Czytaj książkę: «Похищение во благо»

Глава 1. Тень с чужим лицом.

Небо над головой напоминало грязный, грубый холст, наглухо затянутый тяжёлыми свинцовыми тучами. Ледяной ветер яростно хлестал по лицу, бесцеремонно вырывая из груди остатки дыхания и заставляя жмуриться до боли в глазах. Моя прическа, над которой часами трудились горничные, превратилась в спутанный колтун; непослушные пряди цеплялись за острые грани серёг и давили на шею тяжелым ожерельем — последними атрибутами моей «высокой» золотой клетки.

А платье? От этого шёлкового шедевра, стоившего целое состояние, осталось лишь горькое воспоминание. Изящные кружева превратились в жалкие лохмотья, а благородная белизна ткани безнадежно смешалась с дорожной пылью и гарью.

Но среди этого хаоса и разрухи расцветало нечто по-настоящему прекрасное: застывшие, ошарашенные лица моей «дорогой» семьи, сорванная нежеланная свадьба и… свобода.

Хотя можно ли назвать происходящее свободой? Насколько это слово вообще уместно, когда ты зажата в когтистых лапах дракона, а под тобой — километры пустоты? Для любого другого человека это прозвучало бы как злая насмешка или бред сумасшедшего. Но для меня, даже это враждебное, штормовое небо стало первым за долгие годы глотком чистого воздуха.

Да, моё избавление выглядело совсем не так, как я представляла в своих мечтах. И всё же это был шанс — единственный и неповторимый. Но прежде чем я решу, как распорядиться этой новой, пугающей жизнью, мне нужно обернуться назад. Туда, где всё началось. В то прошлое, которое так старательно и методично пыталось меня похоронить.

***

За две недели до этого.

Городские часы на башне размеренно отсчитали полночь. Тяжёлые, гулкие удары колокола вязли в ночном воздухе, провозглашая долгожданный конец дня. В залах поместья наконец воцарилась штилевая тишина: гости разошлись по почивальням, хозяева погрузились в безмятежное забытье, а измотанные суетой слуги провалились в тяжёлый, беспамятный сон. Даже цепные псы у ворот притихли, лишь изредка тревожно вздыхая во сне.

Лишь в моей каморке, притаившейся под самой крышей, тускло и неровно мерцал огарок свечи. В старом треснувшем зеркале я видела знакомое отражение: бледное, сосредоточенное лицо и руки, которые привычным, доведённым до автоматизма жестом затягивали волосы в тугой хвост. Нельзя допустить, чтобы хоть одна белая прядь выбилась из-под ткани и предательски блеснула в ночных тенях.

Железная ручка шкафа отозвалась едва слышным звоном и тусклым холодным блеском. Я извлекла свой «второй облик» — комплект вещей, ставший для меня второй кожей: свободные тёмные штаны, плотную чёрную рубаху и тяжёлый плащ с глубоким капюшоном, способным поглотить любой случайный взгляд.

Бросив последний, оценивающий взгляд на зеркало, я накинула капюшон и коротким движением пальцев загасила пламя. Комната мгновенно утонула в чернильной темноте, но в ту же секунду створки окна распахнулись, впуская внутрь бодрящий поток воздуха, пахнущий озоном и желанной волей. Оставался последний штрих. Магия.

Короткий, выверенный пасс рукой — и в центре комнаты соткалось дрожащее марево. Спустя мгновение передо мной уже стоял мой идеальный двойник. Я вплела в призрачный силуэт заклинание призыва: невидимая нить теперь связывала нас, готовая в любую секунду поменять меня с иллюзией местами, если риск станет запредельным.

Дальше всё шло по давно заученной схеме. Я бесшумно скользнула на подоконник, вцепилась пальцами в шершавую, пахнущую пылью черепицу и, словно бестелесная тень, перемахнула на крышу. Короткий прыжок на козырек конюшен, мягкое, почти кошачье приземление на влажную траву — и вот я уже в глубине сада.

Там, под раскидистыми ветвями старого дуба, в непроглядной гуще теней, меня уже ждали.

Мой сообщник наконец вышел на полосу бледного лунного света. Он медленным, тягучим движением откинул капюшон: тёмные пряди в беспорядке рассыпались по лицу, почти полностью скрывая внимательный взгляд его глаз.

— Долго же ты сегодня, — негромко произнес парень.

В его голосе прозвучал привычный укор, за которым, как и всегда, скрывалась едва уловимая, почти болезненная забота.

Он протянул мне меч. Когда мои пальцы сомкнулись на рукояти, по телу пробежала дрожь, граничащая с восторгом. Прохладная кожа обмотки и знакомая тяжесть гарды легли в ладонь так естественно, будто клинок был моей утраченной частью, наконец вернувшейся на место.

— Будто сам не знаешь, — на моих губах заиграла дерзкая, колючая ухмылка. — У герцога снова высокородные гости. Пришлось задержаться на кухне, поднося этим господам их бесконечный поздний ужин.

— Ясно… — парень желчно усмехнулся.

Он резко сжал кулаки, пряча в тени густое, глухое раздражение. Его злило моё унизительное положение, и эта чужая ярость грела мне душу сильнее любого камина в поместье.

— Всё прошло спокойно? — спросил он, вглядываясь в моё лицо.

— Как обычно, — я безразлично пожала плечами, подставляя лицо ночной прохладе, которая бережно смывала липкую дневную усталость. — Склизкие комплименты, сальные взгляды, ядовитые шпильки Вивьен и двое невыносимых братьев. Ничего нового.

Я улыбалась, не таясь. Только здесь, под покровительством ночи, я могла наконец сорвать осточертевшую маску покорности, расправить плечи и позволить себе роскошь быть собой.

Мы молча направились к нашему тайному убежищу — заброшенному плацу у руин старого особняка. В этом забытом богом месте, среди разбитых колонн, время словно замирало, а страх и притворство отступали, освобождая место для чистой, первобытной силы.

Всё шло по заведенному ритуалу, который давно стал для меня священным: быстрая разминка, изматывающий бег по битому камню, отработка сухих и точных стоек. И, наконец, то, ради чего я жила, — спарринг.

Сталь со звоном вспорола ночную тишину. Меч запел в моих руках, на высокой ноте встречаясь с клинком напарника и высекая снопы ослепительных искр. Мы двигались в унисон, сплетаясь в опасном, инстинктивном танце. Он наступал, обрушивая на меня серию мощных ударов; я чувствовала отдачу в локтях, но не отступала ни на шаг. Резкий выпад — я ухожу в сторону, едва не задевая плечом шершавую стену. Воздух вокруг нас, казалось, наэлектризовался. Мой рывок, обманный финт со сменой ведущей руки, стремительный выпад — и вот стальное лезвие, затрепетав, замирает в миллиметре от его горла. Мы оба задыхались, и в этом тяжёлом дыхании было больше жизни, чем во всём моём дне в поместье.

— Ты опять мне поддавался, — выдохнула я, жадно глотая прохладный ночной воздух. В висках тяжёлым набатом стучала разогнанная боем кровь. — Джими, это несерьёзно! Так я никогда не научусь биться по-настоящему.

— Клянусь, нет, — он вскинул руки в примиряющем жесте, но в глубине его зрачков всё же плясали лукавые искорки. — Ну… быть может, самую малость. Но посмотри на себя: ты растешь быстрее, чем я успеваю изобретать новые связки. Ещё немного, и ты действительно уложишь меня на обе лопатки без всяких поблажек.

— У меня нет этого «немного». Через месяц экзамен, — я со стоном облегчения опустилась на потрёпанную, пахнущую сыростью и старым деревом скамью.

Усталость свинцовой тяжестью впивалась в мышцы, но эта боль была единственным честным чувством за весь день. Только она доказывала, что я ещё жива.

— Мне нужно стать лучше, — упрямо повторила я, глядя в пустоту перед собой. — Быть на голову выше любого, с кем мне придется столкнуться.

— С твоим упорством ты справишься, — тихо отозвался он. В его голосе было столько искренней, непоколебимой веры, что она весила больше, чем все молитвы, вознесенные в городских храмах.

— Хочется в это верить… — я устало закатала рукава рубахи и вновь перехватила распустившиеся волосы, затягивая их в узел так туго, что кожу на висках неприятно потянуло.

Внезапно Джим подался вперёд и порывисто перехватил мою руку. Его взгляд замер на свежем, ещё багровом рубце, который неровной, рваной линией пересекал белизну предплечья.

— Что на этот раз? — в его голосе прорезалась сталь. Это была холодная, опасная злость человека, доведенного до предела. Кончики его пальцев дрогнули, едва коснувшись воспаленной кожи, но он тут же замер, боясь причинить мне даже тень боли.

Я лишь равнодушно передернула плечами, стараясь сглотнуть горький, жгучий привкус унижения.

— Герцогу не угодил чай. Видите ли, слишком горячий, слишком терпкий… какая, к чёрту, разница? — я вызывающе оскалилась, глядя ему прямо в глаза. — Но скажу тебе по секрету: прежде чем нести этот проклятый напиток в кабинет, я в него плюнула.

Джим не выдержал и коротко, хрипло рассмеялся, но это веселье не затронуло его глаз — в них по-прежнему плескалась тьма. Его ладонь всё ещё бережно сжимала мои пальцы, а взгляд скользил дальше, по целой сети старых, белёсых шрамов. Они покрывали мою кожу, словно жуткая, причудливая паутина — безмолвная летопись долгих лет «воспитания» в доме Ванстенов. Каждая отметина была памятью о чьём-то дурном настроении или моей неукротимой гордости.

— Они заживают всё медленнее… — его шёпот пронзил меня острее любого клинка. — Неужели ты больше не можешь их исцелить?

Я лишь горько качнула головой, не отрывая взгляда от собственных рук, которые в лунном свете казались восковыми.

— Не могу. Старые раны не успевают исчезнуть, как появляются новые. Даже моё исцеление больше не справляется.

Джим плотно сжал губы, и в его глазах вспыхнула невыносимая, обжигающая смесь жалости и ярости.

— Целительница, способная вытянуть умирающего с того света, но не властная над собственной болью… Это чудовищно, Элиара.

— Чудовищно, — эхом отозвалась я, глядя в вязкую, равнодушную ночную темноту. — Но такова моя «особенность».

«Особенность»… Какое жалкое, ничтожное слово для проклятия, превратившего мою жизнь в бесконечный круг изощренных пыток. Как только этот дар проснулся во мне, статус презираемого бастарда окончательно сменился участью полезного, безотказного инструмента. В глазах отца и его законных сыновей я превратилась в живой манекен для отработки ударов. «Ей всё равно, — твердили они, занося хлыст или тяжелый кубок. — Ломай ей кости — к утру срастутся. Ломай её волю — она всё стерпит». И я действительно заживала… какое-то время. Ткани стягивались, кости вставали на место, а кожа вновь становилась обманчиво гладкой, скрывая следы вчерашних издевательств. Но это было лишь иллюзией спасения. Внутри я медленно и неотвратимо гнила. Моя душа истончалась, слой за слоем, не успевая восстанавливаться вслед за плотью. Для мира мой дар был священным благословением и чудом, для меня же — комнатой, из которой не было выхода.

Впрочем, если рассуждать трезво, мой нынешний удел был далеко не худшим сценарием. Не проявись во мне эта проклятая сила, Альберик Ванстен, вероятно, просто избавился бы от меня, как от досадного пятна на дорогом ковре.

Я не несла вины за то, что мой дражайший родитель не привык обременять раздумьями голову, покоившуюся на его холёных плечах. Стоило в поместье появиться новой миловидной служанке, как он, обуреваемый инстинктами голодного хищника, спешил продемонстрировать своё право хозяина на всё и вся.

По его прихоти спустя девять месяцев на свет появилась я. А всего через два месяца родилась Вивьен — его «законная» и «единственная» наследница от благородной супруги.

Его похоть и неспособность сдерживать животные порывы запустили этот механизм, так почему же всю тяжесть вины и стыда возложили именно на мои плечи? Женщина, подарившая мне жизнь, сбежала из поместья, как только представилась возможность. Я не была ей нужна — я была лишь живым воплощением её унижения, болезненным напоминанием о пережитом кошмаре. Она ушла, оставив меня в одиночку расплачиваться по чужим счетам.

Так я и осталась в этом доме — вечным козлом отпущения, единственной тёмной тенью в сияющей родословной Ванстенов.

Меня буквально замуровали в этих высоких стенах, чтобы гнилая тайна моего рождения не просочилась за порог и не запятнала безупречный фасад «благородного» семейства. Долгое время я оставалась для них лишь удобной прислугой, бессловесным призраком в углах залов — существом без имени, без права на голос и тем более на мечты. Но стоило моему дару пробудиться, как правила игры изменились. По крайней мере, так мне наивно грезилось в самом начале…

Целительство. Редчайший дар, о котором в нашем королевстве осмеливались шептаться лишь благоговейным шёпотом. По закону, магию запрещено скрывать: каждый одарённый обязан пройти регистрацию и служить короне. Но как может быть зарегистрирован тот, кого официально не существует?

Моя сила была слишком заманчивой добычей. Узнай о ней церковь, меня бы тут же изъяли, провозгласили «святой» и превратили в безликое орудие веры. Но герцог не собирался делиться своим сокровищем. Меня приковали к его дому крепче любых кандалов. Из безликой судомойки я превратилась в живой товар, в сверхприбыльный актив. Мой папаша не упустил шанса извлечь выгоду: он продавал мои исцеляющие прикосновения за баснословные суммы, обстряпывая грязные сделки под покровом ночи.

Я стала их тайной реликвией. Их личной золотой жилой, которую «берегли» пока она приносила звонкую монету.

Стоит ли ворошить пепел моего детства? Вспоминать ту отчаянную, по-детски глупую жажду вымолить хотя бы каплю их признания, крошечную искру любви. Сколько раз я, замирая от хрупкой надежды, тянула к ним руки, но натыкалась лишь на стену ледяного безразличия. За любую малейшую провинность — случайный взгляд, неловкий жест или тихий вздох — следовала немедленная расплата. Меня ждали сырые подвалы, где могильный холод по-хозяйски вползал под саму кожу, выстужая кости; бесконечные дни в удушливой темноте без единой крошки хлеба; удары, после которых тело превращалось в один сплошной, пульсирующий кровоподтёк. Чаще всего — всё это обрушивалось на меня разом.

В этом доме не знали ни жалости, ни тепла. Для Ванстенов я была не ребёнком, а неисправным механизмом, который обязан функционировать без сбоев.

Их законные дети буквально купались в неге и обожании, в то время как я лезла из кожи вон, стремясь угодить своим мучителям. Со стороны жизнь этого семейства казалась безупречным полотном: образцовый фасад, ослепительные улыбки, выверенные манеры. Но лишь единицы догадывались о правде, надёжно укрытой за тяжёлыми бархатными портьерами. О том, что в тишине белоснежных залов давно проросла гниль, а души обитателей поместья обратились в прах.

Будучи наивной малышкой, я никак не могла унять жажду признания. Мне казалось: если я стану ещё полезнее, ещё совершеннее, они наконец-то разглядят меня, примут в свой круг. Эта горькая вера и подтолкнула меня к изучению основ магии. Я рассудила просто: раз во мне течет редкая кровь целителя, значит, и к иным плетениям должна быть предрасположенность. И я не ошиблась.

Судьба, словно в насмешку, подбросила мне щедрый подарок: в самом дальнем, забытом углу герцогской библиотеки я отыскала древний, покрытый вековой пылью гримуар. Он был всеми покинут и заброшен — точь-в-точь как я сама.

Своё первое серьёзное заклинание — создание клонов, моих идеальных копий — я освоила всего за пару бессонных ночей. Эта магия стала моим спасением и моей самой опасной тайной. Пока призрачные двойники монотонно драили полы и покорно выполняли работу служанок, я, запершись в своей каморке, жадно, страница за страницей, впитывала знания из запретных книг.

Я в совершенстве овладела искусством ускользать из поместья в город, где, скрывая лицо, бралась за любую, даже самую изнурительную подённую работу. На заработанные гроши я покупала вовсе не хлеб — я охотилась за книгами. Каждая исписанная страница была моим личным сокровищем, моим тайным и самым верным оружием.

Однажды, когда мне исполнилось десять, в моей серой жизни появился он. Молодой рыцарь, один из самых многообещающих учеников академии. Его приставили к Вивьен в качестве личного телохранителя, но на деле он оставался лишь очередным дорогим украшением, живым аксессуаром к её безупречному и пустому образу.

Я тайком, затаив дыхание и вжимаясь в холодный камень стен, наблюдала за его тренировками на плацу. Скрытая глубокими тенями галерей, я жадно впитывала каждый его жест, каждую стойку, каждый стремительный, выверенный выпад. Я буквально воровала у него искусство владения клинком, запоминая рисунок боя на уровне инстинктов. Позже, запершись в своей тесной каморке, я часами, до кровавых мозолей и изнеможения, повторяла его движения, сжимая в руках обычную суковатую палку вместо меча. Я трезво осознавала: мне никогда не позволят обучаться фехтованию по-настоящему. Все рыцари в этом доме принадлежали герцогу, и никто из них не посмел бы наставлять «позорное пятно» рода Ванстенов — ту, чей удел заключался лишь в безвольном служении господам.

Тысячи раз я порывалась выйти из тени, мечтала попросить его о помощи, но ледяной страх сковывал горло. Я была убеждена, что он — всего лишь очередная верная гончая моей «сестры», безвозвратно одурманенная её фальшивым очарованием и привязанная к её капризам золотой цепью долга.

Так я считала… вплоть до одного судьбоносного дня, в одночасье перевернувшего мою жизнь.

Глава 2. Секрет заброшенного плаца.

***

Десять лет назад.

Как только на поместье опустились тяжёлые чернильные сумерки, я, боясь потревожить даже тишину, выскользнула в окно под самой крышей. Пальцы, окоченевшие от ледяного ночного воздуха, предательски скользили по обледенелой черепице. В этой звенящей пустоте каждый шорох, каждый скрип под моими ногами отдавался в ушах грохотом обвала. Несколько раз я замирала в волоске от падения, судорожно вцепляясь в камни, но это было в сотни раз лучше моих первых, неумелых вылазок. Вниз я старалась не смотреть — от одного взгляда в бездну кружилась голова, а сердце пропускало удар, проваливаясь куда-то в пятки.

С горем пополам добравшись до края конюшни, я зажмурилась и прыгнула. Тюк сена принял меня мягко, окутав облаком сухой пыли и запахом скошенного лета. Теперь предстояло самое сложное: тенью пересечь задний двор и пробраться к пристройке с инвентарём.

Там, в углу, насквозь пропитанном ароматами дёгтя, старой кожи и сырости, я наконец нащупала свою цель. Учебный деревянный меч. Он был треснут, изъеден временем и давно списан со счетов, совершенно ненужный своим истинным хозяевам. Его исчезновения никто бы не заметил, но для меня этот обломок стал бесценным сокровищем. Сбывшейся мечтой. Я больше не могла бессмысленно махать веткой в удушливой тесноте своей комнаты; мне требовался простор, воля и настоящий замах.

Плац у поместья манил своей ровной поверхностью, но он был слишком открыт. Стоило кому-то случайно выглянуть в окно — и мне конец. За подобное дерзкое своеволие герцог не просто накажет, он выжжет мои стремления под корень. Выход был один — уйти в лес, к руинам заброшенного особняка, о которых со страхом перешёптывались слуги на кухне. Там, среди поросших мхом камней и битого мрамора, скрывалась старая тренировочная площадка. Место забытых легенд и идеальное убежище для такой, как я.

Но стоило мне ступить на растрескавшиеся плиты древнего плаца, как тишину за спиной, словно удар бича, разрезал голос:

— Вот и попалась, маленькая крыска.

Я вздрогнула так, что зубы клацнули. Сильнее прижав обломок дерева к груди, я медленно, дюйм за дюймом, обернулась. В холодном, призрачном сиянии луны вырисовывался чёткий, пугающе неподвижный силуэт. Тот самый рыцарь, верный страж Вивьен. Он неспешно приближался, и каждый его шаг по камням отдавался в моей голове погребальным звоном.

— Что ты здесь делаешь? — его голос скользнул по моей коже, ледяной и пропитанный ядовитой насмешкой. — Да ещё в такой час.

Его взгляд медленно просканировал мою фигуру, задержался на поношенном, перепачканном платье и, наконец, впился в деревянный меч в моих руках. Одна его бровь вопросительно изогнулась.

— Собралась тренироваться? Ты? — он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию, и на его губах расцвела высокомерная, колючая улыбка. — Серьезно?

Я молчала, чувствуя, как внутри всё сковывает могильный холод страха. Что бы я ни произнесла, какую бы искусную ложь ни сплела — расплата казалась неизбежной. В это мгновение тишина была моим единственным союзником, хрупким щитом, позволяющим сохранить хотя бы крупицу достоинства перед лицом неминуемого краха.

Рыцарь сделал ещё шаг, и в его глазах, отражавших мертвенный блеск луны, вспыхнула колючая издёвка.

— Я видел тебя в поместье. Та самая замарашка, что вечно пряталась в тенях и пялилась на мои тренировки из кустов. Слуги шепчутся, будто ты лишилась рассудка, — он чуть склонил голову набок, бесцеремонно разглядывая меня, словно диковинного, забитого зверька. — Эй, ты вообще членораздельно говорить умеешь?

Сердце пропустило удар. Значит, он не знает? В его глазах я была лишь безымянной служанкой, а не позорным бастардом герцога. Это в корне меняло дело. На мгновение мелькнула спасительная, трусливая мысль: «Может, притвориться дурочкой? Посмеется, отвесит подзатыльник и уйдет».

— Эй! Я к тебе обращаюсь! — рявкнул он, стремительно сокращая дистанцию и нарушая границы моего пространства.

Я не успела осознать свои действия — разум отступил, уступая место рефлексам. Тело, выдрессированное тысячами тайных повторений, сработало само, подчиняясь инстинкту выживания. Руки рывком вскинули тяжёлый обломок дерева, и зазубренное острие тренировочного меча с сухим стуком упёрлось прямо в расшитую грудь стражника.

Время замерло. Он застыл с нескрываемым изумлением в широко распахнутых глазах. Я — с бешеным пульсом, который, казалось, вот-вот проломит ребра изнутри. Влипла. Теперь маска сорвана: он понял, что я не только слышу, но и осознаю каждое его слово. Если я продолжу игру в молчанку, он примет это за вызов и раздавит меня. Нужно было что-то предпринять… немедленно!

Мысль промелькнула подобно вспышке молнии, и прежде чем рассудок успел возвести преграду, я выдохнула на одном дыхании:

— Если я хотя бы раз коснусь тебя… ты сохранишь мой секрет. Ты промолчишь о том, что видел меня здесь.

Лишь услышав собственный голос, я осознала всю бездну своей дерзости. Бросить вызов рыцарю, элите академии и личному защитнику Вивьен… За подобную наглость можно было лишиться не просто места в доме, но и головы.

Парень на мгновение застыл, а затем его губы растянулись в хищной усмешке. С тихим, зловещим шелестом он обнажил свой клинок. В холодном лунном свете хищно полыхнула безупречная сталь, на фоне которой моя старая деревяшка выглядела просто жалким мусором.

— А крыска у нас не только безрассудная, но ещё и кусачая… — с ленивой, кошачьей грацией он вскинул клинок. — Что ж, малявка, запомни: пощады не будет. Мне плевать, что ты девчонка. Плевать, что ты вдвое меньше и слабее. За дерзость принято платить кровью.

«Если бы ты только знал… — горько подумала я, не отрывая взгляда от острия его меча. — По праву крови я на три головы выше тебя. Но кого это волнует?» Для этой реальности я — никто. Призрак, затерянный в пыльных лабиринтах поместья. Лишняя. Отречённая. Элиара Ванстен, чье имя запрещено произносить вслух. И вдруг, вопреки здравому смыслу, мне стало удивительно легко. Если суждено погибнуть здесь, под этим холодным, равнодушным небом — пусть так. Пасть в честном бою от руки рыцаря куда достойнее, чем до конца дней сносить мерзкие побои отца и медленно гнить заживо.

Я перехватила свою треснувшую щепку поудобнее, чувствуя шершавость дерева ладонью, и сделала шаг навстречу своей судьбе. Я замерла в стойке, которую зазубрила до автоматизма, наблюдая за ним из тени кустов.

Парень пошёл в атаку. Его выпад был молниеносным: стальное лезвие, рассекая воздух с противным свистом, целило прямо мне в грудь. Страх накатил удушливой волной — до тошноты, до звона в ушах. На краткий миг тело сковал паралич, но в последнюю секунду инстинкт самосохранения выстрелил: я рванулась в сторону.

Он не давал передышки, наступая снова и снова, неумолимый, как стихия. Я уворачивалась, едва не спотыкаясь о собственные ноги на неровных плитах, кожей чувствуя ледяное дыхание смерти в считаных дюймах от лица.

