Czytaj książkę: «11В»

Часть 1. Первый звонок

Где мы: 1 сентября, первый день учебного года. Маша Соколова приходит в новую школу — 11 «В», социально-экономический класс.

Маша пришла за сорок минут до звонка — специально.

Двор был почти пустой. Пара пацанов сидела на лавочке у забора, один листал телефон, второй грыз семечки и сплёвывал шелуху в одну и ту же точку на асфальте — получалось у него точно, как у стендового стрелка. Тётка с шлангом размывала крыльцо, и вода стекала по ступеням вниз, к решётке ливнёвки, забитой окурками и прошлогодними листьями. Пахло мокрой пылью — тем особым сентябрьским запахом, который обещает новую жизнь и тут же напоминает, что обещания никто не подписывал.

Маша встала у ограды. Поставила рюкзак между ног — не на землю, там было мокро, а на носок ботинка, придерживая коленом. Принялась считать окна. Третий этаж, второе слева — кабинет социально-экономического профиля. Она нашла его на сайте школы, в разделе «Образовательные программы», где была выложена фотография кабинета: интерактивная доска, парты в два ряда, на подоконнике — фикус в керамическом горшке с трещиной. Фикус на фотографии был живой. Сейчас, если верить расписанию, кабинет должен был быть тем же самым.

Заодно она изучила список класса. Двадцать три человека. Восемь мальчиков, пятнадцать девочек. Три отличника — по данным прошлого года. Двенадцать хорошистов. Восемь троечников. И один человек, чью фамилию она видела в списке на первом месте: Орлов Дмитрий. В скобках — «староста». В группе школы во «ВКонтакте» он тоже был на первом плане — на фотографии с прошлогоднего выпускного, где стоял в центре, в белой рубашке, с галстуком, завязанным небрежно, но идеально.

Телефон показывал 8:21. До звонка — тридцать девять минут.

— Ты новенькая?

Она подняла глаза.

Парень. Высокий — сантиметров на пятнадцать выше неё, тёмные волосы, подстриженные так, что с левой стороны чёлка падала на лоб, а с правой была убрана. Пиджак расстёгнут поверх белой рубашки — рубашка была выглажена кем-то, кто точно умел гладить, и на воротнике не было ни единой складки. Лицо из тех, которые знают, что они красивые, и уже перестали об этом переживать — или делают вид, что перестали.

— Нет, — сказала Маша. — Я тут каждый день с метлой стою. Жду, когда школу откроют.

Парень моргнул. Потом засмеялся — коротко, удивлённо, будто не ожидал от себя такого звука.

— Димка, — представился он и протянул руку. — Орлов.

Она посмотрела на руку. Потом на лицо.

— Маша, — сказала она и руки не пожала.

Он не обиделся. Опустил руку, сунул в карман пиджака — движение было отработанным, как у человека, которому часто отказывают и который научился делать вид, что ему всё равно.

— Из какой школы перевелась?

— Из сто пятьдесят четвёртой.

— Не слышал такую.

— Она в другом округе.

— А сюда зачем?

Маша поправила лямку рюкзака. На плече осталась красная полоса от ремня, и она знала, что если не переложить рюкзак, к обеду будет болеть. Переложила.

— Ближе к дому, — сказала она.

Это было не правдой. Точнее, правдой наполовину. Школа 154 находилась в десяти минутах пешком от их съёмной однушки на Профсоюзной, а эта — в сорока. Но об этом он не спрашивал. А она не собиралась объяснять, что в старой школе ей предложили «перевод в интересах всех сторон» после того, как она влепила двойку по поведению в четверти и высказала всё, что думала, на родительском собрании. Мать тогда проплакала весь вечер и сказала: «Маша, ну хоть раз в жизни промолчи». Маша промолчать не смогла. Она редко могла.

Димка открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, но тут от крыльца донёсся голос:

— Орлов! Ты чё, уже с новенькой познакомился?

По асфальту шёл парень в спортивных штанах и футболке, накинув пиджак на одно плечо, как в кино про американскую школу. Рядом с ним — девушка: высокий хвост, юбка чуть выше колена, губы блестят так, будто она только что их облизнула перед камерой. Она шла ровно, будто по разметке, и смотрела прямо перед собой, но Маша знала этот взгляд: боковым зрением она уже просканировала её с ног до головы и обратно.

— Костя, — сказал Димка, кивнув на парня. — А это Лера.

Лера оглядела Машу — быстро, цепко, как сканер в магазине. Задержалась на рюкзаке, на застёгнутой на все пуговицы рубашке, на ботинках — простых, без бренда, но чистых.

— Ты в наш класс? — спросила она.

— В 11 «В».

— Угу. — Лера улыбнулась уголком губ. — Ну, удачи.

Улыбка была вежливой и ничего не значила. Маша видела такие раньше. Они означают: я уже знаю, кто ты, и ты мне не интересна. А ещё — я уже знаю, как ты впишешься, и это будет смешно.

— Спасибо, — сказала Маша.

Димка что-то сказал Косте вполголоса. Костя хохотнул, глянул на Машу ещё раз — с любопытством, не с пренебрежением, — и они пошли к крыльцу. Лера шла чуть впереди, и её каблуки стучали по асфальту с ритмом метронома.

Маша осталась у забора. Посчитала окна ещё раз. Тридцать восемь минут.

В кабинет она вошла последней.

Учительница — Ирина Павловна, судя по табличке на двери, — стояла у стола и что-то писала в журнале, наклонив голову так низко, что казалось, будто она его нюхает. За партами сидело человек двадцать. Почти все уже нашли себе места: кто-то придвинул стулья, кто-то переговаривался через проход, кто-то сидел в наушниках и делал вид, что его здесь нет. Окна были открыты, и с улицы тянуло тем же запахом мокрой пыли, только теперь с примесью кофе из учительской.

Маша остановилась в дверях. Класс посмотрел на неё.

Она знала этот взгляд. Разной степени доброжелательности, но всегда одинаковый по сути: оценивают. За три школы за два года она выучила это выражение лица — у людей, которые смотрят и решают, сколько ты стоишь. В первой школе она была «девочкой из неполной семьи». Во второй — «той, которая странно одевается». В третьей — «новенькой, которая опять не вписалась». Каждый раз это длилось примерно неделю, потом все привыкали и переставали смотреть. Она надеялась, что здесь будет так же.

Ирина Павловна подняла голову.

— Соколова? — спросила она, сверившись с журналом. — Мария?

— Маша, — сказала она.

— Маша, — повторила учительница. — Садись на свободное место. Вон, у окна, рядом с Аней.

