Czytaj książkę: «Кощей»

Глава 1

"Холодное Семя"

Листопад осыпал порубежный деснец красной медью. Земля под ногами коня стыла, бралась по утру колким, ломким ледком, а воздух пах прелой дубовой корой, дымом далеких костров да горькой полынью. Осень не прощала слабости: птицы уже унесли тепло в Ирий, и над частоколом отчего городища низко висело тяжелое, свинцовое небо.

Белояр сидел во главе длинного дубового стола в гриднице. В очаге трещал сухой ясень, бросая багровые отсветы на кольчужные кольца, на тяжелый пояс с серебряными бляхами — знак высокого, знатного корня. Перед ним в глиняной корчаге дымилась распаренная полба с сушеными белыми грибами и кусками жирного вепрячьего сала, на деревянном блюде лежали ломти кислого ржаного хлеба да печеная репа. Братина с крепким хмельным медом остывала нетронутой: Белояр не любил хмеля, когда мысли требовали остроты булата.

Напротив сидел седой сотник Ратибор. Старик шумно дул на горячее варево, ломая хлеб темными, жилистыми пальцами, покрытыми старыми рубцами от хазарских сабель.

— Неспокойно на порубежье, Белояр, — глухо проговорил сотник, подняв выцветшие глаза. — Соседи зубы точат, по лесам разбойный люд сбивается. Князь прислал сборщиков за данью — зерно требуют, шкуры бобровые, воск. А люди шепчутся: земля в этом году пустая, отдадим последнее — к весне лебеду жрать станем. Не ко времени ты железо куешь, ой не ко времени.

Белояр медленно положил костяную ложку. Его лицо, резкое, породистое, словно высеченное из серого камня, не дрогнуло ни единым мускулом. Лишь темные глаза, глубокие и холодные, сверкнули в полутьме гридницы.

— Пусть жрут лебеду, если не умеют брать чужое, — ровно ответил он. Голос его звучал негромко, но тяжесть в нем была такой, что пламя в очаге будто припало к углям. — Дань князю отдадим сполна. Но отдадим не свое. Соседние веси богаты скотом, а у вельможного Радомира амбары ломятся от пшеницы.

Ратибор нахмурился, положив ладонь на край стола:

— Радомир под княжьей рукой, Белояр. Это кровь. Это междоусобица. За такое боги отвернутся, а князь придет с дружиной и пепел по ветру развеет. Твой отец держал мир сорок зим…

— Мой отец сгнил в этой норе, довольствуясь крохами с княжьего стола! — Белояр резко подался вперед, оперевшись кулаками о столешницу. Рукава его кафтана из тонкого заморского сукна дрогнули. — Он кланялся каждому послу, считал медные гривны и молил Перуна о дожде, пока другие забирали волости и золото! Я не стану сторожевым псом на чужом пороге, Ратибор. Власть берется не мольбами. Она берется волей и сталью. Мне мало этого клочка земли, зажатого меж двух болот.

— Власть, купленная не по праву, обращается прахом, сын мой, — тихо, с горькой усталостью сказал сотник. — Богатство без благословения богов — могильный камень на шее. Ты глядишь вдаль, а под ногами у тебя живые люди.

— Живые люди — лишь глина, — усмехнулся Белояр, и в этой усмешке впервые мелькнул тот страшный холод, который спустя века заставит содрогаться весь подлунный мир. — А я вылеплю из нее то, что простоит века. Седлай коней на полночь, Ратибор. Мы возьмем то, что должно принадлежать сильным. Сотник тяжело вздохнул и вышел во двор, скрипнув тяжелой дубовой дверью, а сквозь щели в бревенчатых стенах потянуло сырым сквозняком.

Белояр остался у стола один на один с остывающей братиной и пламенем. Из тени за печью, где висели связки сушеного чеснока и лука, неслышно шагнул человек. Это был Мирослав — сын кузнеца, выросший с Белояром на одном дворе. Они вместе мальчишками лазали за диким медом, вместе пускали первые стрелы по уткам на затонах. Лишь у Мирослава руки были черны от вечной въевшейся окалины, а плечи широки от тяжелого молота, тогда как ладони Белояра знали лишь рукоять меча да узду.

Мирослав подошел к столу, не кланяясь. Взял ломоть ржаного хлеба, густо посолил его серой солью из глиняной солонки и сел на лавку напротив.

— Ты с огнем играешь, Белояр, — тихо сказал кузнец, глядя в лицо названому брату. — Старший твой брат, Ярополк, на княжьем совете сидит по правую руку от отца. Ему достанутся и золотая гривна, и отчий терем, и дружина. А ты в спину толкаешь людей на чужую кровь. Думаешь, если добудешь серебро Радомира, отец назовет тебя первенцем? Не бывать тому. Обычай крепок: младшему — конь да лук, старшему — стол да земля.

Белояр медленно повернул голову. Взгляд его был неподвижен, как стоялая болотная вода под первым льдом.

— Обычай придумали те, кто слаб духом, Мирослав. Чтобы беречь то, что не способны защитить силой. Ярополк мягок, как весенний ил. Он пьет заморские вина и кланяется старейшинам, а придет мор или вражья конница — спрячется за спинами холопов. И ему достанется стол? Ему — право повелевать тысячами?

— Он твой брат по крови, — нахмурился Мирослав, сжимая в кулаке недоеденный хлеб. — Боги дали ему первородство. А ты… в тебе горит такая жажда, что пепел вокруг сыплется. Сколько раз я ковал тебе наконечники для стрел, столько раз видел: ты не на зверя целишься, ты метишь туда, где власть. Зачем тебе столько золота, Белояр? Разве не довольно нам охоты, тепла в избе, да доброй девки у очага?

Белояр усмехнулся — сухо, без тепла, подняв серебряный кубок и наконец пригубив темный мед:

— Тебе довольно, Мирослав. Потому что твоя мера — горн да наковальня. А моя мера — весь этот край. Я не стану младшим псом, грызущим кости под столом Ярополка. Я хочу, чтобы передо мной склонялись князья. Чтобы само золото текло в мои лари, как весенний паводок в реку. Я возьму то, в чем мне отказали при рождении. И если боги слепы к моей силе — я найду тех, кто зряч.

Мирослав посмотрел на него долго, с затаенной тоской. Он знал этот взгляд Белояра с детских лет: когда тот падал с коня, ломая ребра, но не ронял ни слезинки, поднимаясь и снова взбираясь в седло назло боли.

— Я пойду с тобой на земли Радомира, — глухо уронил кузнец, поднимаясь. — Не ради чужого серебра. А чтобы заслонить твою спину, когда стрелы полетят из темноты. Но помни, Белояр: железо, перекаленное в слишком жарком огне, становится хрупким. Оно не гнется — оно раскалывается на куски.