Czytaj książkę: «Узел судьбы»

Пролог

Токио. Полночь.

За окном моей квартиры на пятом этаже старушка Сибуя дышала неоном. Огни рекламных щитов переливались красным и синим, отражаясь в мокром после вечернего дождя асфальте, а бесконечные вереницы такси ползли по улицам, как светлячки в банке. Город никогда не спал, но в этом не было ничего удивительного; удивительным было то, что я всё ещё здесь находилась, хотя чувствовала себя чужой в этой бесконечной гонке за призрачным счастьем.

Я сидела на полу в центре гостиной, скрестив ноги, и смотрела на пустое пространство перед собой. Свечи ещё лежали в шкатулке. Я не решалась достать их, будто пока они были спрятаны, у меня оставался путь к отступлению.

Свечей было девять. По словам бабушки, девять – это число переходов, ну или границ между мирами.

Если зажечь их в полночь сжечь своё желание, написанное на рисовой бумаге, то Вселенная услышит тебя. Но будь осторожна, Юкиэ. Вселенная редко отвечает так, как нам нужно.

Бабушка умерла пять лет назад. Её низкий, чуть хриповатый голос я помнила лучше, чем её лицо. В конце любой фразы она слегка усмехалась, будто знала какой-то секрет, который мне ещё только предстояло разгадать. Она была единственной, кто понимал, почему я разговариваю с чайником перед тем, как его включить, и почему я никогда не захожу в квартиру с левой ноги. Она была единственной, кто учил меня магии. Не такой, как в кино, а настоящей, ведьмовской. Зажечь свечу взглядом. Найти потерянные ключи, проведя рукой над порогом. Завязать узел на красной нити так, чтобы он притянул удачу.

В реальном мире магии почти не осталось. Бабушка говорила, что когда-то, очень давно, воздух был плотным от неё, как вода в океане, и люди дышали Ци так же естественно, как дышат сейчас кислородом. Но потом магия начала утекать, как песок сквозь пальцы. Теперь её осталось так мало, что даже самое простое заклинание высасывает силы до головокружения. Я могла зажечь маленький огонёк на ладони буквально на три секунды, не ярче спички. И после этого у меня минуту кружилась голова.

Но я всё равно продолжала, потому что это было единственное, что связывало меня с бабушкой. Да и без магии я не знала себя.

Я вздохнула и потянулась к шкатулке. Она была сделана из тёмного дерева. На уголках потускневшая бронза, внутри бархатная подкладка цвета запёкшейся крови. Я достала девять свечей, связанных красной лентой, горсть риса в маленьком шёлковом мешочке, старый нож с костяной ручкой, которым бабушка резала травы для своих отваров и потрёпанную тетрадь в кожаном переплёте, которую она называла «Дневник ветров».

Тетрадь я открыла в последнюю очередь. Бабушкин почерк был мелким, аккуратным, с наклоном вправо, будто буквы всегда куда-то спешили, и заполнял страницы до краёв. Ритуал отмечала тонкая закладка из выцветшего шёлка. Я обнаружила его около полугода назад.

Призыв предназначения.

Обряд нельзя проводить дважды. Если желание истинное – жизнь меняется навсегда, вернуть прежнюю себя невозможно. Если ложное – ничего не произойдёт, но ты навсегда запомнишь: Вселенная видит тебя насквозь. Никто не знает, что тяжелее – потерять себя или жить с осознанием собственной лжи. И никто не хочет узнавать

Я перечитала этот абзац три раза. Потом четвёртый, просто чтобы убедиться, что не пропустила строчку, где бы говорилось:

…на самом деле это безопасно, не бойся, Юкиэ.

Но такой строчки не было.

Я закрыла тетрадь и, не удержавшись, погладила свечи, Бабушка когда-то подарила их мне на шестнадцатилетие.

– Используй, когда поймёшь, что терять нечего, – сказала она.

Тогда я обиделась. Какой нормальный взрослый скажет такое шестнадцатилетней девочке? А сейчас понимала, что она просто была честной. Бабуля никогда не умела приукрашивать правду, и за это я её любила, хотя иногда это было неудобно.

Мне двадцать три. Я работаю фрилансером – перевожу тексты с английского и китайского, иногда пишу небольшие статьи для онлайн-журнала, который платит ровно столько, чтобы я могла оплачивать эту квартиру. У меня есть друзья, с которыми я иногда хожу в караоке и делаю вид, что мне весело. У меня есть сестра, которая живёт через три района и звонит раз в неделю спросить, не умерла ли я. У меня есть интернет, Netflix и подписка на доставку еды.

У меня нет ничего, что заставляло бы меня просыпаться по утрам с ощущением, что этот день имеет значение. Я устала. Не физически, нет, хотя недосып последние месяцы стал моим постоянным спутником, а как-то глубже. Я была листом, который ветер носит по пустой улице: он движется, но не знает зачем, и никто не обернётся, если он вдруг остановится.

Поэтому я решилась.

До полуночи оставался час. Я приняла душ, надела чисто белье и простые джинсы с футболкой, ведь магия не терпит грязи и беспорядка, а уж тем более магия, которая касается судьбы. Потом я выключила свет во всей квартире, кроме одной лампы в углу, которую накрыла шарфом, чтобы свет стал тусклым и тёплым, как от костра.

На полу в центре гостиной расчистила пространство от ковра и журнального столика. Девять свечей расставила по кругу на равном расстоянии друг от друга, Рис из шёлкового мешочка насыпала в маленькую глиняную пиалу, которую сама слепила на гончарном курсе два года назад, и поставила её в углу комнаты, как учила бабушка.

Духам нужно подношение, иначе они обидятся и ритуал пройдет не так, как надо.

– Не знаю, есть ли здесь кто-то, – начала я, чувствуя себя неловко и немного глупо. – Но если есть... я хочу знать, зачем я здесь. Какой во всём этом смысл.

Тишина.

Где-то за стеной сосед включил телевизор. Сквозь бетон пробивались приглушённые звуки рекламы: бодрый женский голос рассказывал о новом средстве для мытья окон.

Я достала из папки листок тонкой, почти прозрачной, рисовой бумаги, шуршащей при малейшем прикосновении. Обмакнула кисть в тушь, которую бабушка собственноручно растирала из сажи и клейкой рисовой муки, и написала короткий текст.

Я хочу знать, зачем я здесь.

Семь иероглифов. Моё желание уместилось в одну короткую строчку.

Листок сложила вчетверо, зажала между ладонями и закрыла глаза. Стрелки часов подбирались к двенадцати. Я слышала их тиканье даже сквозь гул в ушах.

Без пяти двенадцать я зажгла первую свечу.

Свечи нужно было зажигать не спичками и не зажигалкой, только дыханием.

Твоё тепло зажигает чужое. Огонь, рождающийся из тебя, никогда не предаст.

Я сложила губы трубочкой, сосредоточилась на фитиле и выдохнула.

Пламя вспыхнуло сразу: живое, оранжевое, с синим сердечком в основании.

Вторая свеча зажглась через три выдоха. Третья – через пять. К четвёртой я уже привыкла, и она поддалась почти сразу. Пятая, шестая, седьмая – они загорались одна за другой. С каждым новым огоньком комната становилась светлее, а тени на стенах – длиннее и беспокойнее.

Восьмая свеча все никак не зажигалась.

Я дышала на фитиль до тех пор, пока не закружилась голова и перед глазами не поплыли тёмные пятна. Пот заливал глаза, сердце колотилось где-то в горле, но фитиль оставался холодным. Он даже не задымился, будто моё дыхание проходило сквозь него, не оставляя следа.

– Давай, – прошептала я, начиная паниковать. – Ну пожалуйста.

Ничего.

Я перевела дыхание, вытерла пот со лба тыльной стороной ладони и попробовала снова. На этот раз медленнее, глубже, вкладывая в выдох всё, что у меня оставалось. И на этот раз фитиль дрогнул, вспыхнул слабым оранжевым язычком, который сначала заколебался, будто сомневался, стоит ли ему гореть, а потом выровнялся и замер.

Я выдохнула с таким облегчением, что на секунду закружилась голова.

Осталась последняя. Девятая.

Я повернулась к ней, собралась с силами – лёгкие уже горели, в висках стучало – и выдохнула. Она зажглась с первого раза, будто все предыдущие трудности были проверкой, а девятая свеча покорно ждала меня.

Девять огней горели ровно, их пламя слегка колебалось, хотя в комнате не было сквозняка. Я не сводила с них взгляда, а воздух вокруг становится плотнее, тяжелее, будто кто-то невидимый вошёл в комнату и замер у меня за спиной.

– Пора.

Я взяла листок с желанием, поднесла его к пламени первой свечи.

Бумага вспыхнула мгновенно: тушь зашипела, иероглифы на секунду засветились красным, прежде чем рассыпаться в пепел. Я держала листок, пока огонь не лизнул пальцы, и только тогда разжала руку. Пепел кружился в воздухе.

И в этот момент пламя всех девяти свечей дрогнуло одновременно.

Они качнулись влево, хотя ветра не было. Потом вправо. Потом вытянулись вверх тонкими, почти невидимыми нитями, и я поняла, что они больше не горят, они тянутся к потолку, соединяясь в одной точке прямо над моей головой.

Потолок пошёл рябью.

Кажется, у меня двоится в глазах… Наверное, это от того, что слишком долго смотрела на пламя и сильно давила на дыхание. Но рябь не исчезала. Она росла и расширялась, превращаясь в чёрное пятно. Оно пульсировало в такт моему сердцу, все быстрее и быстрее, пока к горлу не подкатила тошнота.

– Это не должно...

Договорить я не успела, подо мной провалился пол, а меня, наоборот, выдернуло вверх, как пробку из бутылки. Это было не падение, а стремительный полёт в чёрную воронку, которая раскрылась на месте потолка. Свечи разлетелись в стороны, их огни погасли мгновенно, будто кто-то задул их одним дыханием. Рис из пиалы рассыпался пыльцой, которая на секунду повисла в воздухе, а потом тоже исчезла.

Я попыталась закричать, но воздух выбили из лёгких, и единственное, что я слышала, это звон в ушах – высокий, пронзительный, невыносимый.

Падение продолжалось вечность. Или секунду. Я потеряла счёт времени.

Перед глазами мелькали образы. Бабушка, улыбающаяся мне с фотографии на комоде; Токио, который я видела с крыши небоскрёба в прошлом году; иероглифы моего желания, которые горели красным, а потом рассыпались в пепел. А потом – темнота. Абсолютная, непроглядная и такая густая, что я могла бы потрогать её руками.

И в этой темноте мелькнула крошечная точка света. Серебряная, мерцающая, как паутинка на утренней росе.

Я потянулась к ней. Нет, это и есть паутина. Тонкая, почти невидимая, сплетённая из серебряных нитей, которые вибрировали, будто кто-то играл на них, как на струнах.

А на ней сидел паук.

Он был слегка крупноват, чёрный и с блестящим панцирем. Но не это было страшно. На его спинке, прямо посередине, виднелся узор, похожий на человеческое лицо.

Оно улыбалось.

Я бы с радостью отшатнулась, но не могла пошевелиться. Тело перестало меня слушаться, стало чужим и тяжёлым, будто налилось свинцом. Я не видела глаз, но паук точно смотрел на меня.

А потом темнота сомкнулась надо мной, и все чувства исчезли.

Последняя мысль, пронесшаяся в голове перед тем, как сознание окончательно погасло, была бабушкиной.

Вселенная редко отвечает так, как мы ждём.

Что ж, бабуля. Ты была права.

Глава 1

Сознание возвращалось медленно.

Первое, что я почувствовала, был запах. Не привычный утренний аромат кофе из квартиры соседей этажом ниже и не запах моего собственного шампуня, оставшийся на подушке. Здесь пахло иначе – сырой землёй, плесенью, сушёными травами и ещё чем-то неуловимым, от чего по спине побежали мурашки, хотя я ещё не понимала, где нахожусь.

Вторым пришло ощущение твёрдого пола под боком. Шершавое дерево, кое-где сколотое в щепки, с глубокими трещинами, в которые забилась многовековая грязь. Я лежала на боку, поджав колени к груди, и каждая доска подо мной пахла так, будто этот дом помнил дожди, которые шли ещё до того, как моя бабушка научилась ходить.

Я открыла глаза.

Темнота была такой плотной, что я сначала не поняла, открыла я их вообще или нет. Я моргнула раз, другой, потёрла глаза тыльной стороной ладони, но ничего не изменилось. Ни единого просвета, ни одной точки света, за которую мог бы зацепиться взгляд.

– Что за... – прошептала я, и мой голос прозвучал глухо, будто комната, в которой я находилась, была маленькой и пустой, а стены были обтянуты чем-то мягким, поглощающим звук.

Я села, и голова тут же отозвалась тупой ноющей болью в затылке. Провела рукой по волосам. Пальцы нащупали небольшую шишку, и я поморщилась, хотя прикосновение было почти нежным. Остальное тело, кажется, было целым: ни сломанных костей, ни растяжений, только лёгкая дрожь в коленях и противный металлический привкус во рту, будто я час сосала старую ложку.

Я попыталась вспомнить, что случилось. Ритуал. Девять свечей, расставленных по кругу. Сожжённая бумага с желанием, которое уместилось в семь иероглифов. Пламя, которое дрогнуло все разом, а потом потолок пошёл рябью и провалился, утягивая меня за собой в чёрную воронку. Падение сквозь пустоту, которая пахла озоном и страхом. И крошечный паук с улыбающимся лицом на спинке, который смотрел на меня из темноты.

Последнее, наверное, приснилось или померещилось от переутомления.

Я протянула руку в темноту и нащупала пол, который был холодным и скользким от сырости. Сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь, и заставила себя двигаться. Села удобнее, вытянув ноги перед собой, и принялась ощупывать пространство вокруг.

Слева – пустота. Справа – что-то шершавое, похожее на стену из необработанных брёвен. Я провела пальцами по поверхности, и они наткнулись на щель, из которой тянуло холодным воздухом с запахом леса. Значит, я не в подвале и не в бетонной коробке, а где-то, где есть деревья.

Я начала ползти на четвереньках, выставив руки перед собой, чтобы не врезаться во что-нибудь лицом. Через несколько движений пальцы наткнулись на что-то твёрдое и шершавое. Похоже на обожжённую, но уже остывшую глину. Судя по всему, это печь. Я обошла её стороной и тут же наткнулась на деревянную ножку. Это был тяжёлый, массивный стол, сколоченный из толстых досок.

Я полезла дальше, нашаривая что-то, что могло бы дать свет. Спички, зажигалку, свечу – хоть что-то.

Пальцы скользнули по стене, наткнулись на полку, а на полке – что-то твёрдое, цилиндрическое, с фитилём на верхушке.

Свеча.

Я сжала ее в кулаке, чувствуя, как сердце забилось быстрее. Бабушка всегда говорила: «Огонь, который рождается из тебя, никогда тебя не предаст». В реальном мире магии почти не осталось, и каждое заклинание требовало слишком много сил. Но свечу дыханием я зажигала с самого детства. Это было первое, чему она меня научила. Я прикрыла глаза, сосредоточилась, сложила губы трубочкой и медленно дохнула на фитиль.

Ничего.

Я дунула снова, сильнее, вкладывая в этот выдох всё своё напряжение и страх, которые накопились за последние минуты. Фитиль задымился, но не загорелся.

– Давай же, – прошептала я, чувствуя, как внутри нарастает раздражение. – Тысячу раз делала это дома. Не может быть, чтобы здесь...

Я не договорила. Сделала ещё один выдох – глубокий, почти отчаянный – и фитиль вспыхнул.

Пламя взметнулось вверх на целую ладонь, яркое, живое, с синим сердечком в основании, и я едва успела отдёрнуть руку, чтобы не обжечься. Свеча горела слишком сильно и жадно, будто ей было мало воска и фитиля, и она хотела сжечь весь дом.

– Чёрт! – Я инстинктивно задула ее, и пламя погасло так же внезапно, как и вспыхнуло.

Я сидела в темноте, тяжело дыша, и смотрела на тонкую струйку дыма, которая поднималась от фитиля и пахла серой. Что это было? В Токио мои свечи загорались маленьким, слабым огоньком – не больше спички, – а здесь...

Я снова дунула на фитиль, но теперь осторожно, контролируя каждый миллиметр воздуха, который выходил из лёгких.

Пламя загорелось ровно, спокойно, освещая комнату мягким оранжевым светом. Оно было больше, чем я привыкла, – размером с небольшую луковицу – но хотя бы не пыталось поджечь потолок.

Я уставилась на свечу. В голове медленно сформировалась мысль: «Здесь магия работает иначе. Слишком сильно».

Я подняла свечу повыше и медленно обошла комнату.

Это была старая хижина. Настоящая, не из киношных декораций, а живая, дышащая историей и запустением. Стены из грубых брёвен, кое-где законопаченные мхом. Печь в углу, сложенная из тёмного, почти чёрного камня, с широкой лежанкой, на которой, наверное, когда-то спали, чтобы сохранять тепло. Стол в центре комнаты – массивный, с потрескавшейся столешницей, исцарапанной чем-то острым. На столе стояла глиняная миска с остатками засохшей каши и перевёрнутая кружка.

Вдоль стен тянулись низкие полки с горшками и банками. Некоторые из них были пустыми, в других что-то шуршало, когда я проходила мимо. Может, сушёные травы, а может кто-то мелкий и шустрый устроил там гнездо.

На полу валялось старое, выцветшее тряпье. Я пригляделась и поняла, что это одежда. Несколько штук кимоно разного размера и цвета, но все из грубой домотканой ткани, какой в современном Токио не найдёшь даже в лавке секонд-хенда.

Единственная дверь была тяжёлой, деревянной, с железной ручкой, покрытой ржавчиной. Окон не было, только маленькое квадратное отверстие под крышей, затянутое чем-то прозрачным, но таким старым и мутным, что сквозь него не разглядеть было даже звёзд.