Она указала ручкой на последнюю парту у окна. За ней сидела девочка с короткой стрижкой и в очках, которые она то и дело поправляла средним пальцем — машинально, как привычку. На вид — тихая. Маша знала, что такие либо тихие, либо самые опасные. Середины не бывает.

Маша прошла через класс. Кто-то проводил её взглядом, кто-то нет. Она положила рюкзак на стул, села. Парта была исчёркана изнутри — старые надписи, в основном фломастером, даты, имена, «физичка — зверь», «сдал ЕГЭ на 89». Кто-то однажды написал «я люблю тебя, К.» и замазал корректором. Потом кто-то другой стёр корректор ногтем и дописал «идиотка».

Девочка рядом — Аня — посмотрела на неё сквозь очки и вдруг сказала шёпотом:

— Ты первая новенькая за три года.

— И как? — спросила Маша.

— Что «как»?

— Волнительно?

Аня задумалась. По-настоящему, как будто взвешивала ответ.

— Скорее страшно, — сказала она. — У нас класс специфический.

— В смысле?

— В смысле, — Аня поправила очки, — тут у всех уже есть роли. И если ты не впишешься, будет плохо. Не то чтобы тебя били или травили, нет. Просто… — Она помолчала, подбирая слово. — Тебя перестанут замечать. Это хуже.

Маша открыла рюкзак, достала тетрадь — новую, в клетку, с закладкой на первой странице.

— Я всегда плохо вписываюсь, — сказала она. — Так что уже привыкла.

Аня посмотрела на неё долгим взглядом. Потом вдруг улыбнулась — неожиданно, как будто Маша её чем-то обрадовала.

— Ладно, — сказала она. — Я Аня. Фомина.

— Маша.

— Знаю.

Ирина Павловна начала перекличку.

Класс отвечал вразнобой: кто-то «здесь», кто-то поднимал руку, кто-то не отрывался от телефона. Маша слушала имена и запоминала, как запоминала схемы в метро — по линиям и пересадкам.

Орлов Дмитрий — «здесь» — спокойно, будто это само собой разумелось.

Смирнова Валерия — «я тут, Ирина Павловна» — с улыбкой, которая явно была отрепетирована перед зеркалом. Не фальшивой, нет. Просто слишком ровной.

Кузнецов Константин — «тут» — и тут же: «А можно я пересяду? Тут дует». — «Не можно». — «Ну ладно, посижу, помру».

Кто-то засмеялся. Не все. Маша отметила: смеются не над шуткой, а потому что Костя — тот, над чьими шутками положено смеяться. Это как с начальником: смеёшься не потому, что смешно, а потому что он ждёт.

Гончаров Владислав — «здесь» — без эмоций. Парень с первого ряда, широкоплечий, с лицом человека, который привык, что его слушаются. Не потому что он громкий — он как раз молчал. Потому что от него пахло тем, чем пахнет от людей, которые знают: за ними последнее слово.

Фомина Анна — «я» — тихо.

Мельникова Софья — «здесь» — девочка с третьего ряда, крашеная в пепельный блонд, с длинными ногтями, которыми она постукивала по парте.

Белов Артём — «здесь» — парень в очках, сидел рядом с Софьей и что-то ей шептал, пока она не толкнула его локтем.

Когда перекличка дошла до неё, Маша сказала «здесь» так же, как все. Никто не обернулся. Хорошо.

Потом Ирина Павловна начала говорить про выпускной год.

— Это ваш последний год, — сказала она. — Я не буду вам читать нотации, вы их слышали сто раз. Скажу одно: в этом году вам нужно не только сдать экзамены, но и определиться, кто вы. Не кем вы будете работать, а кто вы. Это сложнее.

Она помолчала. В классе стало тише — не до тишины, а до того уровня, когда слышно, как скрипит стул.

— И ещё. В этом году у нас особая программа. Социально-экономический профиль предполагает проектную работу. Один проект на весь год. В парах.

Класс зашевелился. Кто-то сказал «блин», кто-то — «серьёзно?», Костя поднял руку и спросил:

— А можно с самим собой в паре?

— Нет, Кузнецов.

— А почему?

— Потому что тогда это будет не парная работа, а твоя личная драма.

Класс засмеялся — на этот раз искренне. Костя сделал вид, что оскорблён, но было видно, что он доволен.

— Пары я уже составила, — сказала Ирина Павловна, и по классу прокатился стон. — Не стонем. Я учитывала ваши интересы, оценки и… некоторые особенности.

Она открыла блокнот — обычный, в кожаном переплёте, с закладкой из тесьмы. Маша подумала: если бы учителя выбирали по блокнотам, эта была бы в топе.

— Орлов — Соколова.

Маша подняла голову. Димка не обернулся сразу — прошло секунды две, прежде чем он повернулся. И это было хуже, чем если бы он посмотрел сразу. Как будто ему нужно было время, чтобы решить, как реагировать.

— Отлично, — сказал Влад с первого ряда. Громко, чтобы все слышали. — Орлов, ты теперь с новенькой. А Лера не против?

Лера не сказала ничего. Только улыбнулась — коротко, вежливо. Но её пальцы, лежавшие на парте, сжались в кулак, а потом разжались. Маша заметила это. И, судя по тому, как Аня рядом еле слышно выдохнула, заметила не только она.

— Я не против, — сказала Лера. — Почему я должна быть против?

— Ну мало ли, — Влад пожал плечами. — Вдруг у вас планы были.

— У нас не было планов, — сказала Лера. — Мы не вместе.

Это прозвучало так, будто она повторяла заученное. Костя хмыкнул и тут же получил от Леры взгляд, от которого хмыкать расхотелось. Даже Маша почувствовала этот взгляд — как холод по затылку, хотя он был направлен не в её сторону.

Маша записывала пары в тетрадь. Она не поднимала головы. Но чувствовала, как атмосфера в классе изменилась — как будто кто-то повернул ручку настройки на один щелчок. Не сильно. Но заметно.

Она теперь была частью уравнения. Не просто новенькой, которая сидит у окна и никого не трогает. Нет. Она теперь была партнёром Орлова. А это, судя по реакции, что-то значило.

— Кузнецов — Фомина, — продолжила Ирина Павловна.

Костя повернулся к Ане и театрально поклонился, сидя за партой:

— Аня, ты моя половинка. Готовься, я буду тебя эксплуатировать.

— Я тебя сама эксплуатирую, — сказала Аня, не поднимая глаз от тетради.

Костя моргнул. Кто-то засмеялся — на этот раз по-настоящему, не из вежливости. Маша увидела, как Аня чуть-чуть улыбнулась, не разжимая губ, и подумала: а эта девочка не так проста.

— Смирнова — Гончаров.

Лера улыбнулась Владу. Влад кивнул. Это было похоже на сделку, а не на распределение пар.