«Магия! Используй её!» — билась в голове отчаянная, спасительная мысль. Если я сплету хотя бы простейший морок, у меня появится шанс. Крошечная лазейка, чтобы задеть его и прекратить этот танец на краю пропасти. Нет. Нельзя. Если он увидит, на что я способна, мир рухнет. Он расскажет… обязательно расскажет. А что ещё страшнее — его самого сотрут в порошок, если тайна бастарда-колдуньи выплывет наружу. Герцог не оставляет живых свидетелей своего позора. Мне не было жаль себя, но я не желала, чтобы этот парень погиб из-за моей минутной слабости.

Всё, что мне оставалось — это до хруста в суставах сжимать палку и пытаться не насадиться на его остриё. Хотелось закричать от бессилия, слезы обжигали глаза, но разве я могла позволить себе слабость перед врагом? Руки мелко дрожали, жалкая деревяшка будто налилась свинцом, вытягивая последние силы. Ноги стали ватными, я почти перестала чувствовать землю под собой, а воздух в легких превратился в жидкое пламя. Настало время для последней попытки. Мой единственный, безумный и отчаянный шанс.

Я пошла на отчаянный риск, сделав резкий ложный выпад влево. Он купился, зеркально смещаясь для блока. В ту же секунду я рванулась вправо, надеясь проскользнуть мимо, но страж оказался дьявольски быстр — он буквально преследовал меня по пятам, предугадывая каждое сокращение мышц. Тогда, в безумном порыве, я бросилась прямо на него, окончательно наплевав на защиту.

Холодная сталь вошла в плечо. Боль полыхнула ослепительно-белой вспышкой, на мгновение выжигая зрение и мысли. Но я не затормозила. Сцепив зубы до хруста, я подалась всем телом вперед и со всей оставшейся силой ткнула его своим деревянным обрубком в грудь. Есть! Касание! Пусть едва ощутимое, пусть купленное ценой собственной крови, но я сделала это. Я достала его.

В ту же секунду силы окончательно оставили меня, словно из разбитого кувшина вытекла последняя вода. Я повалилась на холодные плиты, судорожно прижимая ладонь к раненому плечу. Отчаянная попытка сдержать рыдания оказалась тщетной — всхлипы рвались наружу вместе с горячим дыханием. Липкая, теплая кровь густо стекала по руке, пачкая и без того жалкое платье. Несмотря на то, что дар уже пробудился и рана начала стремительно затягиваться под кожей, фантомная, жгучая боль продолжала терзать тело, напоминая о близости смерти.

— Ты что, совсем чокнутая?! — раздался над головой хриплый, почти испуганный возглас.

Он опустился на корточки прямо напротив меня, заслоняя собой бледный лунный свет. Его лицо тонуло в густой тени, но я кожей чувствовала исходящий от него жар гнева и растерянности.

— Эй! Я с тобой разговариваю! Смотри на меня! — снова рявкнул он, но в этом крике уже не было прежнего льда.

Мне было невыносимо, до тошноты стыдно поднимать на него взгляд. Слезы — это слабость. Слезы всегда раздражали моих хозяев, слезы неизбежно влекли за собой ещё более суровое, извращённое наказание. Но он не позволил мне спрятаться за мокрой завесой спутанных волос. Его ладони — удивительно тёплые и сильные — обхватили моё лицо, властно, но при этом странно осторожно заставляя посмотреть ему прямо в глаза.

— Я… я тебя задела, — прошептала я, захлёбываясь судорожным вдохом и тщетно пытаясь унять дрожь в голосе. — У нас был уговор. Ты не имеешь права выдать меня. Ты должен молчать.

Парень долго смотрел на меня, не шевелясь, словно видел впервые. В его зрачках промелькнуло нечто необъяснимое — не то горькая жалость, не то невольное, запоздалое уважение. Наконец он коротко хмыкнул и резко отстранился, разрывая ту пугающую близость, что внезапно возникла между нами в круге лунного света.

— Сумасшедшая, — проворчал он, поднимаясь во весь рост и пряча меч в ножны. Металл отозвался коротким, согласным звоном. — Завтра. В это же время. Жду тебя здесь. Попробуешь не прийти — сам найду.

Он развернулся и зашагал прочь, ни разу не оглянувшись. Его высокая, статная фигура быстро растворилась в вязкой ночной дымке, оставив меня одну среди призрачных теней и тающей боли.

Весь следующий день я провела словно в затяжной, изнуряющей лихорадке. Страх возвращаться к старому особняку сковывал движения, заставляя колени дрожать при каждой мысли о ночи. Воображение, отравленное годами унижений, рисовало однообразно жуткие картины: как рыцарь приводит стражу, как меня, скованную, волокут на расправу к герцогу, и как небо навсегда закрывается для меня тяжёлой ржавой решёткой подземелья.

Но моё отчаянное любопытство и жажда обрести хоть какой-то смысл в этом пустом существовании всегда оказывались сильнее первобытного ужаса. Терять мне было нечего.

Дождавшись, когда в поместье воцарится мертвая, звенящая тишина, я вновь выскользнула в окно. Ноги сами, вопреки воле разума, несли меня по знакомой тропе к заброшенным руинам.

Он уже был там. Одинокий, неподвижный силуэт на полуразрушенной скамье, окутанный сизой ночной прохладой и дымом догорающих сумерек.

— А я уж решил, что ты струсила, — лениво бросил он, вскидывая на меня внимательный взгляд.

В его голосе больше не слышалось вчерашней обжигающей ярости, остался лишь тонкий налет высокомерия.

— Лови, крыска!

Он небрежным, но точным движением швырнул мне предмет, который до этого крутил в руках. Я едва успела выставить ладони, подхватывая подарок: это был новый тренировочный меч, вытесанный из крепкого ясеня — куда более ладный, сбалансированный и надежный, чем мой вчерашний жалкий обломок.

— Ты мне по-прежнему не нравишься, маленькая выскочка, — продолжил он, неспешно поднимаясь и расправляя плечи. — Но, возможно, из твоей упрямой головы действительно выйдет хоть какой-то толк. Если, конечно, ты не расшибешь её раньше времени.

— Ты… ты правда не выдашь меня герцогу? — тихо, почти одними губами спросила я. Мои пальцы до белизны в костяшках сжали шероховатую рукоять, пахнущую свежей древесиной и смолой.

Он коротко ухмыльнулся, и в призрачном лунном свете эта ухмылка впервые показалась мне почти человечной, лишенной яда.

— Если не будешь действовать мне на нервы и начнешь вкалывать по-настоящему — не выдам. Моё слово крепче любой имперской стали.

Я молча кивнула, принимая этот странный, опасный уговор. В ту ночь в моей груди впервые за долгие годы затеплилось что-то живое. У меня наконец появилось нечто, ради чего стоило дожить до следующего заката.

***

Тогда, в ту призрачную лунную ночь, я ещё не могла знать, что этот резкий, колючий юноша станет единственным человеком в мире, готовым подставить мне плечо. Единственным, кто не раздавит, а защитит.

Дни складывались в недели, недели — в месяцы изнурительных, порой на грани человеческих сил тренировок. Часы, проведенные вместе среди крошащихся камней старого плаца, слой за слоем снимали с Джимми его напускную броню. За колючим сарказмом и показным безразличием обнаружилось преданное и удивительно чуткое сердце. Он больше не насмехался. Напротив, он не раз просил прощения за резкие слова, сорвавшиеся с языка в запале, и за багровые отметины, которые неизбежно оставлял на моей коже его тренировочный клинок. Позже, когда лёд между нами окончательно растаял и я решилась доверить ему свою главную тайну наша связь стала неразрывной.

Джим продолжал служить моей сестре, виртуозно исполняя роль её верного пса, но на деле он превратился в моего идеального шпиона. Его положение при Вивьен открывало доступ к самым потаённым уголкам жизни Ванстенов. Он приносил мне новости, которые мне знать не полагалось, и предупреждал о бурях, зреющих за закрытыми дверями господских кабинетов.

Адреналин, бурливший в жилах после ночного спарринга, начал медленно остывать, и под тонкую ткань рубахи мгновенно пробрался пронизывающий предутренний холод. Я подняла усталый взгляд к небу: там, на самом краю горизонта, уже начала разливаться бледная, болезненная полоса рассвета.

Время вышло. Пора возвращаться в клетку.

Я коротко кивнула Джиму на прощание и первой скользнула в спасительные тени вековых деревьев. Всё шло по давно отработанному, почти сакральному ритуалу: заброшенный сад, сонная конюшня, шершавая черепица крыши. И, наконец, узкое окно, ведущее на мой чердак.

И вот я снова здесь, в тесной каморке, насквозь пропитанной запахом пыли и одиночества. У меня оставалось всего пара часов тревожного сна, прежде чем навалится новый день — бесконечная череда стирки, чада кухонных плит и унизительных поручений. Обязанностей, которые я была вынуждена безропотно нести ради своей «семьи» и их высокородных гостей.

Глава 3. Товар высшего сорта.

***

Я стояла на кухне, механически, удар за ударом, шинкуя овощи, когда тяжёлые, влажные ладони бесцеремонно легли мне на плечи. Позвоночник мгновенно прошила ледяная судорога, а к горлу подступил тошнотворный ком. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы узнать, кто затаился за спиной.

Люциан. Мой старший «брат». Порочное, гнилое создание, чьё присутствие отравляло сам воздух.

— Моя дорогая сестрёнка уже с самого утра на ногах, — его голос, липкий и маслянистый, скользнул в самое ухо, обдавая меня зловонным, несвежим дыханием. — Какая прилежная, послушная девочка…

Омерзение парализовало волю, превращая кровь в густой, застывший свинец. Его рука медленно, с оскорбительным хозяйским спокойствием поползла выше, сминая ткань платья и впиваясь пальцами в мою кожу. Я до боли вцепилась в кухонный нож, сжав рукоять так сильно, что костяшки пальцев побелели. В голове, словно набат, билась одна-единственная, исступленная мысль: «Развернуться. Всадить сталь в его горло. Прямо сейчас».

— Давненько ты не заходила ко мне в гости, — продолжал он, и я почувствовала, как его вторая рука, грубая и бесстыдная, начала медленно задирать подол моего платья, скользя по бедру. — После ужина жду тебя в своих покоях. И не вздумай опоздать, Элиара. Ты ведь прекрасно помнишь, что я делаю с непослушными девчонками.

Когда он, наконец, убрался, одарив меня напоследок сальным взглядом, я бессильно осела на табурет. Воздуха внезапно стало катастрофически мало, я хватала его ртом, словно выброшенная на берег рыба. Ладони неудержимо дрожали. Мир вокруг окончательно выцвел, став серым и вязким, будто я заживо провалилась в зловонную топь.

Люциан… Ничтожество. Женатый человек, отец ребенка. Его похотливый взор впервые хищно замер на мне, когда мне исполнилось пятнадцать. Когда детская угловатость начала таять, а тело против моей воли стало женственным и манящим. С того проклятого момента я перестала быть для него просто объектом для издевательств и затрещин. Я превратилась в безгласную игрушку для него и Себастьяна.

Я ни разу не переступила порог их спален. Вместо себя я отправляла в их логово клонов — покорных, лишенных голоса фантомов. Но магия была коварна: я знала, я чувствовала, что они вытворяли с моими двойниками. Каждое утро, развеивая плетение, я ощущала на своем теле фантомную грязь и отголоски боли, которые пережили мои тени. Это знание отравляло душу медленным, неотвратимым ядом, выжигая во мне всё человеческое.

Родители… Отец наверняка был в курсе. И мачеха тоже. Они просто брезгливо закрывали глаза, позволяя своим драгоценным сыновьям забавляться с «позорным бастардом». Прихоти наследников были для них священным законом, даже если эти прихоти переходили все границы человечности. Главное, чтобы семейная гниль не покидала пределы высоких стен поместья.

— Ничего… — шептала я себе под нос, не отрывая взгляда от собственных мелко дрожащих рук. — Потерпи. Остался всего месяц.

Один месяц — и я растворюсь в дорожной пыли, исчезну, словно предутренний туман. План был выверен до мелочей: я поступлю в академию, скрыв истинную суть под личиной юноши. Я просчитала каждый шаг, вплоть до собственной «гибели». В день моего побега они найдут на пепелище лишь обгоревшее тело моего двойника. К тому моменту, как пепел остынет, я буду уже далеко. И тогда, наконец, я сброшу с плеч это проклятое бремя рода Ванстенов. Навсегда.

— Мерзкий ублюдок, — раздалось за моей спиной ядовитое, надтреснутое шипение.

Джим. Его голос буквально вибрировал от сдерживаемой, клокочущей ярости.

— Как же мне хочется всадить клинок прямо ему в глотку… а после и руки отрубить, для верности. Чтобы больше никогда, ни единым пальцем не смел…

— Не тебе одному, поверь, — тихо отозвалась я, так и не обернувшись. Мои пальцы всё ещё предательски подрагивали, храня память о мерзком прикосновении Люциана.

— Элиара… — брюнет сделал резкий шаг ко мне, и его тон из яростного внезапно стал умоляющим, почти сорванным. — Скажи только слово. Одно-единственное слово, и я всё закончу. Прямо здесь. Прямо сейчас.

— Не горячись, — я наконец заставила себя повернуться к нему лицом, пытаясь вернуть себе маску спокойствия.

Джим стоял совсем близко. В пыльных лучах утреннего света, пробивавшегося сквозь узкое кухонное окно, я видела каждую золотистую искорку в его потемневших изумрудных глазах. В них плескалось живое, пугающее своей искренностью тепло. В какой именно момент этот колючий и грубый парень начал смотреть на меня так? Изменилось ли всё, когда он узнал горькую правду о моем происхождении? Или это была лишь бесконечная, удушающая жалость, которую я ненавидела больше всего на свете?

— Я хочу свести счеты с этой семейкой самостоятельно, — отрезала я, безжалостно гася в себе минутную слабость.

— Но я больше не в силах на это смотреть! — Джим с силой сжал кулаки, так что вены на его предплечьях вздулись тугими канатами. — На их сальные, раздевающие взгляды, на их пропитанные гнилью слова… на то, как они смеют осквернять тебя своими руками. Это грязно, Эли. Ты не заслужила такой участи.

— Ох! — я не удержалась от слабой, надломленной усмешки, отчаянно пытаясь разрядить гнетущую обстановку. — А не ты ли сам, мой доблестный рыцарь, когда-то брезгливо звал меня «крысой»? И, помнится, без малейших колебаний пытался проткнуть тренировочным мечом?

На этот раз я рассмеялась по-настоящему, искренне, наблюдая за тем, как густой, пунцовый румянец в мгновение ока залил его щеки.

— Эли! Это было десять лет назад! — возмущенно воскликнул он, неловко взъерошив волосы на затылке и отводя взгляд.

Я продолжала тихо смеяться, всем сердцем наслаждаясь его обезоруживающим замешательством. Сколько бы зим ни миновало, видеть, как суровый, закаленный в боях воин Джим краснеет, словно пойманный на проказе мальчишка — моё маленькое, глубоко запрятанное и запретное счастье. Эти мгновения напоминали мне, что под слоем пепла и боли я всё ещё жива, всё ещё способна чувствовать что-то, кроме страха.

— Джими-и-и! — внезапно из коридора долетел пронзительный, капризный визг Вивьен. Этот звук разрезал нашу хрупкую тишину, словно ржавая бритва, мгновенно разрушая магию момента.

— Ой-ёй, — я насмешливо вскинула брови, возвращая на лицо привычную маску ироничного безразличия. — Кажется, высокородная госпожа потеряла своего самого преданного пса. Живее, а то она поднимет на уши всё поместье.

Всё ещё невольно улыбаясь краем губ, я сунула ему в руки тяжёлую фарфоровую тарелку с аккуратно нарезанными ломтиками сочных фруктов и слегка подтолкнула к выходу. Джиму следовало исчезнуть немедленно: моя «дорогая» сестрица не должна была даже на йоту заподозрить, что её личный телохранитель и гордость академии задерживается на душной кухне ради общения с «ничтожной» прислугой.

Он бросил на меня последний, исполненный невысказанной нежности взгляд, и стремительно вышел, вновь превращаясь в бесстрастного рыцаря, едва переступил порог.

***

Я закончила расставлять приборы, стараясь не звенеть фамильным серебром, и уже собиралась тенью ускользнуть обратно в кухонный чад, когда за спиной раздался ледяной, лишенный малейших признаков жизни голос герцога:

— Элиара. Завтра на рассвете явишься в мой кабинет.

Я замерла на полушаге, так и не коснувшись дверной ручки. Сердце болезненно сжалось, пропущенный удар отозвался глухим эхом в ушах. Личный вызов в «святая святых» Альберика Ванстена никогда не сулил ничего, кроме боли или унижения. Что уготовано мне на этот раз? Очередной тайный «пациент», чьи грязные золотые монеты пополнят казну рода? Очередная кара за провинность, которую они сами же и выдумали в пьяном угаре? Или нечто куда более зловещее, способное окончательно сломать мой хрупкий мир?

Не смея поднять глаз, я лишь покорно склонила голову в безмолвном поклоне и вышла прочь.

Весь оставшийся день протек в вязком, туманном оцепенении. Я по инерции, словно заведенная кукла, выполняла привычную работу в собственном проклятом доме: бесконечная стирка, от которой ноющими узлами завязывались суставы, уборка залов и приготовление яств для тех, кто платил мне лишь ненавистью. Эта рутина стала моим единственным спасением — она работала как заслон, не позволяя мыслям сорваться в бездну завтрашнего дня.

Когда на поместье опустились сизые сумерки, наступил самый невыносимый момент. Собрав волю в кулак, я соткала из магического марева своего двойника. Я смотрела в пустые глаза клона, прежде чем отправить его в покои Люциана — на растерзание его мерзким, извращённым прихотям. Ощущение липкой фантомной грязи уже начало просачиваться в моё сознание, отравляя рассудок, но я с ожесточением захлопнула эту дверь внутри себя.

Сама же я — тихая, почти бесплотная и невидимая для стражи — выскользнула за массивные ворота. Ночной воздух, пахнущий озоном, сырой землей и пьянящей свободой, наконец наполнил мои легкие. Я почти бежала к заброшенному особняку, чьи руины в лунном свете казались белёсыми костями павшего древнего исполина. Там, среди безмолвных теней и обломков забытого прошлого, меня уже ждал единственный человек, рядом с которым я могла сбросить все маски и просто дышать. Джимми.

***

Ровно в назначенный час я переступила порог кабинета.

Внутри меня встретила мизансцена, от которой захотелось немедленно развернуться и уйти, с грохотом захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь. Изольда, как и всегда, выглядела безупречно: затянутая в дорогие шелка и ледяное высокомерие, она восседала в кресле, словно на троне. Рядом с ней устроилась Вивьен. Её хорошенькое личико сияло довольной, почти торжествующей улыбкой — так скалится жестокий ребёнок, точно знающий, что на этот раз высекут не его.

Чуть поодаль, сливаясь с тенями книжных шкафов, застыл Джими. Мой верный рыцарь выглядел непривычно, пугающе напряженным, словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. На мгновение я поймала его мимолетный взор. Джим едва заметно повел плечом — наш тайный знак, означавший: «Я сам в неведении».

Тяжело вздохнув, я опустилась в глубокое кожаное кресло, на которое коротким, равнодушным кивком указал отец. Каждая фибра души кричала о том, что сегодняшний разговор не сулит мне ничего, кроме катастрофы.

— Элиара, — начал герцог, медленно переплетая холёные пальцы в замок на массивном столе. — Скажи-ка мне, что тебе известно о нашем текущем финансовом положении?

— Насколько я могу судить, — ответила я ровным, лишенным эмоций голосом, не утруждая себя лицемерным почтением, — азартные игры ваших сыновей и безрассудные траты дочери уверенно ведут родовую казну к полному и окончательному опустошению.

В этой комнате за любое моё слово могло последовать наказание, так какой смысл тратить силы на кружево красивых фраз?

Изольда и Альберик обменялись коротким, красноречивым взглядом, в котором сквозила холодная, давно достигнутая договоренность.

— Болезней в округе стало меньше, а значит, и щедрых клиентов — тоже, — протянула мачеха с фальшивой, вызывающей тошноту тоской в голосе. — Ты больше не приносишь былой прибыли, Элиара. Единственная причина, по которой ты всё ещё топчешь землю этого поместья и дышишь его воздухом, — твоя сила. И ты прекрасно это осознаешь.

— Знаю, ваша светлость, — отозвалась я максимально сухо, глядя в пустоту перед собой. — К чему эти затянувшиеся прелюдии? Скажите прямо, зачем вы меня вызвали.

Я кожей чувствовала, как в комнате густеет тишина — тяжёлая, душная, пропитанная запахом старой бумаги, дорогого табака и чужой, концентрированной ненависти.

Герцог медленно откинулся на спинку кресла. Его губы растянулись в едва заметной, ядовитой усмешке, которая не предвещала ничего, кроме неминуемой беды.

— Наша казна не просто пуста — мы балансируем на самом краю бездны, — произнес он, и в его голосе явственно зазвенел холодный металл. — У нас остался лишь один-единственный выход, способный разом покрыть долги и сохранить былое влияние семьи. Брак.

Дальнейшие объяснения были излишни. Картина прояснилась окончательно и беспощадно — как для меня, так и для Джими. Я кожей почувствовала, как он застыл, не сводя с меня ошарашенного, полного боли взгляда. Это было слишком опасно, слишком заметно для внимательных глаз мачехи. Мне пришлось бросить на него резкий, предостерегающий взор, приказывая немедленно взять себя в руки и не выдать нашу тайну в порыве чувств.

— Насколько мне известно, предложения о замужестве поступают к леди Вивьен с завидной регулярностью, — я слегка склонила голову набок, позволяя губам растянуться в едва уловимой, ядовитой усмешке. — Но, разумеется, вы ни за что не пожелаете отдать своё «сокровище» какому-нибудь дряхлому лорду с трясущимися руками и сомнительными пристрастиями. А значит… под венец вместо неё отправится семейная тень?

В глазах герцога вспыхнуло яростное, неконтролируемое пламя.

— Следи за своим поганым языком, девчонка! — рявкнул он, и в его голосе лязгнула сталь. — Для ничтожества вроде тебя, подобный союз станет величайшей, незаслуженной честью! Ты хоть раз в жизни принесешь реальную, ощутимую пользу этой семье!

Как забавно… Только благодаря моей силе и моим проклятым, вечно уставшим рукам их благородный род до сих пор не пустили по миру с сумой. И истинным ничтожеством в этой душной комнате была точно не я.

— Полагаю, мой будущий супруг ни в коем случае не должен догадываться о моём даре? — уточнила я ледяным, режущим тоном. — А значит, мне придётся с завидным постоянством возвращаться в «родное гнездо» ради продолжения сеансов исцеления для ваших нужд?

— Ты должна захлёбываться благодарностью уже за то, что тебе вообще позволят переступать порог этого дома! — процедил герцог сквозь плотно сжатые зубы, едва сдерживая желание ударить.

— О, ваша светлость… — я театрально-почтительно склонила голову, чувствуя, как внутри закипает тёмная, холодная ненависть. — Я буду несказанно, до дрожи в коленях счастлива вновь и вновь возвращаться в эти благословенные, пропитанные любовью стены.

Мои слова жалили их спесь, словно рой разъяренных ос. Я с упоением видела, как Изольда гневно поджала тонкие губы, а Альберик побелел от бессильной ярости, понимая, что за маской моей покорности скрывается откровенная насмешка.

— Уверена, кандидатура почтенного жениха и дата торжества уже утверждены без моего участия? — мой голос прозвучал вызывающе ровно, дробясь о тяжёлые своды кабинета. — В таком случае… могу ли я быть свободна, ваша светлость?

Герцог не просто разозлился — он взорвался, словно бочка с порохом, в которую подбросили факел.

— Мерзкая, неблагодарная дрянь! — взревел он, резко вскакивая с места так, что тяжёлое кресло скрежетнуло по паркету.

В его руке мгновенно оказалась тонкая гибкая указка — излюбленный инструмент для «воспитания» строптивого бастарда. Свист рассекаемого воздуха, сухой и хищный, полоснул по тишине. Первый удар обжег мои руки, вскинутые в инстинктивном жесте защиты. Резкая, ослепляющая боль вгрызлась в кожу. Ещё взмах — и предплечья вспыхнули нестерпимым, живым огнем. Третий удар, самый сокрушительный и унизительный, пришелся наотмашь по лицу. Голову мотнуло в сторону, в ушах зазвенело, а по щеке поползла пульсирующая, жгучая дорожка, быстро наливающееся багрянцем.

Я не издала ни звука. Ни единого стона или всхлипа не сорвалось с моих плотно сжатых губ. Я лишь медленно выпрямилась и посмотрела ему прямо в глаза — холодно, прямо, с той самой непокорностью, которая бесила его больше всего на свете.