– Это не моя квартира, – сказала я вслух. Прозвучало глупо и беспомощно.

Я попыталась представить, как сюда попала. Может быть, ритуал вызвал галлюцинацию, и я в бреду выбежала из дома, села в первый попавшийся поезд и уехала на окраину, где и нашла эту заброшенную хижину? Но нет, в Токио нет таких мест. Далеко за городом – возможно, но не здесь, не в получасе езды от Сибуи.

Я подошла к двери и толкнула её плечом. Она поддалась не сразу, заскрипев на старых петлях, будто её не открывали годами. Холодный воздух ударил в лицо, и я на секунду зажмурилась, вдыхая запах мокрой травы, земли и чего-то сладкого, похожего на цветущий жасмин.

Я шагнула наружу и замерла.

Ночь была такой яркой, что на секунду мне показалось, будто я ослепла от света, а не от темноты.

Звёзды. Миллиарды звёзд висели над головой так низко и густо, что, казалось, до них можно дотянуться рукой, сжать в кулаке горсть серебряной пыли и унести с собой. В Токио звёзд почти не видно – свет фонарей и иллюминация небоскрёбов всё забивают, оставляя на небе только самые яркие и нахальные точки. А здесь... здесь не было ни одного фонаря. Ни одного источника искусственного света, кроме луны – огромной, жёлтой, похожей на монету, которую кто-то забыл на бархатной подушке.

Луна висела низко над горизонтом, и её свет заливал всё вокруг серебром: крышу хижины, высокую траву, которая доставала мне почти до колен и тропинку, уходящую вниз, к деревне, которую я разглядела в низине.

Черепичные крыши, тёмные окна и узкие улочки, которые вились между домами, как змеи. Ни одного электрического огня. Ни одной машины. Только луна и звёзды, отражающиеся в стёклах спящих домов.

Я сделала шаг вперёд, и трава зашелестела под ногами, будто предупреждая кого-то о моём приближении. Земля под ногами была мягкой, влажной и настоящей.

Вдалеке, за деревней, темнел лес. Плотная стена из высоких сосен и клёнов, чьи кроны сливались в единую чёрную массу, которую луна не могла пробить. Где-то ухал филин, и этот звук был таким непривычным и первобытным, что я поежилась.

Я подняла голову к небу, пытаясь найти хоть одну знакомую звезду – Полярную или хотя бы Орион, что угодно. Но созвездия здесь были другими. Они складывались в узоры, которых я никогда не видела: изогнутые дуги, причудливые спирали, россыпи, похожие на рассыпанные ожерелья.

– Это не Токио, – прошептала я в таком ужасе и восхищении одновременно, что сама не поняла, боюсь я или радуюсь.

Я постояла ещё минуту, вдыхая холодный ночной воздух, который обжигал лёгкие и щипал глаза, а потом вернулась в хижину. Снаружи было красиво, но страшно, а внутри были хотя бы стены, пусть и старые, пусть и пахнущие плесенью.

Я закрыла дверь на тяжёлую деревянную щеколду, которая, к моему удивлению, оказалась рабочей, и вернулась к столу. Поставила свечу в глиняную плошку, которую нашла на полке, и опустилась на пол, обхватив колени руками. Пришлось несколько раз глубоко вдохнуть и выдохнуть, чтобы унять дрожь.

Это не могло происходить на самом деле. Не со мной.

Ещё вчера я сидела в своей квартире в Сибуе, жаловалась на жизнь и думала, что хуже уже не станет. А теперь я в какой-то заброшенной хижине, вокруг чужое небо, неизвестная деревня и магия, которая вдруг стала сильнее.

Мне захотелось домой так сильно, что защипало глаза.

Туда, где все было понятным, в свою маленькую квартиру, где за окном шум машин, а из соседской квартиры доносится запах кофе. Даже к бесконечным толпам на переходе Сибуя.

Я судорожно втянула воздух и с силой прижала ладони к лицу.

Нет. Паника сейчас не поможет. Если я позволю себе сорваться, лучше точно не станет. Мне нужно спокойно подумать. Ну или хотя бы попытаться разложить всё по полочкам.

Факт первый: я не в Токио.

Факт второй: я, похоже, вообще не в той Японии, которую знаю. Здесь нет электричества, дорог, машин. Даже звёзды другие.

Факт третий: ритуал сработал. Совсем не так, как я ожидала, но сработал.

Я невольно горько усмехнулась.

Вселенная редко отвечает так, как мы ждём.

Бабушка, как обычно, оказалась права.

Я устало потёрла виски, чувствуя, как голова начинает раскалываться от переизбытка впечатлений. И в этот момент заметила движение.

В углу комнаты, там, где стены сходились в тёмную щель, что-то блеснуло. Серебряная нить, тонкая, почти невидимая, протянулась от пола к потолку, вибрируя при малейшем движении воздуха. Паутина. Но не обычная, не серая и пыльная, какая бывает в заброшенных домах, а серебряная, живая, мерцающая в свете свечи, будто кто-то сплёл её из лунного света и утренней росы.

А на ней сидел паук.

Я не боюсь пауков. В Токио они везде – в старых домах, в парках, иногда заползают в квартиры, особенно осенью, когда холодает. Я привыкла их не замечать или аккуратно выносить на улицу в бумажном стаканчике. Но этот был другим.

Он был крупнее любого паука, которого я когда-либо видела. Чёрный, с блестящим, как полированный камень, панцирем и длинными, почти прозрачными лапками, которые цеплялись за паутину с неестественной грацией. Но не это заставило меня замереть, приоткрыв рот. Страшно было то, что на его спинке, прямо посередине, был узор, похожий на человеческое лицо.

Глаза. Нос. Тонкая линия губ, изогнутая в лёгкой, почти насмешливой улыбке.

И это лицо постоянно менялось.

Я моргнула, решив, что мне показалось от усталости. Но когда я снова открыла глаза, улыбка стала шире. Теперь паук выглядел так, будто ему было весело, как ребёнку, который наблюдает за муравьями и ждёт, когда они заметят, что за ними следят.

– Ты мне снился. Я тебя уже видела, в том падении.

Паук не ответил, разумеется. Но он переступил лапками по паутине, разворачиваясь ко мне всем телом, и я вдруг поняла, что он слушает.

– Ты меня слышишь?

Паук замер. А потом его лицо на спинке снова изменилось. Теперь оно выражало любопытство, будто он говорил: «Да, и что дальше?»

Я вспомнила бабушкины записи. Она много писала о фамильярах – духах, которые привязываются к магу и служат ему верой и правдой, если он сумеет их приручить.

Чтобы приручить духа, нужно предложить ему то, что он ценит больше всего. Для одних это еда. Для других – тайна. Для третьих – внимание. Но есть и такие, кто требует три секрета. Три вещи, которых никто не знает. И тогда он запомнит тебя навсегда.

Я посмотрела на паука. Он смотрел на меня – во всяком случае, я чувствовала его взгляд, хотя у него не было видно глаз, только узоры на панцире.

– Ладно, – сказала я, чувствуя себя полной дурой, потому что разговаривала с пауком в заброшенной хижине посреди ночи в мире, где звёзды висели иначе. – Ты хочешь три секрета? Ты их получишь.

Я сделала глубокий вдох и начала говорить.

– Мою бабушку звали Юкиэ, как и меня. Она научила меня первому заклинанию, когда мне было пять. Я зажгла свечу взглядом, а она сказала: «Теперь ты никогда не будешь одна». Я тогда не поняла, что она имела в виду, думала, что это про магию. А теперь думаю, что она знала, что умрёт рано, и хотела, чтобы я помнила: она всегда будет со мной.

Паук не шевелился. Его лицо на спинке застыло в нейтральном выражении.

– Второй секрет. Я ни разу в жизни не признавалась в любви первой. Ни разу. Потому что боялась, что меня сочтут странной. А я странная. Я шепчу над чайником, зажигаю свечи дыханием и разговариваю с пауками в заброшенных домах. И никто не знает, каково это – быть странной и при этом хотеть, чтобы тебя любили такой, какая ты есть.

Паук переступил лапками. Его лицо дрогнуло – теперь оно выглядело задумчивым.

– Третий секрет, – к горлу подступил ком. – Я сломала бабушкину чашку, когда мне было двенадцать. Она очень её любила – белую, с росписью в виде цветущей сакуры. Я играла с ней в куклы и уронила. Осколки рассыпались по полу, и я испугалась, что бабушка расстроится. Поэтому я сказала, что чашку разбила кошка, которая забежала в окно. Кошка умерла через год, и я до сих пор думаю, что это было наказание за мою ложь.

Я замолчала. Слёзы не текли – они застыли где-то в горле, мешая дышать. Я не плакала по этой чашке с двенадцати лет. Не позволяла себе. А теперь сидела на грязном полу заброшенной хижины и едва сдерживалась, чтобы не разреветься перед пауком.

Он смотрел на меня долго, неподвижно, будто переваривал услышанное. А потом его лицо на спинке снова изменилось: губы растянулись в улыбку, но не насмешливую, а почти тёплую, будто он говорил: «Ты прошла испытание».

Он сорвался с паутины. Я невольно вздрогнула, но он не упал. Он плавно спустился по серебряной нити и приземлился мне на плечо. Я почувствовала лёгкое, почти невесомое прикосновение его лапок к вороту своей футболки, и в следующую секунду паук уже прятался в складках ткани, устраиваясь там, будто это место было его домом всегда.

– Ну и что мне с тобой делать…

Паук не ответил. Но его лицо на спинке теперь улыбалось – спокойно, довольно, будто он только что выиграл партию в шахматы, а я даже не заметила, как началась игра.

Я сидела ещё несколько минут, глядя на огонёк свечи, который мерцал и отбрасывал тени на стены. Потом встала, набрала в охапку старых кимоно с полки – они оказались сухими и тёплыми, пахнущими деревом и чем-то сладким, похожим на ваниль – и устроила себе лежанку на полу, подальше от сквозняка, который дул из щелей между брёвнами.

Укрывшись кимоно, я попыталась заснуть. Но перед глазами всё ещё стояли непривычные, чужие звезды, которые висели надо мной, когда я выходила из хижины. Они были такими яркими, что, казалось, я могла бы читать при их свете.

Я вспомнила Токио. Неон вывесок, бесконечные толпы на переходах Сибуя, голоса из динамиков на станциях, которые объявляют остановки на безупречном японском. Всё это было так далеко сейчас, что казалось сном.

А может, это был сон. Вся моя прошлая жизнь была просто долгим, запутанным сном, а настоящее началось здесь, в этой хижине, с пауком на плече и незнакомыми звёздами над головой.

– Как тебя зовут?

Он не ответил, но я вдруг поняла, что знаю его имя. Оно пришло откуда-то из темноты, из того падения, когда я летела сквозь пустоту и видела его улыбающееся лицо.

Дзюроку-мэн. Шестнадцать лиц. Паук, который меняет узор на спинке каждую луну и помнит все секреты, которые ему доверили.

– Хорошо, Дзюроку-мэн, – прошептала я, проваливаясь в сон. – Будем знакомы.

Глава 2

Я проснулась оттого, что кто-то тепло дышал мне в лицо.

Спросонья я даже не сразу открыла глаза. Несколько секунд лежала неподвижно, прислушиваясь к незнакомым звукам. Где-то за стеной щебетали птицы, ветер негромко шелестел высокой травой, а сквозь щели между досками пробивались тонкие полосы утреннего света. В хижине по-прежнему царил полумрак, но он уже не казался таким пугающим, как ночью.

Теплое дыхание повторилось, и я резко открыла глаза. Прямо перед моим лицом сидела рыжая морда.

Лиса?

Нет, собака. Маленькая, рыжая, с острой мордочкой и внимательными чёрными глазами, которая сидела в двух сантиметрах от моего лица и терпеливо ждала, когда я наконец проснусь.

– Ты кто? – Хрипло спросила я.

Собака вильнула хвостом, лизнула меня в кончик носа и, явно довольная произведённым эффектом, отбежала к двери. Там она принялась нетерпеливо скрести лапой доски, время от времени оборачиваясь на меня.

Я поднялась не без труда. Спина затекла после ночи на полу, плечо неприятно ныло, а шишка на затылке тут же напомнила о себе тупой болью.

Воспоминания обрушились мгновенно.

Ритуал. Чужое небо. Заброшенная хижина. Дзюроку-мэн.

Я машинально провела рукой по вороту футболки – Дзюроку-мэн был на месте. Он спал, свернувшись чёрным комочком в складке ткани, и его лицо на спинке сейчас выглядело безмятежным, почти младенческим.

– Доброе утро.

Никакой реакции. Только едва заметно дрогнула одна из лапок.

Собака заскулила, требуя немедленного открытия двери.

– Да иду я.

Я отодвинула тяжёлую щеколду, и рыжий вихрь пулей вылетел наружу и тут же принялся носиться по высокой траве, радостно повизгивая. Я шагнула следом… и замерла.

Ночью этот мир казался чужим.

Днём он оказался настоящим.

Хижина стояла на вершине невысокого холма. При свете солнца она выглядела ещё более заброшенной, чем ночью. Несколько досок в стенах рассохлись, крыша местами просела, двор почти полностью поглотили высокая трава и бурьян.

Внизу, в ложбине, лежала небольшая деревня – домов тридцать, не больше. Черепичные крыши ещё хранили прохладную утреннюю росу. Из печных труб лениво поднимался дым, растворяясь в клочьях тумана. Где-то негромко закукарекал петух.

Я машинально подняла голову. Небо было почти прозрачным, бледно-голубым. На западе ещё угадывались последние звёзды, не желавшие уступать место солнцу. Оно поднималось совсем не там, где должно было, и его свет был золотистым, мягким, совсем не таким резким, как в Токио.

В Токио.

Это не сон и не розыгрыш. Я действительно оказалась в другом мире. Я вдруг подумала, что там сейчас, наверное, тоже утро. Кто-то спешит на работу, забиваясь в переполненные поезда, а кто-то стоит в очереди за кофе в Starbucks. А я стояла босиком на вершине чужого холма, рядом с полуразвалившейся хижиной, и единственным существом, встретившим меня новым утром, была незнакомая рыжая собака.

Которая, кстати, набегавшись, вернулась ко мне и теперь сидела у ног, глядя снизу вверх с таким выражением, будто спрашивала: «Ну что, наголодалась уже? Пошли завтракать».

– Ты меня ведёшь?

Собака гавкнула и побежала вниз по тропинке, то и дело оборачиваясь, чтобы проверить, следую ли я за ней. Других вариантов у меня все равно нет.

Чем ближе становилась деревня, тем больше запахов смешивалось вокруг. Дым из печей. Свежий хлеб. Влажная земля. Навоз. Луговые травы. После стерильного запаха кондиционеров, бензина и горячего асфальта всё это казалось непривычным настолько, что слегка кружилась голова.

Деревня уже проснулась. У колодца стояла женщина с коромыслом, вытиравшая пот со лба тыльной стороной ладони; двое мужчин чинили забор, перебрасываясь короткими фразами, которые я не могла разобрать; старик в соломенной шляпе сидел на крыльце и что-то строгал ножом, время от времени поднося деревяшку к глазам и щурясь.

Когда я появилась на улице, все разговоры стихли.

Я чувствовала на себе их любопытные и настороженные взгляды. И я их понимала. Моя одежда выглядела здесь так же уместно, как скафандр на деревенской свадьбе. Волосы, собранные в небрежный хвост, падали на плечи непривычным для них цветом – в Токио таких блондинок было полно, а здесь, судя по всему, все женщины были в основном темноволосыми. А Дзюроку-мэн, успевший проснуться и удобно устроиться на моём плече, явно не делал меня менее странной.

– Кто такая?..

– Не местная.

– Фамильяр...

– Ведьма?

Я сделала вид, что не слышу, и пошла дальше, следуя за собакой, которая привела меня к большому дому в центре деревни. Он отличался от остальных: более широкий, с резными наличниками на окнах и крыльцом, на котором стояли глиняные горшки с цветами. Перед домом висела деревянная вывеска с иероглифами, которые я не узнала. Они были похожи на старый японский, но не совпадали полностью.

Если меня сейчас прогонят… я даже не знала, куда пойду.

Дверь открылась прежде, чем я успела постучать.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти, невысокая, крепкая, с седыми волосами, забранными в тугой пучок, и лицом, изрезанным морщинами так густо, будто каждая из них была записью о прожитом годе. Её темные цепкие глаза смотрели на меня без враждебности, но и без особого радушия. Она оценивала, взвешивала и решала, стоит ли со мной разговаривать.

– Ты ночевала в хижине на холме.

– Да, – ответила я, чувствуя себя нашкодившей школьницей. – Извините, что без спроса. Я не знала, кому принадлежит дом.

– Никому. Дом пустует уже лет десять.

Она продолжила меня внимательно разглядывать, словно взвешивая на невидимых весах.

– Как тебя зовут?

– Юкиэ.

– Не здешнее имя. Откуда пришла?

Я замялась. Сказать правду? «Я из другого мира, из Токио, провалилась сюда через портал во время магического ритуала» – звучало как бред сумасшедшей. Но и врать я не умела. Бабушка всегда говорила, что ложь возвращается бумерангом, и после истории с разбитой чашкой я старалась помнить об этом.

– Издалека, – ответила я уклончиво. – Очень издалека, и я не знаю, как здесь оказалась. Это получилось... случайно.

– Меня зовут Томоэ. Я староста этой деревни.

Она перевела глаза на паука у меня на плече. Дзюроку-мэн, чувствуя внимание, выпрямился и гордо продемонстрировал своё лицо, которое сейчас изображало вежливую улыбку.

– Фамильяр, – её голосе промелькнуло что-то вроде уважения. – Значит, ведьма.

Я осторожно кивнула. Где-то за домом закричала курица. Скрипнули ставни. Казалось, деревня продолжала жить своей жизнью, пока решалась моя судьба.

