Czytaj książkę: «Театр похищенных людей»

Name: Театр похищенных людей
Author: Стеф Нельсон
ISBN: 978-5-04-234203-5

Czcionka:

Steph Nelson

THE FINAL SCENE

Публикуется с разрешения автора и ее литературных агентов, Ethan Ellenberg Literary Agency (США) через Игоря Корженевского из Агентства Александра Корженевского (Россия).

Посвящается НВИ

Глава 1

Брук не помнит первый день в этом доме, но никогда не забудет, как ее схватили.

В тот летний день в Портленде солнце согревало ей спину. Небо напоминало сливочное мороженое. Она была в серой юбке-карандаш и черных босоножках на завязках. Легкий ветерок играл с оборками на белой блузке без рукавов, щекоча плечи. К бедру прижималась сумка «Луи Виттон», которую Брук точно не могла себе позволить, но опустошила кредитную карту, чтобы произвести хорошее впечатление на новой работе.

Обычно Брук носила волосы распущенными, но из-за жары к концу рабочего дня решила собрать их в маленький хвостик. Она совершенно сливалась с толпой и все эти долгие годы думала, не потому ли он выбрал именно ее. Решил, что ее исчезновения никто не заметит. Но хотя внешность у нее была ординарной, рост средний, а вес слегка выше желаемого, она находилась в лучшей своей форме.

Тридцать лет, недавно развелась, жила в квартире с овдовевшей матерью и совместно с бывшим воспитывала малышку. После долгих лет работы девочкой на побегушках или фриланса, за который слишком мало платили, Брук наконец-то получила работу мечты в газете «Орегонцы». Она была готова к чему угодно.

К чему угодно, кроме него.

Он сел рядом с ней на скамейку автобусной остановки. Ничего необычного. Примостился на другом конце скамейки, словно принимая негласные правила рассадки. Брук вставила наушники и включила аудиокнигу. Какой-то детектив о семейных дрязгах. Когда подошел автобус, уже стемнело, и они с этим типом одновременно пошли к открывающимся дверям. Он жестом предложил Брук пройти первой, но не улыбнулся. Лицо заросло щетиной, словно он не прикасался к бритве несколько дней, а глаза покраснели. Брук показалось, что он, возможно, под кайфом. В конце концов, в Орегоне торчки встречаются на каждом шагу.

В автобусе было полно народа, поэтому Брук села на первое попавшееся место в середине салона. Она сменила босоножки на каблуках на удобные балетки и сунула их в большую сумку. Детектив набирал обороты, и Брук, уставившись в окно, погрузилась в сюжет, забыв о том мужчине. Автобус то и дело останавливался в привычном ритме поездки домой. Последние пассажиры выходили вместе с ней, и Брук уже знала большинство из них – обычная ежедневная рутина.

Небритый мужчина со скамейки вышел на ее остановке первым. Он заранее пересел на место поближе к передней двери. На улице он щелчком открыл зажигалку «Зиппо» и замер, чтобы прикурить.

Брук заметила это – любая женщина, находясь одна в темноте, следит за незнакомыми мужчинами поблизости. Не из страха или беспокойства. Не в тот момент. Скорее чтобы держать ситуацию под контролем и создать буфер между собой и опасностью, если понадобится. Брук предстояло еще немного пройти до своей небольшой квартиры, но, если она будет внимательна, ничего не случится.

«Главное – успеть домой к Джесси, чтобы искупать ее и уложить спать».

Днем малышка оставалась с бабушкой, но, получив место в газете, Брук возвращалась домой все позже и позже. Да, это была работа ее мечты, но любая новая работа требовала времени, чтобы освоиться, и в ее случае этот процесс был непростым. Она задерживалась допоздна, чтобы каждый новый день начинать с чистого листа.

Знакомые пассажиры разошлись кто куда, и Брук тоже пошла домой сквозь облако никотина, оставленное тем мужчиной. Он не был похож на человека, возвращающегося с работы, ну и что? Он выглядел слегка неопрятно, и она никогда раньше не видела его в автобусе, но это же не повод для страха. Тем не менее она выключила аудиокнигу, чтобы не терять бдительности.

Вскоре на фоне мягкого постукивания балеток Брук по тротуару сзади раздались тяжелые шаги. У Брук подскочил пульс. Неужели это он? Она оглянулась через плечо, делая вид, будто поправляет сумку, чтобы это не выглядело так очевидно. Даже в темноте она поняла, что это он. Неужели и правда ее преследует?

Они были одни в тихом и глухом уголке города, только издалека доносились автомобильные гудки. Позади них на оживленной улице, где остановился автобус, горели фонари. Но чтобы добраться домой, Брук надо было идти в другую сторону, углубиться в темноту.

Внутри забили тревожные колокола, обострив все чувства. Она осмотрела открытые магазины на случай, если понадобится нырнуть в один из них.

В груди нарастала паника, и Брук уже не могла ее игнорировать, поэтому зашла в маленький бар, чтобы пропустить мужчину вперед. Она больше не могла выносить его присутствия за спиной. Она смотрела, как он неспешно проходит мимо, словно даже не заметив ее.

Какое облегчение!

«Я сама себя накрутила. Просто разыгралось воображение».

Через несколько минут Брук вышла из бара, но тот мужчина никуда не делся – изучал стенд с газетами как раз там, где ей нужно было пройти. Он бесстрастно взглянул на нее и вернулся к своему занятию. Он увидел ее, но, по правде говоря, все еще не давал реального повода для страха. Просто шестое чувство. Которое, возможно, было совершенно беспочвенным. Но тем не менее Брук не терпелось попасть домой к Джесси, она была измотана после работы и плохо соображала.

Брук решительно направилась в его сторону, чтобы пройти мимо, и, когда была всего в десяти шагах, он тоже пошел вперед в том же ритме.

И снова ее охватило облегчение. По крайней мере, он шел впереди. Теперь она могла контролировать дистанцию, поэтому продолжала замедлять шаг, чтобы увеличить ее.

Через два квартала мужчина свернул налево, в освещенный переулок.

Плечи Брук, поднявшиеся до самых ушей, расслабились. И правда, всего лишь разыгралось воображение. Проходя мимо того места, где он свернул, она заглянула в переулок, чтобы посмотреть, как далеко он ушел.

Его там не было.

Ну и ладно. Может, он работает в ночную смену в каком-то из тех ресторанов и зашел через черный ход. Вход для персонала. Откуда ей знать о его планах на вечер?

Но она все равно ускорила шаг.

«Ничего страшного, все в порядке», – подумала она, но ее нервная система вопила, что невидимая угроза гораздо хуже той, что была на виду.

Учащенное сердцебиение отдавало пульсацией крови в ушах. Дыхание Брук стало поверхностным, горло стянуло. Но снова ее рассудок возражал телесным ощущениям. Нет никакой угрозы. Просто в автобус сел новый человек, вышел на той же остановке и двинулся в том же направлении. Как будто никто не имеет на это права. Глупо. Она ведет себя глупо и накручивает до панической атаки. Ведь мужчины уже нет.

И все же Брук сжала сумку и чуть не перешла на бег, пока не оказалась почти у своей квартиры на первом этаже. Оставалось только пройти мимо блока гаражей. Не сводя глаз с входной двери, она нащупала в сумке ключ. Изредка Брук позволяла себе оглядываться как бы невзначай, но не так, чтобы со стороны казалось, будто она растерялась и представляет собой легкую добычу.

Но Брук так и не прошла мимо гаражей.

Все произошло очень просто: рывок за хвост, огромная теплая ладонь, закрывшая рот, а затем укол в плечо. Последней ее мыслью было: «Вот и все. Вот так я и умру».

С тех пор прошло десять лет.

Глава 2

Закончив рассказывать Кинси о дне своего похищения, Брук подходит к окну и смотрит на лес.

Она знает, что сейчас август, потому что у них есть календарь. Она знает, что этот дом находится недалеко от орегонского побережья, потому что Митч однажды сказал ей об этом. Но с тех пор как Брук сюда попала, она отходила от дома всего на несколько шагов. Это максимально дозволенное расстояние.

Если, конечно, они хотят остаться в живых.

Брук не рассказала Кинси о своей дочери. Это еще кажется слишком болезненным, даже спустя десять лет.

Десять лет.

Возраст Джесси. Столько же лет девочка живет без мамы.

Что ее папа говорит Джесси об отсутствии Брук? Как Джесси сейчас выглядит? Брук все еще помнит ее малышкой.

«Но у Джесси хотя бы есть бабушка».

Бабушка будет рядом с ней, насколько позволит Йен. А вот Брук рядом не будет. Ей ни за что не сбежать отсюда. Но оставаться в живых – это своего рода акт неповиновения тому, что у нее отобрали привычную жизнь. Это не надежда. Брук точно знает, что такое надежда, и она мертва. Надежды нет.

Кинси сидит на полу, играя с куклами, и не смотрит на Брук. Если они не смотрят друг другу в глаза, похититель не знает, что они разговаривают. В системе наблюдения нет звука.

Кинси поправляет платье своей куклы – Болтушки Кэти¹. Вероятно, именно с ней в детстве играла Грейс, их похитительница, потому что кукла сломана. Рыжевато-каштановые волосы потускнели, один глаз не открывается, нет веревочки, за которую надо потянуть, чтобы кукла «заговорила».

– Значит, это тоже был Митч? Это он тебя схватил?

Кинси знает, что это был он. Брук уже рассказывала об этом, но Кинси не всегда внимательна. Она здесь всего два месяца, и Брук беспокоится, что она не воспринимает реальность как должное. Нужно смириться со скукой и придерживаться сценария. А еще уметь импровизировать, когда появляется Грейс и вклинивается в сценарий. Надо все время быть начеку, запоминать то, что кажется неважным. Никогда не знаешь, когда мелкие детали станут вопросом жизни и смерти.

Окно в доме приоткрыто совсем чуть-чуть, но этого достаточно, чтобы впустить свежий воздух. Брук закрывает глаза и наслаждается ветерком, ласкающим щеки. Пахнет влажной хвоей и морем.

Дом стоит посередине участка в три акра и окружен соснами, не считая заросшего сорняками палисадника и гравийной подъездной дороги с разворотным кругом. Больше Брук ничего не видит. Дальше только деревья, а примерно в двухста футах² от границы участка проходит дорога, которая, видимо, соединяет их с цивилизацией.

– Брук? Это был Митч? – повторяет Кинси.

Она из тех, кто не может держать бурный темперамент в узде, что бы ни делала. Поэтому ее косички подпрыгивают, когда она говорит, кончики задевают металлический обруч на шее. Такой же, какой носит Брук вот уже десять лет.

Обруч одновременно позволяет им жить и может убить.

На Кинси желтое платье до колен, с большим белым воротником, и вязаный кардиган. Она играет роль Грейс Гамильтон в детстве, девяти лет от роду. Неважно, что ей двадцать три.

– Ага, – говорит Брук, отворачиваясь от окна и бросая взгляд на камеру, висящую у потолка. Она возвращается на кухню, чтобы навести порядок в кладовке, прежде чем кто-нибудь заметит, что она отклонилась от сценария. Весь день за ними наблюдают. – Я почти уверена, что Митч – единственный, кому Грейс когда-либо доверяла. Он целую вечность был ее верным пажом.

Кинси отрывает взгляд от Болтушки Кэти и непонимающе смотрит на Брук. Она не улавливает шутку о том, что у Грейс и Митча какая-то извращенная любовная связь.

«Ну да ладно». Не у всех же такое чувство юмора, как у Брук.

