Czytaj książkę: «Развод. Искупить вину»

Глава 1

Смотрю на экран телефона и не верю своим глазам. Руки дрожат так сильно, что я едва удерживаю его в ладонях. Сообщение от Вики высвечивается на дисплее, а под ним… фотография, которая разрывает мой мир на миллион осколков.

“Регинка, прости, что пишу такое... Но ты должна знать. Я в Кемере, в отеле Rixos. И твой Максим тоже здесь. С какой-то блондинкой…”

Нет. Этого не может быть. Максим в Сочи. Он уехал четыре дня назад открывать новый филиал. Он звонил мне вчера вечером, рассказывал, как устал от переговоров, как скучает по мне и детям. Его голос был таким родным, таким теплым...

Увеличиваю фото дрожащими пальцами. Бирюзовый бассейн, белоснежные шезлонги, пальмы... И мой муж. Мой Максим. В той самой гавайской рубашке, которую я покупала ему на прошлое день рождения. Он обнимает за талию молодую девушку в крошечном красном бикини. Ей лет двадцать пять, не больше. Длинные платиновые волосы струятся по загорелым плечам. Она смеется, запрокинув голову, а он смотрит на нее так... Боже, он смотрит на нее так, как раньше смотрел на меня.

Телефон выпадает из рук, глухо ударяется о мраморный пол кухни. Я опускаюсь следом, прямо на холодную плитку. В горле стоит ком, но слезы не идут. Только какая-то звенящая пустота внутри, будто кто-то выдернул из меня все внутренности и оставил пустую оболочку.

Пятнадцать лет. Пятнадцать лет я отдала этому человеку. Родила ему двоих детей. Отказалась от карьеры юриста, чтобы быть идеальной женой и матерью. Создавала уют в нашем огромном доме, встречала его деловых партнеров, организовывала приемы, улыбалась на корпоративах его агентства, выслушивала бесконечные истории о работе...

А он... Он даже не удосужился придумать правдоподобную легенду. Сочи! Какой, к черту, Сочи, когда ты загораешь в Турции с молодой телкой!

Поднимаю телефон. Экран треснул в углу… видимо, при падении. Открываю сообщение снова. Вика прислала еще несколько фото. На одном они сидят в ресторане, и эта... эта девица кормит моего мужа с вилки. На другом… идут по пляжу, держась за руки. На третьем...

Меня начинает тошнить. Бегу в туалет, едва успеваю. Организм будто пытается избавиться от этой правды, выблевать ее, вычистить из себя. Но правда уже проникла в каждую клеточку, отравила кровь, засела занозой в сердце.

Умываюсь холодной водой, смотрю на свое отражение. Тридцать пять лет. Морщинки в уголках глаз, которые Максим называл «лучиками счастья». Волосы собраны в привычный пучок… некогда укладывать, нужно было отвезти Марка в садик, потом забежать в магазин, приготовить обед... Никакого макияжа… а зачем? Муж ведь в командировке, гостей не ожидается. Домашний халат, тапочки с помпонами, которые подарила Алиса на 8 марта...

Когда я превратилась в эту женщину? Где та Регина, которая когда-то блистала в зале суда, выигрывала сложнейшие дела, носила шпильки и строгие костюмы? Куда делась девушка, в которую Максим влюбился без памяти?

Телефон вибрирует. Новое сообщение от Вики:

«Подруга, ты как? Прости, что вот так... Но я не могла молчать. Они тут уже третий день. Живут в одном номере. Я случайно их увидела вчера у бассейна, сначала не поверила своим глазам. Но это точно он.»

Третий день. Он уехал четыре дня назад. Значит, сначала заехал за ней? Или они встретились уже там? Сколько это длится? Неделю? Месяц? Год?

Вспоминаю последние месяцы. Максим действительно стал чаще задерживаться на работе. Больше командировок. Новые парфюмы, которых я раньше не замечала. Он стал ходить в спортзал… сказал, что нужно следить за здоровьем в его возрасте. Купил новую одежду, сменил прическу. А я радовалась… надо же, кризис среднего возраста проходит так безболезненно! Дура. Наивная дура.

Слышу, как внизу хлопает входная дверь. Алиса вернулась из школы.

– Мам! Я дома! – кричит она с порога. – Что на обед? Я умираю с голоду!

Быстро вытираю лицо, пытаюсь взять себя в руки. Дети не должны ничего знать. По крайней мере, пока я сама не разберусь, что делать дальше.

– Иду, солнышко! – откликаюсь, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Сейчас разогрею котлеты!

Спускаюсь вниз. Алиса уже сбросила рюкзак в прихожей и роется в холодильнике.

– Мам, ну что за котлеты? Опять? – морщится она. – Может, закажем пиццу?

– Котлеты полезнее, – машинально отвечаю я, доставая тарелку из микроволновки.

– Ты вообще нормально? – Алиса внимательно смотрит на меня. – Выглядишь как-то... странно.

– Все хорошо, просто голова немного болит.

– А когда папа вернется? Он обещал свозить меня в ТЦ за новыми кроссовками.

Папа. Ее обожаемый папа, который исполняет все ее капризы, балует подарками, защищает от моих «придирок». Папа, который сейчас обнимает чужую женщину под турецким солнцем.

– В воскресенье, – выдавливаю я. – Как и планировал.

– Круто! А можно я к Кате на ночевку в субботу? У нее день рождения, родители разрешили устроить пижамную вечеринку.

– Посмотрим.

– Ну мааам! Все идут! Даже Ленка, а ее мать вообще-то строгая!

Я киваю, не в силах спорить. Алиса довольно хватает тарелку с котлетами и уносится в свою комнату. Через минуту оттуда доносится громкая музыка.

Сажусь за кухонный стол, обхватываю голову руками. Что мне делать? Позвонить ему? Устроить скандал? Но что это изменит? Он там, с ней. А я здесь, в этом огромном доме, который вдруг кажется мне тюрьмой.

Открываю наш чат в WhatsApp. Последнее сообщение от него вчера в 22:47: «Спокойной ночи, любимая. Целую тебя и детей. Очень скучаю». Две галочки: прочитано. Он был в сети десять минут назад.

Начинаю печатать: «Я все знаю». Стираю. «Как ты мог?» Снова стираю. «Хорошо отдыхаешь в Сочи?» Стираю.

В конце концов просто пишу: «Привет. Как дела?»

Ответ приходит через пару минут: «Привет, дорогая. Все отлично, только очень загружен. Сейчас еду на встречу с подрядчиками. Вечером позвоню. Люблю».

Люблю. Это слово бьет под дых сильнее, чем фотография. Как легко он врет. Как естественно. Профессионально. Сколько раз он говорил мне «люблю», имея в виду совсем другое?

Телефон снова вибрирует. Вика прислала видео. Я знаю, что не стоит смотреть, что это причинит еще больше боли, но не могу остановиться. Нажимаю воспроизвести.

Вечер, ресторан на берегу моря. Живая музыка. Максим танцует с той девушкой медленный танец. Она прижимается к нему, он что-то шепчет ей на ухо, она смеется. Потом он целует ее. Не мимолетно, не случайно. Целует так, будто они одни во всем мире.

Телефон снова падает на пол. На этот раз я не поднимаю его. Просто сижу и смотрю в одну точку. В голове пустота. Ни мыслей, ни чувств. Только где-то глубоко внутри нарастает глухая, всепоглощающая боль.

Не знаю, сколько так сижу. Может, минуту. Может, час. Меня выдергивает из оцепенения звонок в дверь. Механически встаю, иду открывать.

На пороге стоит курьер с огромным букетом алых роз.

– Регина Заболоцкая? Это вам.

Беру букет, расписываюсь в планшете. В цветах карточка. Узнаю почерк Максима: «Любимой жене от скучающего мужа. Не могу дождаться возвращения».

Начинаю смеяться. Тихо, потом громче. Истерический хохот сотрясает все тело. Курьер испуганно пятится, бормочет что-то про «всего хорошего» и поспешно уходит.

Захлопываю дверь, все еще смеясь. Иду на кухню, достаю из ящика большие ножницы. Методично срезаю бутоны роз, один за другим. Красные лепестки падают на белый мраморный пол, похожие на капли крови.

– Мам? – Алиса стоит в дверном проеме, ошарашенно глядя на меня. – Что ты делаешь?

Смотрю на нее, на розы, на ножницы в своих руках. Смех обрывается так же внезапно, как начался.

– Ничего, дочка. Просто... просто решила сделать икебану. Японское искусство, знаешь?

– Мам, ты точно в порядке? Может, тебе прилечь?

– Да, наверное, ты права. Я прилягу.

Бросаю изуродованные цветы в мусорное ведро, поднимаюсь в спальню. Нашу спальню. Где мы столько лет спали в одной постели. Где занимались любовью. Где он клялся, что я единственная женщина в его жизни.

Ложусь на его половину кровати. Подушка пахнет его одеколоном. Закрываю глаза. Нужно думать. Планировать. Решать. Но мозг отказывается работать. Есть только боль, разъедающая изнутри, и один вопрос, бьющийся в висках: что теперь?

Завтра Марка нужно отвести к логопеду. В четверг – родительское собрание у Алисы. В субботу день рождения свекрови, нужно купить подарок. В воскресенье вернется Максим...

Максим вернется. Войдет в дом, как ни в чем не бывало. Обнимет меня, поцелует детей. Расскажет о «тяжелой командировке». Подарит какой-нибудь сувенир из duty free… якобы из Сочи. И жизнь продолжится. Если я позволю.

Но смогу ли я? Смогу ли смотреть в его глаза, зная правду? Спать с ним в одной постели? Улыбаться на семейных фотографиях? Играть роль счастливой жены?

Телефон вибрирует где-то внизу… наверное, все еще валяется на кухонном полу. Не иду за ним. Знаю, что это либо очередное «любящее» сообщение от мужа, либо новые подробности от Вики. Ни то, ни другое я сейчас не в силах вынести.

За окном начинает темнеть. Скоро нужно будет забирать Марка из садика. Готовить ужин. Проверять уроки у Алисы. Жизнь не останавливается из-за того, что твой мир рухнул. Она требует продолжения… тупого, механического, бессмысленного.

Встаю, иду в ванную. Снова смотрю на свое отражение. Размазанная тушь, красные глаза, бледное лицо. Это я. Регина Заболоцкая. Тридцать пять лет. Мать двоих детей. Обманутая жена.

Но кем я буду завтра?

Глава 2

Время течет странно, когда твоя жизнь разваливается на части. Секунды растягиваются в часы, минуты… в дни. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что это был просто кошмарный сон, но реальность бьет под дых снова и снова.