– Жить где собираешься?

– Не знаю.

Это были самые честные слова за сегодняшний день.

– Есть на что? Родные есть?

Я покачала головой. Вопрос больно кольнул, и я сразу вспомнила сестру. Наверняка сейчас она даже не подозревает, что меня больше нет в моём мире.

– Нет... здесь никого нет.

Томоэ тяжело вздохнула.

– Деревня маленькая. Лишних ртов никто не любит.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Вот и все. Сейчас меня попросят уйти. И куда? Обратно в полуразрушенную хижину или в лес? Томоэ еще раз меня осмотрела, останавливая взгляд на уставшем лице, сбитых ладонях, на пауке.

– Но и выгнать человека с порога тоже не по-людски.

Я подняла на неё глаза.

– Работать умеешь?

– Я... – я задумалась. Моя квалификация «фрилансер-переводчик» вряд ли будет востребована в мире без интернета. – Я могу мыть посуду. И готовить немного.

– Немного – это сколько? – Сощурилась Томоэ.

– Ну... я умею варить супы, жарить рыбу, печь хлеб... – я перебирала в уме свои скудные кулинарные навыки, которые ограничивались тем, что я не жгла еду чаще чем в половине случаев.

– Повар нам не нужен, – отрезала Томоэ. – Горо у нас за кухню отвечает, и он никого к своим котлам не подпустит. А вот посудомойка нам пригодится. Общая кухня, дел много, а рук не хватает. Платить будем едой и местом для ночлега. Идёт?

Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна облегчения. Не потому, что работа посудомойкой была моей мечтой. Просто кто-то наконец сказал мне, что делать дальше.

– Идёт, – кивнула я.

Томоэ развернулась и ушла в дом, бросив на ходу:

– Иди за мной. Позавтракаешь с нами, а потом Горо покажет тебе, что к чему.

Её дом внутри оказался таким же, как и снаружи – просторным, чистым, пахнущим деревом и сушёными травами. В углу большой комнаты стоял очаг, над которым висел котёл с чем-то аппетитно булькающим, а у стены – длинный стол, за которым уже сидели двое мужчин и женщина. Они подняли головы, когда мы вошли, но, в отличие от людей на улице, не стали пялиться, только кивнули и вернулись к своим мискам с кашей.

Томоэ указала мне на свободное место, поставила передо мной глиняную миску, деревянную ложку и налила из котла горячую, густую похлёбку с овощами и кусочками чего-то, похожего на тофу. Я вдохнула запах – травянистый, чуть дымный, с намёком на чеснок – и поняла, что готова заплакать от счастья.

– Ешь, – сказала Томоэ, садясь напротив. – Потом работать.

Я ела молча, чувствуя на себе краем глаза любопытные взгляды остальных, но они были не враждебными, а скорее привычными для деревни, где новости расходятся быстрее ветра и каждая новая личность становится темой для обсуждения на неделю вперёд.

Когда я доела и вытерла миску краюхой хлеба (Томоэ строго приказала не оставлять ни крошки, потому что «рис дорогой, а ты его не заработала ещё»), староста поднялась и жестом велела следовать за ней.

Мы вышли на улицу и пошли в сторону окраины, где стояло длинное низкое здание с трубой, из которой валил густой дым. Общая кухня, как я поняла. Место, где готовили еду для всей деревни по праздникам или во время общих работ, а в обычные дни здесь кормили тех, у кого не было своей печи.

Внутри было жарко, шумно и тесно. У огромного очага возился мужчина лет пятидесяти – широкоплечий, с красным лицом и ручищами, которые могли бы сломать меня пополам одним движением, но при этом он невероятно нежно помешивал что-то в большом глиняном горшке. Это и был Горо, главный повар, который, судя по его виду, не терпел возражений и вообще предпочитал, чтобы все, кто не умеет готовить, держались от его кухни подальше.

– Горо, – громко позвала Томоэ, перекрикивая треск огня и шипение масла на сковороде. – Это Юкиэ. Она будет помогать тебе с посудой. Не обижай ее.

Горо повернулся, окинул меня взглядом с ног до головы, хмыкнул и вернулся к горшку.

– Посудомойка, значит, – буркнул он. – Ладно, пусть моет. Только руки чтобы чистые были, и волосы убери, не хватало ещё, чтобы они в котёл упали.

– Хорошо, – я собрала волосы в тугой пучок, использовав вместо резинки обрывок шнурка, который нашёлся в кармане джинсов, и принялась за дело.

Посуда оказалась тяжёлой, глиняной, кое-где с трещинами и сколами, но чистой настолько, насколько можно было отмыть её горячей водой из котла и жёсткой мочалкой из высушенной тыквы. Я работала молча, стараясь не мешаться под ногами у Горо, который время от времени бросал на меня короткие взгляды – проверял, наверное, не балуюсь ли я.

Именно тогда я впервые увидела, как здесь используют магию. Я как раз пыталась оттереть особенно упрямое пятно, когда услышала за спиной короткое:

– Отойди.

Я послушно сделала шаг.

Горо провёл ладонью над стопкой, шепнул что-то, и миски засветились слабым голубоватым светом. Грязь на них начала отслаиваться, сворачиваться в тонкие плёнки и оседать на дно большой деревянной бадьи, стоящей рядом.

– Что это было? – Вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Горо покосился на меня с недоумением.

– Магия, – сказал он таким тоном, будто объяснял ребёнку, что дважды два – четыре. – Чистящее заклинание. Ты что, таких не знаешь?

– Я... – я замялась. – У нас, откуда я родом, магия почти не работает. Я видела такое... ну, в книгах.

– В книгах, – Горо фыркнул. – Странная ты, девка. Ладно, смотри.

Он подошёл к очагу, взял щипцами небольшой камень, лежавший на краю, и протянул его мне. Камень был тёплым, почти горячим, но не обжигал кожу.

– Согревающий камень, – объяснил Горо. – Кладёшь в постель зимой, чтобы ноги не мёрзли. Одно заклинание – и тепло держится сутки. У вас там, откуда ты, разве такого нет?

– Нет, – ответила я, возвращая камень. – У нас батареи.

– Бата... что?

– Не важно, – вздохнула я.

– Сильно не увлекайся. Магия не заменяет работу, просто делает её немного легче.

Я смотрела, как Горо колдует, и не могла отвести глаз. Это было так обыденно, так привычно для него – шепнуть слово, провести рукой, и грязь исчезает; вода становится горячей, хлеб поднимается быстрее. Для меня же это было чудом. В Токио я тратила минуту, чтобы зажечь свечу дыханием, и после этого у меня кружилась голова. А здесь магия была повсюду. В каждом движении, в каждом слове, в каждом камне, который держал тепло дольше, чем любой аккумулятор.

Я вдруг поняла, что смотрю на Горо с открытым ртом, и поспешно закрыла его, сделав вид, что очень занята мытьём очередной миски.

Вода в бадье, которую Горо нагрел заклинанием, была тёплой и пахла травами – он бросил туда какую-то смесь, которая, по его словам, «отмывала лучше, чем зола и жир». Я работала уже около часа, когда заметила, что Горо снова смотрит на меня теперь не мельком, а в упор, с каким-то странным выражением на лице.

– Что? – Спросила я, вытирая пот со лба.

– Ты руки-то не обожги, – сказал он и кивнул на мою левую ладонь.

Я опустила взгляд и увидела, что держусь за край бадьи, хотя вода в ней была почти кипятком. Но я не чувствовала жара. Мои пальцы были погружены в горячую воду по вторую фалангу, и на коже не было даже покраснения.

– Как...

Горо подошёл ближе и без лишних слов опустил в воду два пальца.

– Ай!

Он тут же отдёрнул руку и недовольно поморщился: кожа сразу покраснела.

– Горячая. Неужели ты не заметила?

Я медленно покачала головой. Честно говоря, нет. Я вообще забыла, что держу её в воде. Горо ещё раз посмотрел на меня, но теперь уже внимательнее, словно впервые увидел.

– Странно.

– Что именно?

Он несколько секунд молча размышлял.

– Ведьмы редко обжигаются своей стихией, но чтобы совсем не почувствовать кипяток... Возможно, ты намного сильнее, чем сама думаешь.

– Я не... У нас, откуда я родом, я не могла такого. Совсем.

– Ну, значит, здесь сможешь, – пожал плечами Горо и отвернулся к очагу.

Я стояла и смотрела на свои руки. Внутри поднималось странное, почти детское изумление. Бабушка говорила, что в мире, где магии много, мои способности раскроются. Но она не сказала, что это будет так... естественно и легко. Дальше было ещё удивительнее.

К полудню на кухню пришла женщина, которую Горо называл Инуэ. Она была невысокой, крепкой, а ее руки были покрыты мелкими шрамами от порезов и ожогов. Она принесла корзину трав и молча принялась их перебирать, раскладывая по разным горшкам. Я заметила, что она не пользуется ножом, а просто проводит пальцами по стеблю, и тот распадается на тонкие, ровные полоски, будто кто-то невидимый режет его с ювелирной точностью.

– Магия? – Спросила я осторожно.

– А ты как думала? – Инуэ подняла на меня серые, спокойные глаза, и легко усмехнулась. – Трава лучше режется, если с ней разговаривать. Она же живая.

Я не знала, что ответить, поэтому промолчала.

Вечером Горо отправил меня за водой. Деревенский колодец находился в центре площади, и я, набрав полное ведро, уже собиралась возвращаться, когда заметила, что рядом со мной кто-то стоит.

Мальчик. Лет десяти, с взлохмаченными тёмными волосами и любопытными глазами, которые смотрели на меня без стеснения.

– У тебя паук на плече, – сказал он, показывая пальцем на Дзюроку-мэна, который выбрался из ворота и теперь сидел на виду, поворачивая голову то влево, то вправо.

– Да, это мой друг.

– Он фамильяр? – Мальчик сделал шаг ближе. – А что он умеет?

– Пока не знаю, – честно сказала я. – Мы недавно познакомились.

– А откуда ты взялась? – Продолжал допрос мальчик. – Ты не похожа на наших. Одежда у тебя странная, и волосы.

Я открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент кто-то позвал мальчика из соседнего двора, и он, вильнув хвостом (в прямом смысле? Нет, показалось), убежал, оставив меня стоять с ведром воды и чувствовать, как по спине ползёт холодок.

– Странный ребёнок, – сказала я Дзюроку-мэну, слегка поежившись.

Паук не ответил. Его лицо на спинке изменилось. Теперь оно выражало задумчивость, и я вдруг подумала, что он, возможно, знает о мальчике больше, чем хочет показывать.

Я вернулась на кухню, поставила ведро на лавку и уже хотела взять очередную партию грязных мисок, когда заметила, что Горо нет на месте. Он ушёл куда-то, оставив меня одну с грудой посуды и горшком, в котором что-то кипело, угрожающе булькая.

– Ну и ладно, – пробормотала я. – Сама справлюсь.

Я взяла мочалку и засунула руку в ведро, чтобы намочить её. Внутри снова вспыхнуло раздражение на себя, на собственную беспомощность, на этот чужой мир, который жил по правилам, понятным всем, кроме меня. На то, что я снова ничего не понимаю.

Вода... дёрнулась. Прямо под моими пальцами, будто живая, она начала пульсировать, вибрировать, и я отдёрнула руку, но было слишком поздно.

Ведро взорвалось льдом.

Не метафорически – оно действительно раскололось на несколько частей, и вода, которая была в нём мгновение назад, превратилась в прозрачную, сверкающую глыбу, которая с глухим стуком упала на пол и покатилась к двери.

Я смотрела на лёд, потом на свои руки, потом снова на лёд. Сердце колотилось где-то в горле, ладони заледенели, хотя я не прикасалась ни к чему холодному.

– Что здесь…

Голос Горо заставил мен вздрогнуть. Я обернулась. Он стоял с корзиной овощей в руках и смотрел на развалины ведра, лужу воды на полу и глыбу льда, которая медленно таяла у его ног.

– Ты что, воду заморозила? – Горо поставил корзину на стол и подошёл ближе. Опустился на корточки и коснулся льда. Пальцы тут же покрылись инеем, и он резко отдёрнул руку. Впервые за всё время нашего знакомства я увидела на его лице самое настоящее удивление.

. – Просто… случайно?

– Я не хотела, – пролепетала я. – Я просто... разозлилась. Немного.

– На что?

– Не знаю. На себя, наверное. На то, что не понимаю, где я и что здесь делаю.

– Очень давно я не видел ведьму, которая в первый день колдует чувствами. Ты даже не пыталась использовать заклинание, а просто выплеснула силу, – Горо явно был шокирован. – Поэтому запомни: вода не любит злость. Она или замерзает, или убегает.

Он дал мне новое ведро, новую мочалку и отправил за водой снова. На этот раз я несла его осторожно, боясь даже дышать в сторону ведра, и когда вернулась на кухню, то поставила его в угол и больше к нему не прикасалась.

Дзюроку-мэн, который всё это время наблюдал за происходящим с моего плеча, повернул ко мне своё лицо – теперь оно улыбалось широко и почти радостно, будто он говорил: «Ну наконец-то ты начала понимать, на что способна».

Я не была уверена, что понимаю, но я была уверена, что хочу узнать.

Вечером, когда солнце село и деревню окутал синий, густой сумрак, Томоэ выдала мне старый фонарь со светляком внутри. Маленькое насекомое сидело на перекладине и тихо светилось зелёным, разгоняя темноту вокруг на несколько шагов.

– Держи, – сказала староста ворчливо, но было заметно, что это некая забота с ее стороны. – Не хватало ещё, чтобы ты в колодец свалилась по дороге домой.

– Спасибо, – ответила я, благодарно кивнув, и приняла фонарь.

Дорога к хижине на холме оказалась длиннее, чем я запомнила, и темнее, чем я ожидала. Светлячок в фонаре мерно пульсировал, отбрасывая причудливые тени на траву и камни, а где-то в лесу снова ухал филин.

Внезапно филин замолчал. Я сделала ещё несколько шагов, и только тогда поняла, что вместе с ним исчезли вообще все звуки. Не стрекотали сверчки, не шуршела трава. Даже ветер словно перестал дышать, и мир вокруг застыл.

Я невольно остановилась. Тишина давила на уши так сильно, что захотелось кашлянуть, просто чтобы убедиться: звук ещё существует. Светлячок в фонаре беспокойно вспыхнул ярче обычного.

Мне показалось... Будто за спиной кто-то сделал шаг.

Я резко обернулась.

Нет. Наверное, показалось.

Тропинка была пуста, только колыхалась высокая трава. Несколько долгих секунд ничего не происходило, а потом где-то далеко снова ухнул филин. Ему ответил второй. Зашелестели листья, и ветер осторожно коснулся лица.

Лес словно выдохнул.

Я сама не заметила, что всё это время задерживала дыхание.

Когда я добралась до хижины, сил почти не осталось. Перед уходом Томоэ всучила мне старую соломенную циновку, тонкое одеяло, потрёпанную подушку и небольшой деревянный таз.

– Воду для мытья нагрей над очагом. На сегодня хватит. Остальное потом, – сказала она таким тоном, будто спорить было бессмысленно.

В деревне удалось кое-как умыться и смыть с рук въевшуюся грязь, но сейчас всё равно хотелось почувствовать себя человеком. Я развела небольшой огонь, нагрела воду и, морщась от усталости, наскоро вымыла лицо, шею и руки. Потом долго сидела, просто опустив ладони в тёплую воду. Странно, но даже такая мелочь помогла немного прийти в себя.

Только после этого я расстелила циновку в самом сухом углу хижины, аккуратно сложила одеяло, пристроила рядом подушку и поставила фонарь возле стены. Получилось скромно, но уже не так, словно я случайно забрела сюда на одну ночь. Когда я наконец села на свою новую постель, усталость навалилась всей тяжестью. Плечи ныли от таскания вёдер, спина болела от того, что я целый день простояла, согнувшись над бадьёй, пальцы были красными и потрескавшимися от жёсткой мочалки.

Но где-то глубоко внутри теплилось что-то новое. Не радость, нет – скорее смутное удивление пополам с надеждой. Я провела рукой по плечу, проверяя, на месте ли Дзюроку-мэн. Паук спал, свернувшись комочком, и его лицо было безмятежным.

– Ты ведь знал... Что всё так получится?

Паук не ответил, но лицо на его спинке медленно открыло глаза и спокойно посмотрело на меня, словно понимало гораздо больше, чем когда-либо сможет рассказать. Через мгновение глаза снова закрылись. Я ещё несколько секунд сидела неподвижно, потом покачала головой.

– Либо я слишком устала, либо ты действительно очень странный.

За стеной что-то негромко прошуршало. Я прислушалась. Тишина. Наверное, это ветер.

Глава 3

Меня разбудил настойчивый стук в дверь. Я вздрогнула, резко села на циновке и несколько секунд пыталась понять, где нахожусь. Сквозь щели в стенах пробивался бледный рассветный свет, а за окном кто-то уже переговаривался приглушёнными голосами.

– Юкиэ! – Донёсся снаружи голос Томоэ. – Если собираешься работать у Горо, поторопись.

Я поспешно поднялась. Тело тут же напомнило о себе. Плечи ломило после тяжёлых вёдер, ладони саднили от жёсткой мочалки, а спина протестующе заныла, стоило наклониться за обувью.

– Уже иду! – Откликнулась я.

За дверью Томоэ терпеливо ждала, сложив руки в рукава тёмного кимоно.

– Доброе утро, – улыбнулась я.

– Для доброго утра ты слишком долго спишь.

Я смущённо потупилась.

– Простите...

– Извиняться будешь, если Горо останется без помощницы.

Она развернулась и уверенно зашагала по тропинке вниз, и я поспешила следом.