Митч похитил каждую из них, чтобы они играли определенную роль, а Грейс верит, что если воссоздаст определенные эпизоды из собственного детства, то исцелится и обретет покой. Поэтому они разыгрывают эти наспех состряпанные сцены, изображая идеальную семью. Никто не знает, происходило ли это когда-либо на самом деле. Да это и не имеет значения.

Только Брук продержалась так долго, и при мысли о последних десяти годах, обо всех погибших людях, все внутри у нее сжимается. Но она не плачет. Вероятно, потому, что уже выплакала все слезы и теперь бережет каждую слезинку для ночной темноты. Для тех мгновений, когда она остается в одиночестве и за ней не следят камеры.

Она бережет слезы для Джесси.

– Ты видела тело Тайсона? – спрашивает Кинси.

Брук каменеет, сжимает зубы.

– Давай не будем об этом. Не будем говорить о Тайсоне. – Она ставит на полку консервные банки с супом и поворачивает их этикетками наружу. – Я не хочу говорить о тех, кто не выжил. Что еще ты хочешь знать?

– В чем секрет выживания? Как тебе удалось продержаться так долго? – спрашивает Кинси, словно у нее заготовлен целый список вопросов.

Брук пожимает плечами.

– Я соблюдаю правила. Это единственный способ.

Кинси задумчиво хмыкает, словно Брук – гуру по выживанию в заточении и обладает глубочайшими познаниями в этой области.

– Например, – продолжает Брук, – ни о чем не проси, когда приходит Митч. Перестань жаловаться и веди себя идеально, когда здесь Грейс.

В прошлой жизни Кинси была элитной секс-работницей. Митч притворился клиентом и накачал ее наркотиками. Вот так просто. Не выяснял, где она живет, не следил за ней в автобусе, не искал обходной путь, чтобы перехватить ее, не прятался в тени, рискуя совершить ошибку. Вот как Митч действует теперь.

В сущности, в последние годы Митч похищал только тех, кого считал бесполезными для общества. Наркоманов, бродяг и тому подобных. Легкая добыча.

Узнав, что Кинси не бродяжка, Брук обрадовалась. Может быть, ее будут искать. Родные, друзья, кто угодно. Но семья давно отреклась от нее за решение бросить юридический факультет и заняться проституцией, и они много лет не общались. Кинси была уверена, что за ней придут ее «девочки», но Брук не особо надеется, что разношерстная группа секс-работниц начнет играть в детективов, какими бы хитроумными они ни были.

Никто не пытался их вызволить. Никого из них.

Через несколько лет Митч сообщил, что у ее мамы и Йена после безуспешных поисков закончились деньги.

Поэтому теперь Брук думает лишь о том, чтобы соблюдать правила Грейс. Это ключ к выживанию, а Брук всегда умела жить по правилам. Как оказалось, когда от этого зависит выживание, ей просто нет равных. Но это не значит, что Брук не заплатила высокую цену за послушание.

Каждый проклятый день она расплачивается собственной человечностью.

А Грейс переменчива. Даже установленные правила порой меняются, и никогда не знаешь, когда она сорвется. С одной стороны, она просто пожилая женщина за семьдесят, но с другой, – психопатка. У нее есть Митч, который поддерживает дом в приличном состоянии и занимается бог знает чем еще в свободное от похищений время. Тоже психопат. Причем хорошо оплачиваемый психопат. Добавьте к этому, что для своего возраста Грейс вполне здорова и бодра. И к тому же очень хочет добраться до финальной сцены, которая, как выяснила Брук, будет означать ее полное внутреннее исцеление. Когда Грейс успешно освободится от детских воспоминаний с помощью свой «труппы».

Полное безумие, но Брук занимается этим так долго, что больше не зацикливается на предпосылках происходящего.

Брук играет роль матери Грейс, Хелен Гамильтон. Тайсон, о котором спрашивала Кинси, раньше играл роль Альберта Гамильтона, отца Грейс. Их всегда только трое, плюс-минус, в зависимости от того, кого недавно убрали из «труппы».

Роли бессмысленны и предсказуемы. У Брук – работа по дому; она готовит, печет и убирается. Кинси играет с немногочисленными игрушками – Болтушкой Кэти и жутковатыми куклами-троллями с цветными волосами, еще у нее есть пара детских книжек. В основном она сидит в гостиной и делает вид, что играет, пока Брук убирается или готовит.

Тот, кто играет Альберта, занимается делами на улице – пропалывает сорняки и рубит дрова. В остальное время он должен читать газету. Одну и ту же газету за двадцать третье марта 1962 года.

Время от времени появляется Грейс и вживается в роль юной Грейс, взаимодействуя с Хелен (Брук) и тем, кто в данный момент играет Альберта. Когда она здесь, ошибки и оплошности могут стоить жизни.

Такое уже случалось.

Глава 3

Один случай с Альбертом особенно врезался Брук в память. Это было в первые годы ее пребывания здесь. Он был молод, лет восемнадцати. Новенький. В доме он провел уже несколько дней, но впервые встретился с Грейс. Он не отреагировал, когда та назвала его папой. То ли замечтался, то ли забыл, что должен играть роль. Брук не знала. Грейс вышла из образа и сделала ему одно устное предупреждение. От хмурого взгляда на лбу у нее прорезались глубокие морщины, губы застыли в вечной гримасе. У Брук это вызывало мурашки по коже. От того, как Грейс это сказала. Добрые слова, но без тени доброты. Только ледяные голубые глаза, буравящие парня насквозь.

Когда Грейс опять приехала через несколько дней, все повторилось. Брук была потрясена. У тебя здесь только одна задача – играть хорошо, а он словно не верил, что Грейс настроена серьезно. В считаные секунды в руках у женщины оказался маленький квадратный пульт, пальцы замерли над кнопкой.

Брук ахнула. Она знала, зачем нужен пульт, но парень не подозревал об этом, как выбежавший на дорогу глупый щенок. Грейс нажала кнопку, и через металлический ошейник парня пронзил резкий разряд электричества.

Но лишь для того, чтобы привлечь его внимание.

Брук оцепенела, а Грейс раз за разом била его током. Крошечными разрядами.

Наверное, Брук могла бы вмешаться. Сбить Грейс с ног, набросившись сзади, или что-то в этом роде, но у той был пульт, да и Митч стоял поблизости, положив руку на кобуру пистолета. Что ей было делать? Затем, когда бедняга подумал, что все кончено, и приходил в себя, Грейс улыбнулась, сжав губы. Когда улыбка исчезла, она нажала кнопку, повторяя: «Тебя зовут Альберт. Ты папа. Альберт. Папа. Альберт. Папа». Молодой человек дергался на полу и бился в судорогах, пока не затих.

Грейс приказала Митчу оставить тело на ночь в доме. В назидание остальным о том, что может случиться. Она всегда так делала после того, как «увольняла» кого-то из актеров.

Брук старается не думать обо всех трупах, с которыми провела в доме одну или несколько ночей. Сколько раз она становилась последним свидетелем смерти. Эти мысли преследуют ее каждый раз, когда такое происходит.

«Могла ли я это остановить?»

«Я должна была попытаться».

Но больше она не мучает себя этими мыслями. Какой смысл?

Роль с самой высокой текучкой сейчас получила Кинси: юная Грейс. Можно подумать, будто играть ее легче всего, потому что всякий раз, когда приходит Грейс, юная Грейс должна прятаться в спальне. Это ее единственная задача. Сначала Брук недоумевала, какой смысл в этой роли, если не приходится ничего делать, кроме как сидеть в спальне. Она словно заполнитель на те часы, когда Грейс отсутствует. За годы старуха несколько раз намекала, что единственная настоящая задача юной Грейс – участие в финальной сцене всей шарады. Ей предстоит сыграть решающую роль в последнем акте, а до тех пор она просто должна следовать правилам. Кроме того, две Грейс в одном месте в одно и то же время создадут аномалию, как называет это настоящая Грейс, и сцену придется перезапустить.

«Перезапустить» для Грейс значит сыграть заново с кем-то новым. Брук выяснила это много лет назад, когда одна девочка, игравшая юную Грейс, постоянно выходила из спальни и просила Брук испечь печенье, пока Грейс была рядом. Женщина даже не сделала предупреждения. Никакого удара током, чтобы привлечь внимание. Она вытащила охотничий нож и провела им по шее девочки. Пока ее тело покидала жизнь, морщинистое лицо старухи выглядело почти голодным. Этот случай сломил Брук, именно после него она потеряла надежду. Решила больше не привязываться к другим актерам.

Но затем появился Тайсон.

Он был милым и терпеливым. Не в ее вкусе с физической точки зрения, но впервые это не имело для Брук значения. Дело было в его душе. Такой щедрой. Прошел всего месяц с тех пор, как она потеряла Тайсона, и, кажется, ее до сих пор должно раздирать горе, но она не способна плакать по нему.

«Неужели я и правда разрушена до основания?»

Да, отвечает она на собственный вопрос. Да, она полностью разрушена. В душе бурлят боль, сожаление и ужас. Они таятся там, бушуя, словно выжидая момента, когда смогут вырваться наружу. Ведь Брук и пальцем не пошевелила, чтобы помочь всем тем людям, поскольку это означало бы подвергнуть опасности себя. Каждый раз молчала во время убийства. Всегда принимала решение в пользу собственного выживания, и это решение резало ее душу там, где раньше жила эмпатия.

И все же она привязалась к Тайсону.

И все же она наставляет Кинси, делая первый шаг к возникновению привязанности.

– Как думаешь, когда заменят Тайсона? – спрашивает Кинси, словно читая ее мысли.

Брук отвечает не сразу, и Кинси поднимает взгляд. Брук сердито смотрит на нее. Как она могла забыть, что Тайсон – запретная тема? Кинси выпрямляется и снова переводит взгляд на кукол.

– Прости, – говорит она, так и не дождавшись ответа.

– Тебе лучше побеспокоиться о себе, – говорит Брук. – К тому же, когда бы это ни случилось, будет твоя очередь обучать новичка. С меня хватит.

Она уходит в свою спальню, которую раньше делила с Тайсоном. Где они столько лет занимались любовью. Он был единственной, пусть и слабой радостью в ее жизни. А потом его не стало.

Глава 4

Тайсон пробыл в доме три года и хорошо играл Альберта Гамильтона. Митч умел находить отбросы общества, так что большинство мужчин, игравших Альберта, были редкостными придурками.

Кроме Тайсона.

Он прибыл весной. Настоящий доходяга, чуть не умер от ломки. Длинные и спутанные рыжие волосы, клочковатая борода. Брук выходила его, даже не спала по ночам, чтобы не оставлять в одиночестве, все время напоминая себе, что она лишь помогает ему поправиться. Она ему не друг. И не станет другом. Он выкарабкался, и Митч побрил Тайсону бороду, подстриг его. После похищения он всегда приводил новых актеров в порядок.

Тайсон много лет прожил на улице – сначала из-за матери-наркоманки, а затем из-за череды неудачных решений. Он был молод, всего двадцать девять лет. На семь лет моложе Брук в то время. Еще один фактор, из-за которого он не подходил для нее в романтическом смысле. Он казался скорее младшим братом.

Но Тайсон был щедрым и дружелюбным, да и симпатичным, хотя и невысокого роста. Полная противоположность Йена, а Йен был в ее вкусе. Крупный и крепкий. Настоящий мужик. И она на собственном опыте узнала, чем это обернулось.