— Мельникова — Белов.

Софья закатила глаза, Артём что-то пробормотал.

— Тихо, — сказала Ирина Павловна, не поднимая головы от блокнота.

Она перечисляла пары ещё минуты две. Маша записывала. Димка за это время ни разу не обернулся. Лера — тоже. Но Маша чувствовала, что они оба о ней думают. Это было странное ощущение — как будто ты стоишь под дождём, а на тебя смотрят из окон.

После урока Димка подошёл к её парте.

Аня уже вышла — куда-то по делам, бросив на ходу: «увидимся». Маша складывала тетради в рюкзак. Димка встал рядом, оперся рукой на спинку стула Ани.

— Ну что, партнёр, — сказал он. — Как тебе класс?

— Нормально, — сказала Маша.

— Врёшь.

Она посмотрела на него.

— С чего ты взял?

— У тебя лицо. — Он показал на своё, обвёл пальцем. — Как у человека, который проглотил лимон. Только без эмоций.

— Может, мне просто лимоны не нравятся.

— Может. — Он пожал плечами. — Слушай, у нас проект. Тема — «Социально-экономическое развитие Москвы». Скука смертная, но нам нужно что-то придумать.

— Я знаю тему, — сказала Маша. — Ирина Павловна сказала.

— А, ну да. — Димка кивнул. — Значит, ты подготовилась.

— Я всегда подготовлена.

— Это заметно. — Он оглядел её — рюкзак, тетрадки, рубашка, застёгнутая на все пуговицы. — Слушай, есть предложение.

— Какое?

— Давай встретимся завтра после уроков. В кафе на Цветном. «Шоколадница», знаешь? Обсудим проект, а заодно я тебе расскажу, кто тут кто. Чтобы ты не села в лужу.

Маша застегнула рюкзак.

— С чего ты взял, что я сяду в лужу?

— Все садятся. — Димка убрал руку со спинки стула. — Даже те, кто думает, что не сядут.

Она посмотрела на него — долгим взглядом. Он выдержал. Не отвёл глаза, не начал улыбаться, чтобы сгладить. Просто стоял и смотрел.

— Ладно, — сказала она. — Завтра. В кафе.

— В четыре?

— В полпятого.

— Почему?

— Потому что в четыре у меня дела.

Димка улыбнулся — на этот раз по-настоящему, как будто она его чем-то зацепила.

— Договорились.

Он ушёл. Маша постояла секунду, потом вышла из класса.

В коридоре у окна стояла Лера и смотрела на неё. Просто стояла и смотрела — без улыбки, без эмоций. Как будто что-то решала. За её спиной, у стены, висел стенд с расписанием кружков, и Лера загораживала половину, но не отходила.

Маша прошла мимо.

— Соколова, — сказала Лера ей в спину.

Маша остановилась.

— Что?

— Ничего. — Лера пожала плечами. — Просто запомни: тут не все рады новеньким.

Маша обернулась.

— Спасибо, — сказала она. — Я запомню.

И пошла дальше по коридору. За спиной было тихо. Слишком тихо для коридора, в котором двадцать человек только что вышли с урока. Маша не оборачивалась. Она уже знала: если обернуться — проиграешь. Не в этот раз. Не в первый день.

Она вышла из школы, надела рюкзак поудобнее и пошла к метро. Телефон завибрировал — сообщение от матери: «Как первый день?» Маша посмотрела на экран, вздохнула и написала: «Нормально. Всё хорошо».

Потом убрала телефон в карман и пошла дальше. Солнце било в глаза. Где-то за спиной, на третьем этаже, в кабинете социально-экономического профиля, кто-то открывал окно. Маша не обернулась.

У неё было полтора дня, чтобы придумать, как вести себя с Орловым. И целый год, чтобы понять, во что она вляпалась.

Дальше: Маша приходит в кафе на встречу с Димой и узнаёт, что у него есть свой план — на проект, на класс и на неё.

Часть 2. Кафе на Цветном

Дома Маша первым делом вымыла посуду.

Раковина была забита: две тарелки, три чашки, кастрюля с присохшей кашей и сковородка, в которой мать жарила яйца утром — Маша ушла раньше, мать ещё спала, а когда вернулась, сковородка уже стояла на плите, жирная, с остатками белка по краям. Маша надела резиновые перчатки, включила горячую воду и принялась отскребать кастрюлю. Вода шумела, пар поднимался к вытяжке, и в этом шуме было что-то успокаивающее — как будто можно было не думать.

Мать пришла в семь. Усталая, в рабочем халате под курткой, с сумкой, из которой торчал уголок «Магнита». Она поставила сумку на пол, сняла куртку, повесила на крючок у двери — крючок был прикручен криво, и куртка всё время съезжала набок.

— Как день? — спросила она.

— Нормально, — сказала Маша. — В школе всё как обычно.

— А класс?

— Тоже нормально. Социально-экономический.

Мать кивнула. Открыла холодильник, посмотрела внутрь, закрыла.

— Ужинать будешь?

— Я уже.

— Что ел-то?

— Гречку.

Мать помолчала.

— Я завтра получку получу, — сказала она. — Может, купим тебе куртку новую. Старая уже…

— Не надо, — сказала Маша. — Мне хватает.

— Маш.

— Мам, правда. Мне хватает.

Мать посмотрела на неё — долгим взглядом, от которого Маша всегда чувствовала себя одновременно виноватой и раздражённой. Потом вздохнула и пошла в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук телевизора — вечерние новости, привычный фон.

Маша вытерла руки, ушла в свою комнату. Комната была маленькая — кровать, стол, шкаф, всё впритык. На столе лежала стопка учебников, которые она взяла в библиотеке, и блокнот с планами на год. Она открыла блокнот, посмотрела на список.

Сдать ЕГЭ на 85+.

Не влезать в разборки.

Найти подработку.

Уехать.

Она перечитала. Пункт два был самым сложным. Пункт четыре — самым важным.

Она закрыла блокнот, легла спать. Но сон не шёл. В голове крутились лица: Димка с его протянутой рукой, Лера с её вежливой улыбкой, Влад с его «а Лера не против?». И Аня — с её «если ты не впишешься, будет плохо».

Маша не собиралась вписываться. Она собиралась пройти сквозь год, как сквозь дождь: быстрым шагом, не оборачиваясь.

На следующий день она пришла в «Шоколадницу» в 16:24.

Кафе было почти пустым: послеобеденный провал, за стойкой скучала девушка в фартуке, за одним из столиков у окна сидел мужчина с ноутбуком. Пахло кофе и разогретым шоколадом. Маша выбрала столик в углу — не у окна, не на проходе. Спиной к стене.