Деревня только просыпалась. Из труб поднимался тонкий дым, где-то громко кукарекал петух, женщины открывали ставни, а прохладный воздух пах влажной землёй, древесиной и свежесваренным рисом. Это был совсем другой рассвет. Никакого грохота поездов, гула машин и бесконечных голосов. Только ветер, птицы и размеренный ритм чужой жизни, в который мне ещё только предстояло вписаться.

– Горо не любит опозданий, – сказала Томоэ, не оборачиваясь.

– Он такой строгий?

– Нет, – она помолчала. – Ещё хуже.

Я невольно усмехнулась. Через несколько минут мы остановились перед большим деревянным домом. Ещё с улицы было слышно, как внутри что-то громыхает и шипит. Кто-то громко спорил, кто-то смеялся, и сквозь весь этот шум уверенно пробивался один низкий голос.

– Если ещё раз так нарежешь дайкон, сам его есть будешь!

На секунду Томоэ задержалась у входа.

– Не бойся.

– Я и не...

– Ну да, конечно. Но ничего, это нормально, – усмехнулась Томоэ.

Я глубоко вдохнула и переступила порог кухни. В лицо сразу ударил жар. Воздух был густым от запахов риса, печного дыма, жареной рыбы, чеснока, мисо и свежей зелени.

Людей оказалось гораздо больше, чем я ожидала. Кто-то быстро шинковал овощи, почти не глядя на нож. Кто-то месил тесто, кто-то перебирал зелень, кто-то снимал пену с огромного котла. Казалось, каждый прекрасно знал своё место, и никто никому не мешал, несмотря на постоянное движение. Так вот почему Томоэ назвала это место сердцем деревни.

Здесь не просто готовили, здесь начинался каждый день.

– Не стой в проходе.

Низкий голос прозвучал совсем рядом. Я вздрогнула и поспешно отступила в сторону. Горо уже повернулся к кухне и зычно крикнул:

– Тэцуо! Покажи ей, где вода.

– Мидори! Дай ей фартук.

– И уберите наконец этот дайкон, пока он сам не убежал.

По кухне прокатился дружный смех. Я растерянно моргнула, не зная, как реагировать, а Горо даже не улыбнулся. Словно подобные шутки существовали исключительно для остальных.

Томоэ тихо наклонилась ко мне.

– Вот если он перестанет ворчать, тогда действительно стоит начинать волноваться.

Первые два дня пролетели так быстро, что к вечеру я едва помнила, что происходило утром. Работы хватало с рассвета до самого заката. Я таскала воду, мыла горы посуды, перебирала овощи, чистила рыбу, растирала специи в тяжёлой каменной ступке и бесконечно бегала из одного конца кухни в другой. Пальцы быстро покрылись мелкими порезами, плечи ныли, а запах дыма так въелся в волосы и одежду, что, казалось, останется со мной навсегда.

Горо почти не хвалил, зато замечал каждую ошибку.

– Медленнее.

– Не так.

– Смотри под ноги.

– Не оставляй нож на краю стола.

– Котёл сначала слушают, потом открывают.

Иногда мне казалось, что у него глаза даже на затылке. Стоило мне сделать что-нибудь неправильно, как его голос раздавался раньше, чем я успевала понять свою ошибку.

И всё же день за днём работа понемногу переставала казаться хаосом. Я начала запоминать, где лежат ножи, какие корзины предназначены для овощей, а какие для трав, когда нужно разводить огонь сильнее, а когда дать ему почти погаснуть. К утру третьего дня я даже начала справляться.

– Не так, – сказал Горо, неожиданно оказавшись рядом и ловко выхватив у меня из рук нож, которым я нарезала дайкон. – Ты с ним не разговариваешь.

– С дайконом? – Уточнила я, думая, не ослышалась ли я.

– С едой, – Горо приподнял бровь так, будто я спросила, дышит ли воздух. – Ты думаешь, она не чувствует? Пока ты режешь, она помнит твои пальцы. Если ты злая, то она будет горькой. А если ты спешишь, то она развалится на куски, как трухлявое дерево.

Он взял другой нож – длинный, узкий, с рукоятью, отполированной до блеска тысячами прикосновений – и провёл лезвием по белому корню. Движение было плавным, почти невесомым, и дайкон распался на идеально ровные ломтики, которые легли на доску веером, будто сами собой.

– Ты слышала?

– Что?

– Он довольно вздохнул.

Я честно напрягла слух, но услышала только треск огня в очаге да бульканье похлёбки в котле. Горо покачал головой и вернул мне нож.

– Ничего, научишься. Ты же ведьма, в конце концов. Все мы когда-то не слышали.

Он говорил «мы» про ведьм и магов. Почти все работники кухни так или иначе пользовались магией. Помощница Горо, женщина лет сорока по имени Мидори, зажигала очаг одним щелчком пальцев, даже не глядя в сторону дров. Мальчишка-подмастерье по имени Тэцуо, который чистил рыбу и вечно жаловался на холодную воду, замораживал мелких насекомых, летавших над котлами, чтобы те не падали в еду. Причем делал это с такой лёгкостью, будто моргать учился. Даже старая уборщица, чьё имя я так и не запомнила, пользовалась чистящей метлой, которая сама подметала пол, стоит только прошептать ей пару слов.

Здесь магия не была тайной. Она была ремеслом, таким же обыденным, как умение держать нож или разжечь огонь. И меня это одновременно восхищало и пугало. Потому что моя магия по-прежнему не слушалась.

– Сосредоточься, – говорил Горо, когда я пыталась повторить за Мидори её трюк с очагом. – Не просто дыши, а чувствуй, куда идёт твоё тепло.

Я вытягивала губы трубочкой, выдыхала на поленья, и ничего не происходило. Или происходило слишком много: однажды из очага вырвался такой сноп искр, что Тэцуо пришлось тушить тлеющую солому на крыше. В другой раз вода в котле, которую я пыталась нагреть для мытья посуды, покрылась тонкой коркой льда, хотя огонь под ним горел уже час.

– Странная ты, – сказал мне Горо после случая со льдом. – Сильная, но странная. У тебя магия не течёт, она... скачет. Будто не знает, куда деться.

Я не стала объяснять, что в моём мире магия была настолько слабой, что единственное, чему я научилась, это зажигать свечи и находить потерянные ключи. А здесь она проснулась злой, голодной и неуправляемой, как дикий зверь, которого посадили в клетку на двадцать три года, а потом выпустили на волю.

Дзюроку-мэн, который всё это время сидел у меня на плече, наблюдая за моими неудачами с неизменным выражением спокойного любопытства, иногда шевелил лапками, будто подбадривал. Его лицо на спинке менялось каждый день. Просыпаясь, я первым делом смотрела, какое у него сегодня настроение. В первый день после моего позора с очагом там было изображение плачущего ребёнка. Я тогда подумала, что он смеётся надо мной, но Горо, увидев паука, только хмыкнул:

– Сочувствует. Редкий фамильяр. Не обижай его.

Я и не собиралась.

На пятый день случилось то, что изменило моё положение на кухне.

Мы готовили общий обед для деревни по случаю какого-то праздника, названия которого я не запомнила. В огромном котле, который висел над самым большим очагом, варилась похлёбка на два десятка ртов. Горо пришлось доверить её мне, потому, что все остальные были заняты другой работой, а следить за огнём и помешивать мог даже ребёнок.

– Не отходи, – строго сказал он перед уходом. – Как только бульон станет прозрачным, добавляй соль и зови меня.

– Прозрачным, – повторила я и кивнула, запоминая.

Он ушёл, и я осталась одна перед огромным котлом, из которого поднимался пар с запахом лука, сельдерея и каких-то трав, которые Горо собирал сам в лесу и никому не показывал. Я помешивала и смотрела, как кипит бульон и как куски овощей кружатся в медленном водовороте.

Потом пришёл тот мальчик, с которым я столкнулась у колодца. Сегодня он сидел на корточках у двери кухни и наблюдал за мной уже, наверное, с четверть часа.

– Ты чего? – Спросила я, не оборачиваясь.

– Твоя похлёбка пригорает, – заметил он.

Я посмотрела в котёл. Бульон, который ещё минуту назад был золотистым и прозрачным, начал темнеть по краям, а снизу, от днища, потянулся тонкий запах гари. Я схватила половник, попыталась перемешать, но было поздно. Нижний слой прикипел к глине и теперь отдавал горечью.

– Чёрт…

Мальчик не уходил. Он смотрел на меня из-за двери, и в его глазах не было насмешки, только спокойное, почти взрослое наблюдение.

– Ты можешь это исправить, – улыбнулся он. – Ты же ведьма.

– Это не так просто, – огрызнулась я.

– А ты попробуй. Только не руками, а голосом.

Я хотела ответить что-то резкое, но в этот момент Дзюроку-мэн на моём плече шевельнулся и издал тихий, почти неслышный звук – не скрип, не стрекот, а что-то похожее на шёпот. Я не поняла слов, но смысл вдруг открылся мне, как если бы паук сказал: «Он прав».

Я посмотрела на пригоревший бульон. На пар, который уже не казался мне просто паром – он был живым, он дышал, он стонал от боли, потому что я его сожгла. И тогда я сделала то, чему никогда не училась. Я не зажигала свечу и не завязывала узел. Я просто... заговорила.

– Вода, – шепнула я, наклоняясь к поверхности бульона. – Ты была чистой. Помнишь, как тебя набирали из родника? Как ты текла сквозь землю, сквозь корни, сквозь камни? Ты не должна быть горькой, ты не должна помнить огонь. Забудь его и стань такой, какая была.

Слова приходили сами собой, как будто кто-то шептал их мне на ухо, а я просто повторяла. Я говорила тихо, почти без голоса, но звук, казалось, заполнял всю кухню, просачивался в каждую трещину в глине котла, в каждую пору в деревянной крышке.

Бульон изменился.

Сначала поменялся только цвет. Тёмная, почти коричневая поверхность посветлела до янтарной, потом до золотистой, потом до прозрачной, как слеза. Запах гари исчез, и вместо него появился чистый, почти сладкий аромат, от которого у меня закружилась голова.

Овощи, которые ещё минуту назад выглядели разваренными и безжизненными, выпрямились, налились цветом, будто кто-то повернул время вспять. Ломтики дайкона стали белыми и хрустящими, морковь засветилась оранжевым, а зелень, которую я бросила в самом конце, теперь плавала на поверхности яркими зелёными островками.

Я смотрела на котёл и не верила своим глазам.

– Что здесь происходит?

Я обернулась. Горо стоял в дверях с корзиной свежей рыбы в руках, и его лицо было... я не могла прочитать выражение. Не злость, не удивление, а что-то среднее между шоком и благоговением.

– Я... – нервничая, начала я, но он уже подошёл к котлу, поставил корзину на пол и заглянул внутрь.

Он долго молчал. Потом зачерпнул половником бульон, поднёс к губам и попробовал.

И замер.

Горо был поваром тридцать лет. Он перепробовал тысячи супов, сотни похлёбок, десятки бульонов, которые варили лучшие маги страны. Это было заметно по рукам, в мозолях и шрамах от ожогов, и по глазам, которые сужались, стоило ему вдохнуть запах свежего хлеба.

И сейчас он стоял с половником в руке и смотрел на меня так, будто я была привидением.

– Как ты это сделала?

– Это вышло случайно…

– Просто так такое не происходит, – Горо положил половник и покачал головой. – Такой вкус... я слышал о нём от старых мастеров. Они говорили, что в древности ведьмы умели разговаривать с едой. Не просто готовить, а... исцелять её. Возвращать к жизни.

Он перевел взгляд на Дзюроку-мэна, который сидел на моём плече с довольной улыбкой на спинке.

– Твой фамильяр помог?

– Не знаю, – растерялась я. – Наверное...

Горо крякнул и жестом велел отойти.

– Ладно. В другой раз расскажешь. А сейчас иди – от тебя здесь больше вреда, чем пользы.

Я даже не смогла обидеться. Он не злился, только восхищался, будто увидел то, во что никогда не верил, и теперь не знал, как с этим жить.

Мальчик у двери уже исчез. Только лёгкий след на пыльном полу – будто кто-то провёл хвостом – напоминал, что он здесь был.

– Странный ребёнок, – покачала я головой, обращаясь к Дзюроку-мэну.

Паук не ответил, но его лицо снова изменилось. Теперь оно выражало тайное удовлетворение, как у кота, который украл рыбу, и это никто не заметил.

Слухи распространились быстрее, чем я ожидала.

Уже на следующий день ко мне подходили деревенские – кто с просьбой, кто с любопытством. Старуха, у которой не поднималось тесто для лепёшек, попросила «посмотреть на него». Мужчина, пожаловавшийся, что его сакэ прокисло, хотел, чтобы я «переговорила с ним». Даже Томоэ спросила, не могу ли я помочь с её старым чайником, который никак не хотел закипать.

– Я не волшебница, – сказала я ей, чувствуя себя самозванкой.

– Горо сказал, что у тебя дар, а он в таких вещах не ошибается.

Я помогла с чайником. Не знаю, как, но я просто подержала его в руках, подышала на донышко, и он закипел. Томоэ кивнула, взяла чайник и ушла, даже не поблагодарив, но я заметила, что на следующий день в моём утреннем пайке появилось два рисовых колобка вместо одного.

Горо, несмотря на свои слова, не выгнал меня с кухни. Наоборот, он стал давать мне более сложные задания. «Поговори с этим бульоном», «успокой это тесто», «объясни этой рыбе, что она уже умерла и не должна сопротивляться, когда её жарят». Я думала, он шутит, но он смотрел на меня абсолютно серьёзно.

– Еда живая, – говорил он. – Пока ты не поняла, но рано или поздно до тебя дойдет. Всё, что растёт, дышит, плавает или бегает, имеет голос. Твоя задача – услышать его, и тогда все будет слушаться тебя.

Я слушала. Иногда получалось, иногда нет. Дзюроку-мэн сидел у меня на плече и наблюдал, иногда тихо стрекотал, когда я делала что-то правильно, а иногда – что было чаще – вздыхал и отворачивался, будто ему было стыдно за меня.

Но с каждым днем моя магия становилась все тише и послушнее. Она больше не скакала, как дикий зверь, она текла, медленно, неловко, но всё же текла в нужном направлении.

А по вечерам, возвращаясь в свою хижину на холме, я смотрела на все еще чуждые мне звёзды и думала о том, что, возможно, бабушка была права. Не только о ритуале, а обо всём.

Магия это не сила, это язык. И если ты не умеешь говорить, то никто тебя не услышит, даже если ты орёшь во всё горло.

Глава 4

Первую плату я получила через несколько дней. Горо молча сунул мне в ладонь три медные монеты, даже не взглянув. Он вообще не отличался многословием, я привыкла к его коротким «подай», «отойди», «не мешай». Иногда мне казалось, что он экономит слова, как хороший повар экономит соль: добавляет ровно столько, сколько нужно, и ни крупицей больше.

– Три ри, – сказал он, когда я повертела одну монету на свету. – Хватит на пару лепёшек и горсть риса.

– Или на то, чтобы купить себе нормальную одежду, – добавила я, усмехнувшись. – Потому что в своём я хожу как пугало, вы хотели сказать?

Горо хмыкнул, и это было высшей формой одобрения.

Мои джинсы уже покрылись пятнами, которые не отстирывались, футболка прохудилась, а кроссовки, пережившие ритуал, портал и две недели деревенской грязи, выглядели так, будто их пережевали и выплюнули.

– Спасибо… Вы не представляете, как много это для меня значит.

– Отработала – получила, – буркнул Горо и отвернулся к очагу. – Все, некогда разговаривать. Вон, похлёбка убегает.

Разговор был окончен. Я спрятала деньги в потайной кармашек, который сама пришила к поясу юкаты, которую мне одолжила Мидори, помощница Горо. Юката висела на мне, словно была сшита для человека вдвое крупнее, но хотя бы не распадалась на глазах, и за это я была Мидори бесконечно благодарна.

– Ты к Инуэ собираешься? – Спросила Мидори, когда я уже была в дверях. Она как раз вытирала руки о передник и поглядывала на меня с любопытством. – Возьми меня с собой. Мне всё равно нужно корень горечавки купить, у мамы спина болит, а без горечавки она вообще не встаёт по утрам.

– Конечно, пошли, – обрадовалась я. – Только ты меня проводи, а то я ещё не всё запомнила.

– Там же всего-то две улицы, – засмеялась Мидори. – Но ладно, провожу. А то ты у нас уже известная – в прошлый раз вместо лавки Инуэ чуть в кузницу не зашла, в этот раз, глядишь, в конюшню свернёшь.

– Мне показалось, что там травами пахнет! – Возмутилась я, хотя сама понимала, что оправдание так себе.

– Там железом пахнет, – вздохнула Мидори. – И навозом. Но ты не переживай, привыкнешь. Мы все тут поначалу ошибались. Вот Тэцуо в первый месяц вообще вместо Инуэ к местной знахарке зашёл, так та его настойкой от кашля напоила, и он потом три дня голос терял. Горо до сих пор вспоминает, когда хочет его подколоть.

Мы вышли на улицу, и я вдохнула свежий утренний воздух, смешанный с запахом дыма из печей и мокрой после росы травы. Солнце только поднялось, и тени от домов ложились длинными полосами на пыльную дорогу. Где-то кричал петух, ему вторила собака, и этот привычный деревенский шум казался мне почти музыкой.

Лавка Инуэ находилась на краю деревни, в доме, который наполовину был складом, а наполовину жильём. Снаружи неприметная соломенная крыша и глиняные стены, потрескавшиеся от времени, а внутри настоящий лабиринт из полок, стеллажей и подвешенных к потолку пучков трав. Воздух здесь был плотным, почти осязаемым. Сама магия свернулась клубком и заснула в каждом пузырьке, в каждой сухой веточке, которая висела на верёвке под потолком.

Инуэ встретила нас у порога. Она не улыбнулась, но я уже знала, что улыбка не была её привычкой, и кивнула мне так, будто мы виделись вчера, а не неделю назад.