Тайсон начал оставлять для нее разные мелочи по всему дому. Букетик из полевых цветов с улицы, связанных длинной травинкой. Просто красивый камешек. Все так невинно, почти по-детски. И все же в нем и его жестах было нечто невероятно чистое. Он не был циником, несмотря на то что так долго прожил на улице.

Однажды Тайсон работал возле дома. Брук принесла ему лимонад, приготовленный для девушки, игравшей в то время юную Грейс. Решила, что с таким же успехом может налить и Тайсону. В конце концов, она же не полная стерва.

К тому времени уже многие месяцы были наполнены букетами полевых цветов и другими маленькими сокровищами. Все эти месяцы Тайсон расспрашивал ее о прежней жизни, о семье. О мечтах на будущее. Все эти месяцы она осаживала его за любую попытку завязать дружбу, как бы осторожен или уважителен он ни был.

– Знаешь, с тобой довольно сложно сблизиться, – сказал он, поблагодарив за лимонад.

Его замечание застало Брук врасплох, и она не смогла найти остроумный ответ как обычно. Тайсон был из тех, кто все равно не воспримет сарказм. Он просто улыбался, как будто верил, что все сказанное – чистая правда.

Когда Брук не ответила, Тайсон продолжил:

– Кажется, ты строга к себе, поэтому думаешь, что все остальные так же строги к тебе.

Он залпом допил лимонад, вытер лоб тыльной стороной ладони и улыбнулся. Один передний зуб у него рос под наклоном, немного перекрывая другой.

– О чем это ты?

– Ты постоянно находишь причины держать нас на расстоянии.

– Люди приходят и уходят. Я не хочу к ним привязываться.

– Привязанность – единственная причина жить. Особенно здесь. Иначе какой смысл?

После этого невозможно было найти слова, чтобы оттолкнуть его. Что-то внутри Брук просто сломалось. Все это время она так старалась закрыться ото всех, чтобы защититься, а Тайсон в ответ не позволил ее враждебности ни на капельку себя изменить.

Зачем она так себя вела? Какой в этом был смысл?

Она опустила взгляд к ногам и только кивнула. Тайсон потянулся к ее руке, словно спрашивая разрешения. Первым желанием было оттолкнуть его по привычке. Но Брук сдержалась. Его рука, огрубевшая от работы на улице, коснулась нежной кожи, и все было кончено. Брук теперь принадлежала ему. Она подалась вперед, чтобы обнять его, а затем заплакала. Тайсон крепко ее обнял.

После этого он показал Брук, чем занимается. Место на заднем дворе, где он начал копать яму рядом с кучей щепок. Когда Тайсон отодвинул закрывавший яму тонкий кусок фанеры, Брук увидела, что она глубиной около двух футов. Парень рассказал про свой план побега.

– И ты занимался этим все это время?

– В общем, да. Дождь мешает, особенно сильный, но теперь наступило лето и, думаю, дело ускорится.

Брук уже пыталась сбежать. Ну, вроде как пыталась. В первые несколько лет она была одержима мыслями о побеге и возвращении к Джесси. Но у нее никогда не хватало смелости решиться. А у остальных ничего не вышло. Она понимала, что все это не имеет смысла, ведь слишком велика вероятность, что побег не удастся и придется расплачиваться жизнью. Брук точно никогда больше не увидит дочь, если умрет. А так, по крайней мере, она еще жива.

Глава 5

– Они здесь, – кричит Кинси, отвлекая Брук от мыслей о Тайсоне. – Они же были здесь вчера вечером. Почему возвращаются так скоро?

Кинси права. Грейс и Митч редко возвращаются так быстро, проведя здесь целый день. Брук ничего не говорит, но приступает к действиям, приводя в порядок гостиную, перепроверяя, все ли готово к неожиданному визиту.

Митч входит первым, и Брук этому рада. Может быть, у нее будет несколько минут, чтобы выяснить, в чем дело, прежде чем Грейс доберется до крыльца.

– Вы же приходили еще вчера, – шепчет Брук.

Митч хмыкает, толкает дверь и входит.

– Это не ответ, – говорит она.

– Ты и не задавала вопросов.

Грейс на полпути к входной двери. Она двигается не так, как ждешь от семидесятилетней женщины – осторожно, щадя старые бедра или колени. Она самодовольно вышагивает. Видимо, теперь семьдесят – новые пятьдесят.

Щеки Брук вспыхивают от гнева. Она ненавидит эту женщину. Ее эго, ее подтянутое тело, красные губы и, скорее всего, фальшивую грудь. Грейс словно пытается бросить вызов смерти, и каким-то образом ей это удается.

– Почему она здесь? – сквозь стиснутые зубы спрашивает Брук у Митча.

Он пожимает плечами, затягивается сигаретой, а потом затаптывает бычок на деревянном полу.

– Она делает что хочет. Ты же знаешь.

Затем его взгляд скользит по Брук. Митч часто так делает, но она просто не обращает внимания. Брук выкрикивает:

– Кинси! В спальню!

– Уже бегу!

Кинси вскидывает руку.

Брук оглядывается во второй раз – убедиться, что все в порядке, идет на кухню и делает вид, что протирает столешницу.

Но чувствует, что Митч по-прежнему за ней наблюдает.

Входит Грейс. Ее седые волосы уложены в плотное каре, разделенное пробором посередине. Одета Грейс по последней моде, хотя Брук может лишь догадываться об этом, не имея ни малейшего представления о том, что сейчас носят. У актеров вся одежда из пятидесятых, но Грейс всегда выглядит более современно. Сегодня на ней бежевое трикотажное платье до колен и замшевые шлепанцы на пробковой подошве. На минуту Брук останавливается, и у нее возникает совершенно бесполезная мысль:

«Неужели эти шлепанцы из девяностых так и будут нас преследовать?»

Митч заходит в спальню Кинси. Во время визитов Грейс он сидит там вместе с Кинси, потому что иначе его присутствие создало бы аномалию.

– Привет, мам, я дома!

Грейс входит в образ юной Грейс, здороваясь с Брук, как в каком-то ситкоме. Как будто они актеры, играющие ради забавы, а не заключенные, исполняющие роли, чтобы выжить.

Брук собирается с силами. Снежная королева внутри, идеальная мать снаружи. Единственный способ пройти через это.

– Привет, солнышко, – мурлычет Брук.

Грейс важно не то, какие слова ты говоришь, а то, как ты их говоришь и можешь ли импровизировать, чтобы ответить ей. Брук вытирает руки о фартук и тянется к Грейс. Противно даже прикасаться к этой суке, но Брук должна играть роль, ее жизнь зависит от того, насколько хорошо она сыграет.

– Как прошел твой день в школе?

– Плохо. Джерри снова дергал меня за косички, – говорит Грейс, надув губы, и подходит к ней обняться. Брук напоминает себе, что надо дышать, Грейс не должна почувствовать, как она напрягается от прикосновения.

– Ну, ты же знаешь, он делает это только потому, что ты ему нравишься.

От этих слов Брук хочется орать. Какая же глупость, ее роль вся состоит из подобной чуши.

– Ты думаешь, я ему нравлюсь?

Грейс смотрит на нее с намеком на настоящую детскую надежду. Но нет, это игра. Сплошная игра.

– Я не знаю наверняка, милая, но у меня есть ощущение, что да. Мальчики дразнятся, когда им нравится девочка. Это хороший знак.

Брук хочется блевать от этой тошнотворной, сентиментальной бредятины, но Грейс такое обожает.

– Надеюсь, ты права, – говорит Грейс. – Расплетешь мне косички, мамочка?

«Какого хрена она снова явилась так скоро?»

Брук как будто двигается в темноте на ощупь, ожидая, что в любой момент на нее выскочит чудовище.

– Конечно, солнышко! – Брук расплывается в сияющей улыбке и идет в спальню Кинси за серебряной щеткой. Митч читает в кресле какой-то автомобильный журнал.

Когда Брук возвращается, Грейс, закинув ногу на ногу, сидит на горчично-желтом виниловом диване.

– Короткий перерыв в сцене, – монотонно произносит она уже без искусственной улыбки.

Брук замирает, ожидая, что последует дальше.

– Митч нашел тебе нового мужа.

«Новый муж. Новый Альберт Гамильтон. Потому что Тайсона больше нет».

Внутри у Брук все сжимается, но она улыбается и кивает, сдерживая рвотные позывы.

– С ним все наконец получится, – уверяет Грейс.

От такого небрежного напоминания о том, со сколькими людьми не получилось, внутри у Брук приливной волной поднимается гнев, но она не поддается ему. А просто меняет тему, чтобы взять под контроль расстроенные эмоции.

– Да, мэм, – говорит Брук, сохраняя нейтральное выражение лица, и гнев снова утихает. – Пойдем, милая, – воркует Брук, садясь рядом с Грейс на диван. – Давай распустим косички.

Грейс улыбается и кладет голову Брук на колени. Конечно, у старухи нет косичек, но Брук расчесывает ее волосы с нужным нажимом. Со временем она поняла, что нравится Грейс.

Вскоре она стонет и вздыхает, а затем поднимает взгляд и говорит:

– Я люблю тебя, мамочка.

А потом кладет голову обратно Брук на колени.

Похоже, ее это заводит. Брук точно не знает, что для старухи приятнее – представлять себя молодой или убивать.

– Я тоже тебя люблю, мой тюльпанчик, – шепчет Брук, безучастно глядя в окно.

Глава 6

Дерек с трудом разлепляет веки. Какой же яркий свет. Невыносимо яркий.

Голова раскалывается, и он снова зажмуривается. Толку-то. Давление лишь нарастает, закрыты его глаза или открыты.

– Не торопись. Вот, попей воды, – произносит женский голос, но Дерек не в состоянии ответить.

Тело налилось свинцом, он способен только стонать. Когда он наконец снова открывает глаза, в мозгу словно кто-то отплясывает джигу. Превозмогая боль, Дерек пытается понять, где очутился. Он почти ничего не помнит. Тело не слушается, но Дерек все же умудряется приподняться на локтях, намереваясь сесть. Удается лишь принять неудобное положение полулежа – что-то сдавливает горло, и он тянется к шее. На ней металлический обруч.

– Ой, не трогай, – предупреждает девица, опуская его руку. – Думаю, самое страшное уже позади. Долго же ты. Пару недель провалялся. Как тебя зовут?

«Пару недель?»

Дерек смутно припоминает лишь мучительную боль – такую сильную, что ему не до вопросов, где он и кто эти люди. Да и они кажутся какими-то призрачными, ненастоящими. Он бегло окидывает взглядом комнату, насколько позволяет состояние. Маленькая спальня, обшитая деревянными панелями. Словно детская.

– Дерек, – выдавливает он, подавив кашель. Вновь тянется к металлическому ошейнику, но не может даже просунуть палец между ним и кожей. – Что это?

– Тут многое придется объяснить, но сперва надо тебя отсюда вытащить, – отвечает девица.

Ее силуэт, подсвеченный солнечными лучами из узкого окна, напоминает ангела-хранителя с нимбом. Она протягивает стакан из прозрачного пластика, и Дерек берет его и подносит к потрескавшимся губам – сантиметр за проклятым сантиметром. Меньше всего ему хочется расплескать воду по груди, как какому-нибудь младенцу. Но руки дрожат. Прохладная вода… Он выпивает все до дна, внезапно осознав, как его мучает жажда.

– Откуда?

– Что откуда?

– Откуда вытащить? Где я?