Четверг. Пятница. Каждый день… маска на лице и автопилот в действиях. Отвести Марка в садик. Приготовить завтрак. Улыбаться, когда хочется кричать. Отвечать на звонки Максима, слушать его лживые истории о переговорах, о трудностях с подрядчиками, о том, как он скучает. С каждым его “люблю тебя” во мне что-то умирает.

По ночам я лежу без сна, перебирая в голове варианты. Развод? Дети будут раздавлены. Простить? Смогу ли я жить с этим знанием? Притвориться, что ничего не было? Как долго я выдержу эту игру?

Вика прислала еще фотографии. Я попросила ее перестать, но она говорит, что я должна знать правду в полном объеме. На последнем фото эта блондинка сидит у Максима на коленях в баре отеля. На ее безымянном пальце кольцо. Не обручальное, но дорогое… даже через экран телефона видно бриллиант. Подарок моего мужа?

В пятницу вечером я не выдерживаю и звоню своей подруге Лене.

– Регина? Что случилось? – ее голос встревоженный. Я редко звоню так поздно.

– Максим изменяет мне, – слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

Тишина в трубке. Потом тихое:

– Ты уверена?

Рассказываю ей всё. Про фотографии, про его ложь, про то, как он сейчас нежится на турецком побережье с молодой любовницей, пока я здесь разрываюсь между детьми, домом и мыслями о разводе или что мне делать дальше…

– Регина, не говори так, – испуганно перебивает Лена. – Дети. Подумай о детях.

– Я только о них и думаю. Как я скажу Алисе, что ее обожаемый папочка лжец и предатель? Как объясню маленькому Марку, почему мама и папа больше не живут вместе?

– Может, это просто... – она запинается, – увлечение? Ошибка? Многие мужчины проходят через это в определенном возрасте.

Ее слова отдаются болью. Увлечение? Ошибка? Что из этого должно меня утешить?

– Ты советуешь мне простить? – мой голос дрожит от сдерживаемой ярости.

– Я советую тебе не принимать решений сгоряча. Дождись его возвращения. Поговорите. Может быть... может быть, есть шанс всё исправить?

После разговора чувствую себя еще хуже. Лена всегда была голосом разума, но сейчас ее рассудительность кажется предательством. Она замужем за успешным кардиохирургом, у них идеальный брак, двое идеальных сыновей, идеальный дом... Откуда ей знать, что я чувствую?

***

Суббота наступает неожиданно быстро. День рождения свекрови… 65 лет, юбилей. Отказаться невозможно. Особенно когда Максим звонит утром и напоминает:

– Ты же не забыла про мамин день рождения? Я попросил своего помощника доставить ей букет от нас, но ты с детьми обязательно должна быть.

– Конечно, – отвечаю механически. – Мы уже собираемся.

– Как ты, милая? Голос какой-то странный.

“Милая”. Интересно, он так же называет свою турецкую блондинку?

– Просто устала немного. Забот много.

– Я понимаю, – в его голосе звучит фальшивое сочувствие. – Скоро вернусь и заберу часть забот на себя. Скучаю безумно.

Скучает он. В объятиях другой женщины.

– И мы скучаем, – выдавливаю из себя. – До завтра.

Собираю детей. Алиса капризничает… ей хочется на день рождения к подруге, а не к “занудной бабушке”. Марк, наоборот, в восторге… бабушка всегда дарит ему новые игрушки. Я смотрю на их лица и понимаю: что бы ни случилось между мной и Максимом, я должна сделать всё, чтобы защитить их.

Дом свекрови… огромный особняк в престижном районе. Максим построил его для нее три года назад, после смерти свекра. “Хочу, чтобы мама ни в чем не нуждалась,” – сказал он тогда. Всегда был примерным сыном. По крайней мере, в этом не солгал.

Нина Георгиевна встречает нас у порога. Высокая, статная, с идеальной укладкой и макияжем, несмотря на возраст. Алиса вся в нее… те же скулы, тот же гордый подбородок, те же пронзительные серые глаза.

– Наконец-то! – целует она детей. – А где мой сын?

– Он в командировке, – отвечаю, стараясь, чтобы голос звучал нормально. – Но будет завтра. Просил передать поздравления и извинения.

– Всё работает и работает, – качает головой свекровь. – Совсем себя не жалеет. Проходите, гости уже собрались.

В гостиной полно народу: родственники, друзья семьи, бывшие коллеги Нины Георгиевны. Алиса сразу находит своих двоюродных сестер и исчезает с ними в другой комнате. Марк бежит к столу с закусками. А я остаюсь один на один с внимательными взглядами и неизбежными вопросами.

– А где Максим?

– Как ваша семейная жизнь?

– Всё так же счастливы, как в медовый месяц?

Улыбаюсь, отвечаю что-то нейтральное, стараясь не сорваться. Каждое упоминание имени мужа, как нож в сердце. Каждый вопрос о нашем “счастье”, как соль на рану.

После тостов и поздравлений Нина Георгиевна отзывает меня в сторону, в свой кабинет. Закрывает дверь. На столе стоит фотография Максима в рамке. Школьный выпускной. Такой молодой, такой искренне улыбающийся. Когда он научился так виртуозно лгать?

– Регина, что происходит? – свекровь смотрит прямо в глаза. – Ты сама не своя. И Максим... он ведь не в командировке, правда?

Холодею. Неужели она знает? Но как?

– Почему вы так решили? – мой голос звучит выше обычного.

– Материнское сердце, – пожимает плечами она. – Он звонил мне вчера, и я чувствовала что-то не так. Он всегда говорит со мной из машины, когда едет с одной встречи на другую. А вчера был какой-то шум на заднем плане... как будто он на пляже.

Сердце колотится так сильно, что, кажется, она должна слышать эти удары.

– Может, он просто вышел на набережную... подышать воздухом... – жалкая попытка спасти ситуацию.

– Регина, – голос свекрови становится жестче. – Я знаю своего сына. Что происходит в вашей семье? Почему он уезжает всё чаще? Почему ты выглядишь как привидение?

Ее следующие слова ранят до глубины души:

– Я всегда говорила Максиму, что ему нужна была жена попроще. Не с твоими запросами. Бедный мальчик работает день и ночь, чтобы обеспечить вас с детьми. Этот огромный дом, машины, частная школа для Алисы, гувернантки, отдых за границей... Ты хоть понимаешь, какой груз ответственности на его плечах?

Что-то ломается внутри меня. Плотина, сдерживавшая эмоции последние дни, рушится в одночасье.

– Запросы? – голос срывается на крик. – Мои запросы?! Ваш “бедный мальчик” сейчас в пятизвездочном отеле в Турции! С любовницей, которая моложе меня лет на десять! Пока я сижу дома с детьми и выслушиваю ваши упреки!

Лицо свекрови искажается, будто я ударила ее.

– Что ты несешь? Максим никогда бы...

– Вот! – достаю телефон, открываю фотографии от Вики. – Вот ваш примерный сын! Вот как он “работает день и ночь”!

Нина Георгиевна медленно берет телефон. Лицо бледнеет, рука с телефоном дрожит. Листает фотографии молча, только губы сжимаются всё сильнее.

– Это ошибка, – наконец произносит она. – Фотошоп. Или...

– Это не ошибка. Моя подруга в том же отеле. Она видела их своими глазами. Они живут в одном номере. Уже неделю. А он звонит мне каждый вечер и рассказывает, как скучает в Сочи на переговорах.

Свекровь опускается в кресло.

– Я не верю... это какая-то ошибка... – повторяет она. – Максим не такой.

– Он именно такой. Лжец и предатель. А вы... вы слепо верите в своего “мальчика” и обвиняете во всем меня!

– Тише, – испуганно шепчет она. – Дети услышат. Гости...

– Плевать! – я уже не контролирую себя. – Пусть все знают, какой он на самом деле! Пусть…

В этот момент я слышу , как ручка двери поворачивается..

Вижу как в этот момент врывается Алиса!

Она выхватывает телефон, увидев фото в ярости бросает его на диван! Выбегает прочь из кабинета хлопнув дверьми…

Договорить не успеваю. Нина Георгиевна вдруг хватается за грудь, лицо искажается гримасой боли.

Глава 3

– Нина Георгиевна? – испуганно спрашиваю я, делая шаг к ней. – Вам плохо?

Она не отвечает. Только смотрит на меня расширенными от ужаса глазами и тяжело, с хрипом дышит. Её пальцы впиваются в левую сторону груди, губы синеют на глазах.

– Помогите! – кричу я, бросаясь к двери. – Кто-нибудь! Нине Георгиевне плохо!

В кабинет врывается толпа встревоженных гостей. Кто-то кричит вызвать скорую, кто-то бежит за водой, кто-то суетится вокруг побледневшей хозяйки дома. Из этой суматохи выныривает высокий седой мужчина Николай Петрович, брат Нины Георгиевны, кардиолог.

– Отойдите, – командует он, опускаясь на колени рядом с креслом. – Нина, ты меня слышишь? Это я, Коля.

Свекровь еле заметно кивает, но глаза её закатываются. Николай Петрович быстро расстегивает её жакет, щупает пульс.

– Нитроглицерин у неё есть? – спрашивает он, ни к кому конкретно не обращаясь.

– В сумочке, – вспоминаю я. – В гостиной. Она всегда носит с собой.

Кто-то бежит за сумкой. Я стою, прислонившись к стене, не в силах двинуться. Чувство вины накатывает тяжелой волной, едва не сбивая с ног. Это я виновата. Я со своими обвинениями, со своим эгоистичным желанием выплеснуть боль. Нужно было молчать, терпеть, ждать... А теперь...

Вскоре вой сирены прорезает воздух. Скорая. Марк вбегает в кабинет, ищет меня глазами.

– Мама, там врачи приехали! – кричит он и замирает, видя бледную бабушку в кресле. – Что с бабулей?

– Ей немного нехорошо, милый, – стараюсь говорить спокойно. – Иди к Алисе, хорошо?

– Бабуля умрет? – его глаза наполняются слезами.

– Нет, что ты, – обнимаю его. – Врачи помогут ей. Иди, найди сестру.

Медики работают быстро и слаженно. Носилки, капельница, кислородная маска. Нину Георгиевну выносят на улицу, грузят в машину. Николай Петрович едет с ней. Перед отъездом бросает на меня тяжелый взгляд:

– Что произошло? Вы поссорились?

– Я... – слова застревают в горле. – Мы просто разговаривали.

– О чем? – он смотрит пронзительно, словно видит меня насквозь.

– О Максиме, – выдавливаю из себя.

– Ясно, – он поджимает губы. – Если что-то серьезное, лучше дождаться его возвращения. Нине не нужны сейчас лишние переживания.