— Убирайся с моих глаз, ничтожество! Вон! — его лицо исказилось в гримасе брезгливого бешенства, капля слюны вылетела из уголка рта.

Я склонилась в безупречном, изысканно-холодном поклоне, который выглядел как самая изощрённая издёвка.

— Как прикажете, ваша светлость.

Выйдя в пустой, гулкий коридор, я лишь на мгновение замерла. Торопливо, почти брезгливо стерла сочившуюся кровь рукавом платья, чувствуя, как её солоноватый, металлический привкус заливает губы. Щека горела, словно к ней приложили раскалённое клеймо, но я шла вперед, чеканя каждый шаг по мрамору. Я не оглядывалась и не позволяла плечам дрогнуть ни на дюйм.

Впереди меня ждал мой обычный, серый день. И никто в этом проклятом доме не должен был увидеть, что за маской льда скрывается буря, готовая сорваться с цепи.

***

Полночь вновь застала нас на заброшенном плацу у подножия разрушенного особняка. Луна едва пробивалась сквозь плотные заслоны туч, лишь изредка проливая серебристый, призрачный свет на пустынный двор и превращая обломки стен в причудливые, пугающие тени.

Джимми сидел на трухлявой, пахнущей прелью скамье, низко опустив голову. Его пальцы побелели — так неистово он сжимал рукояти обоих мечей, словно искал в холодном металле последнюю точку опоры в рушащемся мире. Глухая, неподъемная ярость клубилась вокруг него почти осязаемым туманом. Я видела, как ходят желваки на его застывшем лице, и знала: сейчас его терзают демоны, против которых бессильна любая сталь.

Я подошла бесшумно, словно ночной ветерок, и он медленно поднял на меня тяжёлый взгляд. В его зеленых глазах, обычно таких ясных и уверенных, сейчас плескались мутное бессилие и первобытная тревога.

— Думаю, ты слишком рано поник, Джими, — мягко произнесла я, опускаясь рядом и осторожно забирая свой клинок из его одеревеневших пальцев.

— Рано?! — он взорвался, резко перехватив мою руку. Его хватка была железной, но в ней не сквозило грубости — лишь беспредельное отчаяние. — Эли, ты хоть осознаешь масштаб катастрофы? Тебя, словно вещь, отдают в лапы чудовищу вместо этой куклы Вивьен… За похотливого, прогнившего старика! Я навел о нем справки, — его голос сорвался, вибрируя от сдерживаемого гнева. — Пять жен за двадцать лет, Элиара! И все скончались при «трагических обстоятельствах». Ты хоть слышала о его… извращенных наклонностях? Ты даже не представляешь, в какой ад тебя заживо замуровывают!

Я лишь негромко, почти беззвучно усмехнулась и ободряюще коснулась его плеча.

— Ну-ну, не сгущай краски, — я позволила себе лёгкую, обманчиво беззаботную улыбку. — Удивительно, почему ты до сих пор не сообразил: этот «ад» — наш единственный идеальный шанс.

Джим уставился на меня с таким ошеломлённым выражением лица, будто у меня в одночасье выросла вторая голова.

— Я совершенно серьёзна, — продолжила я, и в моих глазах, отражая лунный свет, вспыхнул опасный, хищный огонек. — В этом доме меня давно списали в утиль, превратив в бездушный инструмент. А теперь представь: под венец идет «Вивьен». И если она внезапно «умрёт» в особняке этого престарелого монстра… О, я бы отдала полжизни, чтобы увидеть лица моих родных!

Я подалась вперед, понижая голос до шепота:

— Маленькая куколка-Вивьен, запертая в четырёх стенах, лишённая обожания, роскошных балов и восхищенных взглядов… Она сойдет с ума от одного осознания своей ненужности. А в один из дней в утренних газетах её объявят очередной «несчастной жертвой». Мне останется лишь вернуть себе истинное лицо, назваться юношей — и путь в Академию будет чист. Карты ложатся безупречно, Джим.

Джимми тяжело вздохнул и медленно покачал головой. В отличие от меня, он не разделял этого отчаянного, граничащего с безумием восторга.

— Ты действительно веришь, что всё пройдет так гладко, Эли? — его голос звучал глухо, надтреснуто, словно старая струна. — В этом плане слишком много «если». И цена любой, даже самой ничтожной ошибки — твоя жизнь.

Я легонько толкнула его локтем, отчаянно стараясь придать своему тону хоть каплю беззаботности, которой на самом деле не чувствовала.

— Ну конечно. Должна же удача хоть раз в жизни одарить меня своей улыбкой, верно? Не всё же ей скалиться в лицо.

Парень смотрел на меня долго, не мигая. В его потемневшем взоре плескалось столько неприкрытой боли, горького бессилия и пронзительной нежности, что у меня перехватило дыхание. Это внезапное, искреннее тепло пугало меня куда сильнее, чем ледяная ярость герцога. Оно заставляло сердце биться чаще, напоминая о том, как много я могу потерять.

— Я до смерти боюсь за тебя, — прошептал он наконец. Голос его стал хриплым, сорванным от избытка чувств. — Что, если что-то пойдёт не так? Если этот ублюдок причинит тебе боль, а я… я не успею прийти на помощь?

Я улыбнулась ему — на этот раз по-настоящему, открыто и мягко. Он был единственным живым существом в этом прогнившем, насквозь фальшивом мире, которому было не всё равно. Это осознание согревало изнутри лучше самого плотного плаща.

— Всё будет хорошо, Джим, — я заговорщицки подмигнула ему, подавляя внезапную дрожь в груди. — К тому же, для пущей убедительности к леди Вивьен наверняка приставят её верного рыцаря.

Я выразительно кивнула в его сторону, видя, как он невольно выпрямил спину.

— Так что ты в любом случае будешь рядом. Если что-то пойдет не так — доблестно спасёшь свою «прекрасную даму» из беды.

Он коротко фыркнул и опустил голову, тщетно пытаясь скрыть промелькнувшее облегчение за напускным ворчанием.

— И то верно, — пробормотал он с обречённым вздохом, в котором, впрочем, уже не было прежней безнадёги.

Я поднялась на ноги, с тихим, певучим звоном вытягивая меч из ножен. Луна, окончательно вынырнувшая из-за рваных облаков, отразилась на полированной стали клинка ослепительным бликом, похожим на искру надежды.

— Ну вот и славно. Время — ресурс не вечный, Джим, а нам ещё многое нужно отточить. Давай начнем тренировку. Пока у нас есть эта ночь и крупицы сил.

Глава 4. Белое платье, чёрный подвал.

2 недели спустя. День свадьбы. 21 июня.

Две недели пролетели как в лихорадочном бреду. И вот мы собрались в кабинете «отца». В стороне, окруженный аурой отстранённого спокойствия, стоял придворный маг. Его пальцы плели в воздухе невидимые нити, сосредоточенно работая над моим будущим обликом.

Одной лишь мимолетной магии было недостаточно: её действия хватило бы едва ли на сутки, после чего морок бы развеялся, обнажив правду. Это было слишком рискованно, ведь меня выдавали замуж явно не на один день. Разумеется, я могла бы поддерживать изменяющие чары сама, но никто, кроме Джима, не догадывался о моих способностях к истинному плетению.

Для долгосрочного преображения требовался артефакт — накопитель, в структуру которого вплетены чары перевоплощения. Для меня подготовили изящные, почти невесомые серьги с мутными камнями, способными заключить моё истинное «я» в крохотную ювелирную ловушку.

Маг протянул мне украшения. Стоило вдеть швензы в уши, как по телу прокатилась волна колючего, арктического холода.

Трансформация была стремительной и болезненной. Мои пепельно-белые волосы потемнели, наливаясь тяжёлым золотом и завиваясь в густые локоны, ниспадавшие до середины спины. Глаза цвета сумеречного фиолета выцвели, обретая прозрачную травяную зелень. Рост уменьшился, плечи сузились, а фигура стала хрупкой, до тошноты кукольной.

И шрамы… они исчезли. На обманчиво гладкой коже не осталось и следа от тех ужасов, через которые я прошла. Однако, скрыв внешнюю оболочку, невозможно стереть суть. И хотя теперь я не видела своих рубцов в зеркале, я по-прежнему чувствовала каждый из них — они ныли глубоко под кожей, напоминая о пережитой боли. Это было мерзко. Словно я надела на себя чужую, липкую кожу.

Горничные засуетились вокруг, густо нанося макияж и затягивая корсет ослепительного свадебного платья. Они готовили дорогую фарфоровую куклу для витрины, вот только за кружевами и шёлком скрывался не манекен, а проданная за долги жизнь.

До начала церемонии оставалось три часа. Пользуясь суматохой, я ускользнула на чердак, в свою заброшенную каморку, чтобы забрать последние крохи личных вещей. У двери, сливаясь с тенями, меня уже ждал Джим.

— Джимми! — негромко позвала я, порывисто крутанувшись перед ним в облаке фатина и шёлка. — Ну как я тебе в новом обличье?

Он резко сжал кулаки, кадык на его горле судорожно дёрнулся.

— Хочется выколоть себе глаза, — глухо выдохнул он, отворачиваясь. — Я не могу… не могу видеть свою Эли в этом фальшивом облике высокомерной Вивьен. Это кажется осквернением.

Я горько рассмеялась, поправляя тяжёлую фату.

— Ну что ж поделать, — я грустно улыбнулась своему единственному другу. — Придётся немного потерпеть эту маску. Совсем скоро она станет погребальным саваном для леди Вивьен и моим билетом в новую жизнь.

***

До начала церемонии оставались считаные, жалкие минуты. Это была уже не жизнь — лишь обратный отсчёт.

Знойное лето вовсю заигрывало с листвой, а небо сияло такой пронзительной, глубокой синевой, что больно было смотреть. Торжество решили провести под открытым небом, у старого пруда, чья неподвижная гладь отражала солнце, точно начищенное серебряное зеркало. Вокруг царило такое безмятежное изящество, что на краткий миг я позволила себе провалиться в опасное забытье, предаваясь несбыточным грезам.

Когда-то, в далеком детстве, я действительно мечтала об этом дне… О своей свадьбе. О женихе, чей взор согревал бы преданнее солнца, чьи глаза искрились бы слезами чистого восторга, а не слезились от преклонного возраста и застарелой подагры. Но та сказка была написана для другой девочки — не для бастарда, чья судьба была предрешена ещё до рождения.

Мой взгляд невольно скользнул к алтарю, где уже ждал будущий супруг, — и ледяная реальность ударила наотмашь сильнее любой пощёчины.

Старик. Грузный, заплывший жиром, с мутными, подёрнутыми катарактой глазами и влажной, тошнотворно-сальной ухмылкой. Он был старше моего собственного отца и выглядел так, словно его лепили вслепую из прогорклого сала, чужих похотливых фантазий и непомерной гордыни, подкреплённой горой золота. Мечты, как выяснилось, тоже умеют подло плевать в лицо.

Над садом поплыла торжественная музыка, тяжёлыми аккордами возвещая о начале конца. Герцог Ванстен подошёл вплотную и рывком перехватил мою руку. Его холёные пальцы впились в мою кожу с той самой жестокой силой, которую он обычно приберегал для тайных наказаний в подвале.

— Улыбайся, дрянь, — едва слышно прошипел он, чувствительно ущипнув меня за предплечье под прикрытием кружев. — Только попробуй выкинуть фокус и опозорить моё имя перед гостями.

Я растянула губы в нежной, кроткой и безупречно покорной улыбке, как и подобает благородной леди в день венчания.

— О, не извольте беспокоиться, отец, — выдохнула я, глядя прямо перед собой. — Сегодня я сполна, до последнего медного гроша, отплачу вам за всю вашу «любовь» и заботу.

Мы медленно двинулись к алтарю. Я встала напротив своего «суженого», чувствуя, как леденеют кончики пальцев, а дыхание становится прерывистым. Оставалось вытерпеть совсем немного: позволить надеть на палец тяжёлое золотое кольцо, коснуться губами этого омерзительного человека и… навсегда оставить прошлое позади.

Первый поцелуй… При одной мысли об этом я судорожно сжала губы.

Разве о таком я грезила в своих самых сокровенных снах? Отдать это робкое прикосновение, знаменующее начало новой жизни, провонявшему насквозь старикашке?

Нет. Только не это!

Как же горько я жалела в ту секунду, что не решилась на шаг раньше. Что не поцеловала Джими под сенью старого дуба, пока у нас ещё было время. Чтобы мой первый поцелуй по праву принадлежал достойному человеку — тому, кто смотрел на меня не как на товар, а как на истинное чудо.

Священник заунывно, почти механически бубнил молитву. Его слова, пустые и безжизненные, не были способны тронуть ничью душу. Я почти не различала их смысла — в ушах стоял тяжёлый, монотонный гул, перекрываемый лишь моим собственным загнанным дыханием. Затем сквозь эту какофонию прорвался дребезжащий, старческий голос, произносящий слова брачной клятвы. Мой черед…

— Клянусь, — выдохнула я, растягивая губы в улыбке, от которой сводило судорогой всё лицо.

Холодное золото кольца скользнуло на палец, стягивая его, словно миниатюрная кандала. Теперь оставался последний, самый страшный рубеж — поцелуй. Драгоценный, невинный, единственный в своем роде… И я должна была подарить его ему?

Меня ощутимо передернуло от отвращения.

«Терпи, Элиара. Еще мгновение. Ты обязана выстоять».

Старик подался вперёд, сокращая разделявшее нас расстояние, и я явственно ощутила его затхлое, прогорклое дыхание. Наши губы вот-вот должны были соприкоснуться… Я до хруста сжала кулаки, зажмуриваясь и вопя про себя: «Прошу, пусть случится чудо! Хоть раз в моей ничтожной, загубленной жизни…»

И само небо ответило на мой безмолвный крик.

Внезапно ударил ветер. Это не был легкий, освежающий бриз погожего дня — на нас обрушилась буря, дикая, первобытная и необузданная. Я кожей чувствовала, что это не моя магия. Сила, ворвавшаяся в сад, была куда древнее, могущественнее и… чужероднее всего, что я знала.

Что за чертовщина здесь происходит?!

Небо мгновенно сгустилось, затягиваясь тяжёлыми свинцовыми тучами, словно кто-то разлил над нами ведро туши. Гости испуганно повскакали с мест, растерянно переглядываясь и вглядываясь в высь. Я тоже подняла голову — и замерла, не в силах даже вздохнуть.

Там, в разрывах облаков, буквально разрывая само пространство мощными взмахами крыльев, летел гигантский, ослепительно белоснежный дракон…

Дракон?!

Этого просто не могло быть. Последние из их рода были стёрты с лица земли ещё столетие назад, превратившись в пыльные легенды…

С каждым мощным взмахом исполинских крыльев он неумолимо приближался, а его глаза, полыхающие расплавленным рубиновым огнём, были прикованы к одной лишь мне. Когда он раскрыл когтистые лапы, в голове пронеслась единственная отчётливая мысль: «Добыча сегодня — я».

«Не совсем о таком чуде я молила небо… — мелькнула горькая усмешка. — В следующий раз, Элиара, формулируй желания аккуратнее».

Будь на моём месте настоящая Вивьен, она бы давно лишилась чувств от одного только вида чешуйчатого брюха. Но я — не она. Я заставила себя смотреть. Видела, как стремительно уменьшается земля, превращаясь в лоскутное одеяло. Чувствовала, как волосы бешено путаются на штормовом ветру, хлеща по лицу. Наблюдала, как мимо испуганными искрами проносятся птицы — одна едва не врезалась мне в плечо. И, о, венчание удалось на славу… Я умудрилась проглотить парочку насекомых, пока мы пронзали облака. Великолепный день, ничего не скажешь!

Дракон начал стремительное снижение к величественным руинам старинного замка. Когда-то эти стены принадлежали древней династии Древарн — истинным владыкам, людям-драконам, правившим страной до своего кровавого падения. Теперь мертвые камни словно вновь обрели голос.

Значит, кто-то из них всё же уцелел… И решил заявить о себе самым эффектным и пугающим способом. От всей этой затеи за версту несло грядущим дворцовым переворотом.

Крылья резко хлопнули, гася инерцию, и меня бесцеремонно сбросили вниз, точно мешок с ненужным хламом. Благородно, чёртова ящерица!

Я успела выставить магический барьер в долю секунды до столкновения, смягчая падение, но удар всё равно вышел сокрушительным. Земля встретила меня жёстко, выбив из груди остатки воздуха. Когда я с трудом разомкнула веки, вокруг клубилась серая пыль, а над головой смыкался тяжёлый свод полумрака — мы были внутри какой-то постройки.

Превозмогая боль в ребрах, я начала подниматься, как вдруг — резкий удар по затылку. Мир на мгновение поплыл. Я рывком обернулась, и парень, державший дубинку, даже вздрогнул от моего яростного взгляда.

«Ага. Значит, вам нужно беспомощное, запуганное тело? Будет вам тело», — я прикрыла глаза и демонстративно рухнула обратно, имитируя глубокий обморок.

— Господин, куда её? — донесся до меня испуганный шёпот паренька.

— В подвал, — раздался за моей спиной низкий, рокочущий голос. От его ледяного холода по коже невольно пробежали мурашки.

Безумно хотелось приоткрыть хотя бы один глаз и украдкой взглянуть на него — на это чешуйчатое недоразумение в человеческом обличье. Но раз уж они решили, что я должна пребывать в глубоком обмороке, пусть будет так. В этой игре безбилетнику лучше помалкивать.

Парень-слуга предпринял неуклюжую попытку поднять меня, но лишь натужно закряхтел.

— Ты чего там возишься? — нетерпеливо рыкнул тот самый низкий голос, от которого по затылку пробежал неприятный холодок.

— Она… она тяжелее, чем кажется на вид, господин, — испуганно пролепетал бедняга, тщетно пытаясь совладать с моим телом.

Я внутренне ухмыльнулась, оценив иронию. Разумеется, я не была той эфемерной, почти невесомой Вивьен, чей облик сейчас носила. Мои кости, закаленные тренировками, и магическая плотность бастарда плохо поддавались иллюзиям лёгкости.

Раздался тяжёлый, раздраженный вздох, за которым последовали уверенные, властные шаги. Секунда — и меня с пугающей легкостью подхватили сильные, как стальные обручи, руки. Для этого человека — или кем он там был — я не весила ровным счетом ничего. Он нёс меня уверенно, сквозь густеющий сумрак, и я кожей чувствовала исходящий от него жар, совершенно не созвучный с прохладой замка.

«Что ж… Добро пожаловать в новую реальность, Элиара. Посмотрим, какие здесь правила».

Меня несли всё ниже и ниже. С каждым пройденным пролётом воздух становился холоднее, пропитываясь запахом сырого камня и вековой пыли.

Наконец движение прекратилось. Меня не просто опустили — меня бесцеремонно швырнули на ледяной пол, словно мешок с ненужным тряпьем. Из темноты донесся резкий, оглушительный лязг: тяжёлая железная решётка с титаническим усилием встала на место.

— Как только эта кукла придет в себя — зови, — прогремел голос над самой головой.

Это не было обычной речью. Это был рык, хриплый и вибрирующий, будто вырванный из самой груди древнего, изголодавшегося чудовища. Дракон… Внутри этого мужчины определенно билось сердце зверя.

— Да, господин, — подобострастно отозвался паренек.

Звук их шагов начал медленно затихать в коридоре.

Ну что ж… Сколько полагается благовоспитанной леди пролежать без сознания после похищения легендарным монстром? Минут десять? Думаю, для приличия хватит. А пока я просто переведу дух и попробую понять, в какую часть ада меня забросило на этот раз.

Глава 5. Драконье гостеприимство.

***

Пробуждение оказалось прозаичным: чьи-то неуклюжие пощёчины и бесцеремонная тряска за плечо заставили меня вынырнуть из забытья. Распахнув глаза, я увидела перед собой юношу — на вид едва ли старше меня. Высокий, угловатый, с вихром растрёпанных тёмных волос и печатью крайней растерянности на лице.

«Я что… действительно уснула? — пронеслось в голове с коротким смешком. — Ничего не скажешь, перевела дух в логове врага. Браво, Элиара».

— Господин, она пришла в себя! — звонко выкрикнул парень, оглядываясь через плечо.

Я проследила за его жестом, но резкий, ослепительный свет факела мешал разобрать детали. Однако тяжёлые, размеренные шаги, от которых, казалось, вибрировал сам фундамент замка, подсказали: хозяин приближается.

И вот он предстал передо мной. «Дракон».

Пришлось изрядно задрать голову — настолько он возвышался надо мной, подавляя своей мощью. Но внезапно он стремительно опустился сгибая ноги в коленях, сокращая расстояние, и грубо перехватил мой подбородок своими сильными, горячими пальцами. Его прикосновение было властным, почти обжигающим, словно по моей коже провели раскаленным металлом.

Я наконец смогла рассмотреть его лицо.

Красные глаза, горящие в полумраке подземелья, как два расплавленных рубина. Волосы цвета свежевыпавшего снега — густые, дерзко растрёпанные, обрамляющие лицо серебристым ореолом. Вот, значит, почему в небе парил именно белый дракон.

Черты его лица были резкими, породистыми и красивыми до боли. Ни в одном из своих самых смелых снов я не могла вообразить мужчину столь притягательного и одновременно смертельно опасного. От него веяло первобытной силой и веками одиночества.

— Ну, здравствуй, Вивьен Ванстен, — его голос всё так же напоминал приглушенное рычание, глубокое и рокочущее, перекатывающееся эхом по замшелым сводам. — Ты и вправду редкая красавица.

Он отпустил мой подбородок резким, почти брезгливым движением, словно избавлялся от надоевшей безделушки. Со скрипом подвинув ко мне старый, изъеденный временем стул, он бросил короткое:

— Садись.

Я подчинилась без лишних слов. Сидеть на ледяных камнях в тонком свадебном шёлке — удовольствие сомнительное. Он выпрямился во весь рост, нависая надо мной, словно грозовая туча, готовая вот-вот разразиться молниями. Атмосфера в подвале стала настолько густой, что воздух, казалось, можно было резать ножом.

— Полагаю, твой отец явится за тобой не позже, чем через три дня, — произнес он, и в его голосе просквозила холодная уверенность. — А пока тебе придется погостить в этих стенах.

Я не выдержала. Тихий, сухой смешок сорвался с моих губ прежде, чем я успела его подавить.

Дракон резко вскинул бровь, метнув в меня недоумённый, колючий взгляд. И вдруг плотину внутри меня прорвало. Всё естество затопило каким-то диким, почти истерическим весельем. Я расхохоталась — громко, надрывно, до боли в ребрах, словно последняя сумасшедшая. Видимо, затяжной стресс и этот нелепый спектакль окончательно выжгли мне предохранители.

Я краем глаза заметила, как дракон и его юный приспешник обменялись растерянными взглядами. Мальчишка виновато переступил с ноги на ногу, не понимая, что со мной происходит.

— Может… я всё-таки слишком сильно приложил её дубинкой? — пробормотал он, воровато опуская глаза.

Это стало последней каплей. Я зашлась в новом приступе хохота, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы, размывая свадебный грим.

Наконец, с трудом отдышавшись, я утёрла лицо тыльной стороной ладони и подняла прямой, дерзкий взор на своих похитителей.

— Простите мою несдержанность, господин дракон, — промолвила я, всё ещё давясь короткими смешками. — Просто… ваша шутка про моего отца оказалась настолько удачной, что я не смогла устоять.

На лице мужчины на миг промелькнуло раздражение, точно грозовая тень, а в рубиновых глубинах глаз вспыхнула сдержанная ярость. Он явно не привык к такой реакции от своих жертв.

— Вы похитили меня из земель Ванстенов, — начала я, и мой голос теперь звучал пугающе спокойно, почти насмешливо. — Очевидно, ваш выбор пал на нас, потому что наш род ближе всех стоит к королевской крови. И когда ещё мог представиться столь эффектный момент заявить о своем триумфальном возвращении, если не на пышном венчании дочери герцога?

Я видела, как он едва заметно напрягся; каждое моё слово било точно в цель. Но я продолжала, упиваясь собственной дерзостью и крахом их безупречного плана:

— Ваш замысел прозрачен. Считалось, что прежние владыки этих краев давно истреблены… И всё же вы — живое доказательство обратного. Вы выбрали идеальную сцену, чтобы напомнить миру о себе. Но, боюсь, мне придется нанести сокрушительный удар по вашим ожиданиям, — я склонила голову набок, одарив его улыбкой — полупрезрительной, полусочувственной. — Мой отец за мной не придет. Ни через три дня, ни через год.

Красноглазый угрожающе сократил дистанцию, нависая надо мной всей своей мощью. Воздух вокруг него, казалось, начал вибрировать от подавляемой силы.

— Неужели вы всерьез полагали, — я усмехнулась, и в моём голосе отчетливо зазвенела накопленная годами горечь, — что великий герцог Ванстен выдал бы свою обожаемую дочь замуж за старого, выжившего из ума богача со скверной репутацией?