– Юкиэ, – она вытерла руки о тряпицу, которая висела у неё на поясе. – Слышала, ты Горо всю кухню перевернула.

– Это было один раз, – ответила я, чувствуя, как щёки заливает румянец. – И не всю, а только один котёл, и то случайно.

– Один котёл, но какой, – Инуэ хмыкнула и жестом велела нам заходить. – Горо три дня ходил сам не свой. Говорит, никогда такого вкуса не пробовал. Я ему не поверила, пока он мне ложку не дал.

– И вы попробовали? – Спросила я, уже заходя внутрь и вдыхая знакомый аромат сушёных кореньев, который теперь ассоциировался у меня с чем-то домашним и почти родным.

– Попробовала, – Инуэ повернулась ко мне, и в её глазах мелькнуло что-то вроде уважения. – У тебя дар, девочка. Не зарывай его в землю. Такие, как ты, долго в тени не сидят. Рано или поздно тебя заметят.

– Я и не собираюсь зарывать, – ответила я, а потом добавила, потому что не удержалась: – Только пока он не очень меня слушается. Как норовистая лошадь. То огня даст слишком много, то воду заморозит посреди лета, а то вообще ничего не делает, сколько ни дыши.

– Лошадей нужно кормить и хвалить, – заметила Инуэ, перебирая пучки засушенных цветов. – Магию тоже. Ты с ней разговариваешь?

– Пытаюсь. Иногда мне кажется, что она меня слышит, но отвечает редко и всегда не так, как я жду.

– Ну кто же так с магией обращается… Твоя магия не рабыня и не инструмент. Она как река: если ты её направишь, она потечёт, куда скажешь. Если будешь бить по воде палкой, только брызги в стороны полетят.

Мидори тем временем выбрала корень горечавки. Инуэ быстро его взвесила на маленьких бронзовых весах, завернула в тряпицу и протянула ей.

– Два ри. Маме три раза в день по щепотке заваривать, не больше. Если переборщить, то будет хуже, чем было.

– Спасибо, – Мидори отдала монеты и повернулась ко мне. – Я пойду, а ты оставайся. Инуэ тебе ещё травы покажет, я знаю.

– С чего ты это взяла?

– У тебя глаза горят, – усмехнулась Мидори. – Как у Тэцуо, когда он новый нож видит. Смотрит на него и дышать перестаёт. У тебя так же, только на травы. Всё, я ушла. Не скучай тут без меня.

Она выскользнула за дверь, оставив нас с Инуэ вдвоём. Дзюроку-мэн вылез из ворота юкаты, устроился на моём плече и внимательно уставился на торговку. Его лицо на спинке сегодня изображало вежливую заинтересованность, будто он пришёл на лекцию и ждал, когда профессор начнёт.

– Смотрит, – заметила Инуэ. – Умный у тебя фамильяр.

– Очень умный, – согласилась я. – Иногда мне кажется, что он знает больше меня. И говорит, когда захочет, а не когда я прошу.

– Так и есть, – Инуэ развернулась и ушла в глубину лавки. – Пошли. Времени у нас мало, а рассказать я должна много. Не каждый день ко мне приходят ведьмы из другого мира.

Я замерла на секунду, но она уже скрылась за стеллажом, и мне ничего не оставалось, кроме как идти следом.

Мы провели вместе почти три часа. Инуэ показывала мне травы, называла их имена, объясняла, какие из них лечат, какие усыпляют, какие помогают увидеть сон, а какие, наоборот, не дают спать по три ночи подряд, так что человек потом готов продать душу за кружку тёплого молока.

– Горечавка для печени, – говорила она, протягивая мне пучок горько пахнущих листьев. – Имбирь для крови, корень солодки для голоса. Если будешь выступать перед важными людьми, выпей отвар солодки за час, и слова станут убедительнее, а голос глубже. Запомнила?

– Запомнила, – кивала я, стараясь удержать в голове всё сразу. – Горечавка – печень, имбирь – кровь, солодка – голос.

– Повтори.

Я повторяла. Инуэ слушала, иногда кивала, иногда поправляла.

– А эта трава, – она достала с верхней полки пучок фиолетовых цветов с мелкими, как слёзы, лепестками, – любит тень и молчание. Если сорвёшь её с криком, она умрёт от обиды. Прямо на месте завянет, и всё – никакая магия не поможет. А эта, – она ткнула пальцем в ярко-жёлтый корень, который лежал отдельно в глиняном горшке, – наоборот, жрёт шум. Пой над ней, ругайся, а она только расти будет. Соседи её боятся, потому что она орет по ночам, если её не подкармливать.

– Я не умею петь, – призналась я.

– Научишься, – отрезала Инуэ. – Или не пой, а говори с ней, она поймёт. Растения умнее, чем ты думаешь.

Я хотела спросить, как трава может понимать слова, но вовремя прикусила язык. В этом мире трава понимала. Всё понимало. Камни, вода, огонь, даже старый глиняный горшок, в котором Инуэ растила свои цветы, казалось, прислушивался к нашим голосам и кивал, соглашаясь.

– Раз уж вы поняли, что я не из этого мира, то можете рассказать о вашем? – Осторожно спросила я, перебирая сушёные коренья. – Я имею в виду, эта деревня… она часть какого царства?

Инуэ неспешно отобрала у меня слишком мелко нарезанный корень, положила сверху свой, ровный, и только потом ответила:

– Мы живем в землях Огня и Металла, где правит молодой император Райдэн. Он справедлив, но ошибок не прощает. За горами другое царство, – Инуэ кивнула на запад, где за стеной уже сгущались сумерки. – Воды и Земли. Там правит император Хёсуй. Между нашими царствами сейчас напряженные отношения, говорят, наш император подозревает их в убийстве своего отца. Но вроде как доказательств нет. Но ты не думай об этом сейчас, – Инуэ забрала у меня пучок готовых трав и перевязала его бечёвкой. – Твоя забота пока – освоиться и научиться слушать магию, а не бороться с ней. Императоры сами разберутся между собой, без твоей помощи.

Она сунула мне в руки свёрток и добавила почти буднично:

– Если соберёшься когда-нибудь в большой город, то помни: там каждый сам за себя. В деревне тебя примут, потому что ты нужна. В городе – только если заплатишь. Или если повезёт.

– А такие, как я… Были такие случаи?

– Давно, – Инуэ отвела взгляд. – Ещё до меня. Старая история. Но я слышала от своей бабки, что те, кто приходят из-за грани, всегда что-то меняют. Не бойся этого, и не беги. Всё равно не убежишь.

– Я и не боюсь.

– Врёшь, – спокойно заметила Инуэ. – Но это даже хорошо. Значит, ты не дура. Дураки не боятся ничего, и поэтому они долго не живут. А ты, я смотрю, живучая.

В этот момент в лавку вошёл мужчина. Он был торговцем, это было понятно по его одежде: дорогая, но не местная, с чужой вышивкой и непривычным кроем. На поясе у него висел кожаный мешочек, который звенел при каждом шаге, а на пальцах поблёскивали серебряные перстни. От него пахло дорогими благовониями и потом – он явно проделал долгий путь.

– Инуэ, – сказал он, даже не поздоровавшись и не взглянув на меня. – Дай мне корень женьшеня. Самый лучший, какой есть. И не говори, что нет – я знаю, что ты держишь запас для богатых клиентов.

– Есть, – Инуэ полезла на полку и достала глиняную банку с плотно притёртой крышкой. Внутри оказался сушёный, мелко перетёртый порошок женьшеня. Он был темно-жёлтым, с горьковатым запахом, который щипал ноздри даже с расстояния в несколько шагов. – Три горсти?

– Три, – торговец протянул свой кожаный мешочек. – И смотри, чтобы без примесей. Я плачу серебром, не медью.

Инуэ насыпала порошок на маленькие бронзовые весы, стоявшие на краю прилавка. Она работала быстро и уверенно, было видно, что за годы работы пальцы запомнили каждое движение, каждую гирьку. На одну чашу весов отправился порошок, на другую – небольшая медная гирька. Весы качнулись и замерли ровно.

Торговец в этот момент наклонился, будто рассматривая товар, и я заметила, как его палец незаметно нажал на чашу с гирькой. Весы качнулись в его сторону, показывая, что порошка меньше, чем есть на самом деле.

– Маловато, – сказал он, выпрямляясь и складывая руки на груди. – Добавь ещё. Я не за просто так такие деньги плачу. Женьшень должен быть лучшим, а у тебя тут, я смотрю, один песок.

Инуэ нахмурилась, посмотрела на весы, потом на торговца. Её лицо осталось непроницаемым, но пальцы едва заметно сжались.

– Добавь, – повторил торговец, и в его голосе зазвучали стальные нотки. – Или мне пойти к другой? Говорят, в Канае появилась новая травница, у неё товар свежее.

Инуэ молча добавила ещё порошка, и торговец довольно кивнул. Он затянул мешочек и бросил на прилавок горсть монет.

– Всегда приятно иметь дело с честными людьми.

И вышел, даже не попрощавшись.

Я повернулась к Инуэ, все также стоящей у весов.

– Вы же заметили, – непонимающе сказала я. – Он нажал на чашу.

– Заметила, – тихо ответила Инуэ. – Такие, как он, всегда нажимают. Думают, если у них деньги, то им всё можно.

– Но почему вы не сказали? Почему позволили себя обмануть?

– Скажу, и что изменится?

Инуэ убрала весы на полку, сделав это бережно, будто они были сделаны из стекла.

– Он скажет, что я ошиблась. Или что это я хочу взять лишнее, обманывая честного купца. Кто поверит старой травнице против богатого торговца? Никто.

– Но это несправедливо.

– Мир несправедлив, – Инуэ вздохнула и провела рукой по седым волосам, убирая выбившуюся прядь. – Ты это запомни, девочка. Здесь есть только твоё имя и твои руки. Если ты не можешь защитить себя сама – никто не защитит.

Я хотела ответить, но в этот момент Дзюроку-мэн на моём плече шевельнулся, и я вдруг услышала его голос. То был не звук, а мысль, которая впиталась прямо в мозг, как чернила в промокашку.

«У него в левом рукаве три монеты. Он украл их у старухи, которая живёт на южном краю деревни, в доме с синей дверью. Старуха копила их три года на новые башмаки».

Я вздрогнула. Голос Дзюроку-мэна был тихим, почти шёпотом, но каждое слово отдавалось в висках, как удар колокола.

– Он ещё три монеты украл, – сказала я Инуэ, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. – У старухи, которая живёт на южном краю, в доме с синей дверью. Она их три года копила.

– Откуда знаешь? – Инуэ прищурилась. В её глазах мелькнуло что-то – недоверие? Интерес? Я не могла понять.

– Паук сказал, – честно ответила я, показывая на Дзюроку-мэна, который уже спрятался в ворот юкаты и делал вид, что спит безмятежным сном. – Он всё знает. Я ему секреты рассказала, а он мне теперь рассказывает.

Инуэ посмотрела на паука, потом на меня, потом снова на паука. Долго, внимательно, будто решала, верить мне или выгнать.

– Такие фамильяры не врут, – сказала она наконец. – Ладно. Иди за ним. Только осторожно.

Я выбежала из лавки, нагнав торговца уже у околицы, где дорога сворачивала к лесу. Он обернулся, и его лицо, ещё минуту назад довольное и самодовольное, стало настороженным.

– Чего тебе, девка? Инуэ передумала? Пусть догоняет сама, если хочет торговаться.

– У вас в левом рукаве три монеты, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – Те, что вы украли у старухи из дома с синей дверью.

Торговец побледнел. Потом его лицо исказила злость – некрасивая, пугающая, как у змеи, которую наступили на хвост.

– Что ты несёшь, девка? – Зашипел он, делая шаг ко мне. – Какая старуха? Какие монеты? Ты меня грабить вздумала? Думаешь, если я приезжий, то можно на меня нападать?

– Я ничего не думаю, – может со стороны я и выглядела спокойной, но внутри у меня бешено колотилось сердце. – Я просто говорю то, что знаю. Если вы не виноваты, покажите, что у вас в рукаве. Это же просто.

– Ах ты...

Он сделал ещё шаг ко мне и занес руку для удара. Я невольно отшатнулась.

– Эй, ты!

Передо мной появился высокий, плечистый мужчина, перехватил руку торговца, слегка заломив ее, и заставил отступить. Я с облегчением выдохнула, потому что драться я не умела, и уклониться вряд ли успела бы.

– Покажи рукав, – сказал он негромко, но твёрдо. Рядом встал еще один крестьянин. Кажется, они работали неподалеку и слышали наш разговор.

– Да как вы смеете!

– Покажи. Или позвать старосту?

Торговец понял, что попался. Его лицо исказилось от злости, но он высыпал из рукава три медные монеты прямо на пыльную землю, плюнул рядом и ушёл, даже не оглянувшись.

– Спасибо… Я бы сама не справилась.

– Не за что, – ответил второй мужчина. – Мы этого типа давно приметили. Ходит по деревням, обвешивает, обманывает. Да только поймать не могли, доказательств не было. А ты, девка, молодец. Смотришь в оба.

Я собрала монеты с земли, вытерла их о подол юкаты и пошла искать дом с синей дверью.

Старуха действительно жила на южном краю. Её дом был маленьким, покосившимся, с крышей, которая давно просила починки. Синяя дверь выцвела на солнце и теперь была скорее серой, чем синей, но я узнала её по железной ручке в виде рыбы: такие в этой деревне были только на старых домах.

Старуха была маленькой, сгорбленной, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Слегка мутные глаза смотрели на меня с недоверием.

– Ты кто? – Спросила она, слеповато щурясь на свету.

– Я та, кто нашёл ваши монеты, – я протянула ей три медные монеты. – Торговец украл их на прошлой неделе. Сказал, что вы уронили, а сам подобрал и спрятал.

Старуха взяла монеты дрожащими руками, поднесла к глазам, повертела. А потом заплакала – тихо, беззвучно, как плачут очень старые люди, у которых уже нет сил на громкие рыдания.

– Спасибо тебе, девочка, – сказала она, сжимая мои пальцы своими сухими, морщинистыми ладонями. – Спасибо. Я уж и не надеялась. Думала, всё, пропали мои денежки.

– Не меня благодарите, – ответила я, чувствуя себя ужасно неловко. – Это паук. Он нашёл.

– Тогда и ему спасибо, – старуха поклонилась Дзюроку-мэну, который осторожно выглянул из ворота, понял, что опасность миновала, и снова спрятался. – Передай ему, что я теперь каждую луну буду рис оставлять для его собратьев. Пусть не обижают мой дом.

– Передам, – пообещала я.

Слух о том, как «странная монахиня с пауком» поймала вора и вернула старухе её кровные, разлетелся по деревне за один день. После этого дня со мной начали здороваться первыми. Ко мне в хижину подходили люди, которых я раньше видела только мельком, и просили совета. У кого пропала корова, у кого засох сад, у кого дочь никак не могла найти жениха.

– Я не сваха, – сказала я одной женщине, которая пришла с просьбой приворожить сына соседки к ее дочери.

– А кто сказал? – Женщина обиделась, уперев руки в бока. – Ты ведьма, а ведьмы всё могут. Так в сказках говорят.

– Ведьмы не всё могут, – вздохнула я. – Но узелок удачи я вам завяжу. Только учтите: он не заставит парня влюбиться. Он только поможет вашей дочери быть смелее. Никакой узел не поможет, если она сама не захочет с ним разговаривать. Окей?

– О-кей, – повторила женщина, запоминая новое слово. – Странное заклинание. Чужое?

– Очень чужое, – согласилась я. – Из очень далёких краёв.

Дзюроку-мэн сидел на прилавке, который мы с Тэцуо соорудили из старой доски и двух чурбаков, и улыбался своей самой хитрой улыбкой. Его лицо на спинке сегодня изображало довольного торговца, который удачно провернул сделку.

– Ты чего такой довольный?

«Я люблю благодарность».

– Это меня благодарят.

«Меня тоже. Косвенно».

Я закатила глаза, но улыбнулась.

Глава 5

Лето незаметно вступило в свои права. Утренний туман теперь рассеивался быстрее, трава возле колодца стала высокой и мягкой, а окна кухни приходилось открывать ещё до рассвета, иначе возле очагов становилось невозможно дышать.

Я привыкла просыпаться раньше первых петухов. Пока деревня ещё спала, умывалась прохладной водой из бочки, заплетала волосы, и отправлялась к Горо. Иногда мне казалось, что за эти недели мои ноги сами выучили дорогу: даже с закрытыми глазами я бы безошибочно дошла до кухни.

Там всё давно перестало быть чужим. Я знала, в каком ящике лежат ножи, какой котёл быстрее нагревается, где Тэцуо обязательно забудет полотенце, а где Мидори прячет сладкие рисовые лепёшки, которые приносила из дома.

– Не смей рассказывать Горо, – шептала она каждый раз, протягивая мне одну из них. – Иначе он опять начнёт говорить, что повар не должен перекусывать между готовкой.

– А разве не должен?

– Конечно должен. Просто он делает вид, что нет.

Я рассмеялась.

– Слышу, – донёсся от очага спокойный голос Горо.

Мы с Мидори одновременно вздрогнули.

– И ничего я не делаю вид.

Он даже не повернулся в нашу сторону, продолжая нарезать зелёный лук с такой скоростью, что нож почти исчезал в его руках.

– Если хотите есть, сначала закончите работу.

– Видишь? – Прошептала Мидори. – Всё слышит.

– Думаю, он слышит даже мысли.

– Не исключено.

Дзюроку-мэн, сидевший у меня на плече, тихо фыркнул.

«Мысли он не слышит.»

«Откуда ты знаешь?»

«Проверял.»

Я едва сдержала улыбку.

Кухня больше не казалась мне шумной. Теперь каждый звук был знакомым.

Стук ножей.

Треск дров в очаге.

Кипение бульона.

Смех Тэцуо.

Ворчание Горо.