Киваю, не в силах объяснить, что уже слишком поздно. Что я уже всё разрушила своими руками.

Гости расходятся в подавленном молчании. Праздник испорчен. Остались только двоюродная сестра Максима: Света с мужем, чтобы помочь мне с детьми и уборкой.

– Не переживай, – Света обнимает меня за плечи. – С тётей Ниной всё будет хорошо. У неё уже были такие приступы.

– Правда? – поднимаю на неё глаза. – Я не знала.

– Да, после смерти дяди Гриши. Сердце шалит иногда. Но она крепкая, выкарабкается.

Хочу ей верить. Очень хочу.

Алиса нашлась в саду. Сидела на качелях, хмурая и молчаливая. Телефон не отвечал, потому что она выключила его. На мои расспросы отвечает односложно, но хотя бы не убегает больше.

Собираемся домой поздно вечером. Марк засыпает на заднем сидении машины, убаюканный мерным шумом мотора. Алиса смотрит в окно, демонстративно не замечая меня. Мы так и не поговорили о том, что она видела на фотографиях, что слышала из нашего разговора со свекровью.

Но я чувствую: она на моей стороне. Как ни странно, именно её молчаливая поддержка придаёт мне сил.

Дома нас ждёт сюрприз. На подъездной дорожке стоит машина Максима. Сердце пропускает удар. Он здесь. Вернулся. На день раньше. Или это... Вспоминаю текст сообщения: “Буду поздно вечером”. Он летел из Турции не завтра, а сегодня. А я, поглощенная поисками Алисы, совсем забыла об этом.

Не хочу его видеть. Не готова. Не сейчас, когда всё так запутано и страшно. Но выбора нет. Останавливаю машину, глушу мотор.

– Он здесь, – тихо говорю Алисе.

Она вздрагивает, оборачивается. Взгляд становится жестким, решительным.

– Я не буду с ним разговаривать, – отрезает она. – Вообще.

– Алиса...

– Он предатель. Я ненавижу его.

– Он всё равно твой отец.

– Плевать!

Она выскакивает из машины, хлопая дверцей. Я вздыхаю, выхожу следом. Беру спящего Марка на руки. Он бормочет что-то во сне, обнимает меня за шею. Такой любимый, такой родной. Ему всего пять. Он не заслужил того, что происходит.

Максим встречает нас у порога. В домашних брюках и футболке, словно и не было никакой Турции, никакой блондинки, никакой измены. Словно мы обычная семья в обычный вечер.

Алиса проходит мимо него, не удостоив даже взглядом. Он протягивает руку, пытаясь коснуться её плеча.

– Солнышко, я так скучал...

– Не трогай меня! – шипит она, пятясь назад – Я всё знаю. Всё, понимаешь?

С этими словами она взбегает по лестнице, скрывается в своей комнате. Слышу, как щёлкает замок. Максим растерянно смотрит ей вслед, потом переводит взгляд на меня.

– Что происходит, Регина? – его голос тих, напряжён. – Что значит "всё знаю"?

– Не здесь, – киваю на спящего Марка. – Сначала отнесу его в постель.

Максим хочет что-то возразить, но сдерживается. Поднимаюсь по лестнице, чувствуя его взгляд... Раздеваю Марка, укладываю, целую в лоб. Он не просыпается, только вздыхает во сне. Счастливый в своём неведении.

Спускаюсь вниз. Максим ждёт в гостиной, нервно расхаживая по ковру. Останавливается, когда видит меня.

– Регина, что за цирк? Почему Алиса так себя ведёт? И где вы вообще были так поздно?

– У твоей мамы, – отвечаю спокойно. Слишком спокойно. – На дне рождения. Ты забыл?

– Конечно, нет, – он хмурится. – Но почему так поздно? Уже почти полночь.

– Потому что твою мать увезли в больницу с сердечным приступом.

Он бледнеет, делает шаг ко мне.

– Что? Когда? Почему ты не позвонила? В какую больницу?

– В Центральную кардиологическую, с ней поехал твой дядя Коля. А не позвонила потому, что была занята поисками нашей дочери, которая убежала из дома.

– Боже, – он опускается на диван, сжимает голову руками. – Что за чертовщина? Почему Алиса убежала? Что случилось?

Смотрю на него долгим взглядом. Неужели он правда думает, что я не знаю? Что можно и дальше играть роль примерного мужа и отца?

– Она увидела фотографии, – говорю наконец. – Ты с твоей... подругой. В Турции.

Его лицо меняется. Теперь в нём нет растерянности. Только холодный расчёт, оценка ситуации. Я почти вижу, как в его голове крутятся мысли, прикидывая варианты: отрицать? Признаться? Обвинить меня?

– Какие фотографии? – выбирает он. – О чём ты вообще?

Достаю телефон, открываю галерею. Швыряю ему.

– Вот. Наслаждайся. Это прислала Вика. Она отдыхает в том же отеле. Узнаёшь место? Rixos, Кемер. Не Сочи, как ты мне лгал.

Он смотрит на экран, губы сжимаются в тонкую линию. Молчит. Потом поднимает глаза, и в них… ни тени раскаяния. Только злость.

– И ты показала это моей матери? – его голос дрожит от ярости. – Ты в своём уме?

Меня будто окатывает ледяной водой. Я ожидала многого: отрицания, извинений, оправданий. Но не этого. Не обвинений.

– Я? – задыхаюсь от возмущения. – Я не в своём уме? Ты изменяешь мне, лжёшь, а виновата я?

– Моя мать в больнице из-за тебя! – он вскакивает, нависает надо мной. – Ты не могла подождать? Поговорить со мной сначала? Нет, ты притащила эти грёбаные фотографии на её день рождения и устроила скандал!

– Я не устраивала скандал! Это она начала. Обвинила меня в том, что у тебя слишком много "запросов", что ты работаешь как проклятый, чтобы обеспечить нас! А ты в это время...

Что? – он перебивает меня. – Что я в это время? Изменял тебе? Да, чёрт возьми! Да! Потому что я живой человек. Потому что я устал от этой рутины, от обязательств, от вечного чувства вины перед вами всеми!

Его слова ранят сильнее, чем пощёчина. Я отшатываюсь, словно он действительно ударил меня.

– Значит, это моя вина? – голос срывается. – За пятнадцать лет брака я надоела тебе, стала "рутиной"? А эта... эта твоя шлюха – она, конечно, особенная? Или просто молодая и глупая?

– Не смей говорить о ней так, – его глаза темнеют от гнева. – Ты её не знаешь.

– О, так ты её защищаешь? – смеюсь истерично. – Как мило. А нас – свою семью – ты хоть раз защитил? От чего угодно? От своей жадности до денег? От своего эгоизма?

– Моя жадность до денег, – он выделяет каждое слово, – оплачивает твои дизайнерские тряпки, частную школу Алисы, игрушки Марка, этот дом, твои спа-процедуры, отпуска...

– Я не просила ничего из этого! – кричу в отчаянии. – Я просила только одного – любви и верности! Того, что ты клялся мне дать пятнадцать лет назад!

Максим качает головой, на губах появляется усмешка. Такая знакомая – когда он считает, что разговаривает с маленькой глупой девочкой.

– Очнись, Регина. Любовь и верность – это сказки для романтичных дурочек. Реальная жизнь – она вот: деньги, статус, власть. И я обеспечил тебе всё это. А ты... ты отправила мою мать в больницу и настроила против меня дочь.

– Не я настроила Алису против тебя, – мой голос звенит от напряжения. – Ты сам сделал это, когда решил, что семья – это "рутина", от которой можно сбежать к молоденькой любовнице.

Телефон Максима звонит, прерывая наш разговор. Он смотрит на экран, бледнеет.

– Это из больницы, – говорит он и отвечает. – Да? Да, это я. Что? Когда? Я сейчас приеду.

Он заканчивает разговор, смотрит на меня полными ненависти глазами.

– У матери инфаркт. Тяжёлый. Её повезли на операцию. Если с ней что-то случится... – он делает паузу, – я никогда тебе этого не прощу. Никогда.

С этими словами он выбегает из дома. Хлопает входная дверь, ревёт мотор, взвизгивают шины. Уехал. К матери. К которой я испытываю странную смесь вины и обиды.

Опускаюсь на диван, закрываю лицо руками. Всё рушится. Всё летит в тартарары. И я даже не знаю, хочу ли спасти хоть что-нибудь из этих руин.

Глава 4

Ночь кажется бесконечной. Я лежу, уставившись в потолок, и слушаю тиканье часов на прикроватной тумбочке. Тик-так. Тик-так. Словно метроном отсчитывает секунды моей вины.

Нина Георгиевна в реанимации. Операция назначена на утро. И всё из-за меня. Из-за моего эгоизма, из-за моей неспособности сдержать эмоции. Я могла подождать. Могла выбрать другой момент для разговора. Могла промолчать и разобраться с Максимом наедине. Но нет – я выплеснула всё, как неразумный подросток, не думая о последствиях.

Переворачиваюсь на бок, смотрю на пустую половину кровати. Максим не вернулся из больницы. Конечно. Его мать между жизнью и смертью, а виновница всего – я. Как он на меня смотрел, когда уезжал... Столько презрения, столько ярости в глазах. "Если с ней что-то случится... я никогда тебе этого не прощу." Эти слова эхом отдаются в голове.

Телефон на тумбочке вибрирует. Сообщение от Максима: "Стабилизировали. Операция завтра в 10. Остаюсь в больнице."

Ни "как ты", ни "как дети". Сухая информация, словно для чужого человека. Впрочем, я и есть теперь чужой человек. Враг.

Пытаюсь заснуть, но мысли крутятся как заведенные. Максим и его блондинка. Нина Георгиевна на больничной койке. Алиса с ненавистью в глазах. Марк, ничего не понимающий, но чувствующий, что мир вокруг рушится. И посреди всего этого хаоса – я, разрушительница семейного счастья.

Абсурд. Ведь не я изменяла. Не я лгала месяцами. Не я предала семью ради молоденькой любовницы. Почему же именно я чувствую себя виноватой?

Беру телефон, перечитываю сообщение от Вики, пришедшее вечером: "Регина, я узнала кое-что об этой девушке. Ее зовут Эльвира Нестерова. Она не просто случайная красотка. Ее отец – Виктор Нестеров, тот самый олигарх из списка Forbes. Я думаю, тут замешаны деньги. Большие деньги."

Нестеров. Смутно знакомая фамилия. Кажется, Максим упоминал ее в контексте какого-то крупного контракта. Но я никогда не вникала в его дела. Я была слишком занята домом, детьми, его комфортом. Создавала тыл, как он любил говорить. Надежный тыл для его карьерных побед.