Она заказала какао и ждала. Какао принесли в высокой кружке, с зефиркой сверху. Маша помешала, зефирка утонула. Она посмотрела на телефон. 16:31.

Димка вошёл в 16:34. Она заметила его сразу — не потому, что ждала, а потому что он был из тех, кого замечаешь. Высокий, в джинсах и тёмной рубашке с закатанными рукавами, без пиджака — сегодня он выглядел проще, чем вчера, и от этого как-то моложе. Он огляделся, увидел её, кивнул и пошёл к столику.

— Ты раньше пришла, — сказал он, садясь напротив.

— Ты тоже.

— Я всегда рано.

— Я тоже.

Он улыбнулся.

— Ну, тогда мы поладим.

Маша отпила какао. Молчала. Димка тоже молчал — смотрел в меню, хотя меню уже лежало перед ним, и он наверняка знал его наизусть. Потом сказал:

— Ладно, начну с главного. Проект. Тема — «Социально-экономическое развитие Москвы». Это значит, что нам нужно взять какой-то аспект — транспорт, экологию, урбанистику, что угодно — и сделать исследование с презентацией. Защита в апреле. Оценка идёт в аттестат.

— Я знаю.

— Хорошо. Тогда мой план: мы берём тему «Транспортная доступность спальных районов». Это актуально, это интересно, и по этому есть данные. У моей матери есть знакомый в департаменте транспорта, он может дать статистику.

— У тебя всё продумано.

— Стараюсь.

Маша отпила ещё глоток.

— А почему я? — спросила она. — В классе двадцать три человека. Почему ты решил, что я подхожу?

Димка откинулся на спинку стула. Посмотрел на неё — прямо, без улыбки.

— Потому что ты новенькая, — сказал он. — Ты не входишь в группы. Не обязана никому. Я могу работать с тобой, не думая, что ты потом побежишь к кому-то рассказывать.

— Рассказывать что?

— Всё. — Он пожал плечами. — В нашем классе всё становится известно. Если я работаю с кем-то из своих, это сразу становится предметом обсуждения. А с тобой — нет.

— Значит, я — ширма.

— Партнёр.

— Ширма, — сказала Маша. — Ты только что это описал.

Димка помолчал. Потом кивнул.

— Ладно. Ширма. Но это в обе стороны. Ты тоже можешь меня использовать.

— Как?

— Например, я могу рассказать тебе, кто тут кто. Как я и обещал. — Он посчитал на пальцах: — Влад — это отдельная история. Он не просто так с первого ряда. Он в классе с восьмого, у него отец — какой-то бизнесмен, не знаю точно, но с деньгами. Влад привык, что за ним последнее слово. Костя — при нём, но Костя не злой. Он просто… — Димка поискал слово. — Громкий. Ему нужно, чтобы его замечали.

— А Лера?

Димка замолчал. На секунду — короткую, но заметную.

— Лера — это Лера, — сказал он. — Она умная. Очень. Она не просто красивая девочка с хвостом. У неё всё спланировано на десять лет вперёд. И она не любит, когда что-то идёт не по плану.

— А я, значит, иду не по плану.

— Ты появилась в её плане вчера. — Димка улыбнулся, но улыбка была невесёлой. — Она ещё не решила, что с тобой делать.

Маша поставила кружку на стол.

— А ты? Ты решил, что со мной делать?

— Я решил, что мы будем работать вместе. Всё остальное — потом.

— Очень удобно.

— Удобно, — согласился он. — Я не говорю, что я хороший. Я говорю, что я честный.

Маша посмотрела на него. Врут все, подумала она. Но этот врал так, что хотелось поверить. Это было опаснее.

— Ладно, — сказала она. — Транспортная доступность. Что от меня нужно?

— Для начала — придумать, как мы будем собирать данные. Можно сделать опрос среди учеников. Можно взять статистику. Можно съездить в пару районов и посмотреть. — Он подался вперёд. — У меня есть машина. Точнее, у отца, но я могу брать.

— У тебя есть машина, — повторила Маша.

— Что?

— Ничего. Просто… — Она пожала плечами. — Ты сказал это так, будто это нормально.

— Это нормально.

— Для тебя — да.

Димка помолчал.

— Ты всегда так? — спросил он.

— Как?

— Ищешь, за что зацепиться.

Маша улыбнулась — впервые за разговор.

— Ты сам сказал, что я ширма. Я просто проверяю, насколько ты честный.

Димка засмеялся. На этот раз — искренне.

— Ладно, — сказал он. — Тогда так. Завтра после уроков мы идём в библиотеку. Там есть подшивки статистических сборников. Посмотрим, что есть. Потом решим.

— В библиотеку так в библиотеку.

— И ещё. — Он помолчал. — Ты в курсе, что Лера вчера после школы тебя ждала?

— В курсе. Она сказала, что тут не все рады новеньким.

— Это она тебя предупреждает.

— Или пугает.

— Или и то, и другое. — Димка допил свой кофе. — Слушай, я не буду делать вид, что всё просто. В классе есть иерархия. Влад наверху. Лера — рядом с ним, но не под ним. Она сама по себе. Костя — при Владе, но не раб. Аня — отдельно, она умная, её не трогают. Остальные — как получится.

— А ты?

— А я — староста. — Он сказал это без гордости, скорее как факт. — Это значит, что я отвечаю за всех. И это значит, что все смотрят на меня.

— И ты устал.

Димка замолчал. Посмотрел на неё — долгим взглядом.

— С чего ты взяла?

— У тебя лицо.

Он улыбнулся — уголком губ.

— Ты первый человек, который это сказал вслух.

— И что?

— Ничего. — Он встал. — Завтра в библиотеке. В три.

— В полчетвёртого.

— Почему?

— Потому что в три у меня дела.

Он покачал головой, но не спорил.

— Хорошо. В полчетвёртого.

Он пошёл к выходу, но у двери обернулся.

— Маша.

— Что?

— Ты не ширма. — Он помолчал. — Пока.

И вышел.

Маша осталась сидеть. Какао остыло. Зефирка давно растворилась. За окном шёл дождь — мелкий, сентябрьский, который не столько льёт, сколько висит в воздухе.

Она достала телефон. Сообщение от матери: «Ты где?» Она написала: «В кафе. Скоро буду».

Потом открыла блокнот и записала:

Проект: транспорт. Дима — не простой. Лера — опасна. Влад — отдельно. Аня — союзник?

Она посмотрела на этот список. Потом дописала:

Не влезать.

Закрыла блокнот. Допила остывшее какао. И пошла домой — под дождём, без зонта, потому что зонт остался дома.

На следующий день в школе её ждал сюрприз.