Зрение Дерека постепенно проясняется, и он понимает, что его «ангел прохладной воды» – вовсе не девица. Это маленькая девочка. Хотя, если приглядеться, пожалуй, не такая уж и маленькая. Не то чтобы он ее оценивал – боже упаси, ему сейчас уж точно не до этого, – но ткань платья вызывающе топорщится на груди. Талия тонкая, а волосы заплетены в косички. Когда зрение окончательно фокусируется, он понимает: это точно не ребенок. И все же одета она по-детски. Словно сошла со страниц журналов пятидесятых. На шее у нее тоже металлический обруч, но больше всего настораживает, что, не ответив на вопрос, она переводит взгляд влево. Глаза у нее почти такие же огромные, как сиськи.

Дерек смотрит в том же направлении и, хотя каждое движение отзывается в голове ударами отбойного молотка, вздрагивает.

Там скелет. Останки мертвеца – на расстоянии вытянутой руки. Мало того, останки маленькие. Определенно ребенка. На нем бейсболка и комбинезон.

И металлический ошейник.

– Какого хрена?! – вопит Дерек, пытаясь как можно быстрее отползти к ангелу-спасительнице, но получается слишком медленно. Тело не слушается.

Она встает и отходит в сторону.

Дерек тоже пытается встать, но его шатает.

Она хватает его за руку, и он сразу понимает – толку не будет. Ну что она сделает своей крошечной ручонкой? Он, конечно, уже не качок, каким был до того, как жизнь покатилась под откос, но и не пушинка.

– Господи, ну и воняет же от него, – раздается еще один женский голос от двери. – И здоровенный. Зачем им понадобился такой верзила?

Дерек пытается подняться на ноги, но пару раз за секунду приходится останавливаться и пережидать приступы головной боли. Это бесит.

– Может, он справится с Митчем, – говорит Ангелочек и добавляет: – Брук, можешь подойти и помочь?

Эта кроха все еще пытается оттащить его от человеческих останков, но попросту буксует на месте.

– Не-а, мне и так хорошо, – отвечает Брук, прислоняясь к дверному косяку.

На ней светло-голубое платье до колен, а поверх белый фартук. Темные волосы, собранные сзади в пучок, открывают острый подбородок и высокие скулы. И такой же металлический обруч на шее. У нее большие карие глаза, и, видимо, Дерек теперь видит значительно лучше, потому что замечает ее длинные темные ресницы. Она хорошенькая.

– Да брось. Он же не виноват, что очутился здесь.

– Я тоже не виновата.

И тут Дерек узнает Брук, хотя никогда ее не видел. Никогда в жизни с ней не встречался. Но этот тон, манера держаться, эта поза – скрещенные на груди руки, сжатые зубы. Она здесь главная. Или думает, что главная.

– И к тому же, – продолжает Брук, – ему здесь ничего не грозит. Просто оставь его в покое, пока он не сможет самостоятельно передвигать свое измочаленное тело.

– Мы же не можем оставить его здесь с…

Ангелочек не заканчивает фразу.

– Ну, не знаю, – пожимает плечами Брук, и ее голос меняется, становится чуть мягче. – Мне, в общем-то, нравится мысль, что у Коди будет компания.

– Брук… Но ведь Коди – скелет.

Брук машет рукой и разворачивается, бросая на ходу: «Да и пофиг».

И скрывается.

Дерек не знает, какой вопрос задать первым, но ему надо установить хоть какую-то точку отсчета. Лучше начать с этого:

– Где я?

– В летнем домике Грейс Уэйкфорд, – отвечает Ангелочек. Слова вылетают из нее, словно подпрыгивая. – Также известном как настоящая глухомань – на много миль вокруг нет никого, кроме нас.

Ответ не особо помогает, а говорить пока больно. Дерек снова пытается встать, и на этот раз ему удается подняться, но его шатает. Ангелочек подставляет под его руку свои тощие, как зубочистки, плечи, обеими руками обхватывая только половину его запястья. Ее попытка поддержать Дерека достойна восхищения, но бесполезна. Оба падают на пол, и мужчина приземляется прямо на нее.

Девушка вопит, и на крик возвращается Брук.

– Какого черта? – орет она, стаскивая Дерека.

Брук на удивление сильная, и ей удается его сдвинуть, хотя ростом она ненамного выше Ангелочка. Правда, формы у нее более округлые. Как только девушка выкарабкивается из-под Дерека, Брук отпускает его, и он шлепается задницей на пол.

– Просто оставь его в покое, Кинси. Он сам выберется из комнаты Коди. Рано или поздно.

– Но по-моему, ломка у него уже прошла.

– Ну ладно, но сил еще явно недостаточно, чтобы справиться самостоятельно.

Ломка.

Несмотря на весь дурдом вокруг, именно это слово окончательно отправляет Дерека в штопор. Он ощупывает себя в поисках заначки.

Пусто.

– Где мои вещи?

Дерек хочет, чтобы это прозвучало как требование, но в голосе слишком явно сквозит паника.

Никто не отвечает, пока наконец девушка по имени Кинси не произносит:

– Митч забрал. Придется теперь быть трезвым. Вот же мерзость.

– Что?! Почему?

– Потому что Альберт Гамильтон был трезвее холодного душа.

– Что еще за хрен этот Альберт Гамильтон?

Брук громко стонет и снова выходит из комнаты, но Кинси любезно отвечает:

– Ты. Теперь Альберт Гамильтон – это ты.

Глава 7

«Я не мужененавистница», – напоминает себе Брук, выходя из комнаты Коди на кухню. Потому что это правда. Ненависти нет. Но что-то в этом парне безумно ее раздражает. Напоминает Йена, а еще тот случай, когда она впервые узнала, что не настолько привлекательна, как ее лучшая подруга Сара.

Для нее до сих пор остается загадкой, как она умудрилась дотянуть до девятого класса, не ведая об этом. Брук винит маму, которая всегда внушала ей, какая она красавица. Но когда шоры спали, оказалось, что она всю жизнь ходила с расстегнутой ширинкой и все об этом знали, но никто не говорил. Она никогда не считала себя подходящей для работы супермоделью. Дело было в комплекции. Брук была всегда чуть-чуть полновата. Но каким-то непостижимым образом, вопреки здравому смыслу, она об этом не беспокоилась. До того самого дня в старших классах.

Мальчики-старшеклассники придумали рейтинг «Богини красоты». Сара получила «БК-10» – высший балл. Она была стройной блондинкой, недавно сняла брекеты и была капитаном баскетбольной команды. Других девушек ребята оценивали как «БК-7», «БК-8» или «БК-9», но только Сара получила десятку, а ниже семерки вообще не ставили. Из милосердия. Остальные просто остались без рейтинга.

В тот день Брук как раз заворачивала за угол, к шкафчику, который делила с Сарой, и тут услышала свое имя из уст здоровяка футболиста Скотта, в которого была влюблена. Он учился с ней в одном классе по английскому и всегда вел себя так мило, что Брук не могла не влюбиться.

Оставшись невидимой, она застыла и прислушалась к разговору.

– Ну, не знаю, – сказал Скотт. – Брук ничего, но не «десятка», как ты.

Ее сердце бешено заколотилось. Сара знала, что Брук тайно влюблена в Скотта. Почему они говорят о ней?

Сара невинно рассмеялась.

– И сколько же у нее баллов?

В последовавшее мгновение тишины Брук прижала к пышной груди учебник по математике, прислонившись спиной к стене за углом, чтобы остаться незамеченной, но при этом все слышать.

– Без рейтинга, – объявил Скотт.

На глаза навернулись слезы, наверное, в тот момент Брук следовало уйти, но она не смогла заставить себя сдвинуться с места. С каким-то мазохизмом она жаждала наказания, хотела услышать все.

– Да ладно, Брук отлично выглядит, – сказала Сара.

– У нее милое личико. Но ей нужно поменьше налегать на пончики.

Пончики? Брук даже не ела пончики. Она не любила сладкое. Вообще-то мама кормила ее здоровой едой. Она обожала салаты. Брук посмотрела на свою фигуру, возненавидев ее за то, что стоит между ней и Скоттом.

– Это жестоко, – сказала Сара с неловким смешком. – Ну, не настолько же она толстая.

«Вот уж спасибо».

И тут кровь прилила Брук к лицу – она поняла, что Сара наслаждается происходящим. Она не только не заступается за подругу, но и, вероятно, сама заговорила о рейтинге Брук – или его отсутствии.

– Ладно, ладно, – сказал Скотт. – Если приставить пистолет к виску… Наверное, я дал бы ей отсосать.

– Скотти! – Сара рассмеялась, теперь уже громче, и Брук услышала игривый шлепок ладони.

Наверняка о рукав кожаной куртки Скотта.

Брук не знала, что делать. Подойти к ним и прервать разговор казалось унизительным, даже если притвориться, что ничего не слышала.

Но ведь она слышала.

Сара не виновата, что родилась красавицей, точно так же как Брук не виновата в своем лишнем весе. Каждый рождается с тем или иным телом. Но зачем Сара наслаждалась злобными комментариями Скотта? В тот же день Брук перестала разговаривать с подругой. Возможно, реакция чрезмерная, но она чувствовала себя настолько униженной, что даже не объяснила, почему поменяла шкафчик. Почему не отвечала на звонки Сары.

До конца года Брук игнорировала Скотта, но это не помешало ей в тот же день сесть на диету. Однако никакая сила воли и никакие ограничения на свете не могли сдвинуть отметку на весах до нужной цифры. А ежедневный бег, силовые упражнения, питание одними яблоками, энергетическими батончиками, салатами и арахисовым маслом без сахара привели лишь к безумному голоду и усталости.

Через неделю, когда Брук ковырялась в тарелке с ужином, мама спросила:

– Почему ты не ешь?

Брук расплакалась. Рассказала маме о рейтинге «БК», о Саре и о словах Скотта.

– Подростки бывают жестокими. – Мама потянулась через стол и взяла Брук за руку. – И незрелыми. У тебя прекрасная фигура. Женственная и совершенная. Ты сильная и всегда была сильной.

Слова мамы помогли ей примириться со своим телом на следующие несколько лет.

А потом она встретила Йена.

Брук только что окончила колледж, а Йен был великолепен. Огромный, мощный, как Скотт, но в то же время совсем не похож на него. Или ей так казалось. Под взглядом Йена она чувствовала, что ее заметили. Похоже, Брук нравилась ему такой, как есть, и размер одежды не имел значения.

Йен устроился на работу в полицию, осуществив детскую мечту. Он предложил жить вместе, и они съехались. Йен хотел, чтобы Брук не было дома днем и он мог отсыпаться после ночной смены. Она так и делала. Йен предложил пожениться, и они поженились.

Вскоре начались комментарии вроде: «Мне кажется, тебе не нужна добавка» и «Тебе вредно есть по вечерам», и Брук поняла, что он ничем не отличается от Скотта. К тому времени как родилась Джесси, Брук уже была на грани. Она была недостаточно хороша для Йена, но – что еще хуже, чем в случае со Скоттом, – Йен хотел, чтобы она стала идеальной. Это было похоже на предательство самой себя, а Брук и так уже во многом ему уступала, поэтому больше подчиняться не собиралась. Это было уже слишком. Брук ушла от него и сопротивлялась всем его попыткам ее вернуть. Она предпочла быть собой.

Тем не менее Брук по-прежнему влекло к крупным и сексуальным альфа-самцам. И это отравляло ей жизнь. Почему те мужчины, к которым ее тянуло, вечно оказывались такими уродами?