А он, получается, спал с дочерью потенциального инвестора? Или клиента? Это что – часть деловой стратегии? От этой мысли становится еще хуже. Интересно, это первый раз, когда он "закрывает сделку" таким образом, или обычная практика?

Проваливаюсь в тревожный сон ближе к утру. Снится Максим в той самой гавайской рубашке, танцующий с блондинкой на фоне бирюзового моря. Она смеется, запрокидывая голову. А потом оборачивается – и у нее лицо Нины Георгиевны, искаженное болью и обвинением.

Просыпаюсь в холодном поту от звонка будильника. 7:00. Пора вставать, обычный день. Только ничего обычного в нем уже нет и не будет.

***

– Мам, а почему папа не ночевал дома? – Алиса сверлит меня взглядом через стол. – Он теперь будет жить с той женщиной?

Марк поднимает голову от своей каши, переводит недоуменный взгляд с сестры на меня.

– С какой женщиной? – спрашивает он. – Папа будет жить в другом доме?

– Нет, – отвечаю твердо, бросая предупреждающий взгляд на Алису. – Папа в больнице, с бабушкой. Ей делают операцию сегодня. Помните, мы говорили об этом вчера?

Алиса фыркает, отодвигая нетронутый завтрак.

– Так ты его простишь? После всего, что он сделал?

– Алиса, – мой голос звучит устало, – это сложно. Взрослые отношения всегда сложнее, чем кажется со стороны. Сейчас главное – бабушкино здоровье. Все остальное мы будем решать потом.

– Если ты его простишь, – в ее глазах появляются слезы, – я уйду из дома. Клянусь. Я не смогу жить с предателем.

– А я не хочу, чтобы папа уходил, – вмешивается Марк, его нижняя губа дрожит. – Я хочу, чтобы все было как раньше!

Обнимаю сына, прижимаю к себе. Он такой маленький, такой беззащитный перед всем этим взрослым кошмаром.

– Все будет хорошо, солнышко. Обещаю. А сейчас доедай кашу, нам пора.

Алиса молча встает из-за стола, хватает рюкзак и выходит из кухни. Через минуту слышится хлопок входной двери. Ушла, даже не попрощавшись. В ее возрасте все воспринимается остро, категорично. Черное или белое. Никаких полутонов. Никаких оправданий.

Завожу Марка на занятия, целую на прощание. Его глаза полны вопросов, на которые у меня нет ответов.

– Бабушка выздоровеет? – спрашивает он, цепляясь за мою руку.

– Конечно, милый. Врачи сделают все, что нужно.

– А ты заберешь меня сегодня? Не папа?

– Я, солнышко. Папа будет в больнице с бабушкой.

Он кивает, отпускает мою руку и бежит к друзьям, тут же забывая о тревогах. Счастливое свойство детской психики – жить моментом, не застревать в прошлом, не бояться будущего.

Сажусь в машину, какое-то время просто сижу, сжимая руль. Впереди – больница. Встреча с Максимом. С его ледяным презрением. С его обвинениями. Готова ли я к этому? Выбора нет. Я должна быть там. Должна узнать, как прошла операция. Должна, наконец, поговорить с мужем – спокойно, как взрослые люди.

Завожу мотор, выезжаю со двора. На соседнем сидении вибрирует телефон. Новое сообщение от Вики: "Как ты? Не могу дозвониться. Я узнала еще кое-что. Это важно. Перезвони, как сможешь."

Не сейчас. Сначала больница. Сначала Нина Георгиевна.

Глава 5

В больничном коридоре Максим сидит на пластиковом стуле, ссутулившись, уставившись в одну точку. Рядом – его дядя Коля, что-то тихо говорящий ему. Другие родственники расположились чуть поодаль, переговариваются шепотом.

Мое появление замечают не сразу. Первой поднимает глаза двоюродная сестра Максима, Света. Кивает мне, но без обычной теплоты. Постепенно замолкают и остальные. Все взгляды обращаются ко мне.

Максим поднимает голову. Выглядит ужасно – бледный, небритый, с покрасневшими глазами. Видно, что не спал всю ночь. Встречается со мной взглядом, и в его глазах столько льда, что меня пробирает дрожь.

– Зачем ты пришла? – голос хриплый, будто не говорил несколько часов.

– Узнать, как Нина Георгиевна, – отвечаю тихо. – Как прошла операция?

– Еще не прошла, – вмешивается дядя Коля. – Ее только увезли час назад. Будут оперировать до вечера, скорее всего.

– А что врачи говорят? Каковы шансы?

Максим отворачивается, словно мой голос причиняет ему физическую боль. Отвечает снова дядя:

– Кардиохирург хороший, опытный. Но возраст... и состояние сердца... Сказали, готовиться нужно ко всему.

Я опускаюсь на свободный стул в другом конце коридора. Никто не садится рядом. Я как прокаженная. Виновница семейной трагедии.

Часы в коридоре показывают 11:30. Операция идет уже полтора часа. Сколько еще? Три? Пять? Никто не знает.

Достаю телефон, пишу Вике: "Я в больнице. Операция идет. Что ты узнала?"

Ответ приходит через несколько минут: "Эльвира Нестерова – ключевая фигура в холдинге отца. Курирует медиа-направление. Максим давно хотел получить контракт с ними, но безуспешно. Говорят, этот контракт на 200 миллионов. Понимаешь, к чему я? Это не просто интрижка. Это бизнес. Большой бизнес."

Перечитываю сообщение несколько раз. Бизнес? Он переспал с ней ради контракта? Это что – какая-то извращенная деловая стратегия? Или он влюбился, а контракт – приятный бонус?

От этих мыслей начинает болеть голова. Я так мало знаю о делах Максима. Он никогда особо не посвящал меня в бизнес, а я не настаивала. Классическое разделение: он зарабатывает, я создаю уют. Какой же наивной я была.

Из задумчивости меня выводит движение. Максим встает, отходит в дальний угол коридора, прижимает телефон к уху. Говорит тихо, но в полупустом коридоре слышно каждое слово.

– Да, Эльвира. Нет, еще оперируют... Я не знаю, сколько это продлится... Нет, не смогу приехать сегодня... Да, я помню про контракт. Да, сроки горят... Послушай, моя мать при смерти, ты можешь хотя бы сейчас...

Он замолкает, слушает что-то. Его лицо искажается.

– Хорошо. Я понял. Да, пришлю документы сегодня... Конечно, я держу слово. Всегда.

Отключается, некоторое время смотрит на телефон, будто не верит тому, что только что услышал. Потом замечает, что я наблюдаю за ним. Его взгляд темнеет.

– Что? – огрызается он. – Подслушиваешь теперь?

– Не специально, – отвечаю спокойно. – Ты сам говорил достаточно громко.

– Это деловой разговор. Тебя он не касается.

– Деловой? С Эльвирой? – не могу сдержать сарказм. – Да, я вижу, какие у вас "деловые" отношения. На пляже, в обнимку, с поцелуями...

Он делает шаг ко мне, и на мгновение кажется, что ударит. Но сдерживается, только шипит сквозь зубы:

– Ты ничего не понимаешь. Абсолютно ничего. И из-за твоего непонимания, из-за твоих истерик моя мать сейчас в операционной. Ты довольна? Это то, чего ты добивалась?

– Не смей! – мой голос дрожит от возмущения. – Не смей обвинять меня в своих грехах! Если бы ты не изменял, если бы не лгал, ничего бы этого не было!

– Если бы ты держала рот на замке хотя бы до конца праздника, моя мать была бы дома, а не тут! – он почти кричит, не заботясь о том, что на нас смотрят. – Но нет, тебе нужно было устроить сцену! В ее день рождения! На глазах у всех! Как ты могла быть такой эгоистичной?

– Эгоистичной? – у меня перехватывает дыхание от несправедливости обвинений. – Я эгоистична? А как назвать то, что сделал ты? Изменил жене, соврал семье, поехал развлекаться с молодой девицей, пока твоя мать готовилась к юбилею!

– Заткнись! – рявкает он. – Просто заткнись! Ты ничего не знаешь об ответственности. О том, как строится бизнес. О том, какие жертвы приходится приносить, чтобы обеспечивать тебя и детей!

– Жертвы? – я смеюсь, хотя внутри все обрывается. – Ты называешь секс с молодой красоткой "жертвой"? Серьезно?

Он смотрит на меня с такой ненавистью, что я отступаю на шаг.

– Ты думаешь, мне это нравится? – его голос вдруг становится тише, но от этого еще страшнее. – Думаешь, я получаю удовольствие, обманывая тебя? Притворяясь с ней? Это бизнес, Регина. Просто бизнес. Нестеровы не заключают контракты просто так. Им нужны... гарантии лояльности. Эльвира – их способ контролировать партнеров. И я не первый, кто через это проходит.

Я смотрю на него, не веря своим ушам. Он что, пытается представить измену как... деловую необходимость? Как жертву ради семьи?

– Ты сам себя слышишь? – мой голос дрожит. – Ты переспал с ней ради денег? И думаешь, это оправдание?

– Я делаю то, что должен! – в его глазах отчаяние пополам с яростью. – Ты хоть представляешь, сколько стоит ваша жизнь? Этот дом, машины, школа Алисы, твои спа-салоны, отпуска? Ты думаешь, это все падает с неба? Кто-то должен платить по счетам! И этот кто-то – я!

– Я никогда не просила всего этого, – качаю головой. – Никогда не требовала роскоши. Это ты всегда гнался за статусом, за деньгами, за "уровнем". Я была бы счастлива в обычной квартире, без дизайнерских шмоток и дорогих курортов. Мне нужна была только твоя любовь. И верность.

Глава 6

Он смотрит на меня с каким-то усталым презрением.

– Конечно. Сейчас ты так говоришь. А что бы ты сказала, если бы я вдруг разорился? Если бы пришлось продать дом, забрать Алису из частной школы, отказаться от помощницы по хозяйству? Если бы вместо отдыха на Мальдивах пришлось бы ездить в Анапу? Ты бы так же рассуждала о "ненужности роскоши"?

– Да! – кричу я, не заботясь, что на нас оборачиваются. – Да, черт возьми! Потому что все это – дом, машины, курорты – ничего не стоит без доверия! Без уважения! Без любви!

– Любовь? – он усмехается. – Регина, нам не по восемнадцать лет. Любовь – это красивая сказка для романтических девочек. В реальном мире есть только деньги, статус и власть. Все остальное – иллюзии.

Его слова бьют под дых сильнее, чем любые обвинения. Вот как он думает. Вот во что верит. Человек, с которым я прожила пятнадцать лет. Отец моих детей. Моя первая и единственная любовь.

– Если ты действительно так считаешь, – мой голос падает до шепота, – тогда нам больше не о чем говорить. Никогда.

