Czytaj książkę: «Водолей снимает маску»

Глава 1

Любое сходство с реальными людьми или событиями совершенно случайно…

19 января

В эту ночь Солнце шагнуло в знак Водолея, Уран метал в него молнии, превращая жизненный принцип в хаос. Нептун подмешивал в мысли туман, Меркурий, зажатый Плутоном, терял голос. Звезды готовили новый сценарий. Но можно ли было его предотвратить?

Лола слушала дождь. Каждый раз он напоминал ей сухой стук челноков, такой же мерный, привычный. Но сегодня в этот стук вмешивался другой, низкий, вибрирующий гул, будто город терял дыхание. Откуда — из серверных ли текстильных мануфактур, что лежали на той стороне Бизенцио, или из ее груди — Лола не знала. Чувствовала лишь: пульс города сбился. Палец сам лег на запястье, так она делала всегда, когда нервничала, будто проверяла пульс.

За окном теплыми точками горели окна фабрик, тех самых, что берегли тайну местного сукна. Лола разжала плечи. На кухне тикали старые часы, остывал ужин, пахло томленым в оливковом масле розмарином. Сотни таких вечеров уже были и будут еще.

Она потерла плечи и обернулась. Маттео, ее жених, сидел на смятых простынях и что-то мастерил из старого газетного листа. Пальцы двигались быстро, уверенно, будто он делал это уже тысячи раз. Новый жест, который она сегодня в нем раскрыла:

— Что это?

— Журавлик, — ответил Маттео, не поднимая глаз. — В детстве я думал, что если сложить тысячу таких, то желание непременно исполнится. Но у меня никогда не хватало терпения. А сегодня… — он поднял на нее глаза и улыбнулся, а Лола, как всегда, застыла от его взгляда, даже сбилась с мысли. — Сегодня хочу загадать одно.

Она села рядом.

— И какое же?

— Чтобы мы никогда не расставались. Чтобы ты всегда вот так на меня смотрела.

— А если я буду смотреть по-другому?

— Тогда я сложу еще одного. И еще. Пока не исполнится.

Лола взяла журавлика, смеясь, провела пальцем по бумажному крылу:

— Scemo!

— Дурачок, но твой, — отозвался он и чмокнул ее.

Она ответила долгим поцелуем, положила журавлика на кровать, принялась выпроваживать жениха в душ:

— Ужин стынет. У вас пять минут, маэстро.

Вскоре из-за двери ванной полился баритон, что-то из Пуччини, земляка Маттео. Лола улыбнулась. И все же это ощущение мнимой безопасности казалось ей сегодня подозрительным.

Она любила астрологию и до Маттео консультировала клиентов. Правда, уже давно не зависала над координатами планет. Теперь вела колонку гороскопов для «Вестника Прато» и каждое утро убеждала себя, что это одно и то же. Разве нет?

Когда-то по натальной карте, словно ткач определяет по одному взгляду состав нити и тип плетения, она могла предупредить клиента о кризисе раньше, чем тот появится вживую в ее студии. Но теперь она лишь писала: «Овнам стоит избегать конфликтов», «Скорпионы сведут с ума своей подозрительностью», не разбирала на волокна чужие судьбы, да и свою давно не читала.

А зря. В эти дни Меркурий снова топтался по взрывному месту в ее персональном гороскопе, — двум злым планетам Марсу и Сатурну. Это случалось раз в год и никогда не проходило незаметным. В прошлый раз она порезала палец о страницу журнала. Мелочь. Но тогда ей казалось, что Вселенная стучится в дверь: Лола, задумайся.

Раньше она записывала каждое похожее событие в кожаный блокнот, который теперь лежал где-то в нижнем ящике стола, под слоем пыли, вместе со старыми эфемеридами, фотографиями, дневниками, со всем, что она забрала из дома покинувшей этот мир матери. Время, прежде уходившее на расшифровку небесных знаков, теперь принадлежало Маттео. И она не жалела.

Просто иногда, как сегодня, ей казалось, что в дожде звучит что-то еще. Что-то, что давно пыталось с ней заговорить.

— Хватит! — велела она себе. — Надо отвлечься. Пошалить что ли?

И вмиг превратилась в кошку. Подкралась к гардеробу, выбрала самое дерзкое кружево, свои особо провокационные черные стринги, прикоснулась к ним губами:

— Маленький сюрприз на память! На, куда тебя спрятать? — промурлыкала она, рассматривая «кандидата» на вешалке в гардеробе. Выбор пал на любимый костюм Маттео из дорогой темной шерсти. Поддавшись интуиции, она запустила руку в карман. Пальцы тут же нащупали нечто прохладное, шелковистое. Лола втянула носом воздух. Что за запах? Ее рука принялась настойчиво шарить в кармане пиджака, затем торжествующе выудила платочек из темно-синего шелка. Взгляд сам собой пробежал по ткани: качество, плотность плетения, дорогая вышивка, точно не из дешевых масс-маркетов, с которыми последнее время сотрудничал Маттео, текстильный агент с репутацией человека, способного продать воздух. Лола стиснула шелк, поднесла к носу, пальцы кольнуло статикой. Странно. Ткань вдруг стала чуть теплее, будто человеческая кожа, а из-под сладкой отдушки пробивалось что-то еще, резкое, химическое.

— Чужой запах! Кто она?— В ушах нарастал низкий гул. Воздух густел, стены сдвигались. Лола тяжело задышала. Она рванула к окну, приоткрыла,

— Соскучилась? — дверь ванной выдохнула пар, оттуда, словно с фрески Липпи, шагнул Маттео, закутанный в белое полотенце. Капли стекали с темных волос. Глаза цвета гречишного меда смотрели на нее с непониманием.

Маттео шагнул, чтобы обнять ее, но Лола увернулась. Слова, которые она копила, вдруг застряли.

— Хорошо. Продолжим, когда вернусь. — Маттео перестал улыбаться, начал быстро, нервно одеваться, застегивая рубашку.

Лола потрясла перед его лицом шелковой находкой. Он бросил взгляд на платок.

— Могу себе представить, что это! — с сарказмом воскликнула Лола.

— Аморе, это другое. — Вряд ли он понял смысл ее расстройства. Его глаза вспыхнули. — Узнаешь, обалдеешь.

Лола потрясла платком сильнее:

— Уже обалдела.

Маттео осекся, натянул кожаную куртку и тихо сказал:

— Это не то, что ты думаешь.

— Ты сам слышишь, как это банально? — Лола шагала за ним по пятам, сжимая платок.

Он обернулся уже у двери:

— Не превращай меня в своего отца. Я не он.

У Лолы перехватило дыхание. Маттео выхватил платок из ее пальцев и вышел.

Дверь хлопнула. Лола вздрогнула. Вязкая тишина расползалась по квартире.