Именно поэтому Тайсон был как глоток свежего воздуха. Он заботился о ней, и ее фигура не имела значения. Брук постепенно начала испытывать к нему влечение. И у нее выработалось определенное отношение к мужчинам вроде Скотта и Йена. Если они настолько жестоки, что ж, она тоже будет такой.

Глава 8

Через пару минут Кинси заходит вслед за Брук на кухню.

– Боже, почему ты не можешь вести себя, ну не знаю… как человек?

– О чем ты?

Брук включает дурочку. Она достает две круглые формы для торта и контейнер с мукой, чтобы устроить представление на камеры.

– Может, ты и не помнишь, каково тебе было здесь в первый день, но я-то помню. Дерек не виноват, что он не Тайсон.

«Ого! Вот это уже перебор».

– Тайсон тут ни при чем, – говорит Брук, но слишком натянуто.

– Ну да, конечно. Это все из-за Тайсона. Все у тебя теперь каким-то образом связано с Тайсоном. Ты жутко подавленная. Даже больше не говоришь о побеге. А как ты вела себя с этим бедным парнем… Просто по-свински.

– С бедным парнем? – усмехается Брук. – Ты про того здоровяка, который, наверное, никогда в жизни никого не боялся?

– Все чего-то боятся, – говорит Кинси, подходя к горе игрушек, словно только что вспомнила, что ей нужно притвориться, будто она играет.

– Но одни сильнее других.

– Дело не в этом! – кричит Кинси, не глядя на нее. – Боже, Брук, мы все в одинаковом положении. Мы в ловушке и делаем вид, что если подыграем чокнутой Грейс, то вернемся домой, хотя на самом деле она способна убить нас в любой момент. Так же, как Коди. Как Тайсона. Ты не должна сдаваться.

Кинси тихонько вздыхает после того, как слова вырываются наружу, словно понимает, что перешла черту, снова упомянув и Тайсона, и Коди.

Брук делает глубокий вдох, чтобы подавить гнев. Удержать его в узде. Если она сейчас заговорит, то пожалеет об этом.

Повисает тишина – Кинси боится сказать что-то еще, а Брук дожидается, пока пройдет вспышка раздражения.

«Кинси просто напугана, – говорит она себе. – Мы обе напуганы».

Внезапно Брук хочется проорать, что она чувствует себя здесь в ловушке. За десять лет лучше точно не стало. Она никогда к этому не привыкнет, и порой бремя кажется непосильным. Брук срывается на своем тесном наряде, сдергивает белый фартук и идет к спальне. Если Митч или Грейс наблюдают, они подумают, что она решила сменить удушающее платье. Но Брук никак не может успокоиться, чтобы дотянуться до молнии на спине. Ее руки бесполезно болтаются сзади, как дурацкие макаронины.

Кинси следует за Брук и ждет, пока та остановится. А потом без единого слова расстегивает ей платье. Брук позволяет, но как же ей ненавистно, что она нуждается в помощи. Боже, если Кинси продолжит тыкать ей в лицо тем, что она влюбилась в Тайсона и потеряла его, тогда она просто…

Брук не знает, что тогда будет. Например, она сорвется? Но у нее давно уже сорвало крышу.

Оставшись в бюстгальтере и комбинации, Брук плюхается на заправленную кровать.

– Прости, Брук. Я не должна была…

– Пожалуйста, Кинси. – Брук поднимает руку, сейчас она не вынесет сочувствия. Она слишком быстро катится по американским горкам эмоций, прошло слишком мало времени, а сочувствие Кинси может превратить волну гнева в слезы. – Я занимаюсь этим гораздо дольше тебя. Пожалуйста, просто оставь меня в покое. Если хочешь нянчиться с ним – вперед. Меня не впутывай. Мне уже давно плевать…

– …на всех, кроме себя, – перебивает ее Кинси, скрещивая руки на груди.

Они снова на американских горках.

Брук идет в гардероб, чтобы найти чистое платье. То, которое она сняла, тоже чистое, но она не хочет рисковать, выходя за рамки сценария.

Кинси озадаченно хмурится, тихо ойкает и бежит обратно в гостиную за книгой. Потом садится на кровать Брук и листает ее, делая вид, что читает.

Это несправедливо. Действительно несправедливо. Кинси не знает всего, через что прошла Брук. Она здесь почти ничего не видела по сравнению с тем, что видела за десять лет Брук. Но поначалу Брук была такой же. Тоже думала, что сбежит и у нее может быть нормальная жизнь. Она не винит Кинси, но и не собирается радоваться тому, что Грейс нашла ей нового «мужа».

Как раз когда Брук собирается сказать что-то подобное, этот парень вваливается в гостиную.

– Есть тут что-нибудь пожрать? – спрашивает он.

Брук проносится мимо Кинси и захлопывает дверь спальни, закрываясь внутри вместе с девушкой, чтобы Дерек не увидел ее полуобнаженной.

Конечно, этот здоровенный мужлан требует еды. Он, вероятно, вне себя от радости, что его заперли с двумя женщинами в клетке в стиле пятидесятых годов прошлого века.

При этом вопросе лицо Кинси озаряется надеждой. «Кто-то нуждается во мне» – читается на нем так же ясно, как если бы она произнесла эти слова вслух. Как же Кинси наивна, но Брук не указывает ей на это. Наивность – это надежда, а надежда в любой форме означает выживание, и, даже если Брук уже давно все это переросла, она не должна отнимать надежду у Кинси.

Брук натягивает платье и поворачивается, чтобы девушка застегнула молнию. Затем Кинси выходит из спальни, говорит, что сделает великану бутерброд, а Брук во второй раз захлопывает за ней дверь. Она не хочет находиться там с ними. Ей уж точно не нужно, чтобы этот парень снова вывел ее из себя. И все же она не хочет сидеть весь день в спальне.

Брук тянется к лежащей на тумбочке единственной книге, которую ей позволено читать в свободное время. «Граф Монте-Кристо». Она читала ее по меньшей мере пятнадцать раз. Кинси смеется над Брук из-за того, что она перечитывает книгу снова и снова, а не делает вид, что читает, но Брук всегда была такой. В любимых книгах полно друзей, и к ним можно обратиться, когда больше не к кому.

По крайней мере, это отличная книга.

– Что это за место? – басовито ворчит Дерек, обращаясь к Кинси.

Брук слышит его сквозь тонкие стены.

Голос Тайсона всегда был таким нежным, гораздо более вдумчивым, с самого начала. Тайсон всегда думал о других.

– Я уже сказала – летний домик Грейс Уэйкфорд, – говорит Кинси, и Брук мысленно улыбается, уловив едва заметное раздражение в тоне голоса. Как будто ее уже раздражает необходимость повторять одно и то же.

«Добро пожаловать в мою жизнь».

– Теперь ты пленник, – продолжает Кинси. – Скоро ты научишься играть роль Альберта Гамильтона, отца Грейс. Я Грейс в детстве, мне девять. Брук – Хелен Гамильтон, твоя жена.

– Чего-чего?

В его голосе появляются визгливые нотки.

– Жена твоя!

Кинси повышает голос, как будто он не расслышал. Брук поджимает губы, чтобы не рассмеяться. Сценка приняла занимательный оборот.

– Да, я тебя слышал, но это бессмыслица, – говорит Дерек, защищаясь.

– Здесь все бессмыслица. Ты привыкнешь. В общем, тебя похитила эта безумная старуха. Мы втроем должны притворяться, что живем в идеальной версии ее жизни до того дня, когда она вышла замуж и уехала. Безостановочно. Тот скелет в комнате – это Коди. Он играл Ларри, брата Грейс. Но брат Грейс умер в девять лет, так что его роль закончилась. Настоящая Грейс, та самая старуха, говорит, что, хотя он больше не на сцене, он по-прежнему здесь, с нами, играет свою роль. Она говорит, что он должен остаться, иначе это создаст аномалию. Это ее словечко для обозначения всего, что кажется ненормальным. Как будто тут вообще есть что-то нормальное, – усмехается Кинси. Она все говорит и говорит, нескончаемым потоком. Нет никаких шансов, что этот парень все поймет. – Не пытайся разобраться. Она обычная психопатка. Я не была знакома с Коди, он умер задолго до того, как я здесь появилась, но Брук его знала. Она здесь уже давно. Вообще-то, парень, которого ты заменишь…

Голос Кинси становится тише.

Вот черт, она рассказывает ему про Тайсона.

Глава 9

Выйдя из спальни, Брук видит, как Дерек откусывает огромный кусок от бутерброда и пытается сделать вид, что они с Кинси не говорили о ней. Она идет на кухню и начинает доставать продукты для выпечки, ставя их рядом с большой банкой с надписью «Мука».

– А это что за хрень? – спрашивает Дерек, касаясь металлической штуковины у себя на шее.

Кинси снова начинает объяснять тоном экскурсовода:

– Ах, это… Ну, видишь ли, именно поэтому мы не можем сбежать…

– Это бомба, – перебивает ее Брук.

– Что?!

Брук пристально смотрит на него, как будто ожидая, пока до него дойдет.

– Этот ошейник… бомба? – повторяет Дерек, стараясь, чтобы в его голосе не звучала насмешка.

Видимо, он полагал, что это какой-то способ держать их на привязи, что само по себе достаточно мерзко.

– Именно так, – монотонно говорит Брук, не давая дополнительных разъяснений.

Дерек не может удержаться и ощупывает металл на горле пальцами, хотя теперь с осторожностью.

– Что ее активирует?

Брук не отвечает, а смотрит на Кинси, чтобы та взяла инициативу на себя.

– Если мы пересечем границы участка…

– Ба-бах! – снова перебивает Брук, и в ее глазах появляется блеск, как будто ей это нравится.

– А где границы?

– Там, снаружи, – говорит Брук.

– Я так и понял, но где именно?

– В земле, так что нам не видно, но довольно далеко, верно, Брук?

Кинси подходит к окну и указывает куда-то вдаль. Потом она слегка подскакивает, хлопает себя по лбу, берет уродливых кукол, идет к креслу в гостиной и подхватывает газету. А затем вручает ее Дереку.

– Почему ты так уверена? – спрашивает он у Брук, скривившись при виде газеты, мол, а с этим-то мне что делать?

– А сам-то как думаешь, тупица?

Господи. Ну почему она ведет себя как стерва? Дерек наблюдает за ней, пытаясь понять, что с ней не так. Что он ей сделал?

– Ошейник еще и бьет нас током. Есть пульт, – добавляет Кинси.

– Пульт? – говорит Дерек.

Почему он все повторяет? Это глупо, но мозг пока соображает туго. Дерек точно не знает, связано ли это с многолетним приемом наркотиков или с шоковым состоянием.

– Да, Грейс может нас поджарить. Это неприятно, поверь, – говорит Кинси, а затем меняет тон на более легкий: – Вот почему мы притворяемся. И тебе нужно притвориться, что ты читаешь газету. Звук не записывается, но за нами наблюдают, и никогда не знаешь, когда они заметят, что ты отклоняешься от сценария. Она может шарахнуть в любой момент.

Дерек озирается и замечает маленькую камеру в углу. Он открывает газету и кладет ее на стол.

– Откуда ты? – спрашивает Кинси.

Приятно, что она так мила, но ее бодрый тон действует Дереку на нервы.

– Из Портленда, – отвечает он.

Дерек не в настроении болтать. Нужно подумать, как отсюда выбраться. В воздухе чувствуется слабый запах соли. Окно открыто, но снаружи только деревья. Тем не менее лес наверняка близко к побережью. Достаточно близко, чтобы Дерек почувствовал запах океана. Но почему окно открыто, если их держат здесь в плену?