Даже запахи изменились. Раньше они смешивались для меня в один плотный аромат. Теперь я безошибочно различала рис, мисо, кунжутное масло, сушёные водоросли, свежий имбирь и десятки трав, названия которых ещё месяц назад ничего мне не говорили. Постепенно этот мир переставал быть чужим. И, наверное, именно тогда я впервые поймала себя на странной мысли. Я больше не вспоминала Токио каждый день.

Прошло ещё несколько недель.

Каждое утро начиналось одинаково. Я приходила на кухню раньше остальных, разводила огонь, ставила воду и доставала ножи. Через несколько минут появлялся Горо, молча кивал мне вместо приветствия и сразу принимался за работу. Следом приходили Мидори, Тэцуо и остальные.

Я уже знала, кто что скажет. Мидори обязательно пожалуется, что опять проспала. Тэцуо начнёт уверять всех, будто сегодня точно не разобьёт ни одной миски. А Горо, не поднимая головы, ответит:

– Не сглазь.

И миска действительно разобьётся.

– Откуда вы всё знаете? – Не выдержала я однажды.

– Потому что он каждый день говорит одно и то же, – спокойно ответил Горо.

Тэцуо виновато почесал затылок.

– Справедливо...

Я невольно улыбнулась. Раньше эта кухня казалась мне шумной и чужой, теперь же каждый звук был привычным.

После обеда я возвращалась в свою хижину на холме.

Когда-то она была пустой и холодной, но теперь совсем не походила на то место, где я впервые проснулась после ритуала. На полках ровными рядами стояли баночки с травами, под потолком сушились связки полыни, мяты и тысячелистника, а возле окна разместился низкий деревянный стол, за которым я работала.

Люди приходили сами, без приглашений. Не нужна была никакая вывеска.

Кто-то стучал в дверь.

Кто-то просто негромко окликал меня с улицы.

– Юкиэ-сан, вы дома?

В тот день первой пришла молодая женщина с дочкой. Девочка крепко прижимала к груди маленькую тряпичную куклу.

– Она никак не может заснуть одна, – виновато сказала мать. – Боится темноты.

Я присела перед девочкой.

– А как зовут твою подругу?

– Мию.

– Значит, сделаем так, чтобы Мию охраняла твои сны.

Девочка серьёзно кивнула. Я достала тонкую красную нить и осторожно обвязала ею куклу, завязав маленький защитный узел. Магия привычно откликнулась лёгким теплом в ладонях. Совсем слабым, почти незаметным, но я уже научилась узнавать это чувство.

– Теперь каждую ночь говори Мию: «Спокойной ночи». Она будет сторожить твой сон.

Девочка просияла.

– Правда?

– Правда.

Когда дверь за ними закрылась, Дзюроку-мэн неторопливо сполз со шкафа.

«Ты начинаешь привыкать.»

– К чему?

«К тому, что тебе доверяют.»

Я задумалась. Наверное, он был прав. Раньше каждый новый посетитель заставлял меня нервничать, а сейчас я уже не боялась ошибиться. Если чего-то не знала, честно говорила об этом и отправляла людей к Инуэ. Если могла помочь, помогала.

Вечером я сушила новые травы, вязала узлы и всё чаще ловила себя на странном ощущении. Я больше не училась, а повторяла то, что уже умела.

На следующий день всё повторялось снова.

Та же кухня.

Те же лица.

Те же просьбы.

Те же узлы.

Однажды, возвращаясь вечером домой, я неожиданно поняла, что могу пройти всю дорогу с закрытыми глазами. Я знала, где под ногами выступает корень старой сосны, где после дождя собирается вода, когда начинают стрекотать цикады.

Эта мысль должна была успокоить, но почему-то вместо этого внутри появилось едва заметное беспокойство. Словно я стояла на берегу реки, течение которой почти остановилось. Я долго не могла понять, что именно меня тревожит. И только вечером, закрывая ставни, вдруг поймала себя на мысли: мне больше почти не приходилось задавать вопросы.

***

После обеда я всё чаще заходила к Инуэ, потому что рядом с ней всегда находилось новое занятие. То требовалось перебрать сушёные цветы, отделяя лепестки от стеблей, то связать пучки полыни, то разложить по коробочкам семена, которые казались совершенно одинаковыми, пока Инуэ не начинала объяснять, чем они отличаются.

– Не спеши, – привычно сказала она, когда я потянулась сразу к нескольким веточкам. – Травы не любят суеты.

– Мне кажется, здесь вообще никто её не любит.

Инуэ тихо усмехнулась.

– Верно подмечено.

Мы долго работали молча. За окном шелестел бамбук. Где-то вдалеке перекликались дети, а в открытое окно то и дело залетал сладковатый запах цветущей жимолости. Я осторожно раскладывала листья по небольшим деревянным коробочкам.

– Инуэ...

– М-м?

– А ты когда-нибудь была в Канае?

Она подняла голову.

– Была.

– Какая она?

Инуэ задумчиво повертела в руках веточку лаванды.

– Шумная.

Я рассмеялась.

– И всё?

– Для деревенского человека этого вполне достаточно.

Она аккуратно перевязала связку красной ниткой.

– Там много людей. Много торговцев. Много учёных. Там есть школы, библиотеки, мастерские... Если хочешь чему-то научиться, рано или поздно всё равно окажешься в Канае.

Я на секунду замерла.

– Значит, там живёт император?

– Нет.

– Нет?

Почему-то я была уверена, что столица и дворец находятся в одном месте. Инуэ покачала головой.

– Каная – сердце страны. А дворец стоит далеко отсюда. Людям туда дороги почти нет.

Я задумчиво перебрала горсть высушенных лепестков.

– Ты видела императора?

– Один раз.

– И какой он?

Инуэ неожиданно улыбнулась.

– Молодой.

Я ожидала чего угодно. Грозный, жестокий, мудрый. Но точно не этого.

– Совсем молодой?

– Моложе, чем хотелось бы многим старикам. Поэтому за ним особенно внимательно наблюдают.

Я не удержалась от смешка. Инуэ аккуратно убрала очередную коробочку на полку.

– Райдэн взошел на трон слишком рано из-за болезни прежнего императора. Тайгэн был болен и несколько лет он почти не покидал свои покои. Говорят, лучшие лекари страны так и не смогли понять, что с ним происходит.

Мы снова ненадолго замолчали. Я пересыпала семена в небольшую глиняную чашу.

– А правда, что за горами начинается другое государство?

– Правда.

– И вы воюете?

Инуэ тяжело вздохнула.

– Пока нет.

От этих двух слов почему-то стало холодно.

– Там правит Хёсуй, – продолжила она спустя несколько секунд. – Молодой император Воды.

– Такой же молодой, как Райдэн?

– Примерно.

– Они знакомы?

Инуэ усмехнулась.

– Думаю, знакомы.

– И ненавидят друг друга?

Она подняла на меня взгляд.

– Люди очень любят придумывать истории, в которых всё просто.

Я смущённо опустила глаза.

– А на самом деле?

Инуэ осторожно провела пальцами по высохшему листу клёна.

– На самом деле никто не знает. Говорят многое. Что между странами слишком давно копится напряжение. Что советники подталкивают молодых правителей к войне. Что болезнь Тайгэна нарушила хрупкое равновесие. Но слухи редко бывают хорошими советчиками.

Она положила последний пучок трав на полку и вытерла руки о передник.

– Запомни одну вещь, Юкиэ.

Я подняла голову.

– Когда простые люди начинают обсуждать императоров, они почти всегда обсуждают чужие догадки, а не правду. Поэтому лучше судить о человеке только после того, как встретишь его сама.

Я невольно улыбнулась.

– Думаешь, когда-нибудь встречу?

Инуэ посмотрела на меня долгим, спокойным взглядом, а потом снова занялась травами.

– Мир любит устраивать встречи, которых никто не ждёт.

По её голосу невозможно было понять, шутит она или говорит совершенно серьёзно. Но почему-то именно тогда по моей спине пробежал лёгкий холодок.

***

В тот вечер мы с Горо задержались на кухне дольше обычного. Последние посетители уже разошлись, котлы были вымыты, очаги медленно догорали, а в воздухе всё ещё висел запах риса, древесного дыма и свежего имбиря.

Мидори с Тэцуо ушли домой ещё полчаса назад. Я вытирала большой разделочный стол, когда заметила, что Горо никуда не торопится. Он сидел возле очага и медленно точил нож.

– Горо, – я нарушила тишину. – Я чувствую, что мне нужно что-то большее.

Он молчал так долго, что я уже решила, будто он не ответит.

– В городе, – сказал он наконец.

– Что?

– В город тебе нужно. Здесь ты засохнешь, как трава без воды.

– Ты думаешь? – Спросила я, хотя сама уже знала ответ.

– Знаю, – он положил нож на стол и повернулся ко мне. – Ты не для деревни, Юкиэ. Слишком... громкая ты внутри. Деревня этого не выдержит, и ты не выдержишь. Слишком тихо здесь для тебя.

– Я громкая? – Я не ожидала такого слова. – Я вообще-то очень даже молчаливая. Дома меня часто просили говорить громче.

– Внутри, – он постучал себя по груди, по тому месту, где сердце. – Там у тебя громко. Очень. Деревня – это шёпот, а ты кричишь даже когда молчишь. Через три дня в Канаю пойдёт обоз. Торговец тканями, Дзэн, каждую луну возит товар на рынок. Я с ним поговорю. Он тебя возьмёт – за небольшую плату или за работу в дороге.

– А он согласится?

– Согласится, – Горо довольно усмехнулся. – Он твою похлёбку пробовал на прошлой неделе. До сих пор вспоминает.

Я не стала спрашивать, когда именно торговец тканями пробовал мою похлёбку. В маленькой деревне все обо всём узнают быстрее, чем я успеваю моргнуть.

На следующее утро я пошла к Томоэ.

Староста сидела на крыльце своего дома и чистила рыбу. Её пальцы двигались быстро и ловко, но, когда она увидела меня, остановилась.

– Уходишь?

– Откуда вы знаете?

– По глазам видно, – Томоэ вытерла руки о передник. – Они стали другими, совсем не такие, как в первый день. Тогда ты была как испуганный зверёк – смотрела по сторонам, вздрагивая от каждого звука. А теперь... теперь ты смотришь вперёд.

– Я хочу попробовать что-то большее, – сказала я. – В Канае.

– Каная – хорошее место, – кивнула Томоэ. – Я там бывала, когда была молодая. Там есть рынок, храм, постоялые дворы. И много людей, которым нужны такие, как ты.

– Такие, как я?

– Ведьмы, – Томоэ посмотрела на меня в упор. – Не бойся этого слова. Ты ведьма, Юкиэ. И чем быстрее ты это примешь, тем легче тебе будет.

Она встала, убрала рыбу в корзину и ушла в дом. Вернулась через минуту с маленьким холщовым мешочком.

– Держи, – она протянула его мне. – Рис на дорогу. И фонарь не потеряй, который я тебе дала. Светляк там хороший, умный. Он тебя не подведёт.

– Спасибо, – я взяла мешочек, чувствуя, как к горлу подступает ком.

– Не реви, – строго сказала Томоэ. – Ведьмы не плачут.

– Плачут, – шмыгнула я носом. – Просто не при чужих.

– Вот и я о том, – она махнула рукой и отвернулась, но я заметила, как она вытирает глаза рукавом.

Через три дня, ещё затемно, я стояла у околицы с мешком за спиной. Дзюроку-мэн сидел на моём плече и смотрел на восток, где небо только начинало светлеть.

Обоз оказался не таким большим, как я ожидала: всего лишь две повозки, гружённые тюками ткани, и одна крытая, для людей. Лошади фыркали в темноте, их дыхание вырывалось белыми облачками пара. Торговец Дзэн, невысокий коренастый мужчина с сединой в чёрных волосах и вечно прищуренными глазами, окинул меня быстрым взглядом и кивнул.

Та самая ведьма? – Спросил он у Горо, который пришёл меня провожать.

– Она самая, – буркнул Горо, пожимая торговцу руку.

– Смотреть в оба, – Дзэн подмигнул мне, но в его голосе не было насмешки, только деловая хватка. – В дороге будем останавливаться два раза – на обед и на ночлег. Поможешь с лошадьми и едой. Не подведи.

– Не подведу, – улыбнулась я, хотя внутри всё дрожало.

Горо молча сунул мне в руки свёрток. Судя по запаху, там лежали сушёная рыба и рисовые колобки.

– Не помирай с голоду, – сказал он и отвернулся.

Я обняла его со спины, он от неожиданности вздрогнул, но не отстранился.

– Спасибо тебе, – прошептала я. – За всё.

– Иди уже, – буркнул он, но голос дрогнул.

Мидори, которая тоже пришла прощаться, расплакалась открыто, не скрываясь.

– Ты будешь по нам скучать? – Спросила она, шмыгая носом.

– Буду, – честно ответила я. – Очень.

– И мы будем. Горо без тебя сам не свой уже, хотя и виду не подаёт. А Тэцуо...

– Я здесь, – раздался голос мальчишки из темноты. Он вышел из-за повозки, держа за спиной что-то длинное. – Вот. Это тебе.

Он протянул мне деревянную ложку, вырезанную так искусно, что я ахнула. На ручке были выжжены не иероглифы, как в прошлый раз, а маленький паук с улыбающимся лицом.

– Я сам придумал, – сказал Тэцуо, краснея. – Чтобы ты не забывала.

– Ни за что не забуду, – пообещала я и крепко обняла его.

Инуэ догнала обоз уже на выезде из деревни, когда мы только начали набирать ход. Она шла быстро, почти бежала, размахивая рукой, и Дзэну пришлось остановить лошадей.

– Думала, улизнёшь без прощания? – Спросила она, тяжело дыша, когда я спрыгнула с повозки.

– Нет, просто... не хотела никого беспокоить.

– Глупая, – Инуэ сунула мне в руки мешочек с травами. – Здесь некоторые травы, на первое время, самые нужные. И ещё кое-что.

– Что?

– Тайна, – Инуэ усмехнулась. – Откроешь, когда будет трудно. Не раньше.

– Спасибо, – я поклонилась ей, как учили – низко и от души.

– Не кланяйся, – отмахнулась она. – Лучше живи долго. И паука не обижай.

– Не обижу.

– Ну иди, – Инуэ развернулась и ушла, не оглядываясь.

Я уже собралась залезать обратно в повозку, когда услышала сзади лёгкий шорох, будто кто-то бежал по траве, торопясь, боясь опоздать. Я обернулась и увидела ту самую собаку, которая проводила меня тогда до деревни и исчезла, будто ее и не было. А теперь вот, пришла, как ни в чем не бывало.

Рыжая, с острой мордочкой и внимательными чёрными глазами, она сидела на дороге в нескольких шагах от повозки и смотрела на меня так, будто говорила: «Ну что, я готова. А ты?»

– Ты... – я не знала, что сказать. – Ты хочешь со мной?

Собака вильнула хвостом и сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Потом подбежала ко мне и ткнулась носом в мою ладонь.

– Это ещё что за зверь? – Спросил Дзэн, хмурясь. – Собака? Она твоя?

– Я... – я растерянно смотрела на неё. – не знаю даже.

– Ничья, – сказал помощник торговца, выбираясь из повозки и разминая затёкшие ноги. Кажется, Дзэн называл его Ёсито. – Я её в деревне раньше не видел. Приблудная, наверное.

Собака посмотрела на него, потом снова на меня и тихо гавкнула один раз, требовательно, будто говорила: «Решай быстрее, мы опаздываем».

– Можно я возьму её с собой? – Решилась я наконец и посмотрела на Дзэна. – Она не помешает. Она умная, правда.

– Собака есть собака, – пожал плечами Дзэн. – Места в повозке много. Только пусть не гадит и не лает по ночам, и лошадей моих не пугает.

Собака, будто поняв, что вопрос решён, легко запрыгнула в повозку, устроилась на тюках с тканью и положила голову на лапы. Дзюроку-мэн свесился с моего плеча, посмотрел на неё сверху вниз и издал короткий стрекочущий звук.

«Интересно».

Собака чихнула, и паук удовлетворённо спрятался обратно в ворот.

– Ну вот, – я забралась в повозку и устроилась рядом с новой попутчицей. – Будем знакомы. Я Юкиэ, а это Дзюроку-мэн.

Собака лизнула меня в щёку и ткнулась носом в карман, где лежал сушёный рис.

– Ах ты маленькая разбойница, – засмеялась я, доставая горсть риса. – Ладно. Будешь Акари, потому что появилась на заре.

Акари съела рис, зевнула и уткнулась носом мне в колени.

Дорога до Канаи заняла два дня. Обоз двигался неспешно, лошади у Дзэна были старые, гружёные повозки тяжёлые, и мы останавливались каждый раз, когда кто-то из животных начинал тяжело дышать.

– Не гоните, – говорил Дзэн своим помощникам, парням лет двадцати с липкими от пота руками и вечно усталыми глазами. – Лошадь не железная. Она дойдёт, но своим шагом.

В первый день я помогала с лошадьми – поила их из придорожного ручья и чистила щётками, которые Дзэн держал в отдельном мешке. Честно говоря, я ничего не смыслила в лошадях, но смотреть и делать, что скажут, я умела.

– Не бойся, – сказал мне старший из помощников, которого звали Ёсито. Он был худым, загорелым, с вечно растрёпанными волосами и доброй улыбкой. – Они чувствуют страх. Если боишься, то лучше отойди.

– Я не боюсь, – ответила я, хотя на самом деле боялась ужасно. Лошади были огромными, с твёрдыми копытами и влажными ноздрями, которые обдавали мою ладонь горячим дыханием. А я была городской девчонкой, и лошадей видела исключительно на картинках и в фильмах.

– Врёшь, – усмехнулся Ёсито. – Но это даже хорошо. Бояться и делать это смелость. А не бояться и делать это глупость.

Я посмотрела на него с уважением. Не каждый встречный скажет такую правду.