— Трус! — крикнула она в закрытую дверь, обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, но пальцы сильнее впивались в плечи. Закрыла глаза, снова вспоминая тот вечер. Похожий хлопок двери. Приглушенный мамин плач. Комната, которая вдруг стала слишком большой и пустой, а тишина давила на уши. С той ночи Лола не выносила тишины и закрытых дверей. Тесные лифты, маленькие комнаты, в них Лола задыхалась. Сейчас она чувствовала то же самое. С кухни все еще тянуло розмарином и нетронутым ужином.

Она бросилась к окну. Внизу мокрый асфальт отражал желтые огни фонарей. Маттео вышел из подъезда, сел в машину, и, не подняв головы к окну, уехал.

Лола направилась в спальню. Когда заметила лежащий на кровати бумажный журавлик,

комок подступил к горлу. Она схватила с тумбочки музыкальную шкатулку, подарок Маттео на первую годовщину. Прерывисто дыша, завела ее. Балерина закружилась под тонкий механический звон.

— Танцуй, пока можешь! — и швырнула шкатулку в стену. Та разлетелась осколками. Лола выхватила футболку Маттео из шкафа, хотела было разорвать ее несчастную и, по сути, ни в чем не повинную, в клочья. Смяла ее в руках, зарылась лицом. Запах. Его запах!

Она сползла на колени, отшвырнула футболку и долго дышала в ладони, пока не отпустило:

— Дура! Настоящая дура!

Лола поднялась, увидела на полу осколки. Опустилась снова, стала их собирать, но порезала палец. На коже выступила тонкая алая нить. Она замерла, разглядывая ее: вот, опять, как в прошлом году, порезала палец. Остается надеяться, что вечер этим и закончится.

— Спокойно, синьорина, — сказала она вслух, обернув порез краем футболки. — Это мы проходили. Устроим себе ворота Золушки. Выстроим планеты так, что даже из золы выберемся на бал, а из кареты сделаем тыкву.

Заклеив палец пластырем, Лола собрала осколки, уселась с ноутбуком на кровать, рядом с бумажным журавликом. Пальцы запорхали над клавишами, вбивая текущие дату, время и место. Цветной зодиакальный круг расцвел на экране, а на нем — темные значки планет, к которым тянулись линии — аспекты.

— Давненько я этим не занималась. Упаси боже полагаться сейчас на эмоции. Ну вот! Луна в свободном уходе. Что в такой момент может случиться? Ровным счетом ни-че-го!

И тут она заметила рядом на полу фигурку балерины с отколотой рукой:

— Что, и тебе досталось? Ничего. Я все склею. И тебя, и нас. — Подняла с пола игрушку, подумала. Взяла телефон, набрала номер Маттео. Но ей ответили гудки, потом голосовая почта.

— Ехать к нему в офис среди ночи — это безумие. — Она постояла секунду, потом быстро оделась, взяла ключи.

На улице моросил мелкий дождь. Белая пятиэтажка времен шестидесятых встретила Лолу тишиной. Она скажет Маттео, что всего лишь хотела отметить с ним годовщину их встречи. Остановилась, засомневалась: что она собирается там найти? Что он работает, а не нежится в постели с любовницей? А если ее все же встретит темнота пустынного офиса? Или она действительно готова встретиться с соперницей?

— Выжить — так красиво. Провалиться — элегантно. В любом случае — с достоинством, — бубнила Лола. — Скажу, по-журналистски непредвзято: «Адьос, аморе мио!». Уже завтра начну новую главу жизни — «Плевать на все и оставаться шикарной!».

Лола обогнула здание, чтобы пройти через черный ход. Жаль, что не на эту сторону выходили окна офиса, она бы знала, к чему готовиться. Достала ключ. Маттео сам дал ей его несколько месяцев назад. Помнил ли он об этом? Замок под дрожащими пальцами поддался не сразу, гулко щелкая в тишине. Дверь открылась, впуская Лолу.

Поднимаясь по лестнице на четвертый этаж, она заметила, как в пролете в бледном свете аварийной лампы между этажами мелькнула фигура. Высокая, в длинном плаще и шляпе.

Будто кто-то заблудился в коридорах, затем скрылся. Лола было насторожилась, но уже через пролет ее встретил светом, распахнутой дверью и тишиной офис жениха.

— Маттео? Аморе? — произнесла она.

На столе стояла чашка с недопитым кофе и логотипом какого-то крупного клиента. Чуть поодаль лежала пустая упаковка Ксанакса. «Странно. С каких пор он это принимает?» Внутрь закрался страх.

— Маттео?—Лола осмотрелась. В офисе, больше напоминавшем рабочий кабинет с примыкающей к нему подсобкой, вряд ли можно бы было не заметить жениха. В глаза под распахнутыми окнами бросился все тот же платок, причина раздора этого вечера. Лола подняла его, положила в карман.

— Маттео?.. — в голосе зазвучали тревожные ноты.

Почувствовав неладное, она выглянула в окно.

Прямо под ними, на мокром асфальте, в свете тусклых фонарей в неестественной позе, лежал Маттео. Он лежал раскинув руки, с головой набок, а под ней расплылась темная лужа. Ладонь Лолы дернулась к губам, она пыталась заглушить крик, метнулась к лестнице. На ходу, прерывисто дыша, Лола достала из клатча телефон. Пальцы скользили, нажимали не те кнопки. «Один… один… восемь… нет, не так. Черт!» Наконец, ей ответили. Не дослушав, она выкрикнула:

— Скорее! Виа Мадзини, двадцать два. Мужчина выпал из окна! Скорее!

Из стеклянной сторожки показался сонный, тучный охранник и неуклюже побежал за ней.

— Маттео! Маттео! — причитала Лола, бросаясь к жениху.

Охранник за ее спиной бормотал что-то невнятное. Лола дрожащими пальцами коснулась шеи Маттео, пытаясь нащупать пульс, но вдруг поднялась, отшатнулась:

— Все.

Мысли обрушились холодной волной. Она стояла рядом с ним. Мир растворился, опустел, застыл. Он ушел. А она осталась. Одна. Лола села рядом с телом и смотрела на него.

Сколько так просидела — минуту, десять, — она не знала. Очнулась от собственного голоса, чужого и ровного:

— Надо подняться в офис.

Инстинкт включился раньше, чем совесть успела возразить. Лола заставила себя вернуться наверх. Несколько быстрых снимков: стол, недопитый кофе, пустая упаковка. Руки делали работу сами. Потом она спустилась обратно к Маттео и села рядом на корточки. В этот момент тишину рассекли сирены скорой помощи — ближайший госпиталь находился в десятках километров отсюда. Врачи констатировали смерть. Что-то спрашивали. Подъехал полицейский наряд: один пожилой, второй — молодой, похожий на студента.