Разговор прерывает появление врача – высокого мужчины в хирургической одежде, с маской, опущенной на шею. Максим бросается к нему:

– Как она? Операция закончилась?

Врач смотрит устало, но в глазах читается осторожный оптимизм.

– Операция прошла успешно. Мы установили два шунта, восстановили кровоток. Сейчас пациентка в реанимации, состояние стабильное, но критическое. Ближайшие 48 часов будут решающими.

– Она в сознании? – спрашивает дядя Коля. – Можно к ней?

– Нет, пациентка под наркозом. И посещения пока исключены. Только через стекло, и не более чем на пять минут.

Максим кивает, пожимает руку врачу:

– Спасибо. Спасибо вам огромное. Мы можем увидеть ее сейчас?

– Да, конечно. Пройдемте, я покажу.

Все родственники поднимаются, следуют за врачом. Я остаюсь сидеть. Не уверена, что имею право идти с ними. Не после того, что наговорил Максим.

Но дядя Коля оборачивается, смотрит на меня:

– Регина, ты идешь?

Киваю, встаю. Иду, чувствуя на себе неодобрительные взгляды. Только сейчас замечаю, что дрожу. От усталости? От стресса? От осознания, что мой брак фактически закончен?

Реанимация на четвертом этаже. Лифт поднимается мучительно медленно. Максим стоит в углу, подчеркнуто не глядя в мою сторону. Его телефон вибрирует, он бросает взгляд на экран, хмурится, сбрасывает вызов. Эльвира? Снова требует документы для контракта?

Выходим из лифта, идем по коридору. Врач останавливается у стеклянной перегородки, за которой виднеются ряды коек с аппаратурой. Показывает на дальнюю койку:

– Вот ваша мать. Как видите, состояние стабильное, но...

Его прерывает громкий, пронзительный писк аппаратуры. Нина Георгиевна начинает биться в конвульсиях, ее тело выгибается дугой. Медсестры бросаются к ней, кто-то кричит:

– Код синий! Реанимационная бригада в пятую палату!

Врач бледнеет:

– Прошу вас, отойдите! – и бросается за стеклянную дверь.

Максим застывает, прижав руки к стеклу. Его лицо искажается от ужаса и беспомощности.

– Мама! – кричит он. – Мама!

В палату вбегают еще врачи, катят какую-то аппаратуру. Один из них кричит:

– Дефибриллятор! Быстрее!

Нина Георгиевна лежит неподвижно. Ее грудь больше не вздымается. Монитор рядом с койкой показывает ровную линию. Максим стучит кулаками по стеклу, кричит что-то, но его никто не слышит.

Один из врачей расстегивает больничную рубашку Нины Георгиевны, другой наносит на ее грудь специальный гель. Третий держит в руках электроды дефибриллятора.

– Разряд! – командует он, и тело Нины Георгиевны подпрыгивает на койке.

Линия на мониторе остается ровной.

– Еще разряд! – снова команда, снова подпрыгивает безжизненное тело.

Монитор не реагирует.

– Триста джоулей! – кричит врач, и электроды снова прижимаются к обнаженной груди.

Я смотрю как в тумане. Это не может быть реальностью. Это какой-то кошмарный сон, от которого я сейчас проснусь. Должна проснуться.

Но реальность безжалостна. Линия на мониторе остается плоской, несмотря на все усилия врачей. Один из них начинает непрямой массаж сердца, вдавливая ладони в грудную клетку Нины Георгиевны с такой силой, что, кажется, сломает ей ребра.

Максим медленно опускается на колени, все еще прижав руки к стеклу. Его плечи начинают вздрагивать. Он плачет, беззвучно, страшно. Дядя Коля опускается рядом с ним, обнимает за плечи.

Врачи не сдаются. Вводят какие-то лекарства через капельницу, продолжают массаж сердца, снова и снова используют дефибриллятор. Но монитор неумолим – прямая линия, без единого всплеска.

Чувствую, как по щекам текут слезы. Я не могу дышать. Меня душит вина, такая тяжелая, такая всепоглощающая, что хочется кричать. Это я виновата. Я спровоцировала инфаркт. Я довела ее до операционного стола. Я...

Максим вдруг оборачивается, смотрит на меня. В его глазах нет больше ярости. Только пустота. Страшная, безжизненная пустота.

– Ты довольна? – шепчет он. – Теперь ты довольна?

Я не успеваю ответить. За стеклом вдруг раздается другой звук – прерывистый писк монитора. Врачи замирают, смотрят на экран. Линия дрогнула. Еще раз. И еще.

– Есть пульс! – кричит кто-то. – Есть пульс!

Время останавливается. Я смотрю на монитор, где слабые, неровные, но живые пики сменяют страшную прямую линию. Нина Георгиевна жива. Пока жива.

Но взгляд Максима не меняется. Для него я уже виновна в смерти матери. И никакое чудесное возвращение не изменит этого приговора.

Телефон в моей руке вибрирует. Сообщение от Вики: "Срочно перезвони. Я нашла кое-что о контракте Максима с Нестеровыми. Это не то, что ты думаешь. Совсем не то."

Я смотрю на сообщение, потом на Максима, все еще стоящего на коленях у стеклянной перегородки. На врачей, суетящихся вокруг Нины Георгиевны. На монитор, показывающий неровный, слабый, но все-таки пульс.

Что еще может быть хуже? Что еще я не знаю о своем муже и его "деловых отношениях"?

Один из врачей выходит к нам, снимает маску:

– Мы вернули ее. Но состояние крайне тяжелое. Произошла остановка сердца. Возможны повреждения мозга из-за кислородного голодания. Сейчас мы переводим пациентку в искусственную кому, чтобы снизить нагрузку на организм.

– Она выживет? – голос Максима звучит надломленно.

Врач вздыхает:

– Мы делаем все возможное. Но должен предупредить – впереди еще как минимум одна операция. И шансы... шансы не самые высокие.

Максим кивает, поднимается с колен. Его взгляд снова находит меня:

– Уходи, – говорит он тихо, но твердо. – Я не хочу тебя здесь видеть. Никогда больше.

– Максим, я...

– Уходи! – теперь он кричит, не сдерживаясь. – Убирайся отсюда! Ты почти убила мою мать! Ты разрушила нашу семью! Ты...

Его прерывает медсестра, выбежавшая из-за стеклянной двери:

– Господин Заболоцкий! Быстрее! Ваша мать... она очнулась и просит вас! Обоих вас!

Максим замирает, не понимая:

– Обоих? Кого обоих?

– Вас и вашу жену, – медсестра показывает на меня. – Она сказала: "Максим и Регина. Немедленно. Это важно."

Я встречаюсь взглядом с Максимом. В его глазах шок и недоумение. В моих, наверное, то же самое.

Что может быть настолько важным, что умирающая женщина, только что вернувшаяся с того света, хочет сказать это нам обоим? Прямо сейчас?

Дорогие читатели! Книга написана! И после модерации на сайте текст книги будет доступен полностью

Глава 7

Стою у стеклянной двери реанимации, и сердце колотится так, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди. Максим рядом, но между нами пропасть – невидимая, но такая реальная, что почти физически ощущаю её холод. Медсестра открывает дверь, пропуская нас внутрь.

Нина Георгиевна лежит на больничной койке, окружённая мигающими мониторами и капельницами. Лицо бледное, почти прозрачное, губы бескровные. Но глаза открыты. Живые глаза, которые смотрят на нас с такой силой, что я невольно останавливаюсь.

– Подойдите ближе, – голос слабый, хриплый, но в нём звучит привычная властность. – Оба.

Максим бросается к койке, хватает руку матери:

– Мама, не говори. Отдыхай. Врачи сказали...

– Плевать, что сказали врачи, – перебивает она, и даже сейчас, на грани между жизнью и смертью, в её тоне звучит непререкаемость. – Я знаю, что со мной. Времени мало. Нужно сказать важное.

Я подхожу с другой стороны, чувствуя на себе тяжесть её взгляда. Жду обвинений. Упрёков. Проклятий. Заслужила.

– Регина, – произносит она, и в голосе неожиданная мягкость. – Подойди ближе, дочка.

Дочка. Она никогда так меня не называла. За пятнадцать лет брака – ни разу. Было "Регинка" в хорошие дни и холодное "ты" в плохие. Но никогда – "дочка".

Делаю ещё шаг, почти вплотную к койке. Нина Георгиевна протягивает свободную руку, и я беру её. Кожа холодная, тонкая, будто папиросная бумага. Чувствую, как слабо бьётся пульс на запястье.

– Максим, – голос становится строже, – ты меня разочаровал. Очень разочаровал.

Сын вздрагивает, словно получил пощёчину.

– Мама, я...

– Молчи, – обрывает она. – Ты думаешь, я не знала? Не догадывалась о твоих похождениях? Я мать. Я всегда знала. Знала о той секретарше три года назад. О дизайнерше из московского офиса. О бармене из твоего любимого клуба – да, я знала и о нёй.

Максим бледнеет. Я застываю. Секретарша? Дизайнерша? Бармен? Это что... это была не первая измена?

– Но я молчала, – продолжает Нина Георгиевна, глядя теперь на меня. – Молчала, потому что так устроены мужчины, Регина. Особенно успешные. Им нужно... разнообразие. Подтверждение своей власти. Это не значит, что они не любят жён. Просто они... слабы. Перед искушениями. Перед молодыми красотками, которые вешаются им на шею.

Слова ранят больнее, чем любые обвинения. Она знала. Всегда знала. И молчала. Покрывала сына. Считала это нормальным.

– Я думала, ты умнее, – её взгляд впивается в меня. – Думала, ты понимаешь правила игры. Закроешь глаза, сделаешь вид, что ничего не видишь. Сохранишь лицо и семью. Но ты... ты устроила скандал. При всех. В мой день рождения.

– Мне жаль, – шепчу я, и слёзы жгут глаза. – Мне так жаль. Я не хотела...

– Знаю, – голос смягчается. – Знаю, дочка. Ты просто любишь. Слишком сильно. А любовь делает нас слепыми. И глупыми.

Она замолкает, дышит тяжело. Монитор рядом учащённо пищит. Медсестра делает шаг вперёд, но Нина Георгиевна машет рукой – мол, отойди.

– Регина, – продолжает она, когда дыхание выравнивается. – Я прожила долгую жизнь. Видела многое. И знаешь, что я поняла? Счастье – это не верность мужа. Не романтика. Не бабочки в животе. Счастье – это стабильность. Защищённость. Уверенность в завтрашнем дне. Особенно для детей.

– Но...

– Но ничего, – перебивает она жёстко. – Ты хочешь развестись? Хорошо. Раздели имущество пополам. Получишь алименты. Снимешь квартиру. Устроишь детей в обычную школу. Марка отдашь в районный садик. И будешь рыдать по ночам, вспоминая, как могло быть иначе.

– Я не нуждаюсь в его деньгах! – вырывается у меня. – Я могу работать!

– Работать? – в голосе появляется сарказм. – Кем? Ты пятнадцать лет не работала. Твой диплом юриста устарел. Опыт нулевой. Кто тебя возьмёт? Секретаршей? За тридцать тысяч в месяц? Этого хватит на аренду жилья в приличном районе. А на еду? Одежду? Кружки для детей?

Каждое слово – как удар. Потому что она права. Я действительно ничего не умею. Кроме как вести дом, воспитывать детей, создавать уют. Навыки, которые не котируются на рынке труда.

– Максим, – она поворачивается к сыну, – ты тоже меня слушай. И слушай внимательно. Если ты потеряешь эту женщину, ты потеряешь всё. Понимаешь? Всё. Дети возненавидят тебя. Алиса уже ненавидит – я вижу. Марк вырастет без отца. А ты... ты останешься один. С твоими деньгами, с твоими любовницами, с твоим гребаным статусом. Но один. Совершенно один.

Максим молчит, смотрит в пол. Челюсть напряжена, руки сжаты в кулаки.

– Вы оба идиоты, – Нина Георгиевна вдруг усмехается. – Она – потому что верит в сказки. Ты – потому что не ценишь, что имеешь. Но вы созданы друг для друга. И у вас есть то, что важнее всего – дети.

Она отпускает мою руку, жестом подзывает медсестру:

– Принесите мне бумагу. Ручку. И позовите юриста. Срочно.

– Мама, о чём ты? – Максим смотрит встревоженно. – Какого юриста?

– Того, который составит завещание, – отвечает она спокойно. – Прямо сейчас. Пока я в здравом уме и твёрдой памяти. Свидетели есть, – кивает на врача и медсестёр. – Хватит.

– Нет, – качает головой Максим. – Не надо. Ты выздоровеешь. Всё будет хорошо.

– Ничего не будет хорошо, – голос становится жёстче. – Я знаю, что со мной. Чувствую. Второй операции я не переживу. И хочу умереть спокойно, зная, что позаботилась о внуках.

Юрист приходит удивительно быстро – видимо, в больнице есть дежурный для таких случаев. Пожилой мужчина с папкой документов и ноутбуком. Нина Георгиевна диктует чётко, не сбиваясь:

– Всё моё имущество, включая особняк, дачу, три квартиры в Москве и ценные бумаги на сумму... – называет цифру, от которой у меня кружится голова, – я завещаю внукам. Алисе Максимовне Заболоцкой и Марку Максимовичу Заболоцкому. Поровну. С правом распоряжения для Регины Владимировны Заболоцкой до достижения детьми совершеннолетия.

– Мама! – Максим буквально задыхается. – Ты что творишь?

– То, что должна была сделать давно, – отвечает она невозмутимо. – Я оставила тебя без наследства, сын. Потому что ты и так достаточно богат. А вот дети... дети должны быть защищены. От твоих глупостей. От твоих любовниц. От твоих "деловых решений".

Она смотрит на меня:

– Регина, ты теперь официальная управляющая имуществом моих внуков. Если Максим попытается лишить вас чего-то при разводе, у тебя будет подушка безопасности. Особняк можешь продать или сдать – получишь стабильный доход. Квартиры тоже. Акции приносят дивиденды. Детям не придётся ни в чём нуждаться. Даже если ты разведёшься с этим болваном.

Юрист быстро печатает, потом протягивает распечатанный документ. Нина Георгиевна подписывает дрожащей рукой. Врач и медсестры ставят подписи свидетелей.

– Готово, – она откидывается на подушку, выглядит измождённой. – Теперь делайте, что хотите. Разводитесь или миритесь. Но дети будут в безопасности. Это всё, что имеет значение.

– Мама, – голос Максима срывается, – ты не можешь... это несправедливо...

– Несправедливо? – она усмехается. – Несправедливо изменять жене. Несправедливо лгать семье. Несправедливо спать с дочкой клиента ради контракта. Вот это несправедливо. А я просто навожу порядок.

Её глаза закрываются.

– Уходите, – шепчет она. – Устала. Очень устала. Регина, – голос едва слышный, – не дури. Прости его. Ради детей. Ради себя. Он такой же, как все мужчины. Слабый. Глупый. Но он отец твоих детей. И это важнее всего.

Глава 8

Выходим из реанимации в оглушающей тишине. Максим идёт впереди, плечи напряжены. Я следую за ним, всё ещё не веря в произошедшее. Нина Георгиевна лишила сына наследства. Ради внуков. Ради меня.

В лифте мы одни. Двери закрываются, и Максим вдруг оборачивается, прислоняется спиной к стене:

– Ты довольна? – голос глухой. – Добилась своего? Теперь ты богатая наследница, а я...

– Я не просила её об этом! – перебиваю я. – Даже не думала!

– Конечно, – усмехается он. – Ты всегда умела играть роль невинной жертвы. Моя мать повелась. Разжалобила её своими слезами.

– Ты серьёзно? – не верю своим ушам. – Твоя мать сама всё решила! Она пыталась защитить внуков от последствий твоих... твоих похождений!

Лифт останавливается, двери открываются. Максим выходит, не оглядываясь. Я иду следом, догоняю его на парковке:

– Максим, подожди!

Он останавливается у своей машины, поворачивается:

– Что ещё?

– Нам нужно поговорить. Спокойно. Без обвинений.

– О чём говорить? – он достаёт ключи. – Всё уже сказано. Моя мать оставила меня без наследства. Ты получила финансовую независимость. Теперь можешь подавать на развод, не беспокоясь о деньгах.

– Я не хочу разводиться, – вырывается у меня прежде, чем успеваю подумать.

Максим замирает, смотрит на меня удивлённо:

– Что?

– Я не хочу разводиться, – повторяю тише. – Хочу... хочу понять. Почему. Почему ты это сделал? Почему она? Почему сейчас?

Он долго молчит. Потом вздыхает, проводит рукой по лицу:

– Поедем домой. Поговорим там. Нормально.

***

Дома странная тишина. Детей нет – Алиса у подруги, Марк у моих родителей. Я звонила им из больницы, просила забрать детей на ночь. Не хотела, чтобы они видели мои красные глаза и растерянное лицо.

Максим проходит в гостиную, садится на диван. Я опускаюсь в кресло напротив. Между нами журнальный столик и пропасть непонимания.

– Хочешь чаю? – спрашиваю машинально, по привычке.

– Нет, – качает головой он. – Просто... просто посиди.

Молчим. Долго. Слышно только тиканье настенных часов и шум ветра за окном.

– Мне жаль, – говорит он наконец. – Правда жаль. Не за то, что попался. За то, что причинил тебе боль.

– Это разные вещи, – отвечаю я тихо.

– Знаю, – кивает он. – Но я действительно жалею. Я не хотел... не планировал влюбляться в неё.

Слово "влюбляться" ранит острее, чем любые обвинения.

– Значит, это не просто секс ради контракта? – голос дрожит. – Ты влюбился?

Он молчит, и это молчание – ответ.

– Боже, – смеюсь истерически. – Значит, всё, что ты говорил в больнице о "деловой необходимости" – ложь? Ты просто влюбился в молоденькую девочку?

– Она не девочка, – защищается он. – Ей двадцать восемь. Она умная, образованная, целеустремлённая...

– Стоп, – поднимаю руку. – Я не хочу слышать оду о твоей любовнице. Хочу знать одно – это кончено? Или ты собираешься продолжать?

Максим встаёт, подходит к окну. Стоит, глядя в темноту:

– Не знаю. Честно. Не знаю, что хочу. С одной стороны – вы с детьми. Семья. Пятнадцать лет вместе. С другой – она. Чувства, которых не было давно. Ощущение, что я снова молодой. Живой.

– А со мной ты мёртвый? – не выдерживаю я. – Я старая скучная жена, которая убивает в тебе жизнь?

– Нет, – оборачивается он. – Просто... другая. Ты надёжность. Стабильность. Дом. А она... она новизна. Азарт. Приключение.

– И ты не можешь выбрать между стабильностью и приключением, – резюмирую я. – Хочешь и то, и другое.

– Я не имею права на оба варианта? – вдруг огрызается он. – Почему я должен выбирать? Почему нельзя просто... договориться?

– О чём договориться? – не понимаю я. – О том, что будешь шпилить её по вторникам, а меня по пятницам? Серьёзно?

Он морщится от грубости:

– Ты знаешь, во многих странах полиамория – нормальная практика. Люди учатся делить любовь, не требуя эксклюзивности.

– Полиамория? – задыхаюсь я. – Ты хочешь превратить нашу семью в какой-то извращённый эксперимент?

– Это не извращение, – защищается он. – Это честность. Вместо того чтобы лгать и скрываться, мы могли бы...

– Заткнись! – кричу я. – Просто заткнись! Я не соглашусь на это! Никогда!

Вскакиваю с кресла, иду к лестнице. Слышу, как он следует за мной:

– Регина, подожди! Я не это имел в виду!

– А что? – оборачиваюсь на середине лестницы. – Что ты имел в виду? Объясни мне, какой именно вариант предательства ты предлагаешь?

Он останавливается у подножия, смотрит снизу вверх. В глазах усталость и растерянность:

– Я просто хочу быть честным. Не хочу больше лгать. Ты хочешь правду? Вот она: да, я встречаюсь с Эльвирой. Да, у нас связь. И да, я не уверен, что смогу её закончить прямо сейчас. Но это не значит, что я не люблю тебя. Не ценю нашу семью.

– Ты не можешь любить двоих, – качаю головой. – Это невозможно.

– Почему? – искренне не понимает он. – Почему любовь должна быть эксклюзивной? Ты любишь Алису и Марка одинаково сильно. Почему любовь между взрослыми должна быть иной?

– Потому что это разные виды любви! – кричу я. – Детей любят по-другому! Мужа любят... – голос срывается, – любят всем сердцем. Без остатка. И ждут того же в ответ.

– Я не могу дать тебе то, чего у меня нет, – говорит он тихо. – Прости.

Разворачиваюсь, поднимаюсь в спальню. Закрываю дверь. Опускаюсь на кровать. Нашу кровать, где мы спали бок о бок пятнадцать лет.

Телефон вибрирует. Сообщение от Алисы: "Мам, можно я останусь у Кати ещё на одну ночь? Просто не хочу видеть его."

Пишу в ответ: "Конечно, солнышко. Целую."

Ещё одно сообщение. От родителей: "Марк заснул. Не волнуйся, мы присмотрим. Как ты? Как свекровь?"