– Ага, мы тоже из Портленда, – говорит Кинси без особого энтузиазма. – Все, кто сюда попадает, из Портленда. Это излюбленное место охоты у Митча. Из какого района Портленда? Чем ты занимаешься? Вернее, чем занимался?

Дерек игнорирует ее вопросы и направляется к окну. Оно приоткрыто всего чуть-чуть, это окно с ручкой-крутилкой, как в старых машинах. Нужно вертеть, чтобы открыть его, и окно чуть-чуть приподнимается, но на этом все. Хотя Дерек мог бы с легкостью выбить его.

– Да, окно открывается, – огрызается Брук, отмеряя что-то и высыпая в миску. – Как и дверь. Проблема не в этом. Проблема в том, что нельзя пересекать границу.

Значит, они могут выйти из дома, нельзя только пересекать границу. Странно, конечно, но Дерек не собирается жаловаться. С этим можно иметь дело.

– Нужно было проверить, – говорит он. – Откуда мне знать, пробовали вы или нет? Или какие у вас навыки.

– Уж поверь, мы пытались отсюда выбраться со всеми своими навыками, но это бесполезно. И раз ты не хочешь рассказывать о себе, я, пожалуй, попробую угадать, – говорит Брук, вальсируя к древнему холодильнику и дергая за ручку. – Наркоторговец, который подсел на собственный товар и оказался на улице.

– Два пункта из трех, – бормочет он, открывая входную дверь.

Вдалеке слышен отчетливый гул. Похоже на электричество. Дерек стоит в дверном проеме, но не готов выйти. Сначала нужно получить больше информации.

– Наркоторговец, который подсел на свой собственный товар и перешел дорогу не тому человеку, – говорит Кинси, заставляя уродливых кукол танцевать на столе.

Дерек не может понять, она дурочка или просто слишком молода. Порой это одно и то же.

– Холодно. Один из трех, – отвечает Дерек, закрывая дверь.

– Ладно, мы знаем, что он наркоман, так что в этом наверняка угадали, – говорит Кинси.

– Мне надоело угадывать. – Брук машет рукой. – Ты наркоман из Портленда, и если не хочешь делиться подробностями, то и ладно.

Она разбивает яйцо в миску.

– Наркоман, ставший бездомным… или, может, наркоторговец, который подсел, хотя, судя по его виду, он был бездомным. И запаху, – говорит Кинси и бросает взгляд на Брук. – Два из трех с первого раза, да?

Дерек поворачивается и смотрит на них, а Брук внезапно улыбается, недоверчиво качая головой.

Офигеть, а у нее сногсшибательная улыбка. Жаль, что она не использует ее чаще. Дерек опять начинает бродить по комнате, разглядывая все вокруг.

– Коп, – говорит она. – Ты был копом. Не могу поверить, что не догадалась об этом сразу.

На долю секунды Дерек подумывает возразить, но какой смысл? Он поднимает руки в притворном жесте капитуляции.

– Ты меня раскусила. Что меня выдало?

– Коп! – взвизгивает Кинси и хлопает в ладоши. – Боже, Брук, какое везение! Он точно поможет нам сбежать, правда?

Брук не обращает на нее внимания и с прищуром смотрит на Дерека.

– Мой бывший муж был копом. Я всегда их узнаю, они вечно расхаживают с важным видом. Но не могу понять, зачем Митчу понадобился коп? Я и так считаю безумием, что он позарился на такого здоровяка. Есть куча мужиков помельче, а Грейс просто нужно живое тело, чтобы играть роль. Сходство не обязательно.

– Почему ты так говоришь?

– Я видела фотографии настоящих Гамильтонов. Хелен, мой персонаж, была рыжей, с голубыми глазами. Кинси двадцать три, а она играет девятилетнюю девочку. Коди было тринадцать, когда Грейс решила, что он должен умереть «в девять лет». Внешность, возраст – все это не имеет значения для сучки. Мы лишь актеры, с которыми она забавляется. Ты, наверное, был просто в хлам, раз старик Митч сумел тебя одолеть. Мешок картошки, который так и просился, чтобы его украли.

Дерек делает вид, что не слышит.

– Так ты потерял работу из-за наркоты? Или подсел на наркоту из-за работы? – спрашивает Кинси. – В сериалах обычно одно из двух.

Дерек сжимает зубы.

– В сериалах сплошное вранье.

А настоящая причина гораздо хуже. Он ни за что не расскажет им правду.

Глава 10

– Как вы обе не сходите тут с ума? – спрашивает Дерек, опускаясь в кресло с деревянными ножками.

Ему нужно сменить тему, но на какую? Его быстро накрывает клаустрофобия.

Брук стонет и закатывает глаза. Она смотрит на Кинси, словно мысленно заставляя девушку объяснить все придурковатому новичку. В Дереке вскипает гнев, которому он не может дать выход. От потери контроля над собой бывает только хуже. Всегда.

– Это пройденный этап, – объясняет Кинси. – Я до сих пор иногда бешусь, потому что здесь всего несколько месяцев. Я стараюсь не слишком много думать о нашем положении. Но Брук…

– Я здесь уже давно, – снова перебивает она.

Похоже, перебивать – ее фишка. А еще закатывание глаз и снисходительность.

– Сколько?

– Десять лет.

– Ты живешь здесь в ошейнике уже десять лет?!

И когда Дерек осознает новую реальность, ярость внутри распаляется еще сильнее. Из-за трезвости, к которой его принудили. Чувства вины из прошлого, страха, а теперь к этому примешался кошмар заточения. Он ни за что не останется здесь даже на долгие дни, не говоря уже о годах. Ни за что.

И когда Брук бросает на него высокомерный взгляд вместо того, чтобы ответить на простой вопрос, Дерек срывается. Опрокидывает кресло и снова мечется по комнате. Ему необходимо выбраться отсюда. Он открывает входную дверь и смотрит наружу, хотя уже делал это. Но тут грудь стягивает, дыхание прерывается, и он не может глубоко вдохнуть. «Ты сходишь с ума. Не надо», – думает Дерек, но тело не слушается.

Кинси пятится подальше от него, а Брук не двигается с места и невозмутимо смотрит.

Это необычно, отмечает он в глубине сознания. Обычно люди реагируют, как Кинси, и уходят с пути, когда он в таком состоянии. Первая бывшая жена называла это танцем Халка. Ярость захлестывает Дерека, и он уже не может остановить то, что надвигается.

Мужчина идет на кухню, распахивает шкафы и ящики. Там нет ничего полезного. Никаких ножей, вообще ничего острого. Все пластиковое, хлипкое. Он врывается в комнату с мертвым мальчиком и высоким окном. Пододвигает к окну тумбочку и забирается на нее. Надо посмотреть, что находится за домом, но окно не открывается, а тумбочка ломается, и Дерек падает на пол. Он пинает сломанные деревяшки, поднимает верхнюю часть тумбочки и швыряет ее в окно. Та просто отскакивает. Должно быть, окна из поликарбоната. Дерек идет к следующей комнате, но Брук преграждает ему путь, встав в дверном проеме.

– Черта с два. Туда ты не пойдешь! – кричит она.

– Попробуешь меня не пустить? – Дерек придвигается к ней вплотную, и ее глаза оказываются на уровне его грудины.

– Отойди, – шипит Брук, не сдвигаясь с места и вытягивая шею, чтобы свирепо посмотреть в ответ.

«Любопытно, – говорит тихий голосок у Дерека в голове, – она тебя не боится». Этот голос всегда пытается его успокоить, но сейчас уже слишком поздно, не поможет.

Дерек отшвыривает женщину в сторону, задевает что-то локтем – судя по ощущениям, лицо; он слышит грохот сзади, но не утруждает себя оглянуться. Входит в комнату, но через несколько секунд Брук оказывается у него за спиной, бьет, хлещет, кричит, чтобы он убирался.

Дерек не обращает на нее внимания. Пусть делает что хочет, это все равно не сравнится даже с самыми легкими побоями из тех, которые ему доводилось терпеть. Он выдвигает ящик тумбочки и находит несколько камней и сухие цветы. Видимо, это комната Брук, и следовало бы остановиться, уважать ее личное пространство, но он не может. Он больше не контролирует себя. Дерек поднимает толстую книгу, лежащую на кровати. «Граф Монте-Кристо».

«Ого, вот уж ирония судьбы».

Дерек швыряет книгу через всю комнату, и она с грохотом ударяется о дальнюю стену. Должно же здесь быть то, что поможет ему сбежать.

«Будь разумнее, не гони», – сигнализирует ему рассудок, но без толку.

Дерек стягивает белое вязаное покрывало, переворачивает матрас. Брук перестала с ним бороться, и теперь он один в комнате.

«Ведешь себя как полоумный. Остановись!»

Но он не может. Им движет кошмар, в который он попал.

В шкафу полно сложенных на полках платьев. Всякая хрень в стиле древних сериалов о домохозяйках, и ни одной проволочной вешалки. Ничего полезного. Дерек находит и другую одежду. Мужскую. Комбинезоны, брюки из полиэстера, рубашки. Ему не подойдут, слишком малы.

Взгляд падает на что-то еще, лежащее поверх последней стопки мужской одежды.

Хлипкая коробочка, как будто сделана из бумаги. Руки Дерека дрожат, и он чуть не раздавливает хрупкую конструкцию. Внутри лежит какая-то железяка, похоже, фурнитура от мебели – шестигранный болт. Наконец Дерек прислушивается к голосу разума, велящему успокоиться, и потеет, пытаясь отдышаться, пока вертит болт в руках. Слишком мало для него, но это определенно кольцо. Шестигранный болт, обточенный изнутри так, что стал ровным и круглым.

Явно особенное кольцо – вероятно, принадлежит Брук, судя по размеру, – но эта мысль меркнет по сравнению с другой, более насущной. То, чем обточили кольцо, и есть необходимое оружие.

Дерек возвращается на кухню, сжимая в кулаке кольцо, но вздрагивает при виде Брук, одной рукой загораживающей Кинси. Глаза женщины полны ярости, и она скалит зубы. Прямо как дикий зверь. Губа у нее распухла, из носа идет кровь, спереди на синем платье – красные капли.

«Черт». Это сделал он. Запаниковал, потерял самообладание и ударил ее.

В другой руке Брук держит… отвертку? Нет. Невероятно. Металлический напильник. Она сжимает его за рукоятку, нацелив острие на Дерека.

– Эй, полегче, – говорит он, кладя кольцо в карман, прежде чем это заметит Брук.

Мужчина поднимает руки в знак капитуляции, шагая к ней.

– Назад, скотина! – кричит Брук.

Дерек пристально смотрит на нее.

– Мы же в одной команде.

Он делает еще один шаг.

– Стой, где стоишь.

– А если они увидят твое оружие? – Дерек указывает на камеру.

– А если они не увидят, потому что камеру загораживает моя задница? – Брук тычет в него напильником как кинжалом. – Я же сказала, чтобы ты не входил в мою комнату.

– Да ладно, подумаешь.

Он делает еще один шаг. Надо показать, что бояться нечего.

– Назад! Может, ты и уложишь меня, но, клянусь богом, я тебя при этом изувечу. Бомбу у тебя на шее можно взорвать не только с пульта, говнюк.

Это еще что значит? Сейчас не время спрашивать. Тем не менее Дерек больше не приближается.

– Где ты взяла напильник?

– Сядь.