Девушка-фельдшер в светоотражающей куртке протянула Лоле стаканчик с успокоительным, но та отвела ее руку, достала телефон. Набрала Энцо, друга семьи, с которым Маттео работал и которого знал, казалось, целую вечность:

— Энцо… Маттео… Он разбился.

— Еду! — раздался сиплый голос.

На автомате Лола отвечала на вопросы пожилого полицейского, который представился инспектором Росси. Во сколько приехала, зачем, как зашла, что увидела, услышала. Показания. Допрос. Протокол. Подпись. Адреса. О фигуре в плаще Лола промолчала, побоялась, что ее сочтут истеричкой.

Энцо припарковался рядом с ее машиной. Он вышел, а Лола едва узнала его: лицо серое, осунувшееся, постаревшее. Полицейские снова о чем-то спрашивали — кто хозяин помещения, как с ним связаться, замечала ли Лола что-то странное в поведении своего жениха, Маттео Леони.

Энцо представился, и теперь отвечал за нее. Лола не отрываясь смотрела на тело любимого. Когда агенты полиции закончили допрос, Энцо настоял отвезти ее домой.

— Оставь машину здесь. Утром пораньше пригоню, — тихо сказал он.

Лола потянулась к нему. Они обнялись крепко, по-братски, слишком давно знали друг друга. Слишком многое их связывало.

По дороге Лола смотрела в окно и ничего не видела. Энцо говорил об обществе милосердия, о том, что возьмет на себя похороны, договорится обо всем, как только полиция отдаст тело. Его голос подрагивал. Где-то на середине фразы он и вовсе осекся — заметил, что Лола его не слушает, — и замолчал, крепче сжимая руль.

У подъезда Энцо вышел, открыл ей дверь, помог выбраться. Вместе они дошли до квартиры.

— Уверена, что хочешь остаться одна?

Лола устало кивнула. Он обнял ее за плечи:

— Звони, если что.

Она посмотрела мимо, достала ключи. Открыла дверь.

Прошлась по квартире. В спальне, переоделась в пижаму. На кровати все также лежал бумажный журавлик. Она взяла его, сжала в кулаке и тут осознала: он не полетит. Никогда. Пальцы разжались сами. Лола качнулась, прислонилась к стене, сползла на холодный пол. Обняла себя за плечи.

Не плакала. Не молилась. Лишь смотрела в одну точку. Потом поднялась, прошла на кухню, к тому месту у окна, где обычно сидел Маттео, рассказывал о прошедшем дне, шутил. Дождь все также стучал по крыше — «Я вдова. Я вдова. Я вдова.» — и выбил у Лолы слезу. Она смахнула ее, достала из кармана синий платок, развернула. Поднесла его к свету, разглядывая тиснение на ткани:

— И что же все это значит?

Глава 2

Солнце тем временем продолжало свой фатальный путь навстречу Кету, «Хвосту Дракона». Наступало время коридора затмений, когда карма переставала быть теорией и становилась безжалостным сценарием, без права на легкий исход.

— Причем тут символ Урана? Не понимаю. — Лола бродила по квартире, освещенной лишь тусклым светом кухонной лампы. Долго не могла уснуть: снова и снова вспоминала распластанное на асфальте тело Маттео. И темную фигуру, мелькнувшую на лестнице. Ей ведь не показалось? Она должна была понять, в конце-концов, проверить в каком положении сошлись звезды в карте Маттео, разглядеть, что над ним нависла опасность. Но не сделала! А потом и вовсе зациклилась на ревности. И теперь чувство вины не дает ей спокойно спать.

Лола теребила в руках шелковую ткань, ребус и единственную улику, поднесла ее к свету лампы, рассматривала символ, круг с антенной, обведенный тонкой зигзагообразной линией, похожей на молнию.

— Уран,— прошептала она, вспоминая первые лекции своего наставника, астролога Тото Бьянки. — Знак перемен, неожиданностей, революций. Бог, которого низверг собственный сын. Сатурн поднял руку на отца.

Лола замерла. Она верила в знаки. И этот сейчас намекал на внезапный, резкий уход.

— Ты же клялся мне в вечной любви! — выдохнула Лола в пустоту, где ночная тишина давила на нее отчаянием.

Не выдержав, она кинулась в комнату за ноутбуком, вернулась с ним на кухню и устроилась напротив пустого стула Маттео. На мгновение ей почудился его силуэт, сидящий напротив, который, как обычно, смотрел на нее и улыбался. Она резко стряхнула видение, открыла крышку компа.

На экране высветилась натальная карта Маттео. Интенсивный, пылкий Овен на асценденте с мгновенной реакцией на любой вызов. Он никогда не откладывал на завтра, потому что завтра могло просто не наступить. А щепотка Скорпиона в этом коктейле космических энергий делала его одержимым: он вгрызался в любую задачу, как в сочную грушу, и не отпускал, пока не добивался своего. При этом его Солнце в Водолее добавляло к этому портрету и свободолюбие, и странность. В разгар ссоры он мог внезапно рассмеяться и сказать: «Давай лучше поедем к морю?» — и это срабатывало. Всегда срабатывало. Но не в этот раз. Его Венера в Водолее находилась в гармоничном аспекте с Сатурном: Маттео был свободолюбивым, но при этом на него можно было положиться. До вчерашнего дня Лола не сомневалась в его верности. Это же подтверждала и его благополучная Луна, архетип семейных отношений.

В задумчивости Лола закрыла крышку ноутбука и снова уставилась невидящим взглядом на стул. Он теперь обречен стоять в одиночестве.

— А может, это из-за воздействия на его Солнце Нептуна? Склонность идеализировать? Тайны, недоговоренности, обман? Но причем тут бог, которого предал собственный сын? Сатурн? Венера в Водолее в гармоничном аспекте с Сатурном. Венера, женский типаж.

Единственной женщиной в его жизни, о которой Лола что-то знала, была мать Маттео, тяжело больная, страдающая деменцией. Он навещал ее каждые выходные. Лола внимательно всмотрелась в карту, добавила еще одну технику прогноза. Марс в поле кризисов. Нептун заходил в дом партнерства.

Алгоритм с ее астрологическими методами вывел статистические совпадения и временные пики. Красные линии рвали картинку сетью трещин. Да, Маттео проживал не самый простой период: налоговый прессинг, увеличение цены на аренду офиса, болезнь матери, предстоящая свадьба. Все это могло проходить не под благоприятными звездами. Но могло ли довести его до самоубийства?

Лола переключила программу на еще один метод. Экран, будто сопротивляясь, на пару секунд завис, потом выдал новую картину о настоящем из прошлого годичного цикла. Лола нервно провела языком по сухим губам, отогнала навязчивую мысль и быстро построила другой метод — движение планет в реальном времени, метод часовой астрологии.