— Но при всём этом… ты стояла у алтаря, — хрипло бросил дракон, впиваясь взглядом в моё лицо, словно пытаясь разглядеть правду за маской магии.

— Ну, я ведь и не утверждала, что я — та самая обожаемая дочь, — я спокойным, почти будничным жестом коснулась ушей и сняла тонкие золотые серьги.

В то же мгновение магическая иллюзия осыпалась к моим ногам безжизненной сухой пылью. Золотистые локоны поблекли, тая на глазах, и на их месте проявилось моё истинное «я». Белоснежные, как свежий излом кости, волосы тяжёлым каскадом рассыпались по плечам, а глаза вернули свой природный, глубокий фиолетовый оттенок. Перед похитителями теперь стояла не изнеженная кукла, а измождённая девушка в истёртом платье, ни капли не похожая на сияющую жемчужину герцогского дома.

Юный приспешник дракона вскрикнул и непроизвольно прикрыл рот ладонью от изумления. Какое забавное, почти детское потрясение… А вот сам хозяин… Его взгляд превратился в два раскалённых клинка, которые, казалось, заживо рвали меня на части.

В следующее мгновение его тяжёлая ладонь стальными тисками сомкнулась на моей шее. Воздух с хрипом вырвался из легких, перед глазами поплыли тёмные пятна.

— Кто ты такая?! — прорычал он, впиваясь в меня своими кроваво-красными глазами, в которых бушевал настоящий шторм.

Я заставила свои губы растянуться в подобии улыбки, насколько позволяла эта удушающая хватка.

— Трудновато… поддерживать беседу… когда тебя лишают возможности дышать, господин дракон, — едва слышно прохрипела я.

Он резко разжал пальцы, и я судорожно глотнула холодный воздух подвала. Его взор оставался таким тяжёлым и испепеляющим, что, будь у него такая власть, я бы в ту же секунду обратилась в горстку пепла.

— Моё имя — Элиара Ванстен, — выдохнула я, медленно выпрямляя затекшую спину и возвращая себе остатки достоинства.

— У герцога Ванстена лишь одна дочь! — рявкнул он, и его голос прозвучал так, словно был обуглен до самой сердцевины яростью.

— Законная — да, одна, — согласилась я с лёгкой, почти призрачной улыбкой. — А я… я лишь внебрачное отродье. Позорное пятно, которое годами старательно прятали под замком. Меня нет ни в одном государственном реестре, о моём существовании знали только холодные стены родового гнезда да его немногословные обитатели. Так что, увы, господин, я — вовсе не тот ценный заложник, ради которого герцог станет рисковать хоть одним золотым из своей казны.

В его глазах на мгновение вспыхнула холодная, леденящая кровь решимость.

— Значит, ты абсолютно бесполезна, — медленно, чеканя каждое слово, произнес он. — В таком случае я подвергну тебя самым изощрённым пыткам… А после брошу твоё истерзанное тело у порога Ванстенов, чтобы они воочию увидели, какая участь уготована каждому из их проклятого рода.

Я не выдержала и снова рассмеялась — искренне и горько. Дракон, чьё терпение окончательно лопнуло, вновь стиснул мою шею с новой, сокрушительной силой.

— Что же тебя так забавляет, девчонка?! — прорычал он, и в этом звуке вибрировала хищная, первобытная ярость, готовая сорваться с цепи.

«Ц, какой грубиян… — пронеслось в мыслях. — Впрочем, легенды не лгали: драконья кровь закипает мгновенно». Я не пыталась вырваться, лишь смотрела ему прямо в глаза, не мигая, пока его пальцы безжалостными тисками сжимали моё горло.

— Вы удивительно красивы, господин дракон, — прошептала я, позволив искренней, безмятежной улыбке коснуться губ.

А почему бы и нет? Если этот мужчина вознамерился оборвать мою жизнь прямо здесь, в сыром подземелье, разве я не имею права напоследок озвучить очевидную истину?

Он разжал пальцы так резко, что я покачнулась, судорожно хватая ртом холодный воздух.

— Ты совершенно лишилась рассудка?! — взорвался он, отступая на шаг, словно столкнулся с чем-то запредельным.

— Ну к чему этот гнев, господин дракон? — я невинно развела руками, наслаждаясь его замешательством. — Я всего лишь отвесила вам заслуженный комплимент. Неужели в вашем замке восхищение считается государственным преступлением?

Я чуть склонила голову набок, с исследовательским интересом наблюдая, как напряжённая линия его широких плеч едва заметно дрогнула.

— И насчет ваших угроз о пытках… — тихо, почти интимно добавила я. — Они лишены всякого смысла. Видите ли, истязания эффективны лишь тогда, когда пленник до дрожи боится боли. А я… я её почти не чувствую. Она стала моей тенью слишком давно. Поверьте, я не доставлю вам удовольствия своими страданиями.

— Ты слишком дерзка для той, чья нить жизни вот-вот оборвётся, — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. Его алые глаза полыхали, словно угли в кузнечном горне.

Я молча усмехнулась. Тонкие пальцы уверенно потянули за шнуровку, и тяжёлое, расшитое жемчугом свадебное платье бесформенной грудой осело у моих ног. Я осталась стоять перед ними в одном лишь тонком нижнем белье, безжалостно выставляя напоказ своё тело. Оно было изуродовано: исполосовано сетью бледных шрамов от плетей, рваными отметинами ножей и уродливыми пятнами старых ожогов. Настоящая карта боли, написанная рукой моей «семьи».

Юный помощник дракона густо покраснел и судорожно отвернулся, прикрыв глаза ладонью от неловкости.

А дракон смотрел. Жадно, не отводя тяжёлого, свинцового взгляда. Я сделала медленный, плавный шаг навстречу, сокращая дистанцию до предела.

— Скажите мне, господин дракон, — мой голос стал мягким, почти ласковым, проникающим под самую кожу, — человек, носящий на себе такую летопись… разве может он бояться смерти?

Я улыбнулась — искренне, почти светло, смакуя каждое мгновение этого странного противостояния.

— Я давно нуждаюсь в ней, — прошептала я, глядя ему прямо в зрачки. — Прошу вас, подарите мне эту милость.

Я смело перехватила его руку — тяжёлую, горячую, до белизны в костяшках сжавшую рукоять кинжала. Медленно, дюйм за дюймом, я сама направила острие себе в сердце, чувствуя, как холодная сталь щекочет кожу.

— Сумасшедшая… — с нескрываемым раздражением выплюнул дракон.

Он резко вырвал руку и с сухим щелчком вогнал клинок обратно в ножны. Его алые глаза полыхнули ледяным презрением, смешанным с чем-то похожим на брезгливость.

— Бесполезный мусор… Будешь гнить здесь, пока плесень не разъест твои кости, — отрезал он.

Развернувшись, он стремительно вышел, и тяжёлая дубовая дверь захлопнулась с оглушительным грохотом. Вслед за ним, словно испуганная тень, шмыгнул и его верный слуга. В каземате воцарилась вязкая, давящая тишина.

Я тяжело вздохнула и опустилась на ветхую, пахнущую сыростью кушетку. Каменный мешок темницы казался примитивным подражанием подвалам моего отца — у того фантазия работала куда изящнее и страшнее.

— Подвал… Как скучно, — усмехнулась я себе под нос, рассматривая облупившуюся кладку стен. — Могли бы придумать что-нибудь пооригинальнее для «опасного» бастарда.

Я уже подняла руку, намереваясь сплести из магического эфира хотя бы подобие платья, как вдруг в коридоре послышались шаги. Лёгкие, неуверенные, почти неслышные. Неужели паренек решился вернуться?

Спустя мгновение у решётки действительно появился тот самый юноша. Он выглядел окончательно смущённым, прятал взгляд и судорожно прижимал к груди аккуратный сверток ткани. К моему удивлению, он не просто подошёл, а дрожащими руками отпёр замок.

— Наденьте это… пожалуйста, — пробормотал он, поспешно отворачиваясь к стене и протягивая мне свёрток на вытянутой руке.

— Ты на редкость забавный, — я не удержалась от смешка, наблюдая, как кончики его ушей мгновенно заливаются пунцовой краской. — Скажи на милость, зачем отпирать дверь? Ты ведь мог просто просунуть одежду сквозь прутья. Не боишься, что я сбегу или… покусаю тебя?

— Господин велел… привести вас в надлежащий вид, — растерянно отозвался он, не меняя позы. — И немедленно сопроводить к нему в кабинет.

— О как? — я иронично выгнула бровь, принимая мягкую ткань. — Какая стремительная смена декораций. Всего пару минут назад он с истинно драконьим пафосом обещал мне вечное гниение в этой дыре. Кажется, у твоего хозяина весьма переменчивый нрав.

— Господин… он просто немного погорячился, — едва слышно пробормотал парень, краснея ещё гуще, до самых корней волос.

— Ясненько, — я лишь безразлично пожала плечами, принимая его неловкое оправдание.

Я быстро облачилась в предложенные вещи: удобные, не стесняющие движений штаны и простую рубаху из добротного полотна. Одежда пахла удивительно приятно — чем-то чистым и чуть терпким, словно высушенной на солнце травой. Закончив с туалетом, я последовала за своим безмолвным провожатым вверх по винтовой лестнице.

— А как тебя зовут? — спросила я, когда наши шаги гулко зазвучали в бесконечном коридоре.

— Абий, — тихо, почти шёпотом отозвался он.

— Красивое имя. Редкое, — искренне заметила я, стараясь немного разрядить обстановку.

— С-спасибо… — паренёк заикнулся, явно не привыкший к светским беседам с пленницами.

Мы шли дальше, и чем больше я оглядывалась по сторонам, тем сильнее росло моё изумление. Вместо сырых казематов, крыс и заброшенных, пахнущих плесенью переходов моему взору открывались безупречно чистые полы, дорогие расшитые ковры, заглушавшие шаги, и стены, украшенные искусными полотнами. Массивные люстры, кованые мастерами прошлого, заливали пространство мягким, янтарным светом.

Казалось, стоило мне подняться из подвала, как я очутилась в совершенно ином мире, где не было места жестокости Ванстенов.

На втором этаже Абий остановился у массивной двери из мореного дуба и коротким кивком пригласил меня войти. Я сделала осторожный шаг внутрь, ожидая увидеть допросную или очередной кабинет-клетку. Но комната оказалась просторной и залитой светом. Тёплые бежевые стены, изысканная мебель с изогнутыми ножками, высокое окно, за которым угадывался изящный балкон. Каждая мелочь здесь дышала утончённостью и неброской роскошью. Я озадаченно замерла на пороге, чувствуя себя здесь совершенно чужой. Нет, это определенно какая-то нелепая ошибка. Меня привели не по адресу.

Я уже развернулась, намереваясь выйти и окликнуть Абия, как вдруг за спиной раздался мягкий, мелодичный женский голос:

— Госпожа Элиара? — осторожно позвал кто-то.

Я резко обернулась, едва не запутавшись в собственных ногах. Передо мной стояла девушка в аккуратной форме служанки — миниатюрная, с копной огненно-рыжих волос и огромными, как у испуганной лани, карими глазами. На вид ей было не больше восемнадцати. Она робко улыбалась, склонив голову в изящном, почтительном поклоне.

Она поклонилась? Мне? Я невольно моргнула, окончательно сбитая с толку. Говорят, это я лишилась рассудка, но происходящее вокруг напоминало коллективное помешательство.

— А тебя как зовут? — осторожно поинтересовалась я, пристально разглядывая девушку, словно диковинное существо.

— Мари, госпожа, — отозвалась она с едва заметным придыханием, прижимая ладони к переднику.

Слово «госпожа» хлестнуло по ушам, точно невидимая плеть. Я едва подавила кривую, горькую усмешку, рвавшуюся наружу. Всю жизнь я была призраком на задворках величия Ванстенов, а теперь служанка дракона обращалась ко мне так, словно я — центр мироздания.

— Я подготовила для вас ванну, — продолжала Мари, лучась радушием. — Позвольте, я помогу вам смыть дорожную пыль и привести себя в порядок.

Помочь принять ванну? Ну надо же, какая ирония. Что-то новенькое в моем списке «унижений». Будь я законной дочерью герцога, а не его вечным изгоем, подобная забота была бы в порядке вещей — у аристократов даже интимность превращена в церемонию напоказ. Но для меня, привыкшей смывать грязь ледяной водой из корыта на чердаке, это казалось верхом сюрреализма.

— Хорошо, Мари. Веди, — коротко бросила я, принимая правила игры.

Раз уж меня решили «облагородить» перед аудиенцией, сопротивляться бессмысленно. Худшее, на что способен мой похититель, — это лишить меня жизни, но, полагаю, дракон уже уяснил: смерть меня не пугает, а скорее манит своим спокойствием. Внутри шевельнулось колючее любопытство: к чему эта внезапная перемена декораций? Сначала — сырой застенок и обещание гниения заживо, теперь — шелка и горячая вода. Что за козырь он прячет в рукаве своего камзола? Впрочем, неважно. Главное, чтобы его новым планом не оказалось моё триумфальное возвращение в цепкие руки герцогской семейки. Всё остальное — подвалы, драконы, перевороты — я как-нибудь переживу.

***

Ванная комната встретила меня обволакивающим теплом и густым, обжигающим паром, в который вплетались тонкие цветочные ароматы. Значит, вода будет по-настоящему горячей. Кажется, сегодня на моей улице впервые за долгие годы наступил крошечный праздник.

— Госпожа, позвольте… я помогу вам снять рубаху, — нерешительно предложила Мари, замирая в ожидании.

— Спасибо, Мари. Я справлюсь сама, — мягко отозвалась я, стараясь не обидеть её отказом.

Когда ткань соскользнула с моих плеч, я услышала за спиной короткий, прерывистый вздох. Девушка увидела мои шрамы. Что ж, я меньше всего на свете хотела её пугать этим жутким «узором». Я поспешно отвернулась, не желая ловить в зеркальном отражении её жалость или, что ещё хуже, ледяной страх.

Мари робко подала мне руку, помогая опуститься в мраморную чашу. Горячая вода хищно лизнула ещё не до конца затянувшиеся раны, и я до хруста сжала зубы, с трудом подавляя стон.

— Госпожа… вам не больно? Ваши… шрамы, — тихо и пугающе осторожно спросила девушка, боясь даже коснуться моей кожи.

— Не беспокойся, Мари. Они уже давно не болят, — солгала я, глядя на танцующий пар.

На самом деле рубцы нещадно саднили, пульсируя от жара, но мне не хотелось расстраивать эту девушку, которая с таким искренним старанием готовила для меня эту купель.

Мари бережно вымыла мне волосы, втирая в локоны благовонные масла. Её движения были настолько аккуратными и трепетными, что на мгновение я позволила себе закрыть глаза и поверить в иллюзию: будто я здесь — желанная и важная гостья, а не только что привезенная в кандалах пленница.

Когда ритуал омовения был окончен, Мари помогла мне выбраться на прохладный кафель, подставила мягкие тапочки и чуть дрожащими руками протянула белоснежную сорочку из тончайшего хлопка. Мы вернулись в ту самую изящную, залитую светом комнату. Я до последней секунды ждала подвоха. Думала, что ванна была лишь краткой милостью, после которой меня под конвоем выведут в другие покои — привычно неприглядные, пыльные и ледяные. Но нет, тепло этого места всё ещё принадлежало мне.

Мари усадила меня перед массивным трюмо и принялась сушить мои волосы полотенцем, бережно распутывая каждую прядь, словно боялась, что с моей головы упадет хоть один драгоценный волосок.

По комнате плыли ароматы полевых цветов, экзотических пряностей и чего-то неуловимо домашнего, уютного. Я с тайным интересом вдыхала запахи духов, которые она предлагала. Прежде я никогда не смела даже прикасаться к подобным флаконам. Обычной служанке не положено пахнуть роскошью, а купить дешёвый флакончик у какой-нибудь уличной старушки было слишком рискованно. Лишний аромат выдал бы мои вылазки быстрее, чем скрип половиц, и тогда к «позорному отродью» приставили бы стражу, окончательно перекрыв кислород.

Но здесь, в этом странном замке, я впервые могла пахнуть не гарью и пылью, а чем-то сладким.

Но несмотря на обволакивающее тепло и непривычный уют, меня не покидало липкое, навязчивое предчувствие: меня к чему-то готовили, причем слишком уж усердно. В моём понимании «привести в порядок» означало смыть дорожную грязь и сменить лохмотья на чистую одежду. К чему тогда все эти втирания драгоценных масел в волосы и капли духов на кожу?

Но больше всего меня тревожили наряды, развешанные на ширме позади трюмо. Они выглядели… вызывающе? Слишком тонкими, слишком откровенными. В этом сквозила какая-то неправильность, пугающий подтекст.

— Мари? — негромко окликнула я девушку, когда гребень в очередной раз скользнул по моим влажным прядям.

— Да, госпожа? — отозвалась она, лучась мягкой улыбкой.

— Зачем господин дракон меня позвал?

— Я не знаю, госпожа, — Мари чуть покраснела, старательно отводя глаза. — Мой приказ был прост: омовение, опрятный вид и сопровождение в его кабинет.

— И нарядить меня в это? — я выразительно указала на полупрозрачные, почти бесстыдные платья, от одного взгляда на которые хотелось забиться в самый тёмный угол и не высовываться.

— О, нет-нет, что вы! — поспешно замахала руками служанка. — Эти наряды… они на будущее.

«Будущее?» Лёд мгновенно сковал мои мысли. Для какого такого будущего мне могли понадобиться подобные тряпки? Однако, присмотревшись к ним внимательнее, я поняла: они никогда не сели бы на мою фигуру. Зато идеально подчеркнули бы формы кого-то вроде… Вивьен.

Я едва сдержала едкий смешок. Похоже, чешуйчатый лорд — скрытый эстет с сомнительными вкусами, собиравшийся выставить мою сестру в подобном свете после темницы. Либо он, как и большинство мужчин, когда-то пал жертвой её ангельского личика, а статус дочери Ванстена стал лишь удачным дополнением к его — теперь уже рухнувшему — плану. Что ж, тем лучше: по крайней мере, мне не придется втискиваться в это недоразумение.

Я опустила веки, позволяя Мари завершить образ. Девушка бережно нанесла легкие штрихи макияжа, лишь подчеркнув глубину моих глаз и естественный румянец. Затем она выбрала для меня платье из тяжёлой темно-синей ткани. Мягкий бархат приятно холодил кожу, ложась свободными, благородными складками. Фасон был безупречен: он скрывал мои шрамы, но не делал фигуру бесформенной. Длинные рукава деликатно обнимали запястья, а скромный вырез был украшен тончайшей серебряной вышивкой. Узкий пояс на талии лишь слегка обозначал силуэт.

Когда я наконец взглянула в зеркало, сердце на миг предательски дрогнуло. Впервые за долгие, бесконечные годы я увидела в отражении не забитую пленницу и не выброшенную за ненадобностью вещь… а девушку. Живую. Настоящую. Почти прекрасную.

Мари поправила выбившуюся прядь у моего лица; её прикосновение было осторожным, исполненным почти религиозного благоговения.

— Вы удивительно красивая, госпожа, — прошептала она.

Я лишь слабо, надломлено улыбнулась в ответ, боясь спугнуть это мимолетное видение.

Глава 6. Тень Графа Варна.

***

Завершив последние приготовления, Мари проводила меня на третий этаж. Мы остановились в самом конце коридора перед массивной дубовой дверью, украшенной причудливой резьбой. Служанка лишь ободряюще улыбнулась и бесшумно исчезла, оставив меня наедине с гнетущей неопределённостью.

Не решаясь войти сразу, я замерла, разглядывая изысканный интерьер: живописные полотна, изящные вазы с цветами и прочие атрибуты роскоши, вдыхавшие жизнь в холодный камень стен. Взгляд скользнул к окну — снаружи царила непроглядная тьма, и лишь где-то на самом горизонте едва теплились огни ночного города.

Это подтверждало мои догадки: мы не в родовом гнезде Древарнов. Город вокруг их руин давно обратился в пепел и прах, а значит, я в совершенно ином, тайном поместье. Занятно…

Сделав глубокий вдох, я коротко постучала. Дверь поддалась, и я переступила порог.

Хозяин замка замер у окна. Его высокая фигура с копной белоснежных волос казалась неподвижным изваянием на фоне ночи. Сложив руки за спиной, он угрюмо всматривался в стекло, которое в этот час превратилось в тёмное зеркало. В нём отчетливо отражалось моё лицо — он видел каждый мой шаг, каждое движение.

Что же ему от меня нужно?

Ещё недавно его голос сочился ядом и яростью. Он клеймил меня «бесполезным хламом», раз я не Вивьен, и обещал, что я сгнию в сыром подземелье. Но теперь я стою здесь: отмытая от пыли, благоухающая цветочными маслами и облачённая в шёлк, в ожидании, когда же он соизволит объясниться.

Зачем было превращать «мусор» в подобие придворной дамы? К чему этот маскарад с «редкой куклой»?

Шёлк платья непривычно ласкал кожу, аромат дорогого масла казался слишком приторным. Я чувствовала себя чужой в этом образе, словно меня вывернули наизнанку, нацепив маску, которая мне не по размеру. В воздухе отчётливо пахло подвохом, и мой инстинкт, отточенный годами выживания, буквально кричал об опасности.

— Садись, — раздался глухой, почти звериный рокот.

Я невольно вздрогнула от неожиданности. Взгляд заметался по комнате: кресла, стулья, тяжелый диван…

— На диван, — раздражённо уточнил он, наконец оборачиваясь.

Я подчинилась. Опустилась на край, сложив руки на коленях — покорно, как в детстве, когда ожидала очередного удара или выговора. Он сел напротив — пугающе холодный, собранный, и вонзил в меня свой пронзительный, изучающий взгляд.

Молчание затягивалось, становясь невыносимым, почти осязаемым. Оно давило на плечи, заставляя сердце биться чаще, пока, наконец, я не выдержала. Гордость и затаённая обида заставили меня заговорить первой.

— И что же господину дракону понадобилось от столь «ничтожного создания», как я? — мой голос прозвучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало. — Ради чего был устроен этот маскарад с нарядами?

Он лишь слегка прищурился. В его алых глазах отразилось сомнение: он словно взвешивал на невидимых весах — стою ли я того, чтобы говорить со мной на равных, или я лишь пешка в его большой игре.

— Раз ты сама признала, что отец не станет тебя искать… Раз твоя семья не ценит твою жизнь, — он произнес это спокойно, но в каждом слове звенела сталь, — значит, отныне ты принадлежишь мне. Ты будешь работать на меня.

Я иронично вскинула брови, оправив подол дорогого платья.

— В таком наряде? У вас весьма специфическое представление о форме для служанок. Значит, «работа» подразумевается… иного рода?

Он хмыкнул, и в этом звуке проскользнула тень невольного уважения.

— Ты слишком проницательна для «отброса», — признал он, поднимаясь с места.

Мужчина медленно обогнул стол. Его высокая фигура заслонила свет свечей, и тень легла на меня, тяжёлая и тёмная, словно раскинутое крыло.

— Ты права. Похищение «Вивьен» было жестом. Громким символом. Мир должен содрогнуться от вести, что истинный наследник жив. Я не рвусь на трон, но если он внезапно опустеет, мне не помешают союзники. Особенно те, кто умеет управлять людьми и землями. Но есть и другая цель…

Он подошел почти вплотную. Воздух вокруг него казался наэлектризованным.

— Мне нужен наследник. Дитя-полукровка, в чьих жилах сольются капли герцогской крови и древняя мощь драконов. Наследник двух миров.

Он усмехнулся — хищно, без тени стыда или сострадания.

— Будь ты настоящей Вивьен, ты стала бы идеальным ключом к власти её семьи. Но и ты, как выяснилось, не совсем бесполезна. В тебе течет та же кровь Ванстенов.

Я горько усмехнулась, чувствуя, как внутри всё леденеет.

— Так вот каков ваш план… Вы хотите, чтобы я принесла вам плод? Думаете, это вообще возможно? — я в упор посмотрела в его пугающие глаза. — Вы видели мои шрамы. После того, что со мной творили годами… я сомневаюсь, что вообще способна выносить дитя. Тем более от дракона. Если бы на моем месте была хрупкая Вивьен, она бы, скорее всего, не пережила родов. А я… я рискую погибнуть ещё в тот миг, когда эта жизнь во мне только зародится.

Мужчина не ответил. Лишь замер, впиваясь в меня тяжёлым, немигающим взглядом, словно пытался вычленить ложь из моего лица.

А ложь была. Тонкая, искусно сотканная, подобно невидимой паутине. Я прекрасно знала свои силы: мой дар был достаточно велик, чтобы защитить и меня, и потенциальное дитя от любых рисков. Но об этом «господину дракону» знать не обязательно. Я не собиралась покорно вплетаться в его генетические интриги и становиться живым сосудом для его амбиций.

— Так что, увы, — я едва заметно склонила голову, позволив тени вежливой улыбки коснуться губ. — В этом вопросе я бессильна вам помочь.