Лицо Дерека дергается, но он подходит к стулу, на который указывает Брук, и садится. Он не хочет с ними драться и не хотел ее бить. Просто немного увлекся, вот и все.

– Кинси!

Брук выкрикивает ее имя как приказ.

Кинси хватает одеяло, как будто по заранее составленному плану. Белый с зеленым, наполовину распущенный плед. Она на цыпочках подходит к Дереку, кривя лицо как будто в извинении.

– Руки за спину, – командует Брук, подходя ближе с напильником.

Правда в том, что даже эта штука не сильно помешала бы, если бы он захотел вырубить Брук. Но он не хочет, поэтому подчиняется.

Кинси начинает распускать плед, прикручивая пряжей руки Дерека, заведенные за спинку металлического стула. Удивительно, насколько прочной может быть пряжа, когда ее хренова куча.

– В этом нет необходимости, – говорит Дерек.

– Посмотри на мое лицо. – Брук указывает на свою распухшую губу и запекшуюся у ноздри кровь. – Это абсолютно необходимо.

Дерек вздыхает. Он здорово облажался.

И тут Кинси вскрикивает:

– Брук, его ошейник!

Глава 11

«Проклятье».

При виде мигающего желтого огонька на ошейнике Дерека у Брук все внутри переворачивается. Надо срочно отвести его к зарядке и показать, как она работает.

– Пять минут, – охает Кинси.

– Разматывай пряжу, быстро! – говорит Брук, озирается и засовывает металлический напильник под диван, чтобы его не увидели через камеру.

– Пять минут до чего? – спрашивает Дерек.

– Пока твой ошейник не сработает.

– Какого…

– Мы должны заряжать ошейники, иначе они взорвутся, – добавляет Кинси, дергая нитки на его связанных руках.

Дерек не отвечает, его взгляд блуждает туда-сюда. Брук все понимает. Не сразу осознаешь, что должен заботиться о собственных оковах, если хочешь выжить. Это бесит. Просто вынос мозга. И все же лучше побыстрее двигать шестеренками в голове.

Она присоединяется к Кинси, пытаясь ослабить пряжу.

– Блин, больно же! – говорит Дерек.

– Будет больнее, если мы тебя не подключим.

– К чему?

Брук качает головой и начинает помогать Кинси. У них нет времени, чтобы объяснять все в подробностях.

– Ты отлично постаралась с этой пряжей, – говорит Брук Кинси, и обе они тянут за разные нитки, пытаясь найти свободную или тонкую.

Начинает мигать второй желтый огонек.

– Три минуты, – объявляет Кинси.

– Вот же блин! – ругается Брук себе под нос.

Дерек тянет так сильно, что его руки синеют.

Кинси бежит на кухню, хватает горсть пластиковых ножей, протягивает один Брук. Идея дурацкая, но другого выхода нет.

Брук пилит пряжу, но безрезультатно, а Кинси вычленяет одну микронить и разрезает ее.

Брук повторяет за ней.

На ошейнике Дерека загорается третий желтый огонек, но пряжа уже вот-вот порвется окончательно, и он освободится.

– Шестьдесят секунд, – взвизгивает Кинси.

– Внимательно слушай каждое слово, Дерек, – монотонно говорит Брук, продолжая пилить.

Она пытается внушить ему спокойствие. У них есть только один шанс.

– Видишь вон ту штуковину на стене напротив?

– Да.

– Это зарядное устройство. Его надо подсоединить к ошейнику у затылка. Мы тебя подключим. Тебе нужно только встать, подойти туда и развернуться в нужное положение. Не пытайся нам помочь. Ты будешь мешать.

– Понял.

Рвутся последние нити, и Дерек освобождается. Сделав несколько огромных шагов, он оказывается у зарядного устройства, Брук с Кинси подключают его ошейник. Защелкивают.

Желтые огоньки исчезают, сменяясь зелеными.

«Пошла зарядка».

Женщины с облегчением вздыхают, и Брук колотит от адреналина. Она смотрит в камеру.

– Кинси, возвращайся к сценарию.

Просто чудо, что они не получили через ошейники удар током за все, что сейчас произошло.

«Интересно, значит ли это, что Грейс с Митчем уже едут».

Кинси кивает и садится на пол с игрушками.

Брук возвращается на кухню и продолжает делать пирог.

– Что сейчас произошло? – спрашивает Дерек, и его лицо бледнее, чем раньше.

Брук смотрит на Кинси, молча поручая объяснить про ошейник, что та и делает.

– Да вы издеваетесь, – говорит Дерек после того, как Кинси сообщает больше подробностей.

Брук слишком устала и не отвечает. Кинси тоже. День и так уже выдался утомительным.

– И сколько мне здесь стоять?

– Недолго, – отвечает Кинси.

– И часто нужно это делать?

– Мы с Кинси придерживаемся графика, поэтому заряжаемся попеременно, как только камеры выключаются на ночь, – говорит Брук. – Нельзя заряжаться, пока камеры включены.

– Почему?

– Грейс не хочет смотреть, как мы это делаем. Это создает аномалию в ее мирке.

– Как долго держит аккумулятор?

– Точно не знаю. На всякий случай мы заряжаемся каждый день.

От прилива адреналина у Брук трясутся руки. Ей трудно просеивать сахарную пудру, придется потом убирать беспорядок. Ну, хоть какое-то занятие.

Снаружи по гравию хрустят колеса. Они здесь.

Глава 12

– Кинси! Живо в комнату! – шипит Брук.

Кинси тут же убегает.

Митч открывает дверь, но не здоровается с Брук, даже не оглядывает ее с ног до головы, как обычно. Вместо этого он смотрит на Дерека, и в уголке его губ играет хитрая усмешка.

Дерек в ответ сверлит его взглядом, но молчит.

Митч молча проходит мимо, вкатывая чемодан на колесиках в спальню Брук. Похоже, он там прибирается, и ей хочется заорать, чтобы все держались подальше от ее комнаты, пока она не найдет кольцо. Но она молчит, мысленно повторяя рецепт шоколадного торта. Того самого, который она пекла каждую неделю на протяжении десяти лет.

В дом входит Грейс и озирается.

– Где юная Грейс?

– В спальне.

«Как и всегда, тупица».

– Я не хочу, чтобы кто-то сейчас был в образе, – говорит Грейс. – Приведи ее сюда. У меня объявление.

Какого хрена? Такого еще никогда не было. С бешено колотящимся сердцем Брук идет за Кинси.

Грейс смотрит на Дерека в ошейнике на зарядке и вздрагивает, словно не должна была этого видеть.

– Почему ты не подгадал так, чтобы закончить с этим до моего приезда? – кричит она Митчу через всю комнату, но тычет пальцем в Дерека.

– Уверен, потом Хелен все исправит, – кричит тот в ответ.

– Это в ее интересах, – бормочет Грейс, глядя на Брук, которая возвращается с Кинси. – Что у тебя с лицом? – спрашивает она, теребя рукоять охотничьего ножа, висящего у нее на поясе.

Брук не отвечает. Она делает глубокий вдох, уставившись на нож, и перед ее мысленным взором предстает кровь на лезвии – она вспоминает, как с каждой секундой из шеи маленького Коди утекала жизнь. Как Грейс вытерла лезвие кухонной тряпкой, сокрушаясь о брызгах на одежде Коди – дескать, она не хотела «портить костюмы больше, чем необходимо». Причитала о том, что такую одежду больше не выпускают. Милое личико Коди, угасающий свет в его глазах. Брук не могла утешить его, пока он умирал, она боялась, что смертоносный взгляд Грейс в следующий раз остановится на ней. Так и случилось бы, стоило ей только пошевелиться. Ей-богу, так и случилось бы.

Брук часто дышит. Слишком часто. Ей хочется исчезнуть всего на несколько минут, чтобы прийти в себя. Но пока старуха здесь, ничего не получится, поэтому она делает глубокий вдох и берет себя в руки, чтобы ответить Грейс:

– Я споткнулась о ступеньку на крыльце.

– Приведешь себя в порядок после моего ухода.

Брук кивает.

– Рада видеть тебя трезвым, – говорит Грейс Дереку. – В следующую нашу встречу ты будешь в образе. Ты мне нравишься, гораздо ближе к телосложению Альберта, но более мускулистый.

Грейс подходит к нему. Дерек все еще присоединен к зарядному устройству и не может сдвинуться с места. Грейс похлопывает его по плечу и ухмыляется. У Брук пробегают мурашки по телу. Дерек выдерживает взгляд старухи, но, как только Грейс отворачивается, косится на Брук, и в его глазах читается вопрос, просьба объяснить происходящее. Однако она хочет только одного – чтобы ее оставили в покое. После того как за последний час ее комнату дважды переворачивали вверх дном, Брук надо найти кольцо, подаренное Тайсоном. Но Митч все еще там. Чем он занят?

– А теперь мое объявление, – говорит Грейс.

У Брук снова подскакивает адреналин. Что происходит? Грейс никогда не собирала их вместе. Особенно юную Грейс.

– Я хотела бы объявить о помолвке нашей Грейс Гамильтон с Джеральдом Уэйкфордом. Свадьба состоится уже скоро, гораздо раньше, чем того хотят ее родители. Они так грустят, видя, как выросла их девочка.

Она одаривает Брук и Дерека многозначительной улыбкой, как будто они и правда родители Грейс.

Никто не реагирует.

Из ее слов наверняка можно извлечь какую-то информацию, чтобы во всем разобраться.

Словно подозревая, что никто ничего не понял, Грейс продолжает:

– В воскресенье будет пятьдесят четвертая годовщина моей свадьбы. Юная Грейс выйдет замуж и навсегда покинет дом.

Это новая сцена.

Новая сцена – новые правила.

«Навсегда покинет дом».

«Кинси».

Брук подавляет вздох. Никто еще не уходил отсюда живым. Но с другой стороны, может, выйти замуж – не значит умереть.

Она бросает взгляд на Кинси, и при виде страха на лице девушки у нее сжимается сердце.

– Прости, Грейс. – Брук включает свой самый вежливый тон. – Куда отправится юная Грейс после свадьбы?

Кинси прикусывает губу и закрывает глаза. Она не хочет слышать ответ на этот вопрос, но им нужно знать наверняка.

Грейс усмехается.

– Она переедет в дом Джеральда, и они начнут совместную жизнь.

Значит, это начало новой роли для Кинси. Может быть, просто в другом месте.

– А Джеральд сейчас живет там один? Просто ждет дня свадьбы? – допытывается Брук.

Она знает, что настоящая Грейс уехала из дома в день свадьбы и, очевидно, с тех пор жила в другом месте. Может быть, Кинси переедет и продолжит играть Грейс где-то еще. Более взрослую версию Грейс. Брук цепляется за эту призрачную надежду.

– Конечно нет, – возражает Грейс. – Это создало бы аномалию. Все сцены должны происходить в одно время.

«Это еще что значит?»

– То есть в доме Джеральда уже кто-то играет Грейс? – осторожно прощупывает почву Брук.

– Естественно.

«О нет. Дело дрянь».

Это значит, что пленники разыгрывают сцены из жизни Грейс еще в каком-то месте. Может быть, так было все время.

У Брук появляется идея, и она смягчает голос:

– Как Грейс может одновременно быть здесь и в другом доме? Разве это не создает аномалию? Две Грейс, проживающие разные эпохи твоей жизни одновременно? Грейс может быть только одна, верно?