И тут же увидела: Луна в одной связке с Меркурием, планетой общения, конфликтовала с Плутоном.

— Слова способные убить. — Лола откинулась на спинку стула. — А Венера недавно общалась с Солнцем и теперь идет к узлу кармы. Так вот оно что. Все-таки любовная встреча по судьбе?

Фразу «от судьбы не уйдешь» ее наставник называл просто и емко — «прогноз». Планеты, говорил Тото Бьянки, архитекторы судьбы, которых еще древние шумеры и вавилоняне пытались задобрить молитвами, понимая свою тотальную зависимость от их капризов. И нам досталась их великое наследие. Но люди продолжали говорить «судьба». Мы не действуем свободно, лишь реагируем на планетарные импульсы, принимая это за собственную волю.

И все же что-то не складывалось. Лола знала: в судьбе жениха было одно слабое место — Солнце, подавленное агрессивным Марсом и суровым Сатурном, а чуть поодаль от светила, совсем как сегодня, стояла Венера, тесно связанная с узлом кармы.

Венера шептала о любви, чувствах, но Сатурн, холодный, неумолимый, твердил совсем о другом. Об испытании, долге? Или воздаянии? Предательстве?

— Допустим, фигура на лестнице — обманутый муж. А если это самоубийство, то где оно тут в его карте? Где этот один шанс из тысячи? — Впрочем, Лола вряд была готова с этим согласиться.

Звонок в дверь прервал ход ее размышлений. Лола быстро спрятала ткань в карман пижамы, захлопнула ноутбук и посмотрела на часы. Кто мог прийти в такой час?

Глава 3

20 января

Бог вложил в момент нашего рождения бесконечное разнообразие диалектов близости, в котором каждое сердце звучит по-своему. Именно планета Венера отвечает на вопрос «Как? В каких нюансах?», создавая из тишины свой неповторимый стиль любви.

Перед дверью стоял Энцо. Выглядел он довольно помято: тот же темно-синий костюм, что и накануне. Оно и не удивительно: никто из них не спал. Все изменилось для Энцо в ту минуту, когда Лола позвонила и сообщила о смерти его друга. А жизнь самой Лолы — когда увидела тело Маттео. Теплые карие глаза устало смотрели на нее.

— Привез твою машину, — коротко сказал он. — Припарковал у фонтана.

Энцо не решался войти, переминался с ноги на ногу, сжимая ключи в кулаке. Лола молча кивнула в сторону кухни и прошла первой. Он последовал за ней, присел там на край стула — не того, где всегда сидел Маттео, а дальнего, у окна.

— Маттео был мне братом, — тихо сказал Энцо, обхватив голову руками. — До сих пор не могу поверить, что его нет.

Лола достала из шкафа винсанто и два бокала, налила, придвинула один к нему. Энцо выпил залпом.

— Не представляю, как ты держишься. — Он не поднимал глаз.

— Плохо. Так и не уснула, — коротко ответила Лола и в лоб спросила: — Энцо, у Маттео были проблемы? Что-то, о чем я не знала?

Энцо потер кончик носа.

— Как у всех. Срывы поставок, из-за них — долги. Я предлагал помощь, но он только отмахивался: «Сам разберусь». Если бы я тогда настоял.

— Маттео и мне ничего не говорил, — Лола сделала глоток, чувствуя, как содержимое обжигает горло, оставляя привкус винограда.

— Он хотел тебя защитить, — Энцо наконец поднял на нее глаза. — Любил тебя, Лола. Очень любил.

Повисла тишина. «Любил», — эхом отозвалось внутри, и Лоле стало стыдно за свои ночные подозрения, за ревность, которой она травила сама себя, сидя за ноутбуком. Венера Маттео обещала верность, а Лолу тянуло все туда же — в тень узла кармы, в связи с прошлым.

Энцо принялся крутить в руках пустой бокал, словно не решаясь что-то сказать.

— Что? — спросила Лола.

— Последние недели он был странный. Рассеянный. Часто пропадал, — Энцо нахмурился, будто заново пересобирал детали. — Я думал, это из-за бизнеса. Из-за долгов. А теперь не знаю

— Пропадал? — Лола напряглась.

— Я искал его по срочному делу, он пару часов не отвечал. Не делал так раньше никогда.— Энцо помедлил, явно жалея, что вообще заговорил. — Однажды я видел его машину у кафе на Виа Гарибальди. Ну, с красным навесом. Хотел подойти, но он был там не один.

Сердце Лолы ухнуло вниз.

— С кем?

— Не разглядел я, — Энцо качнул головой, в голосе Лола услышала досаду. — И вообще, не накручивай себя. Наверняка, это дела. Партнер, кредитор, мало ли. Маттео тебя боготворил, поверь.

Лола молчала, глядя на свой бокал. Венера на южном узле. Женщина из прошлого.

— Он никогда не упоминал кого-то из своих бывших? — вдруг спросила она.

Энцо задумался, потирая подбородок.

— Нет. Но знаешь Несколько дней назад мы сидели в баре, и ему пришло сообщение. Маттео побледнел, быстро что-то набрал в ответ. Я спросил, если это проблема. Но он отмахнулся, сказал, что ошиблись номером. Явно был напуган.

— Напуган?

— Или встревожен. Не знаю. — Энцо поднялся, явно чувствуя себя неловко. — Не люблю лезть в душу. Лола, если я могу чем-то помочь, что-то выяснить — скажи. Все сделаю.

— Спасибо, ты и так уже много делаешь. — Она встала следом и подумала: «Кстати, он тоже не говорит, что у Маттео была депрессия». — Как твой отец, кстати?

— Хуже, — Энцо горько усмехнулся.

— Ты молодец, не сдаешь его в дом престарелых.

— Поверь, это непросто. Вчера вечером устроил такой цирк. Пришлось дать ему снотворное. Тяжело видеть ребенком того, кто тебя родил и вырастил.

Он шагнул к выходу, на пороге обернулся.

— Береги себя. Если полиция что-то выяснит, дай знать.

Лола еле заметно кивнула. Когда дверь за ним закрылась, она прислонилась к косяку и закрыла глаза. «Кафе с красным навесом. Женщина из прошлого». Лола вернулась на кухню, открыла ноутбук. Экран мигнул, появилось новое сообщение от инспектора Росси:

«Жду вас завтра в участке. У меня плохие новости. Инспектор Росси».

Вспомнилась подруга и коллега из редакции, Фиона Росси. Этот следователь ее однофамилец или родственник? Картина мира в очередной раз сделала кульбит. Сначала уехала Фиона устраивать новую жизнь. После ее отъезда на пути Лолы встретился Маттео, и она поверила, что нашла свою тихую гавань.

Захотелось схватить телефон и набрать номер подруги. Но после всего, что Фиона пережила, нет смысла впутывать ее в свои беды. Лола вытащила из кармана шелковую ткань с символом Урана:

— Бог, которого низверг собственный сын. Сатурн поднял руку на отца, а на шелке вышит сам отец. Солнце Маттео терпит прессинг от Сатурна и Марса. Энцо клянется, что Маттео меня боготворил. Но я чувствую присутствие другой женщины.

Лола построила гороскоп дня и обвела пальцем красный треугольник, что соединял Сатурн, Марс и Солнце: «Если вовсе не любовница причина гибели Маттео, то кто же еще?»

Глава 4

21 января

В те часы, когда тени Плутона и Нептуна касаются жизненной сути человека, он, словно ребенок, становится беззащитным. Его страхи оживают, желания начинают говорить чужим голосом, а судьба затягивает в свои темные лабиринты. Он готов поверить кому угодно.

Ночь незаметно перешла в рассвет. Лола почти не спала и теперь стояла перед зеркалом, собирая себя по частям. Она решила, что в участке расскажет про фигуру на лестнице и про то, что ночью была не в себе. Правда, сейчас ее больше волновали темные круги под глазами, которые не мог скрыть тональный крем и который она накладывала слоями, как штукатурку. Потом взялась за подводку, рисовала стрелки, точно боевую раскраску перед решающей битвой. Кто-то идет в бой с мечом, а Лола — с идеально подведенными глазами и в черном платье. Правда, она еще не знала, по ком ей носить траур — по мужчине, которого любила, по лжи, которой он ее питал, или по себе, той прежней дурочке, поверившей в светлую любовь и в которой теперь сомневалась.

— Нет, рассказать о фигуре на лестнице — плохая идея. — Размышляла она вслух. — Если узнают о нашей с Маттео ссоре, повесят дело на меня, ревнивую невесту. Лучше уж строить из себя безутешную вдову. — Она взяла с вешалки тренч, зонт и вышла.

Ее ситроен завелся не сразу: кашлянул, чихнул, и только потом поехал.

В салоне запел дуэт Челентано и Мины о клятвах любви.

— Весьма подходящий саундтрек. Кто-то там, наверху, явный любитель драмы, — хмыкнула она, поправляя локоны, и переключила несколько каналов, пока не нашла динамичную, незнакомую музыку, у которой еще не было воспоминаний.

За окнами индустриальной зоны мелькали вывески. Итальянские имена исчезали, их место занимали китайские. Город-колыбель ткачества медленно съедала новая эпоха: большие фабрики и дешевый импорт вытесняли маленькие мастерские, семейные мануфактуры, которые не могли тягаться с гигантами. Лола вспомнила, как месяц назад они обсуждали с Маттео ее статью о разорившихся предпринимателях — кто-то продавал бизнес азиатам, кто-то держался с помощью инвестора, а кто-то выбрал петлю. Четыре тысячи «экономических самоубийств» в год, и мужчины средних лет среди них — самая проблемная категория. Маттео говорил: они воспринимали крах как личную неудачу, стеснялись просить о помощи. Тогда она взяла с него клятву — если накроет, сразу к психологу. Он рассмеялся: «Дела идут так, что ветер дует в паруса!»

Но кризис крепчал. Даже шеф-редактор решила, что «Вестник Прато» отныне перейдет с экономики на гороскопы. Пресса, как могла, выживала, а люди искали ответы за гранью обыденного. Гороскопы, так гороскопы. Вреда от них не было.

Дождь кончился, но небо все еще хмурилось, пропуская сквозь облака лишь тонкие иглы солнечного света. Крыши под ними заблестели, а вдалеке показались ржавые, как старая кожа, холмы. Город, который веками превращал чужие лоскуты в ткань, наверное, мог так же перешить человека в кого-то другого.

Лола не доехала до площади. Пришлось бросить машину за квартал на платной стоянке. Она сунула монету в автомат, дождалась чека, положила его под лобовое стекло и зашагала к полицейскому отделению.

Свернув на Виа Кавур, она оказалась в своем детстве. Город не изменился: те же узкие переулки цвета охры, те же терракотовые черепицы на домах, те же узкие улочки, даже ароматы свежей фокаччи из пекарни на углу Виа Гарибальди и ванильно-шоколадные из бискоттифичио Маттеи. Здесь, в сердце текстильной Тосканы, время будто остановилось.

Мать Лолы, Анна, работала переводчицей в местном текстильном объединении Фрателли Росселлини. Именно она показала дочери скрытые сокровища Прато: крошечную церковь Сан-Доменико с фресками Филиппо Липпи, тайный сад за стенами монастыря, где до сих пор выращивали травы по рецептам средневековых монахов. «Прато — это не просто город, — говорила мать, — это живой текстильный сюжет страны, где каждый дом — отдельная глава семейной преемственности». И маленькая Лола жадно впитывала эти истории, мечтая однажды стать той, кто расскажет миру о тайнах своего родного города.

В подростковые годы Прато начал казаться Лоле слишком тесным, провинциальным, она мечтала о Риме, Милане, о больших редакциях и громких журналистских расследованиях. Но город крепко держал ее своими невидимыми нитями — такими же прочными, как знаменитые шерстяные ткани, которые здесь производили столетиями. После университета Лола уехала во Флоренцию, хотя корни остались здесь, среди этих улочек. Да и любовь всей своей жизни, Маттео, она встретила именно здесь, в этом городе, куда всегда возвращалась.

В это утро Лола придерживалась одного из своих немногих ритуалов — покупки в газетной лавке поблизости свежего «Вестника Прато», еще пахнущего типографской краской. Сухонький старичок-киоскер поприветствовал ее знакомым смешком и громким, добродушным «Buongiorno!»

Она взрослела вместе с этим киоском: когда-то покупала здесь наклейки покемонов для своего альбома, позже — сигареты и жвачку. Киоскер помнил ее еще той несмышленой девчонкой, которая тратила карманные деньги на мороженое и комиксы. Он видел, как она превращалась в серьезную студентку, потом в молодую журналистку, совсем недавно — в счастливую невесту, планирующую свадьбу. Этот киоск был молчаливым свидетелем всех этапов ее жизни.

— Grazie, —Лола протянула ему два евро, забирая номер от 21 января.

Первая полоса обожгла известием: фотография Маттео под небольшой заметкой о «Самоубийстве, потрясшем мир текстильной индустрии» и подзаголовоком — «Еще одно». Интересно, что ей сейчас расскажут в полицейском участке на Виа Кавур? Что над этим расследованием будут работать лучшие специалисты Италии? По крайней мере, ей очень хотелось бы этого.