Впервые за весь вечер на его лице отразилась не холодная ярость и не сухой расчет, а мимолетная, едва уловимая… досада. Словно безупречный план в его голове только что дал трещину.

— Однако, как вы сами изволили заметить, я не обделена умом, — я заговорила тише, вкладывая в каждое слово всё достоинство, что у меня осталось. — И, смею заверить, я поразительно быстро учусь. Пусть я не гожусь на роль матери вашего наследника, это вовсе не делает меня бесполезной. Я могу служить вам иначе. Испытайте меня, давайте любые поручения — и вы убедитесь, что я справлюсь с чем угодно.

Слова лились легко, становясь моим щитом и мечом одновременно. Если судьба бросила меня в эту игру, я не стану покорной игрушкой. Я буду пешкой, которая сама выбирает клетку на доске. В конце концов, если он когда-нибудь вернет себе трон, принадлежащий ему по праву крови, роль верного соратника при таком правителе — не самая худшая участь. Возможно, лучшая из всех, что когда-либо сулила мне жизнь.

— А с тем, чего я пока не знаю, — добавила я, позволив себе лёгкую, почти дерзкую полуулыбку, — я разберусь в кратчайшие сроки. Я стану лучшей. К тому же… рискну предположить, что в вашем человеческом облике мало кто способен распознать дракона.

Я выдержала паузу, наблюдая за его реакцией, и продолжила:

— Мою дорогую сестрицу «похитили», не так ли? Весь мир уверен в этом. Вы могли бы явиться к Ванстенам в образе благородного спасителя. Бедняжка Вивьен сейчас томится в особняке под замком, словно птица в клетке… Освободите её, и вы получите преданную поклонницу. Моя сестра падка на красивых и сильных мужчин, а вы, простите за прямоту, подходите под этот стандарт идеально.

Дракон смотрел на меня с таким выражением, будто я только что предложила ему совершить нечто совершенно безумное и нелепое.

— Вы могли бы жениться на ней официально, без всяких похищений и тайн. И законный наследник не заставил бы себя ждать. А я… — я хитро прищурилась, — я могла бы стать вашей сестрой. Или, если угодно, дочерью. Взгляните сами: у нас даже цвет волос совпадает. Весьма убедительно, не находите? В таком статусе мне будет куда проще появляться при вашем дворе, собирать информацию и плести нужные вам связи. На званых вечерах я буду смотреться весьма гармонично в роли вашей родственницы.

Дракон продолжал буравить меня взглядом. Тишина в кабинете стала густой, почти осязаемой, а в глубине его алых глаз вспыхнуло отчётливое раздражение. Неужели перспектива стать моим «отцом» так его уязвила? А ведь идея была по-своему блестящей…

— Ты станешь моей женой, — отрезал он, обрывая мои размышления.

Воздуха в легких внезапно не хватило. Я едва не задохнулась от возмущения и даже подалась вперёд, вцепляясь пальцами в мягкую обивку дивана.

— Простите, что?! — мой голос сорвался на высокой ноте. — Но я же ясно дала понять: я не смогу подарить вам наследника. Это бессмысленная затея! И чем вас не устроила идея с Вивьен? Она ведь куда изящнее!

Мужчина медленно склонился ко мне. Его голос теперь звучал ровно, но за этой монотонностью скрывалась железная, непоколебимая решимость.

— Всем известно, что у графа Варна нет ни сестер, ни дочерей. Статус жены избавит нас от лишних вопросов и наделит тебя полнотой власти. А когда твоя «милейшая» сестрица узнает, что ты не просто выжила, а купаешься в роскоши, любима и наделена небывалым влиянием… — его губы изогнулись в хищной, почти издевательской ухмылке, — как думаешь, долго ли она сможет сдерживать зависть? Она костьми ляжет, лишь бы отобрать это у тебя.

Граф Варн… Имя отозвалось в памяти глухим эхом. Тот самый загадочный маг-отшельник, чья сила охраняет границы королевства? О нём ходили легенды: поговаривали, что он невероятно хорош собой, но никто из светских львиц так и не смог заманить его в свои сети. Так вот под чьей личиной ты скрываешься, Дракон? Любопытно… И всё же эта фамилия казалась мне знакомой по какой-то другой причине, но вспомнить сейчас я не могла.

— Гениально… — я невольно усмехнулась, устало откидываясь на спинку. — Вы истинный стратег, господин дракон. Признаю, я бы и сама со временем пришла к такому выводу. Вы — великий маг, благородный спаситель двух дев, похищенных чудовищем. Одну, «истинную» невесту, вы с почестями возвращаете семье… А во вторую — в меня — влюбляетесь без памяти с первого взгляда. Какая сладостная ложь! Идеальная ловушка. Вивьен задохнётся от злобы. Ведомая завистью, она пустит в ход всё своё очарование, чтобы соблазнить «героя». И тогда — вуаля! — ваш наследник будет у вас в кармане.

Он хранил молчание, пристально наблюдая за игрой эмоций на моем лице. Ни подтверждения, ни отрицания.

— Что ж… — я сделала глубокий выдох, на мгновение опустив глаза, но тут же снова встретилась с его кровавым взглядом. — Я принимаю ваши условия. Я стану вашей женой. Но наш союз должен быть скреплен магическим контрактом, не так ли? У каждого из нас будут свои условия и свои границы.

Сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь — и это был не страх. Это был азарт игрока, который только что сделал ва-банк. Нужно быть предельно осторожной: одно неосторожное слово, один неверный жест — и этот «граф» испепелит меня на месте, не оставив даже горстки пепла от моей новой шёлковой маски.

— С немедленным спасением Вивьен торопиться не стоит, — продолжила я, чувствуя, как в груди разгорается азартный огонек. — Нужно выждать время. Месяц, не меньше. Пусть её страх и отчаяние настоятся, как крепкое вино. И вот тогда вы явитесь в её заточение истинным героем.

Я подалась вперед, жестикулируя, охваченная собственным замыслом.

— Я снова примерю личину Вивьен, мы эффектно вернёмся домой, и о вашем подвиге затрубит всё королевство. Сестра с упоением займёт привычное место в свете — роль изнеженной жертвы и капризной красавицы ей необычайно идет. А следом вы официально объявите о нашей помолвке. Представляете лица Ванстенов, когда они получат приглашение? Когда увидят меня не в обносках у кухонного порога, а в статусе вашей невесты? Зависть выжжет их изнутри. А моя дорогая сестрица… о, она расшибется в лепешку, лишь бы соблазнить «героя» и отобрать его у меня. Вот мы и создали идеальный план, господин дракон.

Я одарила его почти торжествующей улыбкой. Он по-прежнему хранил молчание, но его взгляд — тяжёлый, хищный, изучающий — казалось, просвечивал меня насквозь.

— План придумала ты. Не мы, — процедил он с холодной, едва заметной усмешкой.

— И что же, он вам не по душе? — я дерзко приподняла бровь, не отводя взгляда.

Он коротко хмыкнул, и в этом звуке послышалось неохотное признание:

— Весьма недурно. Признаю, в коварстве тебе не откажешь.

Мужчина едва заметно кивнул, и, словно по волшебству, в дверях возник Абий. Получив лаконичный приказ доставить письменные принадлежности, парнишка мгновенно растворился в тенях коридора. Спустя пару минут передо мной на столе уже лежал девственно чистый лист плотной бумаги.

— Излагай свои условия. Затем я впишу свои. Разберём и закрепим магической печатью, — он смерил меня подозрительным, прищуренным взглядом. — Ты вообще писать-то умеешь?

Я на мгновение замерла, и эта пауза затянулась. По всем законам логики — не должна. Забитая девчонка-бастард, чья жизнь проходила между чердаком и кухней, не могла быть обучена грамоте. Образованная служанка — это нонсенс, угроза. Но сейчас мне не хотелось множить пустые тайны. В этой игре честность могла стать моим самым неожиданным козырем.

— Умею, господин дракон, — ответила я, глядя ему прямо в глаза.

— Слишком долго думала, — он склонил голову набок, и прядь белоснежных волос соскользнула ему на плечо. — Колебалась: солгать или признаться?

— Вы поразительно проницательны, — кивнула я, уверенно беря в руки перо.

— И где же ты постигла эту науку?

— Пряталась в складках штор, пока Вивьен мучили учителя. Ловила каждое слово, каждую букву. А по ночам практиковалась сама, — я коротко обмакнула перо в чернильницу.

Он промолчал. В его молчании не было ни скупого одобрения, ни явного осуждения — лишь холодное любопытство хищника, обнаружившего у своей добычи неожиданно острые зубы.

Перо в моих пальцах двигалось уверенно, оставляя на бумаге чернильные следы. Я аккуратно вывела свои требования:

— По истечении срока действия контракта — полное денежное вознаграждение.

— Дарование титула баронессы.

Больше мне ничего не было нужно. Только крупица свободы, капля уважения и право носить собственное имя, не прячась в тенях. О чём ещё может мечтать птица, всю жизнь видевшая мир лишь сквозь прутья клетки?

Я отложила перо. Он молча взял лист, и в кабинете воцарилась тишина. Дракон сосредоточенно вчитывался в мои строки, а затем начал писать сам — его почерк был стремительным, острым, словно росчерки когтей. Вскоре бумага вернулась ко мне.

— Обе стороны обязуются не вмешиваться в личные дела друг друга без обоюдного согласия.

— Жена беспрекословно подчиняется приказам мужа.

— Жена обязана присутствовать на светских раутах и сопровождать мужа в обществе.

— Жена обязуется докладывать мужу обо всех значимых событиях и полученных сведениях.

Я бегло пробежала глазами по строкам. Условий оказалось меньше, чем я ожидала, и, признаться, они были куда мягче моих худших опасений. Ни один из пунктов не вызвал у меня дрожи. Я слишком привыкла быть лишь вещью, инструментом в чужих, грубых руках. Здесь же… по крайней мере, эти руки были красивыми и пугающе сильными.

— Меня всё устраивает, — произнесла я, сохраняя ледяное спокойствие.

— Серьёзно? — он вскинул бровь, и в его голосе прорезалась едкая насмешка. — Ни единого возражения? Неужели второй пункт не вызывает у тебя праведного гнева?

Я встретила его взгляд, не моргнув.

— Сомневаюсь, что вы сможете заставить меня делать то, чего я ещё не совершала в своей жизни, — мой ответ прозвучал ровно, почти буднично. — Так что — да. Условия приняты.

Он ничего не ответил, но я успела заметить, как за его непроницаемой маской что-то дрогнуло. Мимолетное удивление? Тень невольного уважения? Или сомнение в том, что он верно оценил свою добычу?

Даже если в его словах скрывался намек на интимную близость, меня это не пугало. Вряд ли дракон в своей изощрённости сможет превзойти моих братьев. Те вещи, которые они творили с моим клоном, пока я, затаив дыхание, пряталась в углу… такое не привиделось бы и в кошмарном сне самому лютому чудовищу. Я была готова к любой «работе». Если потребуется — я смогу даже лишить кого-то жизни. Мне бы не хотелось заходить так далеко, но ради своей цели я научилась терпеть и не такое.

— Срок нашего союза… — медленно произнес он, и его взгляд, казалось, мог прожечь бумагу насквозь. — Один год — это слишком мало. Подозрительно для столь внезапной и «пылкой» любви. Два или три.

— Остановимся на двух с половиной, — отозвалась я, слегка склонив голову набок. — Звучит… достаточно весомо, чтобы в это поверили.

Мужчина коротко кивнул. Он взял чистый лист пергамента и уверенными росчерками зафиксировал каждую нашу договорённость. Когда последняя точка была поставлена, он прижал к бумаге массивный перстень-печать. Воздух в кабинете на мгновение сгустился, запахло озоном и древней магией.

Я взяла перо. Как только кончик коснулся листа, чернила под моим дыханием словно ожили: они на мгновение вспыхнули тусклым багровым светом, впитываясь не просто в волокна бумаги, а в саму суть мироздания. Магический контракт был скреплен. Теперь мы были связаны узами, которые невозможно разорвать без последствий.

— Итак, план таков, — заговорил он холодным, почти механическим тоном, в котором чувствовалась уверенность хищника, выверяющего каждый шаг. — В двадцатых числах июля я «спасаю» Вивьен. И тебя вместе с ней. В августе я официально объявлю о нашей помолвке. До этого момента наделить тебя титулом я не смогу — это вызовет лишние вопросы. Но я пришлю тебе учителей этикета и прочей светской мишуры. Нам нужно придать тебе по-настоящему благородный вид. А за пару недель до церемонии мы устроим твоё «удочерение» какому-нибудь бездетному барону.

— Слушаюсь, господин дракон, — ответила я, едва сдерживая торжествующую улыбку.

Такой расклад меня более чем устраивал. Учиться? Это я всегда любила. К тому же, это открывало невероятные возможности для моей истинной цели — Академии. Пока одна «я» будет прилежно разучивать реверансы, мой магический клон сможет отправиться на учебу. Или наоборот.

Вступительные экзамены неумолимо приближались — четвертое июля было уже не за горами. Конечно, мой изначальный план с имитацией смерти и перевоплощением в юношу был проще, но и нынешняя ситуация давала свои козыри. Будет чертовски сложно вести двойную игру под носом у дракона, но я справлюсь. Главное — ни при каких обстоятельствах не выдать свою истинную магию. Ни за что.

— А я… действительно так остро нуждаюсь в уроках этикета? — спросила я с лёгким вызовом в голосе, расправляя плечи. — Неужели во мне нет ни капли аристократизма? Совсем?

Он тяжело вздохнул, и в его взгляде промелькнуло нечто среднее между усталостью и осуждением.

— Ты пару часов назад, ничуть не смущаясь присутствия двоих мужчин, скинула платье и осталась в одном белье, — сухо напомнил он. — В твоих поступках нет ни грамма благородства, лишь голый расчет и дерзость.

Я невольно хмыкнула, вспомнив выражение их лиц в подземелье.

— Иначе вы бы не увидели моих шрамов…

— Ты могла бы их вовсе не показывать, — парировал он, отворачиваясь к окну.

— Но вы же всерьез собирались меня пытать, — напомнила я с ледяным спокойствием. — А после — выбросить на порог отцовского дома, как ненужную ветошь. Я обязана была доказать, что физическая боль для меня — пустой звук. И что запугать меня не получится.

Он хранил молчание. На этот раз пауза затянулась, становясь почти осязаемой, тяжёлой. Каэль смотрел на меня так, словно пытался разгадать устройство сложного и крайне раздражающего механизма.

— Вдобавок ко всему, ты ужасно болтлива, — наконец пробормотал он.

— Тысяча извинений, господин дракон, — я чуть склонила голову, не в силах подавить торжествующую улыбку. Это маленькое противостояние начинало мне искренне нравиться.

— Хватит. Оставь этот напыщенный титул. Зови меня просто по имени — Каэль.

— Не имею права, — возразила я, вскинув брови. — Формально я ещё не ваша супруга, а мой нынешний статус едва ли выше положения комнатной собачки. Этикет, господин, суров.

Он прищурился, и в его алых глазах промелькнула искра догадки.

— Ты называешь меня «господином драконом» исключительно ради забавы, не так ли?

Я отвела взгляд, не подтверждая, но и не отрицая очевидного. Моё молчание было красноречивее любых слов.

— Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. — Зови просто «господин».

— Как прикажете, господин, — я покорно кивнула, наслаждаясь моментом. — Кстати, у вас очень красивое имя. И… внешность, признаться, тоже весьма впечатляющая. Это не может не радовать. Всё же куда приятнее подарить первый поцелуй вам, чем тому дряхлому старику, от которого за милю разило тленом и затхлостью.

Внутри меня всё ещё мелко дрожало от пережитого ужаса. Воспоминание о том, как близка я была к алтарю с тем чудовищем, отозвалось тошнотой. Сейчас же я чувствовала колоссальное, почти пьянящее облегчение.

— Я не собираюсь с тобой целоваться, — отрезал он, и его голос прозвучал как удар хлыста по ледяной глади. Холодно, резко, бесповоротно.

— Неужели? — я состроила гримасу наигранного огорчения, приложив ладонь к груди. — А ведь всего несколько минут назад вы всерьез рассуждали о том, чтобы сделать меня матерью вашего наследника. Хотите сказать, что решились бы на это, даже не коснувшись моих губ? Какое вопиющее отсутствие романтики… Это просто жестоко.

— Твой язык доведет тебя до беды. Ты можешь хоть минуту помолчать? — прошипел он.

Каэль резко отвернулся к окну, но я успела заметить, как на его бледных скулах проступил едва заметный, предательский румянец. Какая прелесть. Великий и ужасный дракон смутился?

— Простите, господин дракон… Ой, виновата. Просто господин.

Видно, на этот раз я все же переступила невидимую черту. Воздух в комнате мгновенно похолодел. В следующее мгновение Каэль оказался рядом — стремительно, по-звериному быстро. Его пальцы сомкнулись на моей шее, не сдавливая до боли, но властно фиксируя. Я замерла, кожей чувствуя исходящий от него жар и мощь, которую он едва удерживал в узде.

— Ты невыносимо болтлива… — прорычал он, и в этом низком звуке, казалось, отозвалось эхо рыка истинного зверя, запертого в человеческой груди. — Может, мне стоит просто вырвать твой длинный язык?

Его пальцы на моей шее были горячими, почти обжигающими. Я замерла, кожей ощущая исходящую от него угрозу. Похоже, на этот раз я действительно перегнула палку… Стоит ли извиниться?

Мысль мелькнула и тут же погасла, оставив горький привкус. С герцогом извинения никогда не работали. Моё раскаяние лишь раззадоривало его, даря чувство абсолютной власти, и удары сыпались ещё чаще, ещё больнее. Мой опыт выживания твердил одно: просто молчи. Сожми зубы и терпи, пока буря не утихнет.

Я инстинктивно втянула голову в плечи, ожидая привычного удара, резкого окрика или новой вспышки ярости… Но ничего не произошло.

Хватка ослабла. Каэль резко отстранился, словно само прикосновение ко мне стало ему неприятно. Он стремительно подошел к окну и замер, устремив взгляд в непроглядную темноту, подчеркнуто игнорируя моё присутствие. Его спина казалась каменной.

— Иди, — бросил он через плечо. Голос был сухим и бесцветным. — Возвращайся в свои покои.

Я не стала ещё раз искушать судьбу. Опустив глаза и стараясь унять дрожь в коленях, я бесшумно направилась к выходу. Ни единого слова, ни единого лишнего взгляда.

Дверь за моей спиной закрылась с глухим щелчком, отрезая меня от пугающего хозяина замка. Лишь оказавшись в пустом коридоре, я позволила себе сделать первый за долгое время полноценный вдох.

В полумраке коридора, прислонившись к стене, меня терпеливо поджидала Мари.

— Госпожа, — с радушной улыбкой встретила она меня. — Вы ведь ещё не ужинали. Позвольте, я сопровожу вас к столу. А после, если у вас останутся силы и желание, я с радостью покажу вам особняк. Завтра же, когда вы окончательно отдохнете, мы могли бы прогуляться в саду у пруда — в это время года они по-настоящему чудесны.

— Благодарю, — мягко отозвалась я, чувствуя, как липкое напряжение, сковавшее меня в кабинете, наконец начинает отпускать.

Мари была удивительным человеком: её искренняя жизнерадостность и светлый взгляд действовали на меня исцеляюще, непроизвольно поднимая настроение.

Мы вместе направились вниз по широкой парадной лестнице, чьи ступени глухо отзывались на наши шаги.

Каэль к ужину не явился. Как шепнула мне Мари, хозяин редко покидает свои покои ради трапезы, предпочитая обедать в одиночестве за рабочим столом. Что ж, для меня это было даже к лучшему. Привычнее. За долгие годы в доме герцога я в совершенстве овладела искусством быть невидимой: есть молча, быстро и незаметно, словно меня и вовсе не существовало в пространстве этих роскошных залов.

Однако здесь всё ломало мои представления о привычном.

Когда мы вошли в столовую, я невольно замерла на пороге. Стол буквально стонал под тяжестью угощений. Блюда с сочным, исходящим паром мясом соседствовали с вазами, полными ярких, словно только что сорванных фруктов. Свежие овощи, пышный, ещё тёплый хлеб и изысканные десерты, от аромата которых кружилась голова… Я застыла в нерешительности. Никогда прежде я не видела такого изобилия, предназначенного для одного человека. И уж тем более — для меня.

Там, в мрачном замке Ванстенов, я часами стояла у плиты, готовя яства для герцога и его законных наследников. Позже, если в котлах что-то оставалось, мы со слугами ютились на задворках кухни, наспех доедая обьедки. Чаще всего мне не доставалось и этого — прочая прислуга не жаловала бастарда и не спешила делиться. Впрочем, я тоже была не промах и всегда находила способ не лечь спать голодной, так что жаловаться на судьбу не привыкла.

Но сейчас… этот пир был накрыт только для меня. Глядя на всё это великолепие, я осознала, насколько зверски голодна. Казалось, я была готова опустошить все эти блюда за один присест.

***

После ужина Мари, верная своему слову, устроила мне небольшую экскурсию по особняку. Поместье оказалось на удивление светлым, пронизанным воздухом и величественной тишиной. Стены украшали полотна искусных мастеров, изящные колонны и античные статуи, замершие в безмолвном карауле. Интерьер выглядел безупречно гармоничным и продуманным до мелочей, но при этом дом не казался мертвым музеем — в нем чувствовалось биение жизни.

Первый этаж занимал просторный холл, за которым скрывались кухни, прачечные и жилые помещения для прислуги. Здесь же располагался бальный зал для торжественных приемов, которые, судя по отсутствию суеты, не проводились здесь годами, и уютная гостиная.

Второй этаж был полностью отдан под гостевые покои, и одна из комнат теперь принадлежала мне. Там же раскинулась внушительная библиотека и несколько кабинетов для официальных визитов.

Третий этаж… он казался более личным, закрытым. Там находились спальня и кабинет самого Каэля. Остальные двери были заперты — вероятно, за ними скрывались комнаты для особых нужд или магических изысканий.

Бродя по этим коридорам, я окончательно убедилась: это не замок Древарнов. Древние руины легендарной династии пропитаны совсем иной, тяжёлой магией, а планировка поместья «графа Варна» не имела с ними ничего общего. Вероятно, я попала сюда через пространственный переход в темнице — магия перемещения связывала два этих места воедино. Удобно, ничего не скажешь.

Когда экскурсия подошла к концу и Мари проводила меня к дверям моей спальни, она вновь склонила голову в почтительном поклоне. Этот жест вызвал у меня внутренний протест — я всё ещё не чувствовала себя той, перед кем стоит преклоняться. Но я промолчала, сглатывая неуместное возражение.

— Завтра к вам прибудут наставники, — негромко сообщила она. — До их приезда, если пожелаете, мы можем прогуляться по саду.

— Да, это было бы прекрасно, — ответила я, стараясь придать голосу уверенность будущей госпожи. — Разбуди меня в девять.

— Как прикажете, госпожа.

Девушка шустро скрылась за дверью, оставив после себя едва уловимый шлейф лаванды. Я умылась, облачилась в тонкую ночную рубашку и, наконец, позволила себе упасть на кровать. Она была невероятно мягкой и уютной, словно я провалилась в пушистое облако.

Этот день выпил из меня все силы. Череда событий, сменявших друг друга с пугающей скоростью, обрушила на меня лавину противоречивых чувств. Восторг мешался с ледяным ужасом, а надежда — с привычной настороженностью. От этого эмоционального диссонанса виски сдавило тупой болью, которая лишь усилилась, стоило мне коснуться подушки. Однако постепенно обволакивающее тепло и нежность пуховых перин начали утихомиривать бурю в моей душе.

Вглядываясь в мягкие тени на потолке, я задалась вопросом: есть ли мне на что жаловаться? Напротив, судьба, кажется, впервые за годы проявила ко мне милосердие, пусть и в своей причудливой манере.

Я больше не служанка. Да, я по-прежнему остаюсь лишь инструментом, вещью в чужой игре… но, возможно, на этот раз руки, держащие меня, не будут стремиться сломать. Впервые я позволила себе несмелую, почти запретную мысль: неужели побои действительно остались в прошлом? Неужели теперь мои шрамы — и те, что на коже, и те, что на сердце — получат шанс затянуться?

Два с половиной года. Этого срока вполне достаточно, чтобы восстать из пепла. А после — долгожданная свобода. Я окончу Академию, исчезну, сменю имя. Быть может, под личиной юноши я стану наемником или стражем, а может, вернув истинный облик, затеряюсь в глуши, ухаживая за тихим садом. Я оставлю позади всё, что связывало меня с ничтожным существованием Элиары Ванстен.

Это было чудо. Странное, искаженное, пропитанное запахом опасной магии и негласных угроз, но всё же — чудо.