На ночлег мы остановились в маленькой придорожной деревне, где Дзэн знал хозяина постоялого двора. Мне выделили угол в общей комнате – на циновках спали возницы из других обозов, а воздух был тяжёлым от запаха пота, лошадиной сбруи и дешёвого сакэ. Акари, несколько раз чихнув, устроился рядом, в ногах, и я с удовольствием зарылась пальцами в теплую шерсть, согревая слегка подмерзшие ноги. Дзюроку-мэн сидел на моём плече и смотрел в потолок, где плясали тени от догорающей лампы.

«Ты боишься».

– Боюсь, – прошептала я.

«Правильно. Бойся. Но иди».

– Ты философ сегодня.

«Я всегда философ. Ты просто не слушаешь».

Я усмехнулась, закрыла глаза и, на удивление, заснула почти сразу.

На второй день мы въехали в Канаю к вечеру. Город встретил нас запахами –кожи, железа, жареного мяса, навоза и чего-то ещё, неуловимого, что я назвала бы «городским духом».

– Ну что, ведьма, – сказал Дзэн, когда обоз остановился на постоялом дворе на окраине Канаи. – Дальше сама. Я своё слово сдержал, довёз.

– Спасибо большое, – я спрыгнула с повозки и размяла затекшие ноги. Акари обошел каждого нашего попутчика, ткнувшись каждому носом в ноги, будто благодаря за поездку и прощаясь.

– Если что, ищи рынок, – добавил Ёсито, поправляя сбрую на лошади. – Там всегда нужны работники. Или сними лавку, если деньги есть.

– А откуда у меня деньги? – Горько усмехнулась я.

– Заработаешь, – он пожал плечами. – Ты ведьма, а ведьмы без работы не сидят.

Я стояла посреди двора, сжимая в руках мешок с пожитками, и смотрела на город, который расползался передо мной лабиринтом узких улочек, низких домов и бесконечных людей, снующих туда-сюда, как муравьи в растревоженном муравейнике.

– Ну что, – сказала я своим напарникам. – Пошли искать работу.

«И крышу над головой».

– И крышу над головой, – вздохнула я, потрепав вильнувшего хвостом пса. – Ты сегодня прямо кладезь советов.

«Я всегда кладезь. Ты просто не слушаешь».

Глава 6

Каная встретила меня шумом. Людские голоса сливались в сплошной гул, где невозможно было разобрать ни одного слова. Громко спорили торговцы, звенели колокольчики над лавками, скрипели колёса тяжело нагруженных телег, а из открытых дверей чайных доносился смех.

После маленькой деревни всё это казалось почти невыносимым.

Я остановилась посреди улицы, крепче прижимая к себе дорожный мешок. Мимо непрерывным потоком шли люди. Кто-то нёс на плечах связки бамбука, кто-то торопливо обходил лужи после недавнего дождя, кто-то, не сбавляя шага, перекусывал прямо на ходу рисовыми шариками. Никто не обращал на меня внимания.

И это оказалось странно. В деревне почти каждый здоровался со мной по имени, а здесь я была всего лишь ещё одной незнакомкой в толпе.

Акари тихо ткнулся носом мне в ладонь.

– Всё хорошо, – пробормотала я скорее для себя, чем для него.

«Врёшь.»

Голос Дзюроку-мэна прозвучал так неожиданно, что я едва не вздрогнула.

«Совсем немного.»

– Совсем не считается?

«Нет.»

Я невольно улыбнулась. Хоть кто-то здесь был знакомым.

– И что теперь?

Паук на мгновение задумался.

«Идти.»

Очень содержательный совет.

– Спасибо. Сама бы не догадалась.

«Для этого я и существую.»

Я тихо фыркнула и наконец заставила себя сделать первый шаг. Чем дальше я уходила от городских ворот, тем сильнее меня захватывала Каная. По обе стороны улицы тянулись лавки с яркими тканями, керамикой, веерами, украшениями, корзинами с незнакомыми фруктами и пучками трав, от запаха которых я невольно замедляла шаг. Над входами покачивались деревянные вывески с аккуратно выведенными иероглифами, а из распахнутых мастерских доносился стук молотков, шорох пил и звон металла.

Город жил своей жизнью. Быстрой, шумной и совершенно равнодушной к тому, что одна молодая ведьма впервые оказалась здесь совсем одна. Я машинально сунула руку в рукав, где лежал небольшой мешочек с монетами. Третий раз пересчитывать их уже не было никакого смысла. Больше их от этого не становилось. Денег хватило бы на несколько ночей в самом дешёвом постоялом дворе и простую еду. Дальше нужно искать работу, и желательно быстро.

Я подняла голову.

На другой стороне улицы седой старик неторопливо развешивал под навесом связки сушёных трав. Чуть дальше женщина расставляла на прилавке глиняные баночки с мазями. Ещё через несколько домов молодой лекарь принимал посетителей прямо у открытых дверей своей лавки.

Я невольно остановилась.

Кажется, Инуэ была права. Если где и можно было научиться чему-то новому, то именно здесь.

– Ну что, Акари?

Пёс посмотрел на меня своими тёмными глазами и коротко вильнул хвостом. Я глубоко вдохнула.

– Значит, начинаем всё сначала.

К тому времени, когда солнце почти коснулось крыш, ноги гудели от усталости. Я успела обойти несколько улиц, окончательно запуталась в переплетении переулков и уже начала подозревать, что Каная специально меняет своё устройство каждый раз, когда я отворачиваюсь.

– Это точно одна и та же улица? – Пробормотала я, в третий раз проходя мимо лавки с бумажными фонариками.

«Нет.»

Я удивлённо подняла голову.

– Правда?

«Теперь уже соседняя.»

– Очень смешно.

Дзюроку-мэн довольно щёлкнул лапками.

«Я стараюсь.»

Я вздохнула. Похоже, чувство юмора у древних духов с возрастом не улучшалось. Когда впереди наконец показалась небольшая деревянная вывеска с изображением спящего журавля, я испытала почти детскую радость.

Постоялый двор выглядел скромно. Одноэтажное здание с потемневшими от времени стенами, маленьким внутренним двориком и узкой верандой, на которой сушились полотенца и чьи-то дорожные плащи. Я осторожно отодвинула тканевую занавесь у входа. Внутри пахло рисом, горячим чаем и свежими досками. За низкой стойкой сидела пожилая женщина и сосредоточенно пересчитывала медные монеты. Услышав шаги, она подняла голову:

– Нужен ночлег?

– Если найдётся свободная комната.

Она внимательно оглядела меня с головы до ног, задержав взгляд на дорожном мешке, запылённой юкате и Акари, терпеливо сидевшем у двери.

– С собакой?

– Он никому не помешает.

Женщина посмотрела на пса. Акари спокойно встретил её взгляд, после чего сел ещё ровнее, словно всю жизнь только и занимался тем, что производил хорошее впечатление.

– Умный.

– Очень.

– Не лает?

– Только если действительно нужно.

Хозяйка хмыкнула.

– Тогда пусть остаётся.

Она достала деревянную дощечку и быстро написала на ней несколько иероглифов.

– Комната наверху. Ужин через полчаса. Завтрак на рассвете.

Я осторожно положила на стойку несколько монет. Женщина пересчитала их быстрее, чем я успела убрать руку. Оставшиеся деньги неприятно оттянули пояс маленького кошелька. Их стало заметно меньше.

Комната оказалась крошечной. Татами, тонкий футон, деревянный сундук и маленькое окно, выходившее на внутренний двор. После моей хижины на холме она казалась почти пустой.

Я поставила мешок у стены и медленно опустилась на футон. Акари сразу устроился возле двери. Дзюроку-мэн перебрался на подоконник. Несколько минут мы молчали. За окном кто-то смеялся, гремела посуда, из кухни доносился запах жареной скумбрии. Город не собирался засыпать.

Я достала кошелёк и снова пересчитала деньги. Один раз. Потом ещё. Будто надеялась, что между монетами чудесным образом появятся новые. Увы, чуда не случилось.

«Нехорошо.»

– Знаю.

«Надолго их не хватит.»

– Знаю.

Я убрала кошелёк обратно. Паника была самым бесполезным занятием из всех возможных.

– Завтра начну искать работу.

«И найдёшь?»

Я ненадолго задумалась, потом пожала плечами.

– Не знаю, но сидеть и ждать точно не собираюсь.

Дзюроку-мэн ничего не ответил, только лицо на его спинке стало удивительно серьёзным.

На следующее утро я вышла из постоялого двора ещё до того, как город окончательно проснулся. Воздух был прохладным, улицы почти пустыми, и только торговцы уже поднимали ставни своих лавок, готовясь к новому дню. Я глубоко вдохнула. Ну что... Сегодня предстояло найти место, где мои знания окажутся кому-нибудь нужны.

Уже к полудню я окончательно поняла две вещи. Во-первых, лекарских лавок в Канае было гораздо больше, чем мне казалось. Во-вторых, свободных мест в них почти не было.

– Простите, – вежливо поклонился пожилой хозяин первой лавки. – Работников хватает.

Во второй меня даже не пустили дальше порога.

– Мы никого не ищем.

В третьей молодой лекарь внимательно выслушал меня, спросил, умею ли я читать древние медицинские трактаты, а услышав отрицательный ответ, с сожалением покачал головой.

– Боюсь, вы нам не подойдёте.

Я поблагодарила его и вышла на улицу. Настроение медленно, но уверенно ползло вниз. К четвёртой лавке я подходила уже без особой надежды. Она стояла немного в стороне от шумной торговой улицы. Небольшое деревянное здание с тёмной крышей выглядело скромнее остальных. Над входом висела простая вывеска:

Травник Харуки.

Никаких ярких рисунков, никакой рекламы, только несколько аккуратно написанных иероглифов. Я уже собиралась пройти мимо, но именно в этот момент дверь распахнулась. Из лавки вышел высокий худощавый мужчина лет пятидесяти с корзиной свежесрезанных трав. Он был одет в простое серое кимоно, а седые волосы небрежно перехватывала тонкая чёрная лента. Не заметив меня, он поставил корзину на землю и недовольно посмотрел на небо.

– Если через час пойдёт дождь, весь зверобой придётся сушить заново...

Я невольно подняла голову. Небо было ясным, и ни одного облака.

– Простите... Мне кажется, дождя сегодня не будет.

Мужчина несколько секунд молча смотрел на меня. Потом перевёл взгляд на небо, и снова на меня.

– Ты умеешь разговаривать с ветром?

Я растерялась.

– Нет...

– Тогда откуда знаешь?

Я смущённо улыбнулась:

– Не знаю, наверное, просто показалось.

– Понятно.

Он пожал плечами и поднял корзину, собирался войти обратно.

– Подождите! Вам не нужен помощник?

Мужчина несколько секунд смотрел на меня так, как смотрят на незнакомое растение, пытаясь понять, сорняк оно или лекарство.

– Что ты умеешь?

– Я разбираюсь в травах.

– Все так говорят.

– Умею готовить отвары.

– Половина Канаи тоже.

– Знаю защитные узлы.

Он приподнял бровь.

– Ведьма?

Я коротко кивнула.

– Из какой школы?

– Ни из какой.

– Кто учил?

– Бабушка.

– Она жива?

– Нет.

Он задумчиво провёл пальцами по подбородку.

– Значит, проверить её слова не получится.

Я почувствовала, как внутри поднимается раздражение.

– Вы считаете, я лгу?

– Пока не знаю, – спокойно ответил он, и злиться стало почти неудобно.

– Заходи.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Разве...

– Я не сказал, что беру тебя.

Он придержал дверь.

– Я сказал: заходи. Посмотрим, умеешь ли ты хоть что-нибудь, кроме разговоров.

Внутри лавка оказалась гораздо просторнее, чем выглядела с улицы. Вдоль стен тянулись высокие деревянные шкафы, уставленные десятками банок, коробочек и керамических сосудов. Под потолком сушились пучки трав, перевязанные разноцветными нитями, а возле дальней стены стоял длинный стол, почти полностью скрытый под ступками, ножами, весами и раскрытыми книгами.

Запах здесь был особенный. Полынь. Сушёные цитрусовые корки. Камфора. Мята. И тысячи других оттенков переплетались между собой так плотно, что поначалу у меня даже закружилась голова.

– Закрой дверь.

Я молча выполнила просьбу. Харуки снял с плеча корзину, небрежно высыпал травы на стол и принялся их разбирать. Казалось, обо мне он уже забыл. Прошла минута. Потом ещё одна. Я терпеливо стояла у двери.

Наконец он заговорил:

– Если человек начинает переминаться с ноги на ногу раньше, чем проходит пять минут, я его не беру.

Я невольно опустила взгляд на свои ноги. Обе стояли на месте.

Мужчина усмехнулся совсем краешком губ.

– Уже лучше. Почему именно моя лавка?

– Потому что...

Я замолчала. Самый честный ответ звучал слишком нелепо.

– Потому что остальные отказали?

Он усмехнулся, я тоже не удержалась от улыбки.

– Если совсем честно... да.

– Уже неплохо. Люди редко начинают знакомство с правды.

– А разве стоило соврать?

– Не стоило. Но многие всё равно соврали бы.

Он достал из ящика пять высушенных корней и положил их передо мной. На первый взгляд они почти не отличались друг от друга. Тонкие, светло-коричневые, с длинными волокнами.

– Назови.

Я осторожно взяла первый. Запах был знакомым.

– Корень дудника.

Он молча кивнул. Второй оказался проще, потом третий. Над четвёртым я ненадолго задумалась.

– Пион... лекарственный.

– Не лекарственный, молочноцветковый. Они похожи. Продолжай.

Я невольно улыбнулась. Последний корень я долго крутила в руках. Запах был совсем незнакомым. Я закрыла глаза, но нет, ничего знакомого.

– Не знаю.

Харуки впервые посмотрел на меня по-настоящему внимательно.

– Почему не придумала? Многие придумывают.

Я пожала плечами.

– Тогда пациенту станет хуже.

Он коротко хмыкнул, собрал корни обратно и убрал их в шкаф.

– Уже лучше.

Потом неожиданно протянул мне простой нож с потемневшей деревянной рукоятью.

– Нарежь корень солодки.

Я машинально взяла нож и положила корень на доску. Лезвие легко вошло в древесину. Я старалась делать ломтики одинаковой толщины, не торопясь и не отвлекаясь. Когда закончила, лекарь молча посмотрел сначала на доску, потом на мои руки.

– Кто учил держать нож?

– Повар.

– Хороший?

Я невольно улыбнулась.

– Лучший из всех, кого я встречала.

– Верю.

Он собрал ломтики в ладонь и ненадолго задумался.

– Заваривать отвары умеешь?

– Да.

– Всем так кажется.

– Мне тоже когда-то казалось.

Он тихо усмехнулся уже без прежней настороженности. В этот момент над входной дверью негромко звякнул колокольчик. На пороге появилась пожилая женщина, прижимая к груди корзинку.

– Харуки-сан, снова колени...

– Вижу.

Он бросил на меня быстрый взгляд.

– Иди за мной. Пока молчи и смотри. Если не научишься смотреть, никогда не станешь лекарем.

Он уже направился в соседнюю комнату, где принимал посетителей. Мне оставалось только последовать за ним.

Женщина тяжело опустилась на подушку, стоявшую возле низкого стола. Было видно, что каждое движение причиняет ей боль. Она осторожно придерживала колено обеими руками, словно боялась лишний раз пошевелить ногой. Харуки не стал сразу открывать шкаф с лекарствами и не задал ни одного вопроса. Вместо этого он спокойно сел напротив и налил гостье чашку тёплого чая.

– Выпейте.

– Харуки-сан...

– Выпейте.

Женщина покорно взяла чашку. Несколько секунд в комнате слышалось только тихое позвякивание фарфора. Я вопросительно посмотрела на Харуки.

– Ты сейчас думаешь, что я теряю время, но это не так.

Харуки сложил руки на коленях.

– Скажи мне, где именно ей больно.

Я перевела взгляд на женщину.

– У нее болит колено.

– Это не ответ.

Я нахмурилась.

– Но...

– Если бы ко мне пришёл человек с больной рукой, я бы тоже увидел руку. Если бы пришёл с больным зубом, увидел бы зуб. Лекарь смотрит не туда, куда показывает пациент.

Он кивнул в сторону женщины.

– Смотри ещё раз.

Я послушно присмотрелась внимательнее. Женщина держалась за колено, но сидела немного боком, стараясь перенести вес на другую ногу. Лицо оставалось спокойным, однако пальцы свободной руки то и дело сжимали край рукава.

– Она старается не наступать на правую ногу.

– Уже лучше.

– Но...

Я замолчала. Что-то ещё не давало покоя. Харуки не торопил, только терпеливо ждал. Именно это ожидание заставляло думать быстрее любых подсказок. Я вновь посмотрела на женщину, перевела взгляд на её руки, на подол кимоно, на обувь. Сандалии были покрыты тонким слоем светло-жёлтой пыли. Совсем не такой, как на улице возле лавки.

– Она пришла из северной части города?

Женщина удивлённо подняла голову. Харуки чуть прищурился.

– Почему ты так решила?

– Там известковые дороги... кажется.

– Кажется?

– Я не уверена.

Он повернулся к женщине.

– Откуда вы шли?

– От храма Хатимана.

Я вспомнила. Инуэ рассказывала, что северные дороги действительно посыпают светлым камнем, чтобы после дождей они меньше размывались. Харуки словно прочитал мои мысли.

– Видишь, ты знала. Но начала сомневаться, потому что захотела ответить правильно.

Он слегка улыбнулся.

– Это болезнь всех учеников.

Я не удержалась от смешка.

– И долго она лечится?

– Иногда всю жизнь.

Женщина тихо рассмеялась вместе с нами. Напряжение, с которым она вошла в лавку, заметно исчезло, только теперь Харуки осторожно придвинулся ближе.

– Покажите колено.