Миновав череду витрин, Лола, как вкопанная, остановилась у последнего магазинчика. Это был свадебный салон. Платье на манекене из шелка, походило на то, в котором она собиралась пойти под венец с Маттео. Воздушные рукава из шантильи, корсет, расшитый бисером, длинный шлейф… Ее пальцы сами потянулись к стеклу.

Внезапно перед глазами возник образ из детства: она, семилетняя, в старом платье, играет в невесту перед зеркалом. Мать смеется, поправляя самодельную фату из тюля: «Когда-нибудь у тебя будет настоящая свадьба, piccola, в самом красивом платье». Тогда это казалось ей сказкой, далекой мечтой. Еще недавно могло стать явью. Лола резко повернула, зашагала прочь, стиснув зубы. Теперь все было иначе. И она должна принять тот виток, который сделали звезды в ее судьбе.

Здание участка встретило ее облупленной штукатуркой цвета пыльной охры и выцветшей табличкой «Questura di Prato». Это строение XVII века когда-то было частью городской стены. Лола помнила школьные экскурсии. Их возили по городу и рассказывали о том, как эти стены защищали город от набегов. Теперь они должны были защитить его от убийц и преступности. Ирония судьбы.

Лола замерла у двери. Собираясь с духом, она, наконец, решительно толкнула тяжелое стекло. Серый линолеум, лампы дневного света, кофейный автомат с приклеенной запиской «non funziona!», запах бумаги и хлорки.

— Я к инспектору Росси, — сказала она дежурному ровным, почти театральным голосом. Не зря она надела этим утром соблазнительные доспехи.

Ждать в узком коридоре пришлось недолго. Вскоре из близ расположенного кабинета послышался голос. Он приглашал ее войти.

Внутри пахло крепким эспрессо, канцелярским клеем и табаком. Желтоватый свет ламп превращал интерьер в декорации к фильму нуар, среди которого возвышался инспектор Росси. Рукава рубашки были закатаны, на пальцах синели пятна от шариковой ручки, будто он носил свою работу на коже. Росси сидел за потертым столом, постукивал ручкой по папке, серой, тонкой, толщиной в палец, словно отбивал ритм того, что собирался ей сейчас сказать.

— Buondì, синьорина Давидофф, — произнес он, поднимая усталый взгляд. — Маттео Леони… Маттео Леони. Классическое самоубийство. Долги, сорванные контракты с клиентами. Депрессия. История стара как мир. Mi dispiace. Сожалею.

— Я хочу понять, — начала Лола, — на чём именно вы построили вывод, что Маттео покончил с собой?

Росси внимательно посмотрел на нее:

— Синьорина, я понимаю ваше…

— Нет, не понимаете, — она сглотнула, перебивая. — Простите. Не надо «понимать меня». Я - журналистка, мне нужны факты.

Он открыл папку, развернул к ней копию записки, но не дал в руки.

— Узнаете его почерк?. — Сердце кольнуло, когда Лола узнала «р» Маттео с наклоном. — Экспертиза подтвердила. Следов насилия не обнаружено. Он страдал депрессией. Дело закрыто согласно регламенту. Mi dispiace, синьорина.

— Это невозможно, — возразила Лола.

— Люди многого не рассказывают, — ответил Росси. — Особенно тем, кого любят.

Удар попал точно в цель. Лола опустила глаза на серую папку, потом на стаканчик с кофе на столе, на рамку с фото свадебную, потом — двоих детей. И впервые произнесла вслух то, что не давало ей покоя:

— Может, вы и правы. Значит, это я его не уберегла. Как тогда мне с этим жить? Ни одно из ваших доказательств меня не убедило.

Росси сделал паузу, будто над чем-то размышлял, потом посмотрел на нее. В кабинете стало тихо. За стеной звонил телефон, но трубку никто не брал.

Он тихо сказал:

— В этой папке анализ его крови. Высокое содержание препарата. Каких еще фактов вы хотите? — Он сделал паузу. — И все же…

— И все же? — Лола подалась вперед, раскрыла было рот, чтобы рассказать про фигуру на лестнице. Но, подумала, что вряд ли это сможет что-то изменить. В папке уже лежали факты.

— Жизнь продолжается. — Росси захлопнул папку. — Идите домой, синьорина. Я напишу бумагу, тело отдадут. Похороните, проживете свое горе. Не превращайте эту беду в расследование. Жениха вы не вернете, а бессонные ночи плохо повлияют на ваше здоровье.

В его словах Лола услышала фальш. Что это значит? Он сам не верит до конца в версию о самоубийстве?

Она встала:

— Спасибо, инспектор. Я вас услышала, — Росси насторожился, а Лола улыбнулась ему, устало и невпопад сказала: — Кстати, вы напоминаете мне одного человека. Отца моей подруги. У вас одна фамилия. И профессия тоже.

Росси с раздражением сказал:

— Самая распространенная фамилия в Тоскане.

Лола покинула участок. Словно оглушенная, брела куда-то. Домой она идти не могла. Там все напоминало о Маттео. Ноги сами понесли ее через старый город, мимо знакомых с детства мест, которые теперь казались чужими, холодными, мимо площади, где они с Маттео назначали друг другу первые свидания, и которая теперь выглядела пустынной. Кафе, где они пили капучино по утрам, оказалось закрытым. Даже солнце, что пробивалось сквозь узкие щели между домами, не грело так, как раньше.

Слова инспектора «записка, Ксанакс, депрессия, самоубийство» снова и снова стучали молотом в голове.

Как это могло случиться? Почему она ни о чем не догадывалась? Что скрывал Маттео? А эта ткань с глифом Урана, единственная улика, на помощь которой она теперь рассчитывала? Но была и хорошая новость — она не в списке подозреваемых.

Прато молчал, храня свои тайны в древних камнях. Лола знала: этот город воспитал ее. Она была дочерью этих улиц, и они помогут ей не сдаться.

Правда, теперь придется искать информацию через свои каналы.

Глава 5

Следуя всегда рядом с Солнцем, Меркурий становился голосом “Я”, оформляя импульс в мысли, мысли — в слова, а слова — в общение с окружающими.

Дождь хлестал по крыше бара «Луна Росса». В водяной завесе тонули приглушенные джазовые мелодии, гул голосов и мелодичный звон бокалов.

В углу у барной стойки сидел Ардо Гатто, высокий, худощавый мужчина с резкими скулами и глазами загнанного волка. Темный плащ и шляпа, все еще влажные после вечера, лежали на соседнем стуле, от них тянуло сандалом и мускусом — тем самым запахом, который он использовал на сеансах. Аромат, который его клиенты называли «запахом райских врат».

Он поднес телефон к уху, прикрывая трубку ладонью.