Старуха поджимает губы, и Брук впивается взглядом в маленький пульт, висящий на цепочке у нее на шее. Она зашла слишком далеко. Сейчас Грейс сорвется. Но вместо этого та говорит:

– Нет, если они в разных местах. Таков замысел. Так и должно быть. В обоих домах непрерывно разыгрывается жизнь Грейс, до самой финальной сцены.

– Что будет с Кинси? – вмешивается Дерек.

Брук напрягается, ожидая реакции Грейс. У него слишком дерзкий, слишком резкий тон. К тому же они никогда не используют настоящие имена. Грейс этого терпеть не может. Брук изо всех сил старается не смотреть ни на Дерека, ни на Кинси, как будто таким способом может стать невидимой.

Грейс снова подходит к мужчине, осматривает его с ног до головы.

– Предупреждаю: мы здесь не используем никаких имен кроме тех, что я даю. – Грейс прижимает к груди Дерека узловатую руку, покрытую старческими пятнами и унизанную кольцами. – Но я отвечу на твой вопрос. Ее роль закончится.

Кинси охает, сдерживая всхлип, и Грейс бросает на нее взгляд. Глаза-щелочки, сжатые губы.

– Юная Грейс должна быть вне себя от радости из-за новости о свадьбе. Она много лет была влюблена в Джеральда.

Брук округляет глаза, глядя на Кинси, и качает головой, веля ей прекратить. Но это безумие. Грейс сказала, что роль Кинси закончится, то есть она умрет, и теперь ожидает от девочки восторга?

– Простите, но юная Грейс еще ребенок, и, как ее отец, я должен возразить, – вдруг говорит Дерек.

«Впечатляет. Даже если он ведет себя слишком прямолинейно».

– Мы сейчас не в образе, – с раздражением поправляет его Грейс.

– Ладно. И все же каким образом девочка может выйти замуж, если она еще ребенок? Ты была тогда ребенком?

В его тоне звучит дерзкий вызов. Может, Дерек и не будет такой уж обузой.

Его тело сводит судорогой, руки дергаются, в то время как шея остается неподвижной.

Взгляд Брук мгновенно перемещается к пульту, который направляет на него Грейс. Брук и не заметила, когда старуха успела взять его.

Когда все заканчивается, Дерек моргает, осмысливая все вольты, которые только что прошли через его тело. Сущий пустяк по сравнению с тем, что Брук видела раньше. И все же она не может не сочувствовать ему. Боль жуткая.

И Брук никогда не видела, чтобы кто-то получал удар током, находясь на зарядке. Ей всегда было интересно, что произойдет. Сработает ли взрыватель? Он не сработал. Дерека просто ударило током, как обычно. Разве что он получил растяжение шеи.

– Сначала было устное предупреждение, – говорит Грейс. – А сейчас настоящее. Я требую уважения и не потерплю пререканий.

– Я… прошу прощения.

Дерек с трудом произносит слова, будто еще пытается вернуться в реальность.

В гостиную входит Митч. Все это время он провел в комнате Брук. Нашел ли он кольцо? Ей хочется спросить, но слишком страшно.

– Иногда приходится импровизировать. Вот ответ на твой вопрос, – говорит Грейс. – Я вернусь завтра, и ты нужен мне в деле. – Она берет сумку с одеждой, перекинутую через руку Митча, и отдает ее Дереку. Тот протягивает дрожащую руку. – Одежда в шкафу теперь должна тебе подойти. Митч ее заменил.

Дерек не отвечает. Даже не смотрит на нее.

Грейс и Митч уходят, но Брук не двигается с места. Она опустошена, и в голове грохочет единственная мысль:

«Через шесть дней Кинси умрет».

Глава 13

Тело Дерека покалывает, как будто повсюду в него воткнуты иголки и булавки. Мозг снова превратился в кашу, а ведь он как раз начал приходить в норму после ломки.

После ухода Грейс и Митча Дерек зажмуривается, а затем широко распахивает глаза, пытаясь избавиться от пелены по краям поля зрения. Он трет руки, пальцы буквально звенят. Он все отдал бы, чтобы выбраться из этой штуковины и размяться. Или сесть. Что угодно, лишь бы разогнать боль после удара током.

Дерек проводит рукой по лбу, только сейчас осознавая, насколько взмок от пота. Они правы. От него воняет. Кинси рыдает на виниловом диване, а Брук обнимает ее, повторяя фразы вроде: «Все будет хорошо» и «Мы найдем выход».

– Кто этот мужик? – спрашивает он.

Зарядное устройство на шее щелкает и отстегивается. Видимо, ошейник заряжен.

– Что-что? – раздраженно спрашивает Брук.

Дерек подходит ближе, чтобы его было лучше слышно. Он хочет понять, что это за тип – в любом другом месте подобный взгляд был бы призывом к драке. Надо понять, с кем он имеет дело.

Брук вскакивает.

– Назад! – рявкает она.

Он отступает, подняв руки, и садится на стул, к которому его привязывали. Господи, да он же не собирался нападать.

– Этот тип… – Дерек пытается набраться терпения, говорить менее угрожающим тоном. Он готов на все, лишь бы выудить из них информацию. – Что ты о нем знаешь?

– Ты о Митче? – спрашивает Брук.

Какая же она резкая.

– Да, вроде других мужчин здесь нет. Давно ты его знаешь?

– Он схватил меня в Портленде десять лет назад. И тебя тоже.

– Он из Портленда?

– Да кто его знает. Мы же не пили чай с печеньем и не рассказывали о своей жизни.

Дерек сжимает зубы и старательно подавляет гнев в голосе. Размышляет, какой вопрос задать.

– Вы наверняка что-то о нем знаете.

– Он не особо разговорчив. Вот что я знаю.

Да боже ты мой, как выжить с этой женщиной? Не говоря уже о психопатах!

Кинси садится и откашливается:

– Митч влюблен в Брук.

– Что?! – вскидывается Брук, как будто для нее это новость.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает Дерек.

– Ну, ладно, я не знаю насчет любви, но Митч точно хочет переспать с Брук. Она его привлекает. Я знаю, как смотрит мужчина, когда тебя хочет. Именно так он на нее и смотрит. Всегда. Вот что мы знаем о Митче.

– Какая мерзость. Зачем ты ему это говоришь? – спрашивает Брук.

– Не знаю. Вдруг коп сумеет нам помочь. У меня теперь чуть больше причин сбежать, чем было до сегодняшнего дня. – А потом Кинси шепчет: – Готова даже смириться с тем, что ты на меня разозлишься.

Они могли бы использовать интерес Митча к Брук, но Дереку нужно время, чтобы все обдумать.

– Ладно, что-нибудь еще? Почему он помогает Грейс?

– Она при деньгах и хорошо ему платит. Наверняка у нее и компромат на него имеется, – говорит Брук.

– Понял. Почему ты так уверена, что граница, за которую нельзя заступать, действительно существует? Кто-нибудь пытался ее пересечь?

– Сейчас не время, – резко шепчет Брук, обнимая Кинси, и, глядя поверх ее головы, корчит гримасу, как бы говоря, что Дерек должен проявить чуткость из-за новости о предполагаемой смерти девушки.

Дереку хочется врезать кулаком по стене. Эта женщина вообще ни о чем не хочет говорить, независимо от темы.

– Вообще-то, сейчас самое подходящее время, – говорит он. – У нас всего шесть дней, чтобы выбраться отсюда.

Кинси стонет и снова начинает рыдать, но ее взгляд прикован к Дереку, и он чувствует в ней решимость. Иногда люди способны в нужный момент мобилизоваться.

– Да что с тобой не так? – кричит Брук.

– Я мог бы задать тебе тот же вопрос. Какой у тебя план? Все шесть дней говорить Кинси, что все хорошо, сидеть на диване и обнимать ее?

– Отсюда не выбраться. Я же тебе говорила.

Кинси отстраняется от Брук и уходит в свою комнату, закрывая за собой дверь, как ребенок, оставляющий родителей ссориться. Отлично. Слава богу, больше не нужно выплясывать вокруг нее и ее чувств.

– Да, ты говорила. Но уж прости, если я не поверю тебе на слово. Не может такого быть, чтобы отсюда так сложно было выбраться. Нас даже не заперли. Они могли наврать о границе.

Брук кладет руки на колени. Весь пыл резко исчезает, она совершенно сдувается.

– Они не врут.

– И ты это знаешь, потому что…

Когда она поднимает голову, в ее глазах горит огонь. Чистая сила. Это застает Дерека врасплох.

– Потому что предыдущий Альберт Гамильтон задел границу.

– Как? Что произошло?

Она качает головой.

– Боже, ты и правда тот еще фрукт.

Но Дерек больше не желает ходить вокруг да около. Хватит. Он встает и подходит к Брук, вытянув руки перед собой, как подходят к дикому зверю.

– Я просто хочу разобраться, – говорит он, но, подойдя ближе, видит только распухшую губу и засохшую кровь, которую женщина до сих пор не успела смыть.

Дерек идет на кухню, смачивает чистое полотенце, лежащее на идеально вымытой раковине, и садится рядом с Брук в мягкое кресло с деревянными ножками. Протягивает ей теплое полотенце. Она медлит, словно обдумывая, не отказаться ли, но берет.

– Я предложил бы тебя подлатать, но боюсь, ты меня пошлешь.

– Это уж точно.

– Расскажи подробнее. Если я буду знать, где это произошло, то получу представление о том, сколько у нас свободы действий снаружи.

– Ладно. Граница находится прямо перед подъездной дорожкой, за лужайкой. Позади дома примерно на таком же расстоянии. Большой круг, – монотонно сообщает Брук.

– Ее задел Тайсон, верно?

Кинси начала рассказывать ему об этом человеке, но так и не закончила. Тем не менее он понял, что Брук была близка с предыдущим Альбертом. Кольцо из шестигранного болта подтвердило, насколько близка.

Брук сердито смотрит на него, но ее глаза блестят от слез. В голос возвращается язвительность.

– Ты не сможешь спасти Кинси. Так же, как я никого не спасла.

Она смотрит в сторону кухни.

– Я не позволю девочке умереть.

– Удачи, – усмехается Брук.

– Вот как? Ты просто сдашься?

Дерек встает. Внутри разгорается ярость, и он сжимает кулаки.

Брук смотрит на его руки и тоже встает. Подходит к нему и настолько неожиданно толкает его в грудь, что он оступается. Дерек снова падает в кресло. Брук упирается руками в деревянные подлокотники кресла и наклоняется прямо к его лицу, почти вплотную. От нее пахнет ванилью и цитрусовыми.

– Кто бы говорил, – шипит Брук. – Тот, кто оказался на улице, потому что не справился? Наверное, какое-нибудь клише, типа, ты не сумел раскрыть преступление. И поскольку ты всегда наносил удары другим, а сам их никогда не получал, просто поджал хвост и сбежал. Все это время я была здесь, а ты, полицейский, должен был меня искать, но вместо этого кололся на улицах! Хочешь поговорить о выживании? Я умею выживать. А вот ты слабак.

Прежде чем Дерек успевает что-либо сказать, Брук разворачивается и хлопает дверью спальни. Его гнев улетучивается. С удивительной скоростью, учитывая, каким образом она бросила ему вызов. Обычно требуется гораздо меньше усилий, чтобы Дерек слетел с катушек. Но не в этот раз.

Не в этот раз, потому что она права.

1.Кукла, выпускавшаяся в 1959–1965 годах компанией Mattel, известной по производству кукол Барби.

2.Почти 61 м. 1 фут = 0,3 м.

Darmowy fragment się skończył.