Она медленно расправила ткань кимоно. Сустав выглядел припухшим, кожа слегка покраснела. Харуки приложил ладонь, потом осторожно надавил чуть выше. Женщина едва заметно поморщилась.

– Здесь?

– Нет.

Он переместил пальцы немного ниже.

– А здесь?

Она тихо охнула.

– Вот...

Харуки отпустил ногу и неожиданно посмотрел на меня.

– Ну?

Я растерялась.

– Что "ну"?

– Что бы ты сделала?

Я машинально открыла рот... И тут же закрыла его. Ответов было слишком много, но я чувствовала, что любого из них сейчас будет недостаточно.

– Не знаю.

Он удовлетворённо кивнул.

– Наконец-то.

Я удивлённо посмотрела на него.

– Это ведь плохо.

– Нет.

Он поднялся и направился к шкафу с лекарствами.

– Было бы плохо, если бы ты начала лечить то, чего ещё не поняла.

Он достал небольшую баночку с мазью и поставил её на стол.

– Хороший лекарь отличается от плохого вовсе не количеством знаний.

Харуки открыл крышку, размешал густую зелёную мазь деревянной лопаткой и только после этого спокойно закончил:

– Хороший лекарь знает, в какой момент ему ещё рано делать выводы.

Он протянул мне баночку.

Глава 7

На следующее утро я пришла в лавку ещё до рассвета. Улица только начинала просыпаться. Торговцы открывали ставни, дворники сметали с мостовой прошлогодние листья и песок, а где-то неподалёку уже стучал молот кузнеца. Над крышами медленно поднимался сизый дым, смешиваясь с прохладным утренним туманом.

Я остановилась перед дверью и невольно поправила пояс кимоно. Почему-то казалось, что сегодня начнётся совсем другая жизнь. Стоило мне поднять руку, чтобы постучать, как дверь распахнулась сама.

– Входи.

Я поклонилась и переступила порог. Харуки уже возился у длинного стола, раскладывая связки свежих трав. В комнате стоял знакомый терпкий запах полыни, мяты и влажной древесины.

– Доброе утро.

– Пока не знаю, доброе ли оно.

Он бросил взгляд в окно.

– До вечера ещё далеко.

Я тихо усмехнулась. Кажется, хорошее настроение по утрам не входило в число его достоинств. Харуки поставил передо мной большую деревянную корзину, доверху наполненную вперемешку листьями, цветами, стеблями и корнями.

– Разбирай.

Я подошла ближе.

– По видам?

– Если сможешь.

– А если не смогу?

– Тогда узнаешь, сколько времени потребуется, чтобы собрать всё заново.

Я присела возле корзины и осторожно взяла первый пучок. Некоторые растения я узнала сразу. Другие заставляли подолгу рассматривать листья, вспоминать рассказы Инуэ, и искать едва заметные отличия. Харуки тем временем уже занимался своими делами. Он растирал что-то в ступке, записывал несколько строк в толстую книгу, принимал поставщика лекарственных корней, отвечал на вопросы пожилой женщины, пришедшей за мазью, и будто совсем перестал замечать моё существование.

Через некоторое время я подняла голову.

– Харуки-сан.

– М-м?

– Я закончила.

Он даже не подошёл.

– Покажи.

Я развернула корзину к нему. Несколько секунд он молча смотрел на аккуратно разложенные травы. Потом без единого слова протянул руку, достал из одного пучка маленький листочек и положил его в соседнюю стопку. Затем переложил ещё один. И ещё.

– Теперь закончила.

Я нахмурилась.

– Они же почти одинаковые.

– Почти.

Он снова вернулся к своей книге.

– Пациенты тоже почти одинаковые. Это не значит, что их лечат одинаково.

Я снова посмотрела на травы. Разница действительно была. У одного растения край листа оказался чуть темнее, у другого стебель был тоньше, у третьего жилки расходились иначе. Ещё вчера я бы даже не заметила этих мелочей.

– Вы специально выбрали похожие?

– Нет.

Он перелистнул страницу.

– Просто так растёт мир.

Я невольно улыбнулась: Инуэ сказала бы точно также. Будто заметив мою улыбку, Харуки поднял голову.

– Что смешного?

– Ничего, – я покачала головой. – Просто один человек говорил почти так же.

– Значит, он был наблюдательным.

После небольшой паузы он добавил:

– Или старым.

– Она.

– Тогда и то, и другое.

Я тихо рассмеялась. Он не ответил, но уголки его губ едва заметно дрогнули. Я снова вернулась к корзине. Минут через десять мне окончательно надоело молчать.

– Харуки-сан...

– Что?

– А когда вы начнёте учить меня лечить?

Он отложил кисть, которой делал пометки в книге, и впервые за всё утро внимательно посмотрел на меня.

– А чем, по-твоему, ты сейчас занимаешься?

– Сортирую травы.

– Именно. Знаешь, сколько учеников за последние десять лет задавали мне этот вопрос?

– Много?

– Все.

– И что вы им отвечали?

– Разное.

Он немного подумал.

– Тем, кто не возвращался на следующий день, ничего. Тем, кто возвращался, говорил одну и ту же вещь.

Он подошёл к корзине, взял два почти одинаковых листа и положил их мне на ладонь.

– Один из них снимает жар. Другой вызывает сильную лихорадку. Разница между ними настолько мала, что неопытный человек её почти не замечает.

Он сделал короткую паузу.

– Теперь скажи, чему мне следует учить тебя сначала. Лечить или видеть?

Я долго смотрела на листья. Ответ оказался неожиданно простым.

– Видеть.

Харуки кивнул так, словно именно этого и ждал.

– Хорошо.

Он поставил передо мной вторую корзину, почти вдвое больше первой.

– Тогда начнём.

***

Через несколько дней я окончательно перестала считать, сколько раз за день Харуки говорил мне слово «нет».

– Нет. Этот лист не сюда.

– Нет. Ступку сначала вымой.

– Нет, не трогай.

– Нет, не торопись.

Иногда мне казалось, что это было его любимое слово.

– Вы вообще умеете говорить «да»? – Не выдержала я однажды.

Харуки поднял голову от книги и несколько секунд молча смотрел на меня, будто всерьёз обдумывал вопрос.

– Да.

– Всё-таки умеете, – улыбнулась я.

– Но редко. Иначе ученики начинают слишком нравиться сами себе.

Я тихо фыркнула. Похоже, спорить с ним было совершенно бесполезно. В тот день посетителей оказалось немного.

Пожилая женщина забрала мазь для суставов, молодой плотник пришёл за настойкой от кашля, а ближе к полудню в лавку вошёл мужчина лет сорока, крепко прижимая ладонь к боку. Он тяжело дышал и заметно морщился при каждом движении. Харуки бросил на него всего один взгляд.

– Садитесь.

Мужчина осторожно опустился на подушку.

– Дрова таскал?

– Откуда знаете?

– По рукам вижу.

Он спокойно кивнул в мою сторону.

– Посмотри.

Я подошла ближе. На ладонях мужчины действительно были свежие мозоли, кое-где содранная кожа, под ногтями забилась древесная пыль.

– Работает с деревом, – тихо сказала я.

– Это и без тебя понятно.

Харуки даже не посмотрел в мою сторону.

– Что ещё?

Я замялась. Мужчина сидел немного сгорбившись, стараясь не делать глубоких вдохов.

– Больно... здесь.

Он осторожно коснулся правого бока. Я уже открыла рот, собираясь спросить, где именно началась боль, но Харуки едва заметно покачал головой. Не сейчас. Я прикусила язык. Несколько минут он сам расспрашивал пациента: когда появилась боль, что он ел утром, была ли температура, тянет ли при движении, отдаёт ли в спину. Я слушала молча, стараясь не упустить ни одного вопроса. Когда мужчина ушёл, унося с собой свёрток с лекарствами, я наконец не выдержала:

– Почему вы спросили про завтрак?

Харуки закрывал крышку одной из банок.

– А почему тебя это удивило?

– У него же болел бок.

– Именно.

Он поставил банку обратно на полку.

– И что?

– При чём здесь еда?

Харуки посмотрел на меня с таким искренним удивлением, будто вопрос задала не я, а кто-то, впервые увидевший травы.

– А при чём здесь бок?

Я растерянно замолчала. Он подошёл к окну и распахнул ставни настежь. В лавку сразу ворвался тёплый летний воздух.

– Человек приходит не с болезнью, он приходит со своей жизнью. Если будешь смотреть только туда, где болит, очень скоро начнёшь лечить не людей, а отдельные части их тела.

Он снова повернулся ко мне.

– Расскажи мне об этом человеке. Не о его боли, а о нём самом.

Я задумалась. Вспомнила его руки, одежду, лицо. То, как он вошёл.

– Он привык терпеть.

Харуки ничего не сказал, и я продолжила:

– Наверное, редко жалуется. Даже сейчас долго не приходил, хотя боль, скорее всего, появилась не сегодня.

Он едва заметно кивнул.

– Ещё.

– Работает много, почти без отдыха.

– Почему ты так решила?

– Он всё время извинялся за то, что отвлекает вас, и сказал, что ему ещё нужно вернуться к работе.

Харуки улыбнулся.

– Видишь, ты наконец перестала смотреть на болезнь.

Я невольно опустила взгляд. Только сейчас поняла, что почти забыла про больной бок. Зато запомнила совсем другое: усталые глаза, сбитые костяшки пальцев, осторожные движения человека, который привык сначала закончить работу и только потом думать о себе.

Харуки снова сел за стол, раскрыл толстую книгу и сделал в ней короткую пометку

– Травы может выучить любой. Гораздо труднее научиться замечать человека раньше, чем его болезнь.

Я ещё долго молчала. А вечером, возвращаясь в свою комнату на постоялом дворе, неожиданно поймала себя на том, что разглядываю прохожих совсем иначе.

Старик, продававший веера, всё время растирал левое плечо. Молодая женщина придерживала поясницу, хотя старалась этого не показывать. Мальчишка, который громче всех смеялся на улице, заметно прихрамывал на правую ногу.

***

Дни постепенно перестали отличаться друг от друга. Каждое утро начиналось одинаково. Я открывала ставни, впуская в лавку прохладный воздух, растапливала жаровню, проверяла, не отсырели ли за ночь травы, и только потом бралась за работу. Иногда Харуки уже сидел за столом с книгой, иногда появлялся позже, но неизменным оставалось одно: прежде чем произнести первое слово, он успевал заметить всё, что я сделала неправильно. И каждый раз оказывался прав.

Весенние дожди пришли неожиданно. Воздух пропитался запахом мокрой земли, а корзины с лекарственными травами приходилось переносить всё дальше от дверей. Однажды я слишком поздно закрыла окно, и несколько пучков ромашки отсырели. Пришлось долго сушить их заново, надеясь, что удастся спасти хотя бы часть.

Харуки молча перебрал каждый цветок. Потом отложил всю корзину в сторону.

– Выбросить.

Я растерянно посмотрела на него.

– Но они почти высохли, жалко же...

Он поднял один цветок и осторожно растёр его между пальцами. Запах оказался едва заметным.

– Лекарство не имеет права быть «почти». Если тебе жалко травы больше, чем человека, который будет ими лечиться, тебе не место в этой лавке.

В тот вечер я впервые своими руками выбросила целую корзину испорченных растений, и ещё долго чувствовала себя так, будто предала их.

К середине лета покупателей стало так много, что мы почти перестали присаживаться. Я растирала мази, варила отвары, подписывала свёртки, принимала поставщиков, а вечером с трудом чувствовала собственные ноги.

– Устала? – Спросил однажды Харуки, не отрываясь от книги.

Я машинально ответила:

– Нет.

Он медленно поднял голову.

– Неправильный ответ.

– Почему?

– Потому что ты врёшь.

Я смутилась.

– Не хотела жаловаться.

– А я не спрашивал, жалуешься ты или нет. Лекарь, который не замечает собственной усталости, однажды начнёт ошибаться, и за эти ошибки будут платить другие.

После этого он впервые сам отправил меня домой раньше обычного.

Осенью Харуки всё чаще позволял мне принимать простых пациентов самостоятельно. Но сам оставался неподалёку, разбирал записи или сортировал травы, не вмешиваясь в разговор. Я знала, что он слышит каждое слово.

Как-то раз ко мне пришла молодая мать с мальчиком лет шести. Ребёнок упорно молчал, крепко стиснув губы, и я долго не могла понять, что его беспокоит. Когда они ушли, Харуки спросил:

– Почему ты решила, что болен мальчик?

– Потому что...

Я замолчала.

– Его привели ко мне.

– Именно. А ты не подумала, что иногда человек приходит к лекарю вовсе не за тем, кто страдает сильнее.

На следующий день женщина вернулась одна. Оказалось, всё это время её мучили сильные головные боли, но она стеснялась говорить о них при сыне. После того случая я перестала слушать только слова. Люди рассказывали гораздо больше своими взглядами, жестами и молчанием.

К первым холодам я уже безошибочно различала запахи десятков растений. Пальцы сами находили нужную баночку, пока глаза были заняты книгой. Я больше не путала похожие листья, не забывала вовремя переворачивать травы во время сушки и могла приготовить большую часть отваров, не заглядывая в записи. Однажды вечером, закрывая лавку, я вдруг поняла, что Харуки весь день ни разу не сделал мне замечания. Эта мысль показалась настолько непривычной, что я даже остановилась посреди комнаты.

– Харуки-сан...

– Что?

– Сегодня вы ни разу меня не поправили.

Он некоторое время молча смотрел на меня, потом спокойно ответил:

– Поправил.

– Когда?

– Про себя.

Я рассмеялась, и он тоже едва заметно улыбнулся, наверное, впервые за всё время нашего знакомства. И почему-то именно эта почти незаметная улыбка обрадовала меня гораздо сильнее любой похвалы.

***

В тот день всё началось как обычно. Харуки уже сидел за столом, просматривая записи за прошлую неделю. Услышав мои шаги, он поднял голову и коротко кивнул.

– Доброе утро.

– Пока не знаю, – привычно ответил он.

Некоторые вещи за этот год так и не изменились. Харуки закрыл книгу, поднялся из-за стола и взял с полки дорожную сумку. Я удивлённо посмотрела на него.

– Вы уходите?

– Да.

– Надолго?

– До вечера.

Он перекинул ремень через плечо.

– В соседней деревне роженица. Меня позвали ещё вчера.

Я понимающе кивнула.

– Тогда я пока разберу поставку трав.

– Разберёшь.

Он уже подошёл к двери.

– Потом примешь пациентов.

Я замерла.

– Одна?

– А здесь есть кто-то ещё?

– Но...

– Юкиэ, ты уже год спрашиваешь разрешения сделать то, что давно умеешь. Пора прекращать.

Он открыл дверь.

– Если возникнет что-то действительно серьёзное, дождёшься меня. Если нет... – Харуки пожал плечами. – Справишься.

Дверь закрылась. Я ещё несколько секунд смотрела ему вслед, потом глубоко вдохнула.

– Ну что ж...

«Боишься?»

Дзюроку-мэн сидел на верхней полке, лениво покачивая лапками.

– Немного.

«Это хорошо.»

– Почему вы все считаете, что бояться полезно?

«Потому что люди, которые совсем ничего не боятся, обычно долго не живут.»

Спорить с древним духом было бессмысленно.

Первой пришла женщина с сильной простудой. Потом старик, которому нужно было обновить мазь для суставов. Следом прибежал мальчишка, разбивший колено. Потом ещё двое. Работы оказалось столько, что времени волноваться просто не осталось.

Я заваривала отвары, меняла повязки, записывала назначения, отвечала на вопросы и только иногда ловила себя на мысли, что невольно ищу взглядом Харуки. Его не было.

Ближе к вечеру в лавку вошёл молодой мужчина. На руках он держал девочку лет пяти, которая тихо всхлипывала, прижимаясь лицом к его плечу.

– Простите...

Он явно запыхался.

– Она упала.

Я осторожно помогла ему усадить ребёнка. Колено было содрано, ладони испачканы землёй, но больше всего меня насторожило другое. Девочка слишком крепко держалась за голову.

– Где болит?

Она молча показала на висок. Я почувствовала, как внутри неприятно кольнуло. Слова Харуки сами всплыли в памяти.

Смотри не туда, куда показывает человек. Смотри на самого человека.

Я присела перед девочкой.

– Посмотри на меня.

Она подняла глаза. Зрачки были одинаковыми, дыхание ровным. На вопросы отвечала сразу, не путалась. Я осторожно ощупала голову. Под пальцами быстро нарастала небольшая шишка. Не перелом, не опасное кровотечение, но...

– Сегодня не давайте ей спать до самого вечера.

Мужчина встревоженно посмотрел на меня.

– Почему?

– Если начнёт жаловаться на сильную тошноту, перестанет узнавать вас или станет слишком сонной, сразу несите её обратно, без промедления.

Он серьёзно кивнул. Я обработала ссадины, приложила холодный компресс и ещё раз подробно объяснила, за чем нужно наблюдать. Когда дверь за ними закрылась, я неожиданно поняла, что всё это время совсем не думала о том, правильно ли поступаю, а просто работала.

Харуки вернулся уже затемно. Молча вымыл руки, снял дорожный плащ и поставил сумку возле стены.

– Как роженица?

– Хорошо. А как пациенты?

Я коротко пересказала всё, что произошло за день. Он не перебивал, только иногда задавал один-два уточняющих вопроса. Когда я закончила, в лавке наступила тишина. Харуки медленно закрыл книгу.

– Завтра можешь не приходить.

Сердце ухнуло куда-то вниз.

– Я... что-то сделала не так?

Он удивлённо посмотрел на меня.

– Почему люди всегда сначала думают о худшем?

Я растерянно промолчала.

Харуки поднялся, подошёл к одному из шкафов, достал небольшой деревянный ящик и поставил его передо мной. Внутри лежали аккуратно сложенные кисти, маленькие весы, несколько ножей, ступка из тёмного камня и десяток стеклянных пузырьков.