— Кларисса, клиент ушел. Насовсем, — он старался, чтобы голос звучал ровно, и окинул взглядом зал. — Проверяющие приходили. Папка чистая. Я привел все в порядок, как вы просили.

В трубке повисла пауза, потом раздался ледяной голос графини:

— Маттео мог остаться в списке. Я предлагала ему продление. Предлагала выход. Но он отказался. Все могло быть иначе.

Ардо стиснул зубы. Каждый раз, когда она упоминала его имя, внутри поднималось что-то горячее, жуткое. Он помнил, как этот человек изменил его жизнь.

— Жалеть не о чем, — сказал он хрипло. — Он стал угрозой. Вы сами это знаете.

— Я не думала, что придется заходить так далеко.

Ардо горько усмехнулся:

— Он вышел из-под контроля. Вы понимаете, что это значит?

— Зачем вы говорите чужими фразами? — в голосе графини мелькнула тревога.

Ардо замер. Рука сама поднялась, поправила воротник коротким, точным движением, которого он за собой раньше не помнил. Откуда в нем появилась эта уверенность? Словно кто-то стоял за спиной и подсказывал текст.

— Послушайте, графиня. У меня железное алиби — в ночь его гибели я был в Милане, на частном сеансе, у вы — на эфире канала «RETE 6».

— А журналистка? Она — его невеста. И ученица Тото Бьянки. Если что-то уже подозревает?

Ардо сильно сжал трубку.

— И что вы предлагаете?

— Надо подобрать к ней ключ.

— Не беспокойтесь, — сказал он. — Я за ней присмотрю.

— Вы уже за одной присмотрели. Так и не рассказали, кстати, что случилось с вашей Ярой.

Ардо почувствовал, как в горле пересохло:

— Яра сама избрала такую участь. Не выдержала откровений.

— Так это вы ее?

— Яра сама так решила! — повторил он резко и, помолчав, чуть тише добавил: — Будьте здоровы, графиня!

Он закончил разговор и шагнул в дождь.

Графиня Кларисса Альбицци медленно положила трубку, задержалась у окна, рассматривая холмы Карминьяно. Внизу, в долине, мерцали огни Прато, которому ее муж отдал лучшие свои годы: сначала в качестве мэра, потом - сенатора. Она помнила, как он горел идеями, а она тихо стояла за его спиной, выбирая благоприятные даты для сделок, анализируя астрологическую совместимость с партнерами. Тогда Кларисса не жалела сил, считая себя невидимой нитью его успеха.

Но после смерти сенатора вилла превратилась в мавзолей воспоминаний, а она — в одну из этих холодных мраморных нимф у входа, которыми когда-то так восхищался ее муж. Именно тогда, в тот пустой год, когда звезды ничего подобного ей не сулили, на пороге виллы появился человек, Лоэнгри Бартоли, сказавший, что умеет слышать их за нее. Она впустила его, как впускают священника к умирающему. В молодости Кларисса подчинялась порывам сердца. Теперь же, в свои пятьдесят с лишним, она снова искала смысл и нашла его в Маттео.

Он вернул ей способность любить, ревновать, желать, чувства, о которых она уже забыла. Графиня была готова достать для него звезды с неба, добавить нули в банковских счетах… Она была уверена, что им по пути. Но Маттео ее предал. Как все мужчины.

Ардо же был другим. Это она напророчила ему талант медиума, или, как он сам себя называл, «переводчика с языка теней» после того, как Кларисса рассказала ему на личной консультации о его «Плутоне на асценденте», что означало «способность внутренней силой убеждать других».

Так Ардо стал умело покорять и незаметно управлять клиентами, которые к концу сеанса верили, что связываются с умершими родственниками. Безнадега гнала их в игру, где правда и ложь переплетались, словно нити ткацкого станка. А познакомилась Кларисса с Ардо благодаря самому Лоэнгри Бартоли, политику, инвестору и очень предприимчивому человеку, поверившему в ее знания и ритуал.

Кларисса сняла с полки фотографию: ее муж, она и Маттео, снимок, сделанный на презентации итальянско-китайского центра пару лет назад. Его улыбка, умение очаровывать женщин — все это лишило ее покоя. Все могло быть иначе. Она застыла над фотографией. Потом торопливо достала снимок из рамки, бросила в камин:

— Прости, Матт. Это не зависело от нас.

Пламя жадно лизнуло бумагу. Через секунду от фотографии остался лишь пепел. Кларисса отвернулась от камина.

Пригладив безупречное каре, она направилась в кабинет мужа, туда, где когда-то принимались судьбоносные решения. Прикрыла за собой дверь. Набрала номер:

— Инспектор Росси? Это вдова сенатора Альбицци Монтеверди. У меня к вам срочное дело. — Она говорила спокойно. Росси сделает все, о чем она попросит, у нее в верхнем ящике лежала папка, из-за которой он потерял бы не только карьеру. — Я хочу поговорить о расследовании смерти Маттео Леони. Думаю, мы оба знаем, что это не было самоубийством.

Глава 6

22 января

Юпитер предлагал шанс Меркурию в Козероге. Звезды советовали не решать своих проблем в одиночку. Чашка кофе с другом или подругой обещали помочь больше, чем долгие собственные размышления.

Запахи ванили, корицы, карамели и апельсиновой цедры Лола почувствовала уже с Виа дель Корсо, и, как обычно, чуть замедлила шаг.

В детстве она прибегала сюда после школы за печеньем в форме звездочек, а старая хозяйка наливала ей какао в чашку с отбитым краем. Теперь эта кондитерская носила название «Дольче мистеро», «Сладкая тайна», а с ее новой владелицей, Даниэлой они познакомились пару лет назад. Уже через три месяца Лола перестала здороваться, когда заходила сюда. Между ними это было лишним.

Она толкнула дверь. Колокольчик тонко звякнул и Лола вошла в теплый воздух, пахнущий выпечкой. Из старого радиоприемника лилась песня Челентано. С потолка на тонких лесках свисали звёзды из муранского стекла — синие, золотые, серебряные — и медленно поворачивались от движения воздуха. Над прилавком красовалась вышитый лозунг: «Сладости лечат сердце, а звёзды — душу».

Даниэла стояла спиной к двери, взбивала что-то в металлической миске и подпевала Челентано. Тёмные волосы выбивались из-под белоснежного чепца.

— Un momento! — крикнула она, а, когда обернулась, увидела Лолу.

Улыбка не успела дойти до глаз. Даниэла торопливо вытерла руки о фартук, вышла из-за прилавка и обняла подругу.

— Что стряслось?

Лола уткнулась ей в плечо и долго дышала. Смахнув слезу, заметила на ее запястье браслет с медальоном знака зодиака Скорпион. Но не стала спрашивать. Не сейчас.

— Пойдём, — Даниэла усадила её за ближайший столик. Засуетилась. Вскоре уже урчала кофемашина, она ставила перед подругой двойной капучино с корицей и тарелку с двумя эклерами, ванильным и лимонным, еще один ристретто для себя. Лола обхватила чашку ладонями. Керамика обжигала.

— Святая Катерина! Что случилось?

Лола достала из сумки газету, положила на стол. Даниэла прочитала заголовок, потом еще раз. Медленно села напротив.

— Как же так, Лола?

— Выпал из окна. Полиция нашла записку, — продолжила она. — Говорят, депрессия. В газете тоже пишут про самоубийство.

— Святая Катерина!

— Только люди, которые собираются жениться, объясняются в любви и шутят за час до гибели не бросаются из окон, — в сердцах выпалила Лола. Выпустив пар, немного успокоилась.

Даниэла помолчала.

— Тогда посмотри его натальную карту, — сказала она наконец. — Узнаешь, что было.

— Я не гадалка, Дани. — Лола взяла салфетку из салфетницы, промокнула губы.

— А жаль. Было бы проще.

— Тебе бы хотелось, чтобы я выдавала пилюлю, типа «всё будет хорошо, синьора. Юпитер принесет вам удачу». — Лола покачала головой. — Так не работает. Натальная карта не даёт точных рецептов.

— Тогда не понимаю, какой от неё толк?

— Иногда никакой. — Лола теребила салфетку, потом сложила в несколько слоев, положила рядом с чашкой. — А иногда единственное, что остаётся.

Даниэла накрыла её руку своей, теплой, испачканной в муке.

— Лола, а если это оно? В стране растут налоги. Ещё немного — и я не смогу платить за аренду. — Она помолчала. — Ты писала статью об «экономических самоубийствах». Четыре тысячи в год тех, кто не выдержал.

— Ты думаешь, он сдался?

— Не знаю, сдался ли он. — Даниэла посмотрела на свои руки. — Но порой я думаю: что, если однажды останусь одна со своими счетами, со своими страхами? Что тогда буду делать?

— Но у тебя есть я, — твёрдо сказала Лола. — И ты мне скажешь, если будет совсем трудно.

— Чтобы ты посмотрела в свои звезды и дала мне ответы? — Даниэла усмехнулась, но в глазах блеснула тоска. — Иногда легче поверить в чужую уверенность, чем оставаться наедине со своим бессилием.

Повисла тишина. Из радиоприёмника по-прежнему лился голос Челентано, но теперь он казался слишком весёлым.

— И все же я не верю, что он сам, — сказала Лола, наконец. — Нашла в его кармане чужой платок с запахом дорогих, тяжёлых духов. И следы Ксанакса в крови, хотя Маттео никогда не говорил мне, что принимает его. Записка его почерком, которую я толком не разглядела. И уверенность полиции, что это самоубийство.

— А не ищешь ли ты виноватых, потому что боишься признать, что могла не заметить его состояния? — осторожно спросила Даниэла.

— Тем вечером мы поссорились, — произнесла Лола ровно, почти без эмоций. — Я устроила ему сцену. Кричала. Спрашивала, кто она. Он хлопнул дверью и ушёл. Не брал трубку. Я поехала к нему в офис, чтобы помириться.

Даниэла замерла.

— И что?

— Я увидела там фигуру. В плаще. А потом — его тело под окнами.

Даниэла быстро посмотрела на дверь кондитерской, потом снова на Лолу. Она наклонилась через стол, понизила голос до шёпота.

—— Ты видела фигуру?! — её голос дрогнул, она побледнела. — Лола... Не лезь в то это. Если его убили, убьют и тебя. Я не хочу читать и о твоей гибели в газете. Ты слышишь меня?

Лола перевела дыхание. Внутри неё боролись страх и ярость. Она опустила глаза, потом подняла их — и в них уже горела холодная решимость.

— Именно поэтому я должна идти до конца. Почерк можно подделать. Ксанакс — подбросить. Всё слишком гладко. Слишком правильно. Будто кто-то нарисовал картину и подписал её «самоубийство».

Даниэла всматривалась в лицо подруги, будто видела её впервые:

— Значит, ты хочешь искать убийцу. Но как?

— По его натальной карте, по транзитам планет той ночи. По следам, которые остались. — Лола положила ладони на стол. — Мне нечего терять. Если я не узнаю правду, я никогда не поверю, что его любовь была настоящей.

Даниэла покачала головой, хотела что-то сказать, но в этот момент дверь кондитерской открылась, и вошли две посетительницы. Она взяла пустую чашку Лолы, подмигнула ей, как бы говоря: «Мы ещё вернёмся к этому разговору», и направилась к прилавку. Лола смотрела на неё через зал. Даниэла приняла заказ, сделала два капучино, поставила их перед женщинами. На мгновение её руки дрогнули — она чуть не уронила чашку. Но она справилась.

Когда вернулась к столику, лицо Даниэлы оставалось спокойным, но под глазами обозначилась тень, похожая на усталость.

Даниэла села напротив.

— Я могла бы отговаривать тебя. Болтать о здравом смысле и о том, что жизнь — бесценный дар. Но мы обе знаем, что ты не послушаешь, — она поднялась, обошла столик, обняла Лолу за плечи, крепко, почти до боли:

— Иди, куда должна. Да защитит тебя Святая Катерина. Здесь всегда найдётся место для твоего сердца. Целого или разбитого.

Лола впервые за весь вечер грустно улыбнулась, взяла Даниэлу за руку:

— Ты скажешь, если тебе понадобится помощь?

Даниэла сделала домиком брови:

— Ты испугалась за меня?

Лола хотела сказать «да», но вдруг подумала: Даниэла порой одержимо не замечала того, чего не хотела видеть. А Лола оправдывала такое ее поведение натальной картой: Скорпион, Луна в Раке в квадрате к Плутону, Венера в Весах — склонность к идеализации, к тому, чтобы замечать только одну сторону вещей.

— Просто знай, что я рядом, — сказала Лола вместо ответа.

Она вышла на улицу. Дождь кончился, но асфальт был мокрым, а в тенях фонарей дрожали жёлтые пятна. Лола остановилась на мгновение, всматриваясь в темноту арки напротив. Ей почудилось, что кто-то смотрит на неё. Она застыла, прислушиваясь. Ни звука. Только где-то далеко сигналила машина. Она перевела дыхание, достала блокнот, подержала карандаш над страницей и записала:

«Проверить аспекты Нептуна или Плутона к светилам. А если Маттео мог кто-то управлять?»

Лола сунула блокнот обратно в сумку и пошла к машине. Но внутри неё уже зрело решение: она не остановится. Она больше не смотрела в темноту — она смотрела вперёд.