"Операция прошла хорошо. Спасибо."

Три часа пролетают незаметно в раздумьях как жить дальше… Мысли прерывает телефон… Сообщение от Вики. Открываю – и мир снова переворачивается:

"Регинка, прости, но ты должна знать. Они снова вместе. В Grand Plaza Hotel. Номер 507. Я здесь на конференции, случайно видела их в лобби. Он приехал час назад. Прости."

Смотрю на сообщение, перечитываю. Час назад. А еще пару часов назад Максим был здесь. Говорил со мной о честности, о полиамории, о том, что не может выбрать. А потом... поехал к ней?

Или она врёт? Может, Вика ошиблась? Спутала с кем-то?

Прокручиваю вниз. Фотография. Максим в холле отеля. В той же одежде, что была на нём сегодня. Часы на руке – мой подарок на годовщину. Рядом – она. Эльвира. В коротком платье, смеётся, держит его под руку.

Дата и время на фото: сегодня, 21:34. Сорок минут назад.

Я смотрю на фотографию, и что-то внутри окончательно ломается. Не гнев. Не боль. Холодная ясность. Он соврал. Снова. Говорил о честности – и соврал в ту же секунду.

Встаю, беру ключи от машины. Сумку. Телефон. Спускаюсь по лестнице. В гостиной горит свет – Максим всё ещё здесь? Но нет, гостиная пуста. Он уехал, даже не попрощавшись.

Сажусь за руль, завожу мотор. Grand Plaza Hotel – двадцать минут езды. Может, не стоит? Может, это ловушка? Может...

Нет. Хватит "может". Хватит сомневаться. Хватит верить и ждать. Пора увидеть правду своими глазами.

Дорога проходит как в тумане. Красный свет, зелёный, поворот, прямо, ещё поворот. Город мелькает за окнами, но я ничего не вижу. Только номер отеля в голове: 507. Пятый этаж.

Парковка отеля почти пуста. Машина Максима стоит у дальней стены. Узнаю номера. Значит, Вика не ошиблась.

Выхожу, захлопываю дверь. Иду к входу. Швейцар открывает дверь, улыбается. Киваю машинально. Холл роскошный – мрамор, хрусталь, бархатные диваны. Лифт у дальней стены.

Вхожу. Нажимаю "5". Двери закрываются. Лифт плавно поднимается. Первый этаж. Второй. Третий. Четвёртый. Пятый.

Коридор длинный, устланный толстым ковром, приглушающим звуки. Номера с обеих сторон: 501, 503, 505... 507.

Останавливаюсь у двери. Слышу приглушённые голоса внутри. Мужской. Женский. Ещё один мужской – старше, властнее.

Поднимаю руку, чтобы постучать. Но в этот момент дверь открывается.

Максим. Выходит из номера. Застывает, увидев меня. Лицо бледнеет.

– Регина? Как ты... что ты здесь делаешь?

За его спиной появляется мужчина. Пожилой, лет шестидесяти, с седыми волосами и властным лицом. Дорогой костюм, золотые запонки, перстень на пальце. Он останавливается, оглядывает меня оценивающим взглядом.

– Это ваша жена? – спрашивает он Максима.

– Да, – выдавливает мой муж. – Регина, это Виктор Олегович Нестеров. Отец Эльвиры.

Нестеров протягивает мне папку с документами и усмехается:

– Приятно познакомиться, хотя и в столь... необычной обстановке. Максим, – поворачивается к мужу, – вот и всё. Сделка завершена. Моя дочь довольна результатом. Контракт ваш. Двести миллионов, как и договаривались.

Он похлопывает Максима по плечу, словно тот выполнил сложное задание, и направляется к лифту, оставляя нас одних.

Я стою, смотрю на папку в руках мужа, на его побелевшее лицо, и в голове складывается картина. Ужасная. Немыслимая. Но единственно возможная.

– Ты продал себя, – шепчу я. – За контракт. За двести миллионов. Ты буквально продал себя.

Максим открывает рот, чтобы ответить, но из номера выходит Эльвира. В белом халате отеля, волосы растрёпаны, на лице довольная улыбка. Видит меня – и улыбка гаснет.

– Кто это? – спрашивает она у Максима.

А я смотрю на них обоих и понимаю: это конец. Окончательный. Бесповоротный. Какие бы слова он сейчас ни произнёс, какие бы оправдания ни нашёл – я больше никогда ему не поверю.

Но прежде чем успеваю сказать хоть слово, из номера раздаётся телефонный звонок. Эльвира поворачивается, берёт трубку:

– Алло? Да, папа. Он ещё здесь... Что? Сейчас? Но я думала... Хорошо. Понимаю.

Она кладёт трубку, смотрит на Максима с неожиданной жёсткостью:

– Папа сказал передать: условия сделки изменились. Контракт будет заключён только после развода. Официального.

Глава 9

Стою в коридоре отеля, и слова Эльвиры зависают в воздухе, как приговор: «Контракт будет заключён только после развода. Официального».

Значит, я – всего лишь препятствие. Помеха на пути к двумстам миллионам. Жена, от которой нужно избавиться, чтобы закрыть сделку.

Смотрю на Максима, и он открывает рот, тянется ко мне рукой:

– Регина, подожди, это не то, что ты думаешь...

– Не трогай меня, – отступаю на шаг, и голос звучит ледяно. Странно, но внутри больше нет бури. Только холодная, кристальная ясность. – Не смей ко мне прикасаться.

– Послушай, я могу всё объяснить! – делает ещё шаг, лицо искажено отчаянием. – Это не измена! Это шантаж! Нестеровы шантажируют меня!

– Шантаж? – смеюсь, и смех получается истеричным. – Тебя шантажируют, заставляя спать с молодой красоткой на турецких курортах? Какой ужас! Как ты страдал!

– Ты не понимаешь! – хватает меня за руку, и я резко вырываюсь. – Они угрожали! Сказали, что если я не соглашусь... они уничтожат мой бизнес! Всё, что я строил пятнадцать лет!

Эльвира стоит в дверях номера, наблюдая за нами с холодным любопытством. На её лице ни тени раскаяния. Ни капли стыда.

– Максим, не утруждайся, – говорит она скучающим тоном. – Она всё равно не поверит. Да и какая разница? Папа получил что хотел. Ты получишь свой контракт. Она получит развод и деньги. Все довольны.

Поворачиваюсь к ней, смотрю в эти холодные карие глаза:

– Тебе весело? Разрушать чужие семьи – твоё хобби?

Пожимает плечами:

– Я ничего не разрушала. Ваша семья развалилась сама. Я просто оказалась в нужном месте в нужное время. И, честно говоря, он сам не возражал. Совсем не возражал.

Облизывает губы, бросает на Максима красноречивый взгляд, и меня накрывает волна тошноты.

– Регина! – Максим хватает меня за плечи, разворачивает к себе. Глаза полны слёз. – Прошу тебя, выслушай! Да, я спал с ней! Но не по своей воле! Они поставили условие – либо я соглашаюсь, либо они сливают компромат на мой бизнес! Угрожали банкротством! Тюрьмой! Я делал это ради нас! Ради детей!

– Ради нас? – вырываюсь из его хватки. – Ты изменял мне ради нас?

– Это не измена! – кричит он. – Я не чувствовал к ней ничего! Это была работа! Грязная работа, но...

– Замолчи, – шепчу, и в голосе столько яда, что он замирает. – Просто замолчи. Я видела фотографии. Видео. Ты смотрел на неё так, как давно не смотрел на меня. Ты целовал её. Обнимал. Танцевал под звёздами. Это не была работа, Максим. Это была твоя настоящая жизнь.

– Нет! – хватается за голову. – Ты всё неправильно понимаешь!

– Я понимаю правильно. Наконец-то понимаю правильно.

Разворачиваюсь к лифту. Нажимаю кнопку вызова. Руки дрожат, но я сжимаю их в кулаки.

– Регина, стой! – бежит за мной. – Куда ты?

– Домой. А завтра – к юристу. Подам на развод. Как и хотели Нестеровы. Получишь свой контракт, Максим. Поздравляю.

– Ты не можешь просто уйти! – хватает за руку, разворачивает. – Мы должны поговорить!

– Отпусти.

– Регина...

– Отпусти меня. Немедленно.

Не отпускает. Пальцы впиваются в запястье. Лицо искажено отчаянием и яростью.

– Ты не понимаешь! Они угрожали не только мне! Они сказали, что если я откажусь... доберутся до детей! До Алисы! До Марка!

Замираю. Смотрю в его глаза.

– Что ты сказал?

– Они угрожали детям, – голос ломается. – Нестеров сказал... что у них связи везде. В полиции. В школах. Что если я не соглашусь... Алисе могут подбросить что-нибудь. Марка могут забрать из садика. Я не мог рисковать!

Вырываю руку. Отступаю.

– Ты лжёшь.

– Нет! Клянусь детьми! Регина, они настоящие монстры! Я пытался отказаться, но они...

– Если это правда, – перебиваю, – то почему ты не сказал мне? Почему не обратился в полицию?

– Потому что они сказали: если я кому-то расскажу, сделка сорвётся, и тогда... уничтожат всё. Нашу семью. Репутацию. Будущее детей.

Лифт приезжает. Двери открываются. Вхожу, поворачиваюсь лицом к Максиму.

– Знаешь, что самое страшное? Я почти готова тебе поверить. Почти. Но даже если это правда... ты всё равно сделал выбор. Выбрал молчать. Выбрал лгать мне. Выбрал спать с ней.

– Другого выхода не было!

– Всегда есть выбор, Максим. Всегда. А ты выбрал самый лёгкий путь. Путь предательства.

Нажимаю кнопку закрытия дверей. Он пытается войти, но я преграждаю путь рукой:

– Не смей. Иди к своей любовнице. Получай контракт. Живи той жизнью, которую выбрал.

– Регина! – кричит, когда двери закрываются. – Я люблю тебя! Слышишь? Я всегда любил только тебя!

Двери закрываются. Лифт опускается, и я позволяю себе сползти по стенке на пол. Обхватываю колени. Зарываюсь лицом.

И плачу. Тихо, беззвучно. Плачу о браке, который умер. О любви, которая оказалась иллюзией.

Лифт останавливается. Холл отеля. Швейцар смотрит удивлённо, но я поднимаюсь, вытираю слёзы, выхожу с поднятой головой.

Дорога домой – туман. Не помню, как села в машину. Не помню дороги. Оказываюсь у дома.

Вхожу. Тишина. Дети у родителей. Максим... в отеле.

Поднимаюсь в спальню. Смотрю на нашу кровать. На фотографию в день свадьбы. Мы такие молодые. Счастливые. Наивные.