Она пришла за десять минут до звонка. В классе уже сидели человек пятнадцать. На её парте лежала записка — сложенная вдвое, без подписи. Маша развернула.

«Новенькая, тебе тут не место. Подумай, пока не поздно».

Печатные буквы. Не от руки — на компьютере. Значит, распечатали. Маша обвела взглядом класс. Кто-то смотрел на неё, кто-то нет. Аня сидела на своём месте, читала книгу. Лера — у окна, с телефоном. Влад — на первом ряду, смотрел в стену.

Маша сложила записку, убрала в карман. Села за парту.

— Что это? — спросила Аня, не поднимая глаз от книги.

— Записка.

— От кого?

— Не подписана.

Аня посмотрела на неё.

— Покажи.

Маша отдала. Аня прочитала, поджала губы.

— Это не Лера, — сказала она. — Лера бы так не сделала. Это кто-то из её окружения. Может, Софья. Может, кто-то ещё.

— Ты знаешь, кто?

— Догадываюсь. Но не скажу. — Аня вернула записку. — Потому что если скажу, а я ошибусь, будет хуже.

— Хуже, чем записка?

— Хуже, чем война. — Аня поправила очки. — Ты можешь сделать вид, что не получила её. Это самый умный вариант.

Маша посмотрела на записку. Потом на Аню.

— А если я не хочу делать вид?

— Тогда ты ввяжешься в драку, которую не начала. — Аня помолчала. — Ты новенькая. У тебя нет здесь никого. Я — одна. Мы не в том положении, чтобы воевать.

Маша кивнула. Убрала записку в рюкзак.

— Ладно, — сказала она. — Сделаю вид.

Но когда прозвенел звонок и Ирина Павловна вошла в класс, Маша подняла руку.

— Ирина Павловна, можно вопрос?

— Да, Соколова.

— Кто отвечает за стенгазету в этом году?

Класс затих. Ирина Павловна посмотрела на неё с любопытством.

— Пока никто. А что?

— Я хочу. — Маша пожала плечами. — У меня есть опыт.

Аня рядом еле слышно выдохнула. Лера подняла голову от телефона. Влад повернулся.

— Хорошо, — сказала Ирина Павловна. — Тогда ты и отвечаешь. Первый выпуск — к концу сентября.

Маша кивнула. Села.

Аня наклонилась к ней.

— Ты что делаешь? — прошептала она.

— Ввязываюсь, — сказала Маша. — Но по своим правилам.

Дальше: Маша берётся за стенгазету и обнаруживает, что это не просто бумага и краски — это способ узнать, кто в классе что скрывает. А Дима получает сообщение, которое меняет его планы.

Часть 3. Стенгазета

Где мы: середина первой учебной недели. Маша взялась за стенгазету и договорилась с Димой работать над проектом в библиотеке. Дима получает сообщение, которое меняет его планы.

В библиотеку Маша пришла в 15:20.

Школьная библиотека занимала две комнаты на втором этаже: в первой стояли стеллажи с учебниками и художественной литературой — по большей части потрёпанной, с загнутыми уголками и штампами «1978», — во второй были столы для работы и старый компьютер с монитором, который включался с третьего раза. За столом у окна сидела библиотекарша — женщина лет шестидесяти, в очках на цепочке, с книгой в руках. Она посмотрела на Машу поверх очков.

— Ты чья?

— Соколова. Из 11 «В».

— Новенькая? — Библиотекарша отложила книгу. — А, да, мне Ирина Павловна говорила. Проект?

— Проект.

— Садись вон там, у стеллажей. Там светлее.

Маша села. Достала блокнот, ручку, телефон. Открыла заметки, которые сделала вчера: «Транспортная доступность спальных районов. Данные: статистика, опрос, выезд». Она успела загуглить пару статей — про то, как в Москве строили новые станции метро, про то, как в спальных районах проблема с автобусами, про то, что в некоторых районах до остановки идти пятнадцать минут. Всё это было интересно, но пока не складывалось в структуру.

Дима пришёл в 15:42. Опоздал на двенадцать минут. Маша отметила это машинально — она всегда отмечала, кто на сколько опоздал. Как будто внутри неё сидел маленький бухгалтер, который записывал всё.

— Извини, — сказал он, садясь напротив. — Задержался.

— Бывает.

Он достал из рюкзака ноутбук — тонкий, серебристый, с наклейкой на крышке, которую он быстро отклеил и сунул в карман. Маша успела заметить: наклейка была с логотипом какого-то бренда одежды. Не из дешёвых.

— Что у тебя? — спросил он, открывая ноутбук.

— Наброски. — Маша пододвинула блокнот. — Я думаю, нам нужно три части: первая — проблема, вторая — данные, третья — выводы. Проблема: в спальных районах плохая транспортная доступность. Данные: статистика и опрос. Выводы: предложения.

Дима посмотрел на блокнот. Потом на неё.

— Ты это за вечер сделала?

— За ночь.

— Не спала?

— Спала. — Маша пожала плечами. — Часа четыре.

Дима покачал головой, но ничего не сказал. Открыл ноутбук, начал что-то печатать.

Они работали молча минут двадцать. Маша писала в блокноте, Дима стучал по клавишам. Библиотекарша перелистывала книгу — шелест страниц был единственным звуком, кроме дождя, который снова начался и стучал по подоконнику.

Потом телефон Димы завибрировал.

Он посмотрел на экран. Маша не видела, что там было написано — экран был повёрнут от неё, — но увидела, как изменилось его лицо. Не сильно. Он не побледнел, не вздрогнул. Просто что-то в нём застыло — как будто кто-то нажал на паузу.

— Всё нормально? — спросила Маша.

— Да. — Он убрал телефон в карман. — Работаем дальше.

— Точно?

— Точно.

Он вернулся к ноутбуку. Но ритм сбился: он печатал медленнее, иногда останавливался и смотрел в экран, не двигаясь. Маша видела, как он дважды провёл рукой по волосам — привычка, которая, судя по всему, означала раздражение или тревогу.

Она не стала спрашивать. Во-первых, не её дело. Во-вторых, она знала: если человек хочет рассказать, он расскажет. Если нет — хоть пытай.

— Слушай, — сказал Дима через минуту. — Я, наверное, сегодня не могу долго. Надо уйти пораньше.

— Ладно.

— Завтра продолжим?

— Завтра у меня стенгазета.

— А, точно. — Он кивнул. — Тогда в пятницу.

— В пятницу.

Он закрыл ноутбук, собрал вещи. Уже у двери обернулся.

— Маша.

— Что?

— Спасибо, что не спросила.

— Я не из вежливости. Просто не моё дело.

— Всё равно спасибо.

Он вышел. Маша осталась сидеть. Библиотекарша посмотрела на неё поверх очков.

