле, при еде и даже с целым тортом, катастрофа казалась довольно скромной. Родителям я написала, что мы застряли по дороге, но всё хорошо. Мама тут же позвонила, и на слове «Бережки» замолчала так надолго, что я проверила, не пропала ли связь.

— Только в дом не ходи, Марин, — попросила она наконец. — Там холодно, печь столько лет не топили. Переночуете у Валентины Ивановны, а завтра вас заберут.

— Я просто посмотрю, мам, на дом. С улицы.

— Ну какая улица?! Уже темнеет.

— Да здесь же два шага.

Она вздохнула, и я услышала на заднем плане телевизор. Мама была у своей сестры, в другом городе, куда уехала на праздники ещё вчера. Наверное, сидела сейчас на диване с чашкой чая и представляла наш дом таким, каким мы оставили его после похорон бабушки. Я тоже почему-то представляла его летним. С распахнутыми окнами, полосатой дорожкой в сенях и большой жестяной миской клубники на столе.

— Ключ у Валентины Ивановны, — сказала мама. — Если всё-таки пойдёшь, позвони мне потом.

После супа Лизка с Антоном поднялись наверх звонить родителям и спасать праздник хотя бы по телефону. Я надела пуховик, а тётя Валя достала из кухонного шкафчика связку ключей. Бабушкин сразу узнался: большой, потемневший, с круглым отверстием в головке. К нему всё ещё была привязана выцветшая красная ленточка.

— Калитку замело поди, зайдёшь сбоку, там штакетина снята, — объяснила она, отдавая мне ключ. — Только осторожно. И долго не стой на одном месте, замёрзнешь. У вас там света нет, Виктор осенью автоматы выключил. Фонарик дать?

— У меня в телефоне есть.

— Телефон побереги. Вот, возьми, — сунула она мне небольшой фонарь, поправила на моём плече воротник, как делала когда-то бабушка, и отвернулась к плите. Я вышла прежде, чем она успела заметить, что у меня дрогнули губы.

На улице снег шёл уже медленнее, зато ветер сделался сильнее. Он гнал по дороге белые струйки, швырял их в заборы и свистел в проводах. Я помнила эту улицу широкой, почти бесконечной. В детстве путь от бабушки до магазина казался целым путешествием: мимо колодца, мимо дома с синими наличниками, мимо палисадника, в котором росли самые высокие в мире георгины. Теперь до поворота я дошла за три минуты. Колодец стоял на месте, только вместо ведра на цепи у него появилась глухая крышка. Дом с синими наличниками был тёмным, а в бывшем палисаднике торчали из снега тонкие яблоневые ветви.

У нашего забора я остановилась. Дом показался мне таким маленьким. Совсем не таким, в каком я жила три самых счастливых лета подряд. Низкая крыша, два окна на улицу, крыльцо сбоку. Краска на наличниках облупилась, сирень разрослась так, что закрывала половину стены, а у калитки лежал сугроб чуть ли не выше меня. На мгновение мне стало обидно — за дом, за бабушку и за себя, потому что я ждала чего-то другого. Хотя чего именно, не смогла бы объяснить. Наверное, что сейчас откроется дверь и бабушка скажет: «Ну что стоишь? Иди, руки мой. Картошка стынет».

Я отыскала проход в заборе, протиснулась боком и сразу провалилась в снег почти по колено. Снег сразу же набился в сапоги. Добираясь до крыльца, я успела пожалеть и о своём любопытстве, и о том, что не взяла у тёти Вали лопату. Перед ступеньками намело особенно много. Я посветила фонарём, нашла под белой шапкой край нижней ступени и попыталась сгрести снег ногой.

— Таким способом до весны не управишься, — раздался за спиной чей-то голос.

Глава 2

Я резко обернулась, едва не выронив фонарь. У пролома в заборе стоял мужчина с лопатой наперевес. Свет фонаря выхватил тёмную куртку, вязаную шапку, припорошенные снегом плечи и нижнюю половину лица. Глаза незнакомец прикрыл ладонью.

— Убери фонарь, пожалуйста. Я пришёл с миром, — смешливо попросил он.

— А вы кто? — уточнила я, опуская пучок света к его ботинкам.

— А ты?

— Я здесь… Это мой дом!

Он помолчал секунду, а потом шагнул ближе. Снег под его ногами хрустел, и я почему-то очень отчётливо слышала этот звук.

— Маринка? — прозвучало в его голосе плохо скрытое недоверие.

Вот уже второй раз за день меня называли так, но сейчас всё было иначе. В этом голосе я что-то узнала раньше, чем смогла разглядеть лицо. Осторожно посветила ему в лицо и увидела прямой нос, обветренные губы, тёмные брови… Мужчина смотрел на меня с недоверчивой улыбкой. Он был высоким, гораздо выше меня, и совершенно не походил на мальчишку, которого я вдруг вспомнила: худенького, загорелого, с вечно разбитой коленкой и торчащими ушами.

— Сашка? — выдохнула я. — Это ты?

— С утра был я, — ответил он и улыбнулся шире. — А ты всё так же гостей встречаешь. Сначала допрос, потом, если повезёт, пускаешь в дом.