Швыряю рамку в стену. Стекло разбивается. Осколки разлетаются. Чувствую странное удовлетворение.

Иду к его шкафу. Открываю. Начинаю выдергивать вещи, бросать на пол. Рубашки, брюки, пиджаки. Всё летит вниз.

Останавливаюсь, когда шкаф пуст, а я задыхаюсь от рыданий.

Опускаюсь на пол. Обхватываю голову. Пытаюсь дышать.

Телефон вибрирует. Максим звонит. Снова. Отклоняю. Потом начинает писать:

«Регина, пожалуйста, ответь.»

«Я всё объясню.»

«Это не то, что ты думаешь.»

«Я люблю тебя.»

«Не делай опрометчивых решений.»

«Подумай о детях.»

Последнее ломает меня. Набираю ответ:

«Я думаю о детях. Постоянно. Поэтому подаю на развод. Они не должны расти с отцом-предателем. Не пиши мне больше. Завтра мой юрист свяжется с твоим.»

Отправляю. Блокирую номер. Во всех мессенджерах. Стираю из жизни.

Встаю. Иду в душ. Стою под горячими струями, пока кожа не краснеет. Пытаюсь смыть позор. Унижение. Боль.

Не получается.

Выхожу, надеваю халат. Смотрю на часы – ночь. Слишком поздно звонить юристу. Но я не могу ждать.

Открываю ноутбук. Гуглю: «лучшие адвокаты по разводам Москва». Читаю. Останавливаюсь на имени: Анна Борисовна Крылова. «Специализируется на сложных разводах. Выигрывает 95% дел».

Заполняю форму на сайте:

«Хочу подать на развод. Срочно. Готова оплатить любые расходы. Прошу связаться. Регина Заболоцкая.»

Отправляю. Закрываю ноутбук.

Что теперь? Как жить дальше?

Глава 10

Утро встречает меня серым дождём за окном и звонком телефона. Резким, настойчивым. Смотрю на экран – незнакомый номер. Восемь утра. Кто может звонить в такую рань?

– Алло?

– Регина Владимировна? Анна Борисовна Крылова, адвокат. Вы оставляли заявку на сайте нашей конторы.

Голос женский, чёткий, деловой. Я сажусь на кровати, пытаясь проснуться окончательно.

– Да, это я. Спасибо, что перезвонили так быстро.

– Я просмотрела вашу заявку. Развод с разделом имущества, верно? Могу принять вас сегодня в десять. Адрес вышлю в сообщении. Возьмите с собой все документы: свидетельство о браке, о рождении детей, документы на недвижимость, если есть.

– Хорошо. Буду в десять.

Отключаюсь, смотрю на время. Два часа на то, чтобы собраться, и доехать до центра.

Встаю, иду в душ. Вода обжигающе холодная – специально. Нужно проснуться. Сосредоточиться. Сегодня начинается моя новая жизнь. Жизнь без Максима.

Одеваюсь тщательно. Строгий костюм, который не надевала лет пять – с тех пор, как перестала работать. Он немного тесноват в талии, но в целом сидит хорошо. Волосы убираю в пучок. Макияж неяркий, но аккуратный. Смотрю на себя в зеркало и почти не узнаю. Передо мной стоит та Регина, которой я была когда-то. Юрист. Профессионал. Сильная женщина.

Где она была последние пятнадцать лет?

Спускаюсь вниз. На кухне пусто. Максим так и не вернулся домой. Хорошо. Не хочу его видеть. Не сейчас, когда я еду подавать на развод.

Телефон вибрирует. Сообщение от мамы: «Доченька, как ты? Марк спрашивает, когда вернётся домой. Что ему сказать?»

Набираю ответ: «Скажи, что скоро. Я заеду к вам после обеда, заберу его. Спасибо, мам».

Ещё одно сообщение. От Алисы: «Мам, я остаюсь у Кати на пару дней. Её родители не против. Можно?»

«Конечно, солнышко. Звони, если что-то понадобится.»

Дети разбежались кто куда. Чувствуют, что дома небезопасно. Что между родителями что-то сломалось окончательно. Умные дети. Интуитивные.

Выхожу из дома ровно в девять. Дорога до офиса Крыловой занимает сорок минут. Еду медленно, осторожно – руки всё ещё дрожат. От недосыпа? От стресса? От осознания того, что делаю?

Офис находится в центре, в старом особняке с колоннами. Табличка у входа: «Юридическая контора "Крылова и партнёры"». Поднимаюсь по мраморной лестнице, вхожу в приёмную.

Секретарша – молодая девушка в очках – улыбается приветливо:

– Регина Владимировна? Анна Борисовна ждёт вас. Третья дверь справа.

Иду по коридору. Третья дверь. Стучу.

– Входите.

Анна Борисовна Крылова встречает меня стоя. Женщина лет пятидесяти, в строгом брючном костюме, с короткой стрижкой и проницательным взглядом. Протягивает руку:

– Присаживайтесь. Кофе? Чай?

– Нет, спасибо.

Сажусь в кресло напротив её стола. Достаю папку с документами, протягиваю. Она берёт, быстро пролистывает.

– Так. Пятнадцать лет в браке. Двое несовершеннолетних детей. Недвижимость... значительная. Расскажите ситуацию своими словами. Почему решили подать на развод?

И я рассказываю. Всё. Про фотографии от Вики. Про Эльвиру Нестерову. Про контракт на двести миллионов. Про шантаж, который Максим использует как оправдание. Про то, как нашла его в отеле. Про условие Нестеровых о разводе.

Крылова слушает молча, иногда делает пометки в блокноте. Когда я заканчиваю, смотрит на меня оценивающе:

– Понятно. У вас есть доказательства измены?

– Фотографии. Видео. Переписка – правда, я не знаю, как её получить, она на его телефоне.

– Не страшно. Фотографий достаточно. Что с имуществом? Квартира, дом, машины – всё на кого оформлено?

– На него. Всё на Максима. Я не работала пятнадцать лет, была домохозяйкой.

– Это хорошо для нас. По закону, всё имущество, нажитое в браке, делится пополам. Плюс алименты на детей – тридцать три процента от его дохода. Судя по тому, что вы рассказали, доход у него немалый.

– Но... – запинаюсь, – его мать оставила завещание. Всё её имущество – детям. С правом распоряжения для меня до их совершеннолетия.

Крылова приподнимает бровь:

– Интересно. Это значительно укрепляет вашу позицию. Даже если суд разделит совместно нажитое поровну, у вас будет имущество от свекрови. Вы финансово защищены.

– Его мать... она в больнице. В реанимации. Второй инфаркт после операции.

– Мне жаль, – говорит Крылова, но в голосе только профессиональное сочувствие. – Это усложнит процесс. Если она умрёт, муж будет в трауре, суд может пойти ему навстречу, отложить слушания...

Слово «умрёт» повисает в воздухе. Я не хочу, чтобы Нина Георгиевна умерла. Несмотря на всё, несмотря на её слова о том, что мужчины «такие», несмотря на её покровительство сыну. Она защитила моих детей. Это дорогого стоит.

– Я хочу начать процесс как можно скорее, – говорю твёрдо. – Сегодня. Сейчас.

Крылова кивает:

– Хорошо. Я подготовлю исковое заявление. Вы его подпишете, и я отправлю в суд. Процесс займёт от трёх до шести месяцев, в зависимости от того, будет ли ответчик возражать.

– Он будет возражать, – усмехаюсь горько. – Обязательно будет.

– Тогда готовьтесь к долгой борьбе. Но, судя по доказательствам и завещанию свекрови, шансы на вашей стороне.

Мы обсуждаем детали ещё час. Крылова объясняет, что мне нужно сделать, как себя вести, что говорить в суде. Я слушаю, киваю, запоминаю. К концу встречи подписываю исковое заявление и доверенность на представление моих интересов.

– Всё, – Крылова встаёт, протягивает руку. – Теперь это дело техники. Я буду держать вас в курсе. Если муж попытается связаться, не вступайте в конфликт. Всю коммуникацию через меня.

– Спасибо.

Выхожу из офиса с чувством странного облегчения. Я сделала это. Официально начала процесс развода. Пути назад нет.

Сажусь в машину, достаю телефон. Двадцать три пропущенных с незнакомых номеров. Максим, наверное, пытается прорваться через блокировку. Игнорирую. Открываю сообщения.

От мамы: «Доченька, тут звонил Максим. Спрашивал, где ты. Я сказала, что не знаю. Он просил передать, чтобы ты срочно позвонила. Что-то случилось?»

Набираю ответ: «Всё хорошо, мам. Не волнуйся. Я скоро заеду».

От Светы, двоюродной сестры Максима: «Регина, позвони мне. Пожалуйста. Это срочно. Касается тёти Нины».

Сердце пропускает удар. Нина Георгиевна. С ней что-то случилось?

Звоню Свете. Она берёт трубку после первого гудка:

– Регина? Наконец-то! Я пыталась дозвониться до тебя весь день!

– Что случилось? Как Нина Георгиевна?

Пауза. Длинная, тягучая. И я уже знаю ответ до того, как Света произносит слова:

– Она умерла. Сегодня утром. Еще один приступ. Врачи не успели... Прости.

Мир качается. Хватаюсь за руль, чтобы не упасть. Нина Георгиевна мертва. Женщина, которая вчера держала мою руку и называла дочкой. Которая защитила моих детей последним волевым усилием. Мертва.

– Как... как Максим?

– Плохо. Очень плохо. Он обвиняет... – Света запинается. – Он говорит, что это твоя вина. Что ты убила её своим скандалом на дне рождения.

Конечно. Конечно, он обвиняет меня. Легче свалить вину на кого-то другого, чем признать собственную ответственность.

– Когда похороны?

– Послезавтра. В среду. Регина... ты придёшь?

Хороший вопрос. Должна ли я прийти на похороны свекрови? Женщины, которая покрывала измены сына, но защитила моих детей? Которая считала меня недостаточно хорошей для Максима, но в конце назвала дочкой?

– Не знаю, – честно отвечаю. – Нужно подумать.

– Пожалуйста, приди. Ради детей. Ради памяти тёти Нины. Несмотря на всё... она любила тебя. По-своему.

Отключаюсь, сижу в машине, не в силах двинуться. Нина Георгиевна мертва. И Максим винит меня. А я... а я чувствую страшную смесь вины и облегчения. Вины – потому что действительно спровоцировала инфаркт. Облегчения – потому что теперь не придётся смотреть в её осуждающие глаза.

Боже, что за чудовищная мысль.

Еду к родителям. Нужно забрать Марка. Обнять его. Почувствовать, что хоть что-то в моей жизни реально и хорошо.