— Мальчик твой?

— Партнёр по проекту.

— А. — Библиотекарша вернулась к книге. — Хороший мальчик. Только дёрганый.

Маша промолчала. Но подумала: интересно, что она имеет в виду.

Стенгазету Маша начала делать в четверг.

Она попросила у Ирины Павловны ключ от кабинета — «чтобы после уроков поработать» — и получила его без вопросов. Кабинет был пустой, свет из окон падал на парты, и в этой пустоте было что-то уютное. Маша разложила на полу ватман — два листа А1, которые она купила в канцелярском магазине на свои деньги, — и села рядом на корточки, раздумывая, с чего начать.

Стенгазета в её понимании не должна была быть скучной. В прошлой школе она делала такую — про учителей, с фотографиями и шутками, которые были смешными, но не обидными. Здесь она решила сделать то же самое, но с классом: «11 «В»: кто мы?» — с портретами, цитатами, маленькими историями.

Проблема была в том, что она никого не знала. Кроме Ани, Димы, Леры и Влада — по одному разговору.

Она начала с того, что знала. Написала заголовок — крупными буквами, синим маркером: «11 «В»: ГОД, КОТОРЫЙ ИЗМЕНИТ ВСЁ». Потом пририсовала по краям маленькие звёздочки. Получилось по-детски, но ей понравилось.

Потом в кабинет заглянул Костя.

— О, новенькая. — Он вошёл, не спрашивая разрешения. — Стенгазету делаешь?

— Делаю.

— А можно я посмотрю?

— Смотри.

Костя подошёл, сел на парту рядом — не на стул, а прямо на парту, свесив ноги. Маша поморщилась, но ничего не сказала.

— «Год, который изменит всё», — прочитал он. — Пафосно.

— А ты бы как назвал?

— «11 «В»: мы ещё здесь». — Он ухмыльнулся. — Или «Класс, который пережил Влада».

— Влад что, монстр?

— Влад — нет. Влад — нормальный. Просто… — Костя почесал затылок. — Он любит, когда всё по его. Не то чтобы он злой. Он просто не понимает, что может быть иначе.

— А ты? Ты понимаешь?

Костя посмотрел на неё. Впервые — без ухмылки.

— Я понимаю. Просто мне проще быть с ним, чем против.

— Почему?

— Потому что против — это война. А я не воин. — Он пожал плечами. — Я шут. Шутам прощается больше.

Маша записала это в блокнот — не дословно, а для себя: «Костя — не дурак. Притворяется».

— Слушай, — сказала она. — Мне нужны люди для стенгазеты. Кто-нибудь, кто согласится дать цитату или фото.

— Спроси Аню. Она умная, ей можно доверять. — Костя спрыгнул с парты. — И ещё… — Он помолчал. — Спроси Софью. Она тебе нахамит, но согласится.

— Почему?

— Потому что она хочет быть замеченной. А ты — новенькая, ты не в курсе, кто она. Для неё это шанс.

Он ушёл. Маша посмотрела ему вслед. Потом записала: «Костя — умнее, чем кажется. Софья — хочет внимания».

Аня согласилась сразу. Даже обрадовалась.

— Я могу написать про библиотеку, — сказала она. — Или про олимпиады. Я в том году заняла третье место по обществознанию.

— Давай про олимпиады. И фотографию.

— У меня нет хорошей фотографии.

— Сделаем.

Аня задумалась.

— Ладно. Только не говори, что я выиграла. Скажи, что участвовала. А то подумают, что я хвастаюсь.

Маша записала: «Аня — скромная. Или боится, что засмеют».

Софья отреагировала так, как предсказал Костя.

— С чего ты взяла, что я буду участвовать в твоей газете? — сказала она, не поднимая глаз от телефона.

— Потому что ты — одна из тех, кто делает класс классом. Без тебя газета будет неполной.

Софья подняла голову. Посмотрела на неё — подозрительно, но с интересом.

— Что ты хочешь?

— Цитату. Что-нибудь про то, какой у нас класс. И фотографию.

— Фотографию?

— Можно с телефона. Главное, чтобы ты была.

Софья помолчала. Потом вздохнула.

— Ладно. Но я сама выберу фото.

— Договорились.

С Владом Маша говорить не стала. Не потому, что боялась, а потому, что понимала: он не даст ничего. Люди вроде Влада не дают интервью — они дают указания. А ей не нужны были указания.

С Лерой — тоже. По той же причине, только сложнее.

В пятницу после уроков Маша осталась в кабинете одна. Раскладывала материалы: фотографии, которые ей прислали, цитаты, которые она записала. Получалось неплохо. На ватмане постепенно вырисовывался класс — не тот, который она видела на уроках, а другой: с шутками, с историями, с людьми, у которых были свои роли.

Она уже почти закончила, когда дверь открылась.

Дима.

— Ты чего тут? — спросила Маша.

— Искал тебя. — Он вошёл, закрыл за собой дверь. — Хотел поговорить.

— О проекте?

— Нет. — Он сел за парту напротив, но не на стул, а на столешницу, как Костя. Маша отметила: значит, он тоже нервничает. — О вчерашнем.

— О чём именно?

— О том, что я ушёл. — Он помолчал. — Ты не спросила, но я видел, что ты заметила.

— Заметила.

— Это было сообщение от матери. — Дима смотрел не на неё, а в окно. — Отец не пришёл домой. Опять.

Маша ничего не сказала. Ждала.

— Он уходит, — сказал Дима. — Не в смысле «уходит из семьи». В смысле — уходит. Уезжает. В Петербург. У него там работа, какой-то проект. Он сказал, что это на полгода. Но мать говорит, что он не вернётся.

— А ты что думаешь?

— Я думаю, что он уже ушёл. Давно. Просто мы делаем вид, что нет. — Дима усмехнулся. — Как всегда.

Маша отложила маркер. Посмотрела на него.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

— Потому что ты не из класса. — Он повернулся к ней. — Ты не побежишь рассказывать Лере. Или Владу. Или кому-то ещё. Ты просто… — Он поискал слово. — Ты просто есть. И ты не делаешь вид, что всё хорошо.

— Я и не делаю.

— Вот именно. — Он улыбнулся — слабо, но искренне. — Все делают. Все говорят: «Всё нормально», «Всё хорошо», «Ничего страшного». А ты говоришь: «Я знаю, что ты врёшь». И это… — Он замолчал.

— Что «это»?

— Не знаю. — Дима покачал головой. — Странно. В хорошем смысле.

Они помолчали. За окном снова шёл дождь — третий день подряд. Маша подумала: сентябрь в этом году был мокрый. Как будто лето не хотело уходить.

— Ладно, — сказал Дима, вставая. — Я пойду. Просто хотел, чтобы ты знала.

— Дима.

— Что?

— Ты не обязан делать вид, что у тебя всё хорошо. — Маша посмотрела на него. — По крайней мере, со мной.

Он задержался на секунду. Потом кивнул.

— Спасибо.

И вышел.

Маша осталась сидеть. На ватмане перед ней был класс — двадцать три лица, двадцать три истории. Она посмотрела на пустое место в центре, куда ещё не вклеила фотографию. Туда она планировала поместить общее фото класса. То, которое сделают на следующей неделе.

Она взяла маркер и написала в центре: «Здесь могли быть мы».

Потом зачеркнула. Слишком пафосно.

Написала: «11 «В». Начало».

Оставила.

В понедельник стенгазета висела в коридоре у кабинета.

Маша пришла пораньше, чтобы повесить её до первого урока. Прикрепила кнопками — аккуратно, по углам, чтобы не порвать. Отошла на шаг, посмотрела.

Получилось хорошо. Даже лучше, чем она думала.

Первыми подошли Костя и Аня. Костя присвистнул.

— О, это я! — Он ткнул пальцем в свою фотографию. — И цитата: «Главное — не воспринимать себя слишком серьёзно». Я это говорил?

— Ты это говорил, — сказала Маша. — В четверг.

— Не помню. Но звучит умно.

Аня читала молча. Потом сказала:

— Ты написала, что я участвовала в олимпиаде. Не выиграла.

— Ты просила.

— Я знаю. — Аня поправила очки. — Просто… спасибо.

Подошли другие. Кто-то смеялся, кто-то искал себя. Софья стояла у своей фотографии и делала вид, что ей всё равно, но Маша видела, как она украдкой улыбается.

Лера подошла последней. Посмотрела на газету — долго, внимательно. Потом повернулась к Маше.

— Неплохо, — сказала она. — Только тут нет меня.

— Ты не дала цитату.

— Я не давала, потому что ты не просила.

Маша посмотрела на неё.

— Ты хочешь дать?

Лера улыбнулась — той самой улыбкой, отрепетированной.

— В следующий раз проси. — Она пошла дальше по коридору, но у двери обернулась. — И ещё, Соколова. Стенгазета — это хорошо. Но не думай, что это что-то меняет.

Она вошла в класс.

Маша осталась стоять у газеты. Костя подошёл сзади.

— Не обращай внимания, — сказал он. — Она всегда так.

— Знаю.

— Нет, ты не знаешь. — Костя понизил голос. — Лера не просто так. Она видит в тебе угрозу. Не потому, что ты что-то сделала. А потому, что ты — новенькая, и Дима с тобой работает. Для неё это как… — Он поискал слово. — Как трещина в стене. Пока маленькая, но она уже есть.

— И что мне делать?

— Ничего. — Костя пожал плечами. — Просто будь осторожна. И не давай ей повода.

Он ушёл в класс. Маша посмотрела на газету. На фотографию Димы в правом верхнем углу — он улыбался, но глаза были серьёзные. На свою собственную фотографию в левом нижнем — она стояла у окна, смотрела в камеру, и лицо у неё было такое, будто она ждёт, когда её перестанут фотографировать.

Она вздохнула. Поправила кнопку в углу — та немного вылезла. И пошла в класс.

Дальше: Маша узнаёт, что Дима не просто так помогает ей с проектом — у него есть свой интерес, и этот интерес связан с отцом. А в классе появляется человек, который знает о Маше больше, чем она думала.

Часть 4. Люди, которых мы не выбираем

Где мы: вторая неделя сентября. Маша и Дима продолжают работать над проектом. Дима получает звонок, который меняет всё. В класс возвращается ученик, которого не было с первого дня.

В школе было три места, где Маша чувствовала себя почти нормально.

Первое — подоконник на третьем этаже у кабинета истории, где можно было сидеть между уроками, если никто не видел. Второе — библиотека, потому что там никто не разговаривал громче шёпота. Третье — столовая в 10:40, когда основная волна уже прошла и оставались только те, кто, как и она, не любил толпу.

В среду она сидела в столовой с подносом: гречка, котлета, компот. Аня сидела напротив, ковыряла вилкой в салате и рассказывала про олимпиаду.

— …и там было задание про рынок труда. Нужно было проанализировать, как меняется структура занятости в Москве за последние десять лет. Я написала про то, что растёт доля услуг и падает доля промышленности. Это же очевидно, да? Но проверяющий сказал, что я не учла миграцию.

— И что?

— И то. Я не учла миграцию. — Аня вздохнула. — В следующем году учту.

Маша отпила компот.

— Ты всегда так серьёзно относишься к олимпиадам?

— А как к ним относиться? — Аня пожала плечами. — Это единственное, что я умею делать хорошо. Ну, кроме библиотеки.

— Ты умеешь ещё много чего.

— Например?

Маша задумалась.

— Ты умеешь слушать. И не перебивать. Это редкость.

Аня посмотрела на неё. Потом улыбнулась — тихо, уголком губ.

— Спасибо.

Они помолчали. В столовой было шумно: кто-то смеялся у кассы, кто-то спорил о футболе, подносы гремели. Маша посмотрела в окно. На улице снова моросил дождь — сентябрь в этом году был мокрый, как будто лето обиделось и ушло, хлопнув дверью.

— Слушай, — сказала Аня. — Ты в курсе, что Ромка вернулся?

— Какой Ромка?

— Белов. Артём Белов. Он с первого дня не ходил — болел. А сегодня вроде должен быть.

Маша нахмурилась.

— Белов… Это который с Софьей в паре?

— Ага. — Аня кивнула. — Он нормальный. Тихий. Не то чтобы друг, но не враг.

— Почему ты мне это говоришь?

— Потому что он знает про тебя.

Маша поставила стакан.

— Что значит «знает»?

— Не знаю. — Аня пожала плечами. — Он вчера в классе сказал: «А новенькая — это же та девчонка из лагеря». Я не спрашивала, из какого. Но он сказал это так, будто знает больше, чем говорит.

Маша почувствовала, как внутри что-то сжалось. Лагерь. Два года назад. Лето перед десятым классом. Она ездила в спортивно-оздоровительный лагерь под Звенигородом — мать настояла, сказала, что ей нужно «подышать воздухом». Три недели. Она почти ни с кем не общалась, кроме одной девочки — Наташи, с которой они вместе ходили на волейбол. А потом был случай.

Она не любила вспоминать тот случай.

— Ты знаешь, что там было? — спросила Маша.

— Нет. И не спрашиваю.

— Спасибо.

— Но если он начнёт говорить, — Аня понизила голос, — лучше, чтобы ты была готова.

Маша кивнула. Допила компот. И пошла на следующий урок.

Артём Белов появился в классе на большой перемене.

Маша сразу его узнала. Худой, в очках — не таких, как у Ани, а прямоугольных, в тонкой оправе, — с короткими светлыми волосами, которые торчали в разные стороны, как будто он только что встал с постели. Он вошёл в класс, поставил рюкзак на парту рядом с Софьей и сел, не глядя ни на кого.

Софья что-то ему сказала. Он кивнул.

Маша наблюдала за ним краем глаза. Он не смотрел в её сторону. Пока.

На уроке литературы — Толстой, «Война и мир», первый том — Артём поднял руку.

— Анна Сергеевна, а можно вопрос?

— Можно, Белов.

— Вот вы сказали, что Наташа Ростова — положительный персонаж. Но она же предала Андрея. Почему мы её считаем положительной?

Учительница улыбнулась.

— Потому что она живая, Артём. Положительный персонаж — не тот, кто не ошибается. А тот, кто ошибается и меняется.

Артём кивнул. Сел.

Маша смотрела на него. Он говорил спокойно, без вызова. Как будто ему действительно было интересно. Это было странно — в этом классе все или старались выглядеть умными, или старались выглядеть так, будто им всё равно. Артём не старался. Он просто был.

После урока Маша вышла в коридор. Артём шёл впереди — один, с рюкзаком на одном плече. Она догнала его.

— Белов.

Он обернулся.

— Да?

— Ты сказал вчера, что я из лагеря. Из какого?

Артём посмотрел на неё. Без удивления. Как будто ждал этого вопроса.

— «Звёздный». Лето, два года назад. Ты была в отряде «Б». Я был в «А».

Маша помолчала.

— И что ты помнишь?

— Что ты подралась с парнем из «В». — Артём сказал это ровно. — Он тебя довёл, ты ему врезала. Тебя хотели отчислить, но за тебя вступилась вожатая. Сказала, что он первый начал.

Маша смотрела на него. Внутри всё сжалось, но лицо она держала.

— И ты решил рассказать это классу?

— Нет. — Артём поправил очки. — Я сказал Софье, потому что она спросила, откуда я тебя знаю. Я не знал, что это секрет.

— Это не секрет. — Маша помолчала. — Это просто… не то, что я хочу обсуждать.

— Понял. — Артём кивнул. — Извини. Я не хотел тебя подставить.

Он пошёл дальше по коридору. Маша осталась стоять.

Она не знала, что чувствовать. Злость? Облегчение? Он не сделал ничего плохого — просто сказал правду. Но эта правда теперь была в классе. И Софья — та самая Софья, которая хотела быть замеченной, — уже наверняка кому-то рассказала.

Маша достала телефон. Сообщение от Ани: «Ты как?»

Она написала: «Нормально. Поговорили».

Потом убрала телефон и пошла на следующий урок.

В пятницу Дима ждал её у библиотеки.

— Ты чего такой? — спросила Маша, подходя.

— Какой?

— Стоишь, как будто тебя к стене прибили.

Дима усмехнулся — но как-то криво.

— У меня отец уехал. Вчера.

Маша остановилась.

— Совсем?

— Совсем. — Дима посмотрел в сторону. — Сказал, что вернётся через полгода. Мать говорит, что он врёт. Я не знаю, кто из них прав.

— А ты как?

— Я нормально. — Он пожал плечами. — Я всегда нормально.

Маша посмотрела на него. Вспомнила, как он сидел в кафе, как говорил про отца — «опять», «как всегда». Вспомнила, как он дважды провёл рукой по волосам.

— Пойдём, — сказала она. — В библиотеку.

— Ага.

Они сели за стол у окна. Дима открыл ноутбук, но не начал печатать. Просто сидел и смотрел в экран.

— Знаешь, что самое дурацкое? — сказал он вдруг. — Я выбрал этот проект из-за него.

— Как это?

— Он работает в транспортной сфере. Точнее, работал. В департаменте. Когда я выбирал тему, я думал… — Дима замолчал. Потом продолжил: — Я думал, что если я буду делать проект про транспорт, то смогу с ним поговорить. Ну, знаешь. Позвонить, спросить что-то. У него был бы повод ответить.

Маша ничего не сказала.

— Глупо, да? — Дима посмотрел на неё. — Я выбрал тему, чтобы поговорить с отцом. А он уехал. И теперь я делаю проект про транспорт, потому что не могу его не делать.

— Это не глупо, — сказала Маша.

— Правда?

— Правда. — Она помолчала. — Я однажды записалась на волейбол, потому что хотела, чтобы мать мной гордилась. Она никогда не приходила на игры, но я всё равно играла.

Дима посмотрел на неё — долгим взглядом.

— Ты понимаешь.

— Понимаю.

Они помолчали. За окном снова шёл дождь — уже неделю. Маша подумала: если так пойдёт дальше, сентябрь закончится, а они так и не увидят солнца.

— Ладно, — сказал Дима. — Работаем.

Они работали два часа. Писали введение, составляли план, спорили о структуре. Дима оказался упрямым — не в смысле «я всегда прав», а в смысле «я буду спорить, пока не пойму». Маша уважала это.

Когда они закончили, Дима закрыл ноутбук.

— Слушай, — сказал он. — Спасибо.

— За что?

— За то, что не спросила, почему я не сказал про отца раньше.

— Я не спрашиваю, потому что не хочу лезть.

— А если я хочу, чтобы ты лезла?

Маша посмотрела на него. Он смотрел на неё — прямо, без улыбки.

— Тогда скажи, — сказала она. — Я не умею угадывать.

Дима помолчал.

— Ладно. — Он встал. — В следующий раз скажу.

Он ушёл. Маша осталась сидеть.

В понедельник Артём подошёл к ней на перемене.

— Соколова.

— Что?

— Я хотел извиниться. По-настоящему. — Он поправил очки. — Я не должен был говорить про лагерь. Даже Софье.

— Ладно.

— Нет, не ладно. — Артём помолчал. — Я знаю, каково это — когда про тебя что-то говорят, а ты не хочешь. У меня в прошлом году была история. Я не буду рассказывать, но… я понимаю.

Маша посмотрела на него.

— Ты нормальный, Белов.

— Спасибо. — Он улыбнулся — коротко, но искренне. — Ты тоже.

Он ушёл. Маша постояла в коридоре.

Потом достала телефон. Написала Ане: «Артём извинился».

Аня ответила: «Он хороший. Просто неловкий».

Маша написала: «Знаю».

И пошла на урок.

Дальше: Маша узнаёт, что Лера знает про лагерь больше, чем Артём. И что она собирается с этим делать.