— Я тебя не узнала!

— Я заметил. Дай-ка сюда свет, — забрал он у меня фонарь и положил его на перила так, чтобы луч освещал крыльцо.

Молча он принялся работать лопатой. Двигался быстро, легко, словно всю жизнь только этим и занимался. Я стояла рядом, явно мешала ему и никак не могла осознать, что этот взрослый мужчина и есть Сашка из дома напротив. Тот Сашка умел свистеть через два пальца, нырять с мостков и врать бабушкам с таким честным лицом, что верила даже я. Однажды мы целое утро искали мой сандалий, который он сам же и утопил, когда учил меня переходить ручей по камням. Потом он принёс мне свои кеды. Огромные, пыльные, с какой-то надписью на резиновом носке.

— Что ты здесь делаешь? — спросила я.

— Снег убираю, — ответил он, но, встретившись со мной взглядом, перестал улыбаться. — За бабушкиными вещами приехал. Она сейчас у отца, в городе. Осенью ногу сломала, одну здесь оставлять нельзя было.

— Это баба Зоя?

— Она самая. Собирался забрать сумку и завтра утром уехать. Только сумок оказалось три, ещё кот, цветы и банка огурцов, без которой Новый год, видимо, не наступит. А теперь вот дорогу закрыли.

— Значит, ты тоже застрял? — улыбнулась я.

— Похоже на то. Вообще, меня здесь сегодня быть не должно. За вещами отец собирался, но у него смену перенесли. А я… — Он воткнул лопату в снег и коротко усмехнулся. — У меня неожиданно освободились праздники.

Я ждала, что он пояснит, но Саша снова взялся за лопату. На левой руке, когда он поправлял перчатку, мелькнул белый пластырь у основания большого пальца. На улице напротив горело одно окно. Тёплый свет ложился на снег, и в нём я заметила следы от машины, почти уже заметённые. Значит, он приехал совсем недавно.

— А ты? — спросил он. — Надолго?..

Я рассказала про Лизку, чужой загородный дом, навигатор и нашу машину. Саша слушал, иногда поглядывая на меня, и за это время успел расчистить ступеньки и небольшой пятачок перед ними. Когда я закончила, он отступил, пропуская меня к двери.

— Вот тебе и съездила на праздник. Ключ есть?

Я показала связку. Замок не хотел поворачиваться, и Саша, не забирая ключа, накрыл мою руку своей перчаткой и чуть приподнял дверь за ручку.

— Теперь пробуй.

Внутри что-то щёлкнуло. Дверь подалась, из сеней пахнуло застоявшимся холодом, пылью и старым деревом. Я переступила порог и сразу остановилась. Фонарик скользнул по стене, по пустым крючкам, по маленькому зеркалу, висевшему слишком низко для взрослого человека. Под ним стояла та самая скамейка, на которой бабушка разувала меня, когда я возвращалась с улицы грязная с головы до ног.

— Марин, подожди, — сказал Саша за спиной. — Я первым зайду. Мало ли что тут с полом.

Я пропустила его вперёд, а сама осталась в сенях, прижимая к груди связку ключей. Он осторожно прошёл в комнату, посветил под ноги, потом по углам. Пол выдержал. Дом тоже. Ничего не рухнуло, не скрипнуло угрожающе, только дверь в комнату задела край свёрнутой дорожки.

— Можно, — крикнул он из комнаты.

Я вошла и увидела бабушкин стол. Он стоял у окна, накрытый клеёнкой с зелёными яблоками. Мама, видимо, так и оставила её, когда мы уезжали. Стулья были придвинуты к стене, на диване лежало покрывало, а на серванте сидел фарфоровый заяц с одним обломанным ухом. Я помнила, как отломила это ухо и спрятала осколок под ковёр. Бабушка нашла его в тот же день, но ругать меня не стала. Только сказала, что теперь наш заяц будет особенно хорошо слышать оставшимся ухом, поэтому врать при нём бесполезно.

Я протянула руку, коснулась холодной клеёнки и почувствовала, как сжалось горло. На похоронах я почти не плакала. Все вокруг были взрослыми, занятыми, говорили шёпотом, передавали друг другу тарелки, а мне всё время хотелось спросить, когда можно будет пойти к Сашке. За этот вопрос я потом долго себя ненавидела. Мне было десять, и я ещё не понимала, что никто уже не позовёт меня вечером домой, не станет вычёсывать репей из волос и прятать для меня самые крупные ягоды под мелкими, чтобы дедов сосед не съел их, заглянув на чай.

— Заяц живой, — сказала я зачем-то.

Саша посветил на сервант.

— Ага. И без уха.

— Ты помнишь?

— Ты мне тогда говорила, что он с полки сам прыгнул.

Я засмеялась и тут же зажала рот ладонью. Смех вышел рваным и некрасивым. Саша отвёл фонарь, чтобы свет не падал мне в лицо, и некоторое время молчал. Я была ему за это благодарна. Сейчас любое сочувственное слово заставило бы меня разреветься окончательно.