Я погасила светильник, погружая комнату в бархатистый сумрак, и поглубже укуталась в одеяло. Подушка пахла свежестью и покоем. Теперь моя жизнь превратится в сценическое действо, где я обязана исполнить свою партию безупречно. Аристократка. Покорная жена. Идеальная спутница. Я буду играть эту роль до последнего вздоха контракта. До того самого мига, когда распахнутся двери в мою новую жизнь.

Главное — не пробуждать в Каэле зверя. Главное — просто остаться в живых. Пустяки… после всего, что я прошла, это кажется почти выполнимым.

Уже на самой кромке сна, в тающей дымке сознания, передо мной внезапно вспыхнули знакомые зелёные глаза — полные тревоги и немого вопроса. Джимми… Наверное, он единственный в этом подлом мире, кто прямо сейчас прочесывает леса и дороги, отчаянно пытаясь отыскать мой след.

Сердце кольнуло виной. Как же мне хотелось подать ему хотя бы крохотный знак, шепнуть ветром, что я жива! Но я не смела. Весь этот месяц, пока длится моё добровольное заточение в стенах особняка, мне жизненно необходимо оставаться тенью. Даже личина юноши из Академии — если судьба благоволит мне поступить туда — сейчас слишком опасна. Будет крайне подозрительно, если верный рыцарь, разыскивающий пропавшую Вивьен, вдруг явится в учебные залы и начнет вынюхивать правду там, где его не ждут.

Лучше набраться терпения. Нужно дождаться момента, когда я официально выйду в свет в новом статусе. Тогда он всё поймет. Увидит, сопоставит факты и обязательно найдет меня… в этом я не сомневалась ни на миг. И тогда я снова смогу коснуться его ладони, почувствовать надёжное тепло его руки в своей.

С этой светлой мыслью слабая, нежная улыбка тронула мои губы, и я окончательно провалилась в глубокий, безмятежный сон.

Глава 7. Среди роз и клинков.

Ровно в девять я уже была на ногах, хотя внутренние часы, отточенные годами сурового режима, безжалостно пробудили меня ещё на рассвете. Привычка — вторая натура, и бороться с ней было выше моих сил. И всё же сегодня я позволила себе неслыханную, почти греховную роскошь: остаться в постели на два часа дольше обычного.

Все это время я лежала неподвижно, бездумно созерцая бледную гладь потолка.

Утренние лучи настойчиво пробивались сквозь плотную ткань штор, наполняя покои мягким золотистым сиянием; мириады пылинок лениво танцевали в полосах света, скользивших по стенам. В первый миг, едва разомкнув веки, я подскочила в холодном поту. Сердце испуганно забилось о рёбра: мне почудилось, будто я проспала подготовку к венчанию, а все события минувшего дня — лишь мимолётный, обманчивый сон перед неизбежной катастрофой.

Однако, когда зрение прояснилось и я узнала очертания комнаты, в которой меня поселили, пришло спасительное осознание: всё реально. И все же чувство нереальности происходящего липкой дымкой окутывало сознание. Было слишком трудно поверить, что я больше не узница затхлого чердака в герцогском поместье и на мне больше не тяготеет невидимое клеймо бесправной прислуги.

Окончательно в действительность меня вернул сухой щелчок дверного замка. Плавной, почти летящей походкой в комнату впорхнула Мари. Она принесла таз с тёплой водой и стопку свежих полотенец, от которых исходил тонкий, успокаивающий аромат лаванды. Служанка искренне удивилась, застав меня уже бодрствующей, но тут же расцвела в добродушной улыбке и принялась хлопотать над моим утренним туалетом.

Я попыталась было возразить, уверяя, что вполне способна привести себя в порядок самостоятельно. Но, натолкнувшись на её умоляющий взгляд — такой тёплый и исполненный непривычной для меня заботы, — я сдалась.

Пусть. Пусть в моей жизни побудет хотя бы один человек, который делает что-то не из страха или холодного долга, а по велению сердца.

Мари искусно уложила мои волосы, переплетя их в свободную косу и украсив пряди нежной лиловой лентой. Для прогулки она выбрала платье оттенка сливочного золота. Тонкие кружевные рукава и изящная вышивка по подолу, напоминающая росчерки солнечных бликов, делали наряд почти невесомым. Ткань ласково, точно шёлк, скользила по коже. Но важнее всего было другое: платье надежно скрывало от посторонних глаз мои уродливые шрамы, оставаясь при этом удивительно легким и удобным.

***

Наконец, завершив утренние сборы, мы покинули безмолвные стены особняка.

Едва я переступила порог, как лицо овеяло прохладным дыханием зари. Воздух казался хрустально-чистым, почти звенящим — словно сама природа праздновала моё нежданное освобождение, поднося этот глоток свободы в дар.

Сад, открывшийся взору, напоминал ожившее полотно великого мастера. Солнечные лучи, ещё по-утреннему робкие и нежные, лениво пробивались сквозь кружевную листву вековых дубов, рассыпаясь по гравийным дорожкам мириадами танцующих бликов. Мари, оживлённая и лёгкая, точно певчая птичка, вела меня вглубь этого изумрудного царства, увлекая за собой в лабиринт живых красок.

Тропинка вывела нас к уединенной поляне, в сердце которой замерла резная белоснежная беседка. Её тонкие колонны почти исчезли в изумрудных объятиях дикого винограда, чьи листья трепетали от малейшего вздоха ветра. Чуть поодаль, за плотной изгородью из цветущего жасмина, прятался изящный пруд. Его поверхность, не тревожимая ни единой рябью, служила безупречным зеркалом для лазурного неба и ватных облаков.

Воздух здесь был густым, почти осязаемым; он пьянил ароматом цветов, доносившимся из соседней оранжереи, чьи стеклянные своды ослепительно сияли на солнце.

Я замерла, пораженная этим великолепием. Почему-то в моём представлении обитель Каэля — загадочного графа и могучего дракона — виделась мрачной цитаделью, дышащей холодом древнего камня. Но вместо этого я созерцала живой, дышащий негой сад, наполненный ликующим ритмом лета.

Мы остановились у самой кромки воды. Гладь пруда переливалась и мерцала, напоминая драгоценный шёлк, небрежно брошенный на траву. Золотистые рыбки лениво скользили в глубине, прорезая отражения облаков, а я… я просто стояла и дышала. Впервые за долгие годы я всем существом впитывала эту звенящую тишину, этот свет и небывалый покой, который не нужно было выкупать покорностью или оплачивать болью.

В тот миг мне отчаянно захотелось остаться здесь навсегда. Забыть о контрактах, тайнах и жажде мести, просто растворившись в шелесте листвы. Но время неумолимо: пора было возвращаться. Первый день моего превращения в «истинную леди» уже ждал за порогом, требуя воли и выдержки.

Что ж… Да здравствует учеба. Раз это мой единственный путь к настоящей свободе, я пройду его безупречно.

***

Минули две недели с того дня, как я впервые переступила порог поместья графа Варна. Эти дни пролетели в изнурительной, почти лихорадочной суете. Без преувеличения: я выматывалась здесь гораздо сильнее, чем в те времена, когда до седьмого пота тренировалась с Джимми на заброшенном плацу, а после до глубокой ночи прислуживала в доме герцога.

Ежедневный марафон из уроков танцев, истории, политики, музыки и словесности выпивал из меня все соки, оставляя к вечеру лишь опустошенную оболочку. Но плоды этих трудов стоили каждой капли пота. Искусство звуков отозвалось в моей душе искренним трепетом, а потому нотная грамота и капризные мелодии давались мне без видимого труда. С историей и хитросплетениями политических интриг дело обстоит ещё проще: эти знания я годами впитывала по крохам, жадно подслушивая уроки Вивьен и закрепляя их во время тайных вылазок в библиотеку. Грамоту пришлось лишь слегка отшлифовать, избавившись от огрехов самообразования, и вскоре у наставников не осталось ко мне вопросов.

К сожалению, того же нельзя было сказать о хореографии и искусстве манер. В бальном зале зеркала бесстрастно отражали мою мучительную борьбу с собственным телом. Учитель осыпал меня колкими замечаниями: я вечно спешила, сбивалась с такта и делала па слишком резкими, почти агрессивными. Десять лет я сжимала в руках холодную сталь, оттачивая смертоносные выпады, и теперь моё естество, привыкшее к стремительности боя, яростно протестовало против тягучих, паточных движений придворного танца. Но я не умела отступать. В последние дни наставник начал скупо хвалить меня, отмечая, что в моей грации наконец проглядывает нужная мягкость.

Однако истинным испытанием стал этикет. О, какое же это изощренное, изысканное мучение! Непрестанно следить за сталью в осанке. Подавлять в зародыше открытый смех. Говорить скупо, вполголоса, с безупречной, почти ледяной чёткостью. Забыть о живой жестикуляции. Держать лицо, не выдавая ни тени страха, ни проблеска истинной радости. Это походило на сотворение живой маски, на уроки превращения живого человека в фарфоровую куклу.

Я старалась изо всех сил. Ради великой цели. Ради призрака будущего. Я обязана была стать совершенной, безупречной — самой изысканной драгоценностью в коллекции Каэля. Такой редкостью, в подлинности которой невозможно усомниться. Вещью, которую будет невозможно выбросить за ненадобностью.

Что же касается хозяина поместья… Граф Варн словно превратился в бесплотного призрака в собственных владениях. Я почти не встречала его: ни за завтраком, когда утреннее солнце щедро заливало столовую, ни за ужином, когда залы погружались в бархатные, обволакивающие сумерки. Впрочем, я была слишком поглощена учёбой, чтобы намеренно выслеживать его перемещения.

В те редкие мгновения, когда мне удавалось заметить его силуэт в глубине коридора или на дальней садовой аллее, он неизменно ускользал, точно видение. Каэль проносился мимо, как холодный порыв северного ветра: безмолвный, отстранённый, окутанный тем ледяным безразличием, которое ранит острее любого яростного взгляда. Ни единого слова. Ни даже скупого, едва заметного кивка в ответ на моё безупречное, выверенное до миллиметра приветствие.

Настоящий грубиян. Неотёсанный, несмотря на всю свою стать.

Впрочем, с чего бы ему быть со мной любезным? Мы лишь временные союзники, скованные сухими строчками контракта. Мне даже на руку, что он не мелькает перед глазами без нужды — у меня и без созерцания его точёного, словно высеченного из мрамора лица дел хватало с лихвой.

Вечера я проводила в саду. В сопровождении неутомимой Мари я бродила по тенистым тропам, слушая её бесконечные истории и забавные байки. Эти простые разговоры помогали хоть ненадолго стряхнуть с души тяжесть жёсткого корсета этикета. А по ночам, когда дом затихал и в теле ещё теплилась искра сил, я возвращалась к своему истинному призванию. Тайком стащив из арсенала тренировочный клинок, я превращала просторную спальню в импровизированный плац. Это было жизненно необходимо: после целого дня чинных реверансов и застывшей осанки мышцы ныли, требуя привычной ярости ударов и стремительных, хищных выпадов.

Ещё одной моей страстью оставалась библиотека. Я жаждала отыскать среди бесконечных стеллажей труды о древней магии. От Каэля за версту разило первозданной, сокрушительной мощью, и я втайне надеялась, что в его собрании притаилось нечто исключительное, под стать самому владельцу. Увы, фолиантов о запретных чарах не нашлось. Мне попалась лишь пара редких книг ранее мне не знакомых, которые я жадно поглощала при свете догорающей свечи, впитывая каждое слово в звенящей ночной тишине.

С магией в этом месте приходилось быть предельно осторожной. Я не сомневалась: чешуйчатый хищник чутко улавливает малейшие колебания эфира. От меня неизбежно веяло колдовством, но здесь судьба даровала мне странное преимущество. Его разрушительная, яростная натура диссонировала с моим созидательным даром целителя, создавая своего рода помехи в его восприятии. Моя магия ложилась на чувства дракона зыбким туманом, сбивая его с толку. Даже если он и улавливал во мне искру, то наверняка полагал, что мой источник заблокирован или я попросту не обучена управлять его силой.

Тем не менее я не осмеливалась колдовать позднее, чем за два часа до выхода из комнаты или возможной встречи с ним. Шлейф активных чар в это время становится слишком ярким, осязаемым, а я не могла позволить себе такую опасную роскошь, как разоблачение.

Вот и сегодня я прихватила в покои очередной фолиант, надеясь на лёгкое чтение перед сном, но почти сразу отложила его. Время давно перевалило за полночь, силы были на исходе, а грядущий день обещал стать поворотным в моей судьбе.

Среди ставшей привычной рутины — бесконечных реверансов, сухих уроков истории и чинных бесед — завтрашний день вспыхивал ослепительной звездой. Академия. Мечта, которую я так долго и бережно лелеяла в самых потаённых уголках души, наконец должна была обрести плоть. У меня не было права на ошибку. Я не смела оплошать, выдав себя хоть единым неверным жестом или случайным вздохом.

Поэтому, несмотря на жгучее, почти непреодолимое искушение опробовать новое заклинание из книги, я заставила себя погасить свечу. Комната мгновенно погрузилась в мягкий сумрак, нарушаемый лишь вкрадчивым шёпотом ночного ветра за окном. Я легла, чувствуя, как сердце замирает и снова пускается вскачь в предвкушении. Завтра всё изменится.

Нужно лишь уснуть.

Нужно лишь дождаться рассвета.

Глава 8. Цена маски.

Наступило четвертое июля — день, который должен был определить мою дальнейшую судьбу. Время вступительного экзамена в Академию.

Вопреки терзавшему накануне волнению, сон сморил меня на удивление быстро, но внутренние часы сработали безупречно: я проснулась задолго до назначенного срока. Стрелки едва коснулись семи утра; до полудня, когда официально начнутся экзамены, оставалось ещё пять томительных часов. В девять в мои покои впорхнёт Мари, а значит, у меня был лишь короткий промежуток времени, чтобы сотворить самое главное — своё новое мужское воплощение.

Мне невероятно повезло: не пришлось рыскать по чёрным рынкам в поисках редчайшего камня перевоплощения. Те самые магические серьги, что когда-то подарили мне облик Вивьен, всё ещё лежали в тайнике. Дальше требовалось лишь немного сосредоточенности и капля воображения. Под прикосновением моей воли изящные дуги металла потекли, словно воск, сворачиваясь в скромное кольцо. На вид — простая бронза, потемневшая от времени, с крохотным молочно-белым камнем в центре. Ничто не выдавало его истинной силы. Именно такая незаметность и была мне нужна. Несмотря на внешнюю невзрачность, артефакт обладал внушительным резервом, которого должно было хватить на долгие месяцы маскировки.

Главным преимуществом этого артефакта было то, что он почти не «фонил» — не источал тех магических эманаций, которые могли бы выдать меня. Для моей затеи это было критически важно, ведь я направлялась отнюдь не на магический факультет, а в крыло рыцарей — суровое место, куда допускали только мужчин.

Кольцо привычно скользнуло на палец, и в то же мгновение зеркало послушно отразило перемены. На меня смотрел невысокий, жилистый юноша с копной растрепанных белоснежных волос и пронзительными, как грозовое небо, фиолетовыми глазами. Я сознательно не стала менять ни цвет прядей, ни оттенок радужки — зачем усложнять маскировку лишними плетениями? Элиару Ванстен мир никогда не видел, а этого парня тем более никто не узнает.

Отныне для всех я — Эл Араи, безродный простолюдин, чьи предки когда-то принадлежали к низшему, давно обедневшему дворянству. Родители скончались, не оставив сыну ни гроша за душой, ни клочка земли — лишь звучную фамилию да гордый взгляд. В глазах высшей знати такие, как Эл, не более чем дорожная пыль или расходный материал. Никто не станет копаться в родословной безвестного сироты, если только он не начнет привлекать к себе лишнее внимание дерзкими выходками.

А мне как раз и не нужно, чтобы кто-то смотрел в мою сторону. Моя задача — раствориться среди сотен других новичков, стать серой тенью, дотянуть до выпуска и получить заветный рыцарский значок. Всё остальное — шелуха.

Я бросила прощальный взгляд на незнакомое отражение и стянула кольцо. Магия мгновенно рассеялась, возвращая мне привычный облик. Теперь наступал черёд самой рискованной части замысла: как незамеченной миновать границы поместья, не вызвав подозрений у его обитателей?

Последние две недели я планомерно готовила почву для этого манёвра. Мои частые визиты в оранжерею не были случайностью — я приучала Мари и немногочисленную охрану к мысли, что редкие цветы стали моей единственной страстью и безобидной причудой. Именно там, среди густых изумрудных зарослей и дурманящих ароматов, я оставлю свой магический фантом. Пока «кукла» будет послушно переходить от бутона к бутону, я, облачившись в саван невидимости, ускользну через дальнюю часть ограды. А дальше — самое простое: добраться до стен Академии.

Судьба словно подыгрывала мне, и от этой несказанной удачи по коже пробегал холодок подозрения. Из бесконечных рассказов Мари я по крупицам воссоздала географию своего нового пристанища. Мы всё ещё находились в Мираделе, моём родном королевстве, но вдали от суетной столицы и мрачного герцогского гнезда. Поместье Каэля располагалось севернее, в предгорьях, буквально в часе ходьбы от Академии. Всё складывалось слишком гладко, почти пугающе безупречно, будто кто-то невидимый расстилал передо мной ковровую дорожку прямо над бездной.

Но времени на сомнения не осталось. Часы в холле гулко и торжественно пробили девять.

Сейчас дверь отворится, и в комнату привычной летящей походкой впорхнёт Мари с кувшином тёплой воды. Затем последует неспешный завтрак и обязательная прогулка под присмотром, а после — изнурительные уроки этикета. Но на них вместо меня будет присутствовать клон, послушно исполняющий заученные реверансы, пока я буду сражаться за свое право на будущее.

Нужно лишь выдержать эту паузу. Сохранить ледяное спокойствие. И дождаться момента, когда я наконец переступлю порог оранжереи.

***

К десяти утра солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи стали тёплыми и ласковыми. Мари, как всегда, проявила безупречный вкус: на мне оказалось лёгкое платье из тончайшего батиста — цвета утреннего тумана, почти растворяющегося в воздухе. Лиф мерцал россыпью крошечных жемчужин, словно усыпанных каплями росы, а длинные полупрозрачные рукава колыхались при каждом шаге, создавая обманчивую невесомость, будто я плыла, а не шла.

Мы неспешно двигались вдоль берега пруда. Зеркальная гладь воды отражала небо и верхушки ив, и я, следуя старой привычке, бросила щедрую горсть крошек величавым лебедям и юрким золотым рыбкам, что тут же вспенили поверхность. Только после этого маленького ритуала наш путь наконец повернул к главной цели — оранжерее.

Стеклянный дворец возвышался среди сада, словно хрустальный мираж, застывший в полуденном мареве. Кованое железо каркаса изящно изгибалось, поддерживая прозрачные стены и купол, а внутри царило вечное, влажное, благоухающее лето. Среди изумрудных зарослей порхали птицы с оперением цвета расплавленных самоцветов — сапфиров, рубинов, изумрудов, — а за ними в медленном, почти гипнотическом танце следовали прозрачные крылья бабочек.

Когда-то я относилась к цветам равнодушно: знала лишь те травы, из которых можно было сварить мазь, а потом выручить за неё несколько медяков. Но в первый же раз, переступив порог, я замерла, оглушённая. Обилие красок, густые, сладко-дурманящие ароматы экзотических бутонов ударили в виски, заставив забыть обо всём внешнем мире. Со временем я даже начала ходить за садовником по пятам — жадно наблюдала за его руками, а порой и сама опускалась на колени, чтобы осторожно поправить капризный росток или присыпать землёй обнажившийся корень.

Для моих утренних часов уединения в глубине оранжереи поставили изящный столик из белого чугуна, увитый тонкими листьями искусственной лозы. Именно здесь я и собиралась разыграть свою главную сцену.

Как только Мари скрылась за дверью, бормоча что-то о свежем чае и миндальных пирожных, я действовала молниеносно. Выудила кольцо, сплела нити заклинания — и рядом со мной возникла призрачная копия: точная, послушная, застывшая в привычной задумчивой позе у столика, с лёгкой улыбкой на губах. Я надела кольцо. Тело тут же отозвалось знакомой, почти болезненной ломотой трансформации: кости словно перестраивались, мышцы наливались иной плотностью, плечи раздвигались, а грудь становилась плоской и твёрдой. Через несколько ударов сердца на меня смотрел уже не туманный силуэт девушки, а жилистый юноша с копной белых волос.

Плотная вуаль невидимости легла на кожу холодным шёлком. Я беззвучно скользнула к боковой стене оранжереи и выскользнула наружу за мгновение до того, как вернулась Мари с подносом.

Дальнейшее стало лишь делом ловкости, отточенной годами рискованных побегов. Взобраться по узловатому стволу старого дерева, перемахнуть через массивную каменную ограду и бесшумно, точно кошка, приземлиться на мягкий дёрн с обратной стороны — всё это заняло не более минуты. Лишь углубившись в густую, пахнущую хвоей зелень придорожной лесополосы, я позволила себе развеять маскировочную вуаль невидимости.

Теперь по пыльной дороге, ведущей к величественным шпилям Академии, уверенным и размашистым шагом шёл светловолосый юноша в простой льняной рубахе и добротных дорожных штанах. В его взгляде не было страха — лишь холодная решимость. Эл Араи был полностью готов к своему первому сражению за право на собственную жизнь.

***

Спустя полчаса пути я замерла перед исполинскими стенами, возведенными из холодного серо-белого камня. Разум до сих пор отказывался верить, что я стою здесь не как случайный прохожий, а как без пяти минут адепт. Сердце предательски екнуло, кольнув ледяной иглой сомнения: «А что, если я провалюсь? Что, если годы изнурительных тренировок окажутся лишь пылью на ветру?» Но я тут же оборвала этот малодушный шепот. Нет! Годы лишений, тайных упражнений под покровом ночи и беспросветного отчаяния были лишь долгой прелюдией к этому мгновению. Сегодня я переступлю этот порог и стану частью прославленной Академии «ЩИТ».

Главное здание возвышалось как неприступная цитадель: острые шпили башен вонзались в небо, словно копья, а глубокие стрельчатые арки зияли тенью, обещая суровость и тайны. По бокам теснились корпуса общежитий, дальше расстилались обширные тренировочные поля, а на самой дальней окраине темнел древний лес — густой, почти непроницаемый. О нём шептались с опаской: именно там, среди вековых стволов и мшистых корней, проводили самые беспощадные испытания, те, что ломали слабых и ковали из оставшихся настоящих рыцарей.

Из года в год вступительные экзамены менялись, оставаясь для абитуриентов неразгаданной шарадой, но неизменным оставалось одно: жёсткое разделение на теорию и практику. Для таких, как я — безродных простолюдинов, не имеющих за спиной ни влиятельных имен, ни золотых гор, — решающее значение имел практический этап. Навыки, стальная сила и звериная выносливость были нашей единственной валютой в этом мире.

Стрелка часов неумолимо подползала к полудню. Мы — пёстрая, шумная толпа амбициозных юношей — выстроились на огромном стадионе, пропахшем пылью и потом прошлых поколений. Вокруг витали нервные шепотки: кто-то подпрыгивал на месте, сгорая от нетерпения, кто-то до белизны сжимал кулаки, борясь с подступающей дрожью. Я же стояла неподвижно, сосредоточившись лишь на дыхании — ровном, глубоком, как якорь в бушующем море.

Ровно в двенадцать на помост вышли преподаватели. Ряды магистров в строгих, почти траурных мантиях выглядели внушительно, но среди них отсутствовал директор. По толпе прокатился разочарованный гул: снова ушёл на границу. Королевство лихорадило, набеги монстров становились всё наглее и ближе, и как один из сильнейших магов страны он не мог оставаться в стороне. Значит, сегодня наши судьбы будет вершить кто-то другой.

На широкий балкон, нависающий над ареной, неспешно вышел рослый мужчина с тёмными, чуть вьющимися волосами. Его голос — глубокий, бархатный, но с металлической ноткой — без усилий перекрыл гул сотен голосов, заставив всех мгновенно замолчать.

Он объявил, что первым делом пройдёт общая перекличка. Каждому присваивался личный номер — сухая, безликая цифра вместо имени, чтобы исключить фаворитизм и путаницу в отчётах. Только после этой формальности нас отправят на испытания, а по их итогам определят распределение по рангам.

Иерархия Академии была проста и безжалостна: Первый класс — элита. Те, кто блистал в теории и безупречно прошёл все практические круги ада. Второй класс — достойные. Крепкие, надёжные бойцы, сумевшие преодолеть два этапа и не опозориться на письменном экзамене. Третий класс — новички. Те, кто еле-еле дотянул до минимального порога и зацепился за шанс остаться в этих стенах.

Втайне я надеялась занять место именно во втором классе — это был золотой стандарт, дарующий уважение, но не привлекающий лишних, подозрительных глаз. Однако где-то в самой глубине души, под толстыми пластами навязанной годами покорности, робко трепетала дерзкая, почти безумная мечта о первом. Но холодный разум тут же осаживал чувства: разве не станет триумф роковой ошибкой? Никому не известный простолюдин «с улицы» внезапно оказывается лучшим среди лучших… Нет, это прямой путь под пристальное, рентгеновское внимание магистров. Сейчас осторожность была моим главным союзником.

— Эл Араи!

Громогласный выкрик вырвал меня из мыслей. Я едва не вздрогнула — чужое имя всё ещё звучало как удар, как маска, которую я надела слишком туго. Сделала шаг вперёд, чувствуя, как сердце пустилось вскачь, отдаваясь в висках и горле. В этот миг одиночество накрыло с новой силой — острое, до щемящей пустоты в груди. Как не хватало сейчас Джимми. Его короткого, уверенного кивка. Его взгляда, который всегда возвращал мне равновесие, даже когда мир рушился.

— Твой номер — шестьдесят шесть! — отрезал мужчина, протягивая мне тяжёлый жетон.

Я приняла холодный металл и вернулась в строй. Сжимая в ладони свою «цифру», я замерла в ожидании, пока пронумеруют оставшихся парней. Предстартовая лихорадка в воздухе становилась почти осязаемой, обжигая легкие — первый этап экзамена был уже на пороге.

***

Как только перекличка отгремела, нас разбили на группы и повели по боковым коридорам — длинным, гулким, пропахшим старым камнем и воском отполированных полов. В просторных аудиториях уже стояли столы, накрытые чистыми листами пергамента, перьями и стопками бланков с вопросами. Тех, кто не умел читать и писать, сразу отсеивали в отдельный кабинет: там экзаменаторы зачитывали задания вслух, а ответы принимали устно, записывая сами. Я на миг задумалась — можно было бы притвориться неграмотной, раствориться в толпе ещё глубже, но в последний момент отбросила эту мысль. Скрывать такую базовую вещь было бы глупой, ненужной ложью. Рисковать из-за мелкой осторожности не стоило. Я спокойно прошла в обычную аудиторию и заняла место у окна.

Мои предположения подтвердились: теоретический тест оказался почти до смешного простым. Несколько ключевых дат из летописей королевства, имена прославленных паладинов прошлого, классификация тяжелых доспехов и виды клинкового оружия… Все эти знания я впитывала с малых лет, выуживая их из украденных книг и бесконечных наставлений Джимми. Ответы ложились на пергамент легко и стремительно, точно капли дождя на зеркальную гладь — чётко, выверенно, без единого исправления. Я отложила перо одной из первых, чувствуя странную уверенность.

Меня вывели из зала без лишних слов — ни похвалы, ни замечания — и сразу направили дальше. Следующий этап назывался лаконично и зловеще: «Дуэль с невидимым противником».

Название звучало грозно, и я мгновенно подобралась, ощущая, как внутри взводится невидимая пружина. Я понимала: здесь не помогут ни острое зрение, ни чуткий слух. Придётся полагаться на нечто более глубокое — на первобытное чутье и инстинкты, выкованные в изнурительных ночных тренировках и закалённые под гнётом вечного страха.

На глаза легла плотная чёрная повязка, погрузив мир в глухую, бархатную тьму. Тут же в уши ворвался искусственный хаос — тысячи звуков, наложенных друг на друга: шорохи, скрипы, далёкие удары, внезапные всплески, шепот ветра и лязг металла. Всё смешалось в оглушительный водоворот, лишая малейшей возможности ориентироваться. Но я не дрогнула. Стояла неподвижно, словно каменное изваяние, чувствуя, как каждая клетка тела натягивается, превращаясь в одну тугую, пульсирующую струну ожидания.

Едва ощутимое колебание воздуха слева — я мгновенно ухожу вправо, пропуская незримую угрозу мимо. Мимолетный шорох за спиной — резко пригибаюсь, чувствуя, как над самой головой свистяще рассекается воздух. Неуловимое движение с фланга — рывок вперед и выверенный взмах тренировочного меча. Короткий, сухой звук контакта. Есть! Я достала цель.

Когда маску сняли, яркий свет больно резанул по глазам, заставив сощуриться. Но на моих губах, вопреки всему, играла едва заметная тень триумфа. Второе испытание было пройдено безупречно.

Следующее испытание оказалось самым предсказуемым из всех — и всё же одним из самых весомых в общем зачёте. Классическая полоса препятствий: проверка чистой физической выносливости, ловкости и упорства. После дуэли вслепую, где каждый нерв был натянут как струна, я втайне надеялась на что-то более хитрое, на настоящий вызов, способный выжать из меня предел возможностей. Но перед глазами расстилался лишь пыльный полигон, пропитанный криками запыхавшихся парней, запахом пота и нагретого песка.

Сигнал прозвучал — и я сорвалась с места, чувствуя, как мышцы отзываются радостным, почти благодарным теплом. Первый участок — скоростной бег через низкие барьеры. Я перелетала их легко, едва касаясь земли стопами, словно дикий зверь, уходящий от погони в сумерках леса: прыжок, толчок, следующий прыжок — ритм идеальный, дыхание ровное.

Затем выросла высокая бревенчатая стена — гладкая, без единого удобного выступа, на первый взгляд неприступная. Я взлетела на неё в три точных касания: оттолкнулась, зацепилась пальцами за верхний край, подтянулась и перемахнула одним слитным, текучим движением. Сзади слышались сдавленные ругательства и скрежет ногтей по дереву — другие всё ещё барахтались внизу, срывая кожу.

Дальше путь преградил узкий лаз под колючей проволокой. Пришлось буквально врасти в холодную, пахнущую сыростью и прелью землю, работая локтями и коленями с лихорадочной точностью. Песок неприятно скрипел на зубах, едкая пыль щипала глаза, но я не замедлила темп ни на миг, проскользнула сквозь эту грязную щель с гибкостью змеи, вынырнув по ту сторону уже на ногах, готовая к следующему.

Финал — ряд качающихся брёвен над неглубоким рвом с мутной водой. Здесь решало равновесие. Я прошла их почти безупречно: ступала мягко, удерживая центр тяжести низко, балансируя одними кончиками пальцев, как учил Джимми в те бесконечные ночи на старом дворе. Каждое бревно качалось подо мной, но я не позволила себе ни единого лишнего колебания — только точный расчёт и спокойствие.

Я пересекла финишную черту, почти не сбив дыхания. Сердце мерно и мощно стучало в груди, по спине катился жаркий пот, а в голове царила кристальная, ледяная ясность. Этот этап был пройден идеально — возможно, даже слишком гладко для обычного «мальчишки с улицы», не имеющего наставников.

Настал следующий этап — поединок с действующим рыцарем-аспирантом, одним из тех, кто уже прошёл огонь и воду Академии. Я заранее наметила себе сценарий: проиграть. Быстро, чисто, без лишних вопросов. Признать поражение едва ли не при первом скрещении клинков — самое разумное, самое безопасное решение. Простолюдин, который с лёгкостью одолевает элитного воспитанника? Это не просто аномалия — это вопиющая подозрительность, маяк для глаз магистров.

Но я… сорвалась.

Азарт боя, приглушённый, но не убитый, хлынул в кровь, как глоток крепкого вина после долгой жажды. Сталь звякнула о сталь — и тело, не слушаясь холодного приказа разума, двинулось по знакомым, выжженным годами траекториям. Отступить стало невозможно. Противник двигался, рубил, закрывался — точь-в-точь как Джимми в тех ночных спаррингах. Каждое его движение я читала заранее, словно страницы старой, истрёпанной книги. Победа вышла стремительной, жёсткой, почти безжалостной.

Что ж, жребий брошен. Мои текущие результаты практически гарантировали место во втором классе. А значит, на финальном этапе мне жизненно необходим провал. Тщательно спланированный, убедительный и сокрушительный крах. Больше я не имела права на искренность — ни в коем случае.

Предпоследнее испытание — проверка морального выбора. Передо мной вспыхнули три магические иллюзии, пугающе живые и осязаемые: Первая — ребёнок, чьи отчаянные крики тонули в яростном реве горной реки. Вторая — раненый товарищ, чья жизнь по капле уходила в сухую, потрескавшуюся землю на поле брани. И третья — враг. Грозный, на первый взгляд неодолимый противник, которого всё же можно было сокрушить ценой неимоверных усилий.

Разве для рыцаря есть что-то священнее спасения невинной души? Безусловно, защита слабых — стальной стержень их кодекса. В идеале я должна была броситься к ледяной воде или склониться над умирающим другом. Но я выбрала иной путь. Третий. Я обнажила меч и шагнула навстречу врагу.

Моя логика была сурова и лишена сантиментов: если враг не будет повержен, он добьет и ребенка, и товарища, и сотни других. Рыцарь — это прежде всего щит, который первым принимает удар на себя, чтобы дать остальным право на жизнь.

Едва мой воображаемый клинок настиг цель, иллюзии рассыпались серым пеплом. Испытание духа завершилось, и меня, под перекрёстными, колючими взглядами магистров, повели к тёмной кромке древнего леса — на финальный, самый непредсказуемый этап экзамена.

***

Никаких инструкций, ни единого предостережения — лишь сухая, хлёсткая, как удар бича, команда: «Выбраться за отведенное время». Четыре часа на то, чтобы доказать свою пригодность, или навсегда оставить разбитые мечты за высокой оградой Академии.

Едва я шагнула под своды древнего леса, реальность ощутимо вздрогнула. Уши заложило, как при резком скачке давления, а когда зрение прояснилось, я обнаружила, что стою в звенящем одиночестве среди исполинских мшистых стволов. Это не было окраиной чащи, где мы начинали путь; судя по густоте липких теней и давящей духоте, меня забросило в самую сердцевину лесного массива. Коварная магия телепортации разделила нас, в мгновение ока превратив обещанное командное испытание в одиночный марафон на выживание.

«Торопиться — значит ошибаться», — всплыло в памяти спокойное наставление друга. Первым делом — сориентироваться. И найти воду: горло пересохло от пыли полигона, адреналина и нервного ожидания.

Я взобралась на раскидистый бук, цепляясь за шершавую, почти живую кору. С высоты, сквозь прорехи в густом изумрудном пологе, едва угадывались тонкие, как иглы, шпили башен Академии — далёкие, но чёткие ориентиры. Направление задано. Спрыгнув на мягкий ковёр из опавшей листвы и перегноя, я двинулась на север, прислушиваясь к каждому шороху, к каждому вздоху леса.

Вскоре ухо уловило далёкое, успокаивающее журчание. Ручей прятался в глубоком овраге, заросшем папоротником и ежевикой. Я припала к ледяной воде, жадно глотая её, чувствуя, как холод растекается по венам, возвращая ясность. Но едва я подняла голову, загривок обожгло горячим, влажным дыханием чужого зверя.

Резкий кувырок в сторону — и там, где только что была моя шея, клацнули челюсти лесного волка. Шерсть твари искрилась голубоватыми магическими разрядами, глаза горели неестественным светом. Порождение чащобы. Быстрое. Безжалостное.

Магия рвалась наружу, жгла кончики пальцев, требуя вырваться и испепелить тварь одним всплеском. Но я заставила её замолчать. Эл Араи — не маг. Эл Араи — простой парень с улицы, который выживает сталью.

Клинок с лязгом вышел из ножен. Рывок вперёд, обманный финт влево — и сталь, коротко пропев, вошла точно под лопатку. Волк рухнул, огласив лес хриплым, предсмертным воем, прежде чем тело его истаяло в искрах.

Продолжив путь, я двигалась почти неосязаемо, словно сама стала частью этого сумрачного леса. Ловушки, расставленные учителями — коварные натяжные нити, замаскированные ямы и пульсирующие магические мины-растяжки — я обходила с инстинктивной легкостью, считывая малейшие аномалии в рисунке ландшафта.

Внезапно тишину прорезал отчаянный, полный боли крик. Выскочив на небольшую, залитую скудным светом поляну, я увидела абитуриента, прижатого к отвесной скале огромным медведем-оборотнем. Парень, судя по дорогому, но уже изорванному в клочья колету, принадлежал к высшей знати, но сейчас в его расширенных зрачках плескался первобытный, неконтролируемый ужас. Его меч сиротливо лежал в стороне, а зверь уже заносил тяжелую когтистую лапу для финального, сокрушительного удара.

— Эй, косолапый! — крикнула я, нарочно громко, привлекая всю ярость монстра на себя.

Дальнейшее превратилось в стремительный, смертельно опасный танец. Я кружила вокруг массивной туши медведя, нанося короткие, жалящие удары и мастерски отвлекая его от замершего в оцепенении юноши. Наконец, улучив долю секунды, когда зверь раскрылся в слепой ярости, я вогнала клинок глубоко в уязвимое сочленение шеи. Чудовище тяжело осело и на моих глазах начало рассыпаться серым прахом — это была лишь сложная, пугающе искусная иллюзия, однако рваные раны от её когтей были бы вполне реальными.

Я без тени почтения протянула руку всё ещё дрожащему парню.

— Вставай, «рыцарь». Башни в той стороне.

Оставшийся путь мы проделали плечом к плечу. Я намеренно сбавила темп, пропуская спутника чуть вперёд, чтобы мы вышли из-под лесных сводов не первыми триумфаторами, а затерялись в середине общего потока. Мой план «умеренного успеха» всё ещё оставался в силе, хотя после двух поверженных монстров изображать из себя слабого новичка становилось всё труднее — азарт битвы ещё пульсировал в висках.

Выход из леса означал финал. Последняя черта была пройдена.

***

Тех, кто сумел выбраться из лесной чащи живым и невредимым, без промедления погнали обратно на стадион. Нам не дали ни единой минуты, чтобы перевести дух, смыть с лиц едкий пот и дорожную грязь или унять терзающий, волчий голод.

Мы выстроились в неровную, изломанную шеренгу под палящими лучами солнца. Из семидесяти амбициозных претендентов, начинавших этот марафон, в строю осталось едва ли двадцать человек. Кого-то отсеяли ещё на сухих страницах теоретического теста, кто-то сломался под тяжестью полосы препятствий, но подавляющее большинство пало жертвой коварных лесных испытаний. Глядя на эти пугающе поредевшие ряды, я ощутила острую, как укол кинжала, вспышку благодарности судьбе: я выстояла.

И вот он — самый тягучий, самый выматывающий момент: оглашение приговора. Всё это время наши движения, каждый взмах клинка, каждый неверный шаг фиксировали холодные глаза будущих наставников. Они взвешивали нас, словно мясо на рынке, решая, кому жить дальше, а кому исчезнуть из списка.

— Эл Араи! — вновь прогремел голос темноволосого распорядителя, эхом отразившись от каменных трибун.

Я шагнула вперед, чувствуя, как внутри всё сжимается от холодного, нехорошего предчувствия. Преподаватели вели себя необычно: они перебрасывались короткими, резкими фразами, о чём-то негромко спорили и то и дело бросали в мою сторону оценивающие, почти колючие взгляды. Неужели я где-то просчиталась? Неужели провалилась?

— Поздравляю, номер шестьдесят шесть, — отрезал распорядитель, и в его голосе мне послышались странные нотки. — Ты зачислен в Первый класс.

В первое мгновение по лицу расплылась лучезарная, почти детская улыбка — чистый, незамутненный восторг захлестнул сознание, заставляя сердце совершить радостный кульбит. Но секунду спустя холодный рассудок обработал информацию, и ледяной душ осознания мгновенно погасил искру счастья. Я замерла, оцепенела, скованная внезапным ужасом. Этого просто не должно было случиться! Я ведь расчётливо сдерживала удары, намеренно медлила на препятствиях, из кожи вон лезла, чтобы казаться «середнячком». Какого дьявола я умудрилась показать один из лучших результатов?! С одной стороны, это неистово льстило моему самолюбию, безмолвно подтверждая: я на голову выше этих изнеженных, пахнущих дорогим мылом юнцов. Но с другой…

Мне не нужно было оборачиваться, чтобы кожей ощутить десятки враждебных, колючих взглядов, вонзающихся в спину. Хотела я того или нет, но отныне я — часть элиты. Я затесалась в тесные ряды будущих героев и высокородных аристократов, чьи родословные были длиннее списка моих шрамов.

Чудесно. Просто охренительно! Я стала седьмым, замыкающим звеном Первого класса. Чутье вкрадчиво шептало, что сладкой жизни ждать не стоит: кто в здравом уме захочет терпеть безродного выскочку в священном кругу избранных?

Впрочем, на рефлексию времени не оставалось. Толпа пришла в движение — нас организованно повели получать тяжёлые стопки учебников, личное расписание и хрустящую новенькую форму. Занятия начинались уже на рассвете, а значит, теперь мне надо быстренько и незамеченной вернуться в поместье, замести следы своего дерзкого отсутствия и снова превратиться в кроткую невесту дракона.

***

Получив увесистую кипу учебников и два комплекта формы, я заперла вещи в выделенном мне шкафчике. Сердце всё ещё лихорадочно колотилось от избытка адреналина, но времени на ликование не оставалось. Покинув территорию Академии, я почти бегом пустилась в сторону поместья графа Варна. Мой магический двойник как раз заканчивал последний на сегодня изнурительный урок, и мне нужно было успеть вовремя, чтобы две реальности бесшовно слились в одну.

Затерявшись в густой тени вековых дубов, подальше от случайных глаз и любопытных патрулей, я наконец позволила себе активировать чары перемещения. Один шаг в холодную пустоту — и вот уже знакомые покои, запах лаванды и старого дерева. Торопливо сорвала с пальца бронзовое кольцо, чувствуя, как мужской облик осыпается невидимым пеплом, возвращая телу привычные изгибы. Подмена прошла безупречно: поток информации, накопленный «куклой» за день, мгновенно отпечатался в сознании холодным слепком, будто я сама безвылазно сидела за учебниками.

Занятия закончились. Мари, ничего не заподозрив, с привычной заботливой улыбкой проводила меня в столовую. С самого утра во рту не было ни крошки. Желудок уже не просто урчал — он рычал, требуя награды за все сегодняшние безумства: лес, бег, маскировку, страх разоблачения. Окрылённая предвкушением горячего супа, жареного мяса и хотя бы одного спокойного часа, я буквально слетела по парадной лестнице, каблуки простучали по мрамору, как барабанная дробь.

Одним движением распахнула тяжёлые резные двери…

И замерла, точно громом поражённая.

Весь этикет, который мне с таким трудом вдалбливали две недели, в ужасе содрогнулся от моего бесцеремонного появления. Но осознала я это, лишь когда наткнулась на пронзительный, обжигающий холод алых глаз Каэля. Он сидел во главе стола. Что за чертовщина? Столько дней от него не было ни звука — ни короткого «здравствуй», ни даже тени присутствия. Он предпочитал затворничество в своём кабинете, за толстыми дверями и стопками пергаментов. А теперь вдруг решил почтить своим величественным обществом именно столовую? Именно сегодня?

Предчувствие беды кольнуло под рёбра острым, холодным шипом. Аппетит испарился мгновенно, сменившись тошнотворным, липким волнением. Я так мечтала о тихом ужине в одиночестве — просто поесть, не думая, не притворяясь, не взвешивая каждое слово. А теперь…

К тому же я колдовала совсем недавно. Едкий аромат чар всё ещё витал вокруг меня фантомным шлейфом — едва уловимый для чужого носа, но для него, с его драконьим чутьём, наверняка громкий, как набат. На голодный желудок, на гудящую от усталости голову сплести искусную ложь будет почти невозможно.

Я стояла в дверном проёме, чувствуя, как тишина столовой становится тяжёлой и вязкой, словно сироп, и понимала: вечер только начинается. И он, похоже, будет долгим.

— Я погляжу, наставники зря расточают похвалы в твой адрес, — произнес он. Его голос, обманчиво спокойный, но пугающе колкий, рассёк воздух, точно свист хлыста, и заставил меня внутренне вздрогнуть.

«Не зря!» — так и просилось сорваться с языка, дерзко, прямо в эти алые, непроницаемые глаза. Я ведь выучила все их проклятые каноны до последней запятой, до дрожи в пальцах! Но вместо этого я лишь покорно склонила голову и замерла в безупречном реверансе — выверенном до миллиметра, отточенном до автоматизма.

— Здравствуйте, господин, — мой голос прозвучал ровно, без тени той бури, что бушевала в душе.

Мари, следуя строгому ритуалу, подошла ко мне и чинно, с лёгким поклоном, проводила к столу, помогая занять отведённое место. Обычно я отмахивалась от этой церемонности, но сегодня на мне была надета маска идеальной послушницы — и я не собиралась давать ему ни единой трещины, ни малейшего повода для придирок.

Ароматы жареного мяса, розмарина, чеснока и тёмного вина вились в воздухе, кружили голову, дразнили пустой желудок. Я заставила себя не пожирать тарелку взглядом — хотя внутри всё уже сводило от голода. Как только Каэль неспешно взял приборы, я последовала его примеру, копируя каждое движение с подчеркнутой, почти театральной неторопливостью. Даже строптивые овощи я подцепляла вилкой с такой осторожной грацией, будто это были хрупкие драгоценности, а не мой единственный за долгий день ужин. Один неверный жест — и маска могла треснуть.

Ящер не отводил взгляда. Тяжёлого, изучающего, цепкого. Я чувствовала его внимание физически — словно холодные пальцы скользили по коже шеи, по запястьям, по позвоночнику. Это нервировало до дрожи в кончиках пальцев. Казалось, меня прямо сейчас взвешивают, оценивают, словно диковинную заморскую зверушку на аукционе, прикидывая, сколько за меня можно выручить — или сколько придётся заплатить, если она вдруг покажет зубы.

— Что ж… — наконец нарушил он гнетущую тишину. Голос отозвался глухим эхом в огромной, почти пустой столовой. — Должен признать, успехи всё-таки есть.

Я медленно подняла глаза и позволила губам изогнуться в мягкой, едва заметной улыбке — ровно столько тепла, сколько требовалось этикетом, и ни каплей больше.

— Благодарю вас, господин, — ответила я и снова склонила голову в идеальном полупоклоне.

И в этот самый миг я уловила его. Тонкий, почти неуловимый, но пронзительный аромат.

Дым костра после дождя. Свежесрубленная хвоя. И странная, дурманящая сладость — словно мёд, смешанный с раскалённым металлом. Этот шлейф тянулся не от кухни и не от свечей. Это была магия. Его магия. Свежая, ещё не остывшая.

Значит, он колдовал совсем недавно? Сердце пропустило удар. Я продолжала аккуратно нести вилку ко рту, но внутри всё сжалось в тугой комок. Что он делал? И почему именно сегодня, когда я сама только что вернулась из Академии, пропахшая чарами и собственной ложью?

— Как прошёл ваш день, господин? — спросила я осторожно, словно пробуя языком тонкий лёд под ногами.

— Обыкновенно. Занимался делами, — отрезал он коротко, без малейшего намёка на продолжение.

«Какая поразительная многословность», — мысленно фыркнула я, едва сдерживая усмешку. Неужели весь день просидел взаперти, перебирая пыльные пергаменты и подписывая бесконечные указы? Тогда откуда этот свежий, едкий шлейф магии, который всё ещё витает вокруг него, словно дым от только что потушенного костра? Впрочем… какое мне, в сущности, дело до его тайн. Чем меньше я знаю, тем проще притворяться.

Я продолжила методично накалывать кусочки мяса и овощей на вилку, запивая каждый глоток терпким, чуть горьковатым чаем, который уже давно остыл. Движения размеренные, взгляд опущен — идеальная картинка послушания.

— А ваш день, госпожа? — вдруг спросил он. Голос неожиданно смягчился, утратив привычную стальную кромку.

Я чуть не поперхнулась чаем, не ожидая встречного вопроса.

— Как всегда, — поспешно затараторила я, стараясь придать голосу беззаботную легкость. — Утреннее пробуждение, прогулка по саду под присмотром Мари. Затем череда уроков: танцы, утомительная вышивка и бесконечные правила этикета…

— О которых ты благополучно позабыла, едва переступив порог столовой, — перебил он, и в его словах вновь звякнула обнаженная сталь.

Проклятье. Слишком расслабилась, заговорила вольно — непростительная, детская оплошность.

— Ну, господин драк… — я осеклась на полуслове. Слово «дракон» чуть не сорвалось с языка, как камень с обрыва, и наверняка закончилось бы яростью. Я судорожно проглотила его. — Неужели мне действительно необходимо соблюдать весь этот церемониал, находясь лишь в вашем присутствии? Я ведь уже доказала делом, что справляюсь с ролью. До выхода в свет ещё есть время. К тому моменту я стану вашей идеальной… вещью. Можете не беспокоиться.

Он вскинул бровь. Алые глаза опасно сузились, превратившись в две узкие, пылающие щели.

— Вещью? — повторил он медленно, и это слово прозвучало так, будто я ударила его по лицу открытой ладонью.

Из всего, что я наговорила, он выхватил и впился зубами только в одно-единственное. Почему именно оно так его задело? Почему именно оно заставило его внутренне вздрогнуть и напрячься, как натянутая тетива?

— Да, господин, — подтвердила я, намеренно закрепляя пройденное, глядя ему прямо в глаза. — В этой игре я стану вашей самой ценной, самой безупречной вещью. Идеальной частью вашего плана.

— Что ты несёшь?! — его голос внезапно сорвался на низкий, пугающий рык, от которого по спине пробежали мурашки.

Я невольно вздрогнула — всем телом, от макушки до кончиков пальцев. Вилка замерла в моей руке. Чай в чашке слегка дрогнул, отражая дрожащий свет свечей.

Тишина в столовой стала такой густой, что, казалось, её можно резать ножом. Он смотрел на меня так, будто впервые увидел по-настоящему. Что в моих словах могло вызвать столь сокрушительную бурю негодования? Я ведь лишь констатировала очевидное, озвучивая условия нашей сделки.

— Простите… Если я позволила себе лишнее, покорно прошу прощения, — я поспешно поднялась из-за стола и замерла в глубоком, подчеркнуто смиренном поклоне. Многолетний опыт выживания в герцогском напомнил мне: лучше повиноваться сразу. Неважно, в чём именно твоя вина и есть ли она вообще — покаяние перед сильным мира сего лишним не бывает. — Моё замечание было неуместным и дерзким…

— Элиара, хватит! — взревел он так, что воздух в огромном обеденном зале словно сжался, а время заложило уши и замерло в ужасе.

Да что же происходит? Чем я на этот раз умудрилась его прогневать?

Медленно, очень медленно я подняла взгляд. Каэль смотрел на меня с нескрываемой… яростью? Или в этом багровом пламени зрачков плескалось нечто иное, более сложное и опасное?

— Ты — моя будущая жена. Супруга графа Варна, — произнёс он, чеканя каждое слово, будто вбивал их в камень. — Никогда. Не смей. Называть себя вещью.

Жена… Это слово коротким, неожиданным эхом отозвалось где-то в глубине груди, пробивая застарелый лед странным, непривычным теплом. Словно кто-то на миг приоткрыл дверь в комнату, где я давно забыла, что можно дышать свободно.

— Разумеется, господин, — я постаралась придать голосу твёрдости, хотя внутри всё ещё дрожало. — В присутствии посторонних я буду безупречно исполнять роль вашей уважаемой супруги. Всё пройдёт идеально.

Так вот в чём дело… Его аристократическая спесь? Или он всерьез опасается, что я могу выйти из образа в неподходящий момент и выдать нашу тайну? Наивный. Неужели он действительно считает меня настолько безрассудной и глупой, чтобы я рискнула своей единственной возможностью на спасение?

— Элиара Ванстен! — его голос хлестнул, точно кнут, разрывая тишину.

Я вздрогнула и резко вскинула голову. Он уже был рядом. Слишком близко. Я физически ощущала исходящий от него жар и ту первозданную, сокрушительную мощь, которая едва сдерживалась тесными рамками человеческого облика. Алые глаза горели отражая дрожащее пламя свечей.

— До тебя что, внезапно стало туго доходить? — прошипел он, нависая надо мной грозовой тучей.

Почему он кричит?.. Откуда эта исступлённая, почти звериная ярость? Я искренне не понимала, в какой момент невидимая нить нашего хрупкого согласия натянулась и лопнула с оглушительным треском. Внутри всё сжалось, горло перехватили ледяные пальцы знакомого до судорог страха. Старого, въевшегося в кости и пропитавшего саму кровь ужаса. Перед глазами поплыло, очертания богатой столовой подернулись маревом, и реальность начала двоиться, подсовывая картины из прошлого. Мне почудилось, что надо мной вновь возвышается герцог. Его лицо, искажённое гневом, его голос, сочащийся ядовитым презрением — он кричал и кричал, не зная меры, пока рука медленно, с садистским наслаждением тянулась к заветному ящику стола. Там покоилась его «любимица» — тонкая лакированная указка. Она оставляла на коже жгучие алые росчерки, которые ныли неделями, напоминая о моём ничтожестве. Только увидев мою абсолютную покорность, только испив до капли мою боль, он успокаивался. Только тогда милостиво отпускал.

Воспоминания вспыхнули в мозгу ослепительной, болезненной вспышкой, вытесняя настоящее. Ноги подкосились, в груди защемило так, будто сердце разрывали на части тупыми когтями. Глаза обожгло нестерпимым жжением, и первые слёзы — предательские, горькие, неуправляемые, как в далеком, беззащитном детстве, — покатились по щекам, оставляя влажные дорожки.

Всё ведь было хорошо… В какой миг я оступилась? Какую незримую черту преступила в своем неведении?

Крупная дрожь прошивала тело, сознание лихорадочно металось в поисках спасительного ответа. Каэль — не герцог… Он не станет бить, ведь так? Но ярость в его глазах была слишком осязаемой, слишком похожей на ту стихийную силу, что годами ломала мою волю и выжигала душу.

— Я… приношу глубочайшие извинения, господин… — голос сорвался, превратившись в жалкое, прерывистое дребезжание, чужое и надтреснутое. — Простите мою… непростительную оплошность.

Если бы я только знала, в чём она заключалась.

— Я покорно приму любое наказание, — я склонилась в нижайшем, рабском поклоне, едва не касаясь лбом холодного мрамора пола.

Старый, выжженный в сознании инстинкт самосохранения диктовал единственно возможную тактику: склониться первой, добровольно признать сокрушительное поражение, лишь бы не быть сломленной грубой силой. Стать ещё меньше, ещё незаметнее, почти бесплотной — превратиться в серый прах под его ногами, лишь бы не спровоцировать новый удар.

— Господин… — в гулкой, удушливой тишине зала раздался едва слышный, надтреснутый голос Абия. Парнишка-слуга замер в тени колонн, не в силах скрыть дрожащей в воздухе тревоги.

Повисла тяжёлая пауза — такая густая, что, казалось, сам воздух в столовой застыл, не смея шелохнуться. Свечи едва трепетали, отбрасывая длинные, дрожащие тени по стенам. Пульс в моих висках стучал так громко, что грозил заглушить всё остальное, а слёзы продолжали тихо капать на мрамор — одинокие, солёные звуки в мёртвой тишине. И лишь спустя несколько мучительных ударов сердца, раздался его сухой вердикт:

— Мари, уведи её в комнату.

Я не смела поднять глаз и не видела его лица, но физически почувствовала, как удушающее давление его ауры чуть ослабло, давая возможность сделать вдох. Мягкая, теплая ладонь Мари осторожно, почти невесомо легла на мою спину, поддерживая и направляя онемевшее тело. Мы двинулись медленно — шаг за шагом, сквозь густой туман моего собственного ужаса и подступающих новых слёз. Пол под ногами казался бесконечным, холодным морем, а каждый вдох давался с усилием, словно лёгкие отказывались принимать воздух.

Двери за нами закрылись с тихим, почти ласковым щелчком.

Только тогда я позволила себе чуть расслабить плечи — но дрожь не ушла. Она лишь ушла глубже, в кости, где жила всегда.

***

Вернувшись в свои покои, я почувствовала, как стены внезапно сдвинулись ближе. Всё здесь — знакомые резные панели, тяжёлые портьеры, мягкий свет бра — вдруг сделалось чужим, отстранённым, словно я оказалась в чужом доме, где меня никто не ждёт. Воздух стал густым, вязким, пропитанным невысказанными упрёками и затаённой тревогой, от которой трудно дышать.

— Прошу вас… не держите зла на господина, — осторожно нарушила тишину Мари. Она стояла у дверей, теребя край передника так сильно, что ткань побелела под пальцами. В её глазах мелькал страх — не за себя, а за что-то гораздо более хрупкое. — Между вами просто… произошло досадное недопонимание.

Я вскинула бровь. С губ сорвался короткий, нервный смешок — больше похожий на сухой кашель, чем на смех.

— Недопонимание?! Мари, я даже не представляю, какая именно искра вызвала этот пожар! Я понятия не имею, на что он так неистово разъярился!

— Вы… вы правда этого не осознаете? — прошептала она, и в её голосе проскользнул суеверный страх, будто мой ответ мог окончательно разрушить нечто хрупкое и важное.

— Нет, Мари, не понимаю! Видимо, я единственная в этом доме, кто пребывает в этом «счастливом» неведении! — Мой голос предательски дрогнул. Ледяной страх, пустивший корни в груди после рыка Каэля, всё ещё не желал отпускать свою добычу.

— Вы… вы назвали себя вещью…

Я замерла. На мгновение перестала дышать. Лёгкие словно окаменели.

— И что с того? — выдохнула я, чувствуя, как глухое недоумение берет верх над испугом. — Что в этом слове не так?

Почему они все так цепляются за это определение? Разве это не чистая, кристальная правда? В этой сложной, многоходовой шахматной партии я — всего лишь фигура на доске. Инструмент в его руках. Драгоценная шкатулка, которую выставляют напоказ, чтобы ослепить врагов и приблизить заветную цель. Это функционально. Это логично. Это… безопасно.

— Но… вы же человек, госпожа… живая душа, а не неодушевленный предмет, — голос Мари звучал совсем тихо, надтреснуто, словно она всерьез боялась, что одно неверное слово окончательно сломит меня.

Какая нелепость! Разумеется, биологически я принадлежу к роду человеческому. Но неужели Каэль видит во мне личность? Для него я — лишь необходимый элемент грандиозного, пугающего плана. Красивая безделушка, наделённая полезными функциями. Вероятно, моя ошибка заключалась лишь в том, что я неосторожно озвучила эту истину вслух, ненароком разрушив хрупкую иллюзию благородства, которую он так старательно культивирует. Что ж, урок усвоен. Больше я не допущу подобной оплошности.

— Вы… вы прекрасная девушка. Удивительно умная. Храбрая, — продолжала Мари, и её глаза подозрительно заблестели от подступающих слез. — Вы — будущая супруга графа Варна. Вы не можете, не смеете быть вещью.

Я смотрела на неё и не верила своим ушам. Неужели они все сегодня сговорились? Этот внезапный коллективный порыв благородства казался мне чем-то сродни безумию — или, может, просто ещё одной разновидностью игры, в которую я не была посвящена.

— Мари… ну же, не плачь, — я подошла к ней и мягко положила ладони ей на плечи. Ткань передника была чуть влажной от нервного теребления, а под моими пальцами её худенькие плечи дрожали. — Хорошо. Я больше никогда не назову себя так. Обещаю.

— Правда? — её голос был едва слышным, как шелест листвы за окном в безветренную ночь.

Я кивнула, заставляя себя растянуть губы в ободряющую улыбку — ту самую, отточенную годами маскировки.

— Даю слово.

Мари коротко всхлипнула, вытерла глаза рукавом и улыбнулась — робко, но так искренне, что внутри что-то болезненно сжалось.

Я отвернулась к окну, глядя на тёмный сад, где ветви едва колыхались в лунном свете.

Какие же они странные…

Все они. Мари с её неподдельной заботой. Каэль с его необъяснимой вспышкой ярости. Даже этот дом — холодный, величественный и в то же время странно живой.

Глава 9. Чужак среди избранных.

Настал мой первый учебный день. Занятия в Академии начинались ровно в девять — как раз в тот час, когда Мари привычно постучала бы в мою дверь, прерывая утренний сон. Сегодняшний побег из поместья обещал стать иным, но в этой новизне я видела лишь долгожданную свободу.

Создала двойника прямо в комнате: клон послушно улёгся в мою постель, подтянул одеяло к подбородку и задышал ровно, мерно, как спящая девушка без единой заботы. Короткий поворот бронзового кольца на пальце — и зеркало отразило уже не Элиару, а Эл Арая: короткие волосы, резкие черты, уверенная осанка. Дальше всё пошло как по маслу. Плетение невидимости окутало плечи прохладным, шелковистым коконом. Короткий прыжок с балкона — ветер хлестнул по лицу, — стремительный рывок к ограде, и вот я уже растворилась в золоте раннего утра.

Шла к Академии неспешно, почти лениво, впитывая кожей ароматы цветущих лип и нагретой солнцем травы. Здесь, среди вольного простора, меня накрыло странное, почти забытое чувство умиротворения. К хорошему привыкаешь пугающе быстро — и я, как ни странно, не стала исключением.

Я поймала себя на мысли, что уже привыкла к Мари. К её бережным, почти невесомым прикосновениям, когда она поправляла мне волосы или подавала чай. К нежности в голосе, к удивительному такту, который не позволял ей переступать границы. Разумеется, это её работа. Её прямая обязанность. Но в груди всё равно теплилась робкая, почти болезненная надежда: а вдруг за этой заботой стоит не только приказ? Осталась бы она такой же светлой и чуткой, если бы работала в герцогском доме? Или превратилась бы в одну из тех озлобленных, выцветших теней, что окружали меня в детстве? Хотелось верить, что доброта — это её суть, а не просто униформа, которую можно снять в конце смены. В холодном, пропитанном тайнами поместье графа Варна эта девушка стала моей единственной опорой. И мне было почти всё равно, если на самом деле её приставили ко мне как шпионку, обязанную докладывать о каждом вздохе.

Само поместье тоже перестало казаться просто золоченой клеткой. Мне здесь… нравилось. Пожалуй, наша хрупкая гармония сохранится и впредь — при условии, что Каэль продолжит трапезничать в гордом одиночестве своего кабинета. Нашего последнего совместного ужина мне хватило с лихвой.

На горизонте показались величественные стены из белого камня, сияющие в утреннем солнце. Я бросила случайный взгляд на карманные часы — и похолодела.

Девять? Девять утра?! Твою мать…

Мирное созерцание природы мгновенно сменилось бешеным, паническим скачком пульса. Я рванула с места, пулей влетела в раздевалку и, едва не выломав дверцу шкафчика, принялась лихорадочно натягивать форму. Пальцы предательски не слушались, пуговицы казались врагами, а тяжёлые учебники так и норовили выскользнуть из вспотевших ладоней.

Выскочив в коридор, я в полной мере осознала масштаб катастрофы. Чёртовы лабиринты Академии путались, извивались и, казалось, насмехались надо мной каждым новым тупиком. Я металась в поисках нужной аудитории, чувствуя, как время утекает сквозь пальцы. Опоздать в первый же день — это не просто досадная неловкость, это несмываемое клеймо на репутации. Ведь сегодня на «великолепную семёрку» элитных новичков первого класса должен прийти взглянуть сам директор. Семь лучших из лучших. И я была среди них…

Но если я сию минуту не обнаружу эту проклятую дверь, мой недавний триумф закончится позорным изгнанием в коридор под улюлюканье толпы.

Сердце неистово колотилось и, казалось, с размаху билось о рёбра, отзываясь в груди тупой, тягучей болью. Виски пульсировали в такт этому бешеному ритму, а на лбу выступила мелкая испарина.

И вот, наконец, — она! Заветная дверь в самом тупике бесконечного коридора. Не давая себе ни секунды на раздумья или сомнения, я коротко ударила по тяжёлому дереву и тут же толкнула створку на себя…

И едва не вписалась носом в чью-то широкую грудь.

Перед глазами оказалась безупречно выглаженная, ослепительно белая рубашка, пахнущая утренней свежестью с едва уловимым, терпким оттенком горького дыма. Я резко вскинула взгляд и замерла, напрочь позабыв, как дышать.

Рубиновые глаза. Холодные, пронзительные, словно капли застывшей крови в лунном свете.

Каэль.

Мир на мгновение схлопнулся до размеров этого дверного проёма. Кровь разом отлила от лица, по позвоночнику пополз липкий, леденящий холод. Его взгляд — цепкий, изучающий, слишком внимательный — буквально пригвоздил меня к месту. В нём было слишком много интереса для случайной встречи.

Какого дьявола он тут забыл?!

Успокойся, Элиара, — взмолился внутренний голос, пока я судорожно пыталась сохранить маску. — Ты сейчас парень. Кольцо работает. Он не может тебя узнать.

Белые волосы — не такая уж редкость. У него самого они того же оттенка, почти зеркального. Всё нормально. Всё… под контролем. Наверное. Но какая нелёгкая занесла его из поместья именно сюда? И почему именно в этот момент?

Стоп!

В голове словно вспыхнула ослепительная молния, и мне захотелось с размаху приложиться затылком о ближайшую стену. Как я могла так непростительно опростоволоситься? Вот почему фамилия Варн казалась мне такой знакомой, так настойчиво свербила в памяти. Какая же я идиотка.

— Здравствуйте, господин ректор, — выдавила я, с трудом сглатывая комок паники, и поспешно согнулась в глубоком, почтительном поклоне.

— А ты, значит, и есть тот самый заплутавший в лабиринтах коридоров Эл Араи… — Его голос, низкий и рокочущий, отозвался в груди опасной вибрацией. В этих металлических нотках слышалась скрытая, первозданная мощь, от которой инстинктивно хотелось сжаться в комок.

— Да! Простите, господин ректор. Я… я запутался в поворотах. Обещаю, подобного больше не повторится, — пролепетала я, стараясь придать голосу уверенности.

— Что ж… Ступай. На первый раз прощаю.

Мужчина медленно отступил, освобождая проход, но я буквально затылком чувствовала его тяжёлый, рентгеновский взгляд, провожающий каждое моё движение.

В аудитории уже сидели остальные «избранные» — шесть пар любопытных глаз уставились на меня с гремучей смесью интереса и высокомерного отвращения.

Стараясь не споткнуться о собственные ноги, которые внезапно стали ватными и непослушными, я проскользнула внутрь. Ещё раз покаянно кивнув преподавателю, я буквально рухнула за ближайшую свободную парту, мечтая лишь об одном — слиться с мебелью и стать невидимой.

***

Сердце всё ещё грохотало, словно боевые барабаны в разгар марша, отдаваясь тяжёлыми, гулкими ударами в висках и ушах.

«Он не узнал меня? Нет, не должен был… Конечно, не узнал». Но внутренний голос, язвительный и неумолимый, тут же шипел в ответ: «Кого ты обманываешь? Цвет глаз, оттенок волос — всё совпадает один в один! Он ведь не слепец и уж точно далеко не идиот».

Я заставила себя сделать глубокий, медленный вдох — через нос, задержав воздух в груди, потом медленно выдохнуть. Ладони, спрятанные под столешницей, постепенно перестали дрожать.

Спокойствие. Только спокойствие. Сейчас совершенно не важно, зародились ли у него подозрения. Я подняла взгляд на высокого мужчину у доски. Вот что действительно имеет значение: этот урок, эти знания, этот шанс. О возможных последствиях я буду думать позже — в одиночестве, под защитой стен своей комнаты.

Класс заполнила вязкая, почти осязаемая тишина. Академия «ЩИТ» была пропитана духом старой, глубокой магии и железного порядка: высокие сводчатые потолки, теряющиеся в полумраке, готические окна с цветными витражами, сквозь которые падали пыльные золотистые столбы света, и тяжёлые дубовые парты, хранящие память о десятках поколений героев и неудачников.

Но куда сильнее магии на меня давили чужие взгляды. Шесть человек — истинные «сливки» общества, дети тех, кто привык распоряжаться миром по праву рождения. Они сидели полукругом, словно невзначай возведя живой барьер между собой и мной — чужаком, безродным выскочкой, который каким-то чудом просочился в их закрытый мир.

«Великолепная семёрка» — так нас уже окрестили, хотя официально это звание ещё не было провозглашено. Шесть чистокровных аристократов и я — досадная ошибка системы, которую они, судя по всему, намеревались исправить при первой же возможности.

У меня была цепкая память на лица, и я отчётливо запомнила каждого ещё во время вчерашнего построения новобранцев.

Слева от меня, у самого окна, расположился Лориан де Вейр — высокий и тонкий, точно клинок. Его волосы цвета спелой пшеницы были уложены с безупречной, тщательно выверенной небрежностью. Профиль Лориана казался высеченным из холодного мрамора: прямой нос, острые скулы и губы, застывшие в надменной полуулыбке. Когда я опустилась на соседний стул, он демонстративно отодвинул край своей расшитой мантии — жест лёгкий, почти грациозный, но пропитанный таким брезгливым отвращением, будто моя форма могла оставить на дорогом шёлке несмываемое пятно. Его бледно-серые, стальные глаза скользнули по мне лишь однажды и тут же безразлично отвернулись.

Напротив, в самом центре ряда, восседал Селестиан Рейнхарт — настоящий принц в миниатюре. Золотисто-рыжие локоны каскадом ниспадали на его плечи, а глаза цвета штормовой волны светились ленивым высокомерием. Он сидел, вальяжно скрестив руки на груди, и методично постукивал ногтем по парте — ритмично и раздражающе, словно метроном самой судьбы.

Рядом с ним замерли близнецы Кассандр и Кайл Тарвейн. Они были пугающе зеркальными копиями друг друга: иссиня-чёрные волосы, резкие черты лица и одинаковые тёмно-синие глаза, в которых застыла смесь скуки и затаённой жестокости. Кассандр лениво вертел в пальцах перо, в то время как Кайл просто наблюдал за мной — неподвижно и бесстрастно, как наблюдают за редким насекомым под увеличительным стеклом. Их синхронность подавляла сильнее любых угроз: казалось, они даже дышат и моргают в унисон.

Чуть поодаль, привалившись к стене, сидел Рейн фон Грейв. Самый массивный из всей шестёрки, широкоплечий, с тяжёлой челюстью и ёжиком тёмных волос, он выглядел человеком, привыкшим сокрушать препятствия кулаками, а не изящным слогом. Его взгляд был не столько презрительным, сколько деловым и тяжёлым. В нём читался лишь один вопрос: «Как быстро ты сломаешься?».

И, наконец, в самом углу — тихий, почти призрачный на первый взгляд — Эйр Сильван. Бледный, с неестественно длинными серебристыми волосами, струящимися по спине. Его глаза, почти прозрачные, цвета вечного льда, были единственными, в которых не читалось открытого презрения. В них застыло нечто иное: холодное, отстранённое любопытство учёного, изучающего редкий, но не слишком ценный экземпляр. Он сидел идеально прямо, сложив тонкие руки на парте, и хранил молчание. Но это безмолвие давило на нервы сильнее всех остальных взглядов, вместе взятых.

Шесть человек. Шесть разных оттенков ненависти, высокомерия и ледяного равнодушия. Шесть отточенных клинков, которые рано или поздно непременно будут направлены в мою сторону. Я отчетливо понимала: это лишь затишье перед бурей. Пока они только присматриваются, прощупывают мои слабые места, принюхиваются к чужаку в своей стае. Скоро это вежливое молчание сменится ядовитыми смешками, колючими подколками и методичными попытками поставить «простолюдина» на место. Они с колыбели привыкли, что весь мир принадлежит им по праву крови.

Что ж… пусть попробуют.

Я отвела себе ровно неделю. Семь дней, чтобы внушить им не просто уважение, а страх. Чтобы ни один из этих «избранных» не посмел приблизиться ко мне без лёгкой дрожи в коленях. Пусть продолжают презирать, пусть ненавидят до чёртиков — мне не нужна их дружба. Главное, чтобы делали это на почтительном расстоянии.

В стенах Академии все равны перед лицом магии и дисциплины — и в этом заключался мой единственный, но по-настоящему сокрушительный шанс.

Предстоящая неделя обещала быть изматывающей, полной скрытых угроз и испытаний на прочность. Но я была готова. Более чем.

***

Первый учебный день целиком посвятили теории и вводным лекциям по боевым построениям. Нам планомерно представляли территорию Академии — этот исполинский, до мельчайших деталей продуманный лабиринт из холодного белого камня, изумрудных внутренних двориков и замаскированных тренировочных полигонов.

Преподаватели говорили сухо, чеканя каждое слово и полностью исключив из речи любые эмоции. Нам методично разъясняли распорядок и логистику этого места: какие залы отведены под изнурительные тренировки, а какие — под тишину лекционных залов; где именно будут проходить яростные боевые практики, в каких мрачных подземельях сокрыты редкие артефакты для симуляций, а какие башни взмывают ввысь для отработки сложных воздушных маневров. Всё здесь подчинялось строгому ритму военного приказа — ни тени романтики, лишь абсолютная дисциплина, холодный расчет и стальная воля.

***

День пролетел стремительно, растворившись в бесконечной череде лекций и переходов по гулким коридорам, где каждый каменный барельеф взирал на меня, словно беспристрастный и строгий судья.

Возвращение в поместье прошло бесшумно, почти призрачно. Я снова растворилась в густых, бархатных тенях парка, окружавшего Академию, и одним коротким магическим рывком перенеслась прямиком в свои покои. Клон, прилежно изображавший бурную учебную деятельность весь день, развеялся серой, почти невесомой дымкой, едва я коснулась края кровати. Его присутствие исчезло мгновенно, оставив после себя лишь лёгкий холодок в воздухе — как дыхание ушедшего призрака.

Я в изнеможении рухнула на покрывало, чувствуя, как тяжелый шёлк платья рассыпается вокруг меня холодными, скользкими волнами. В груди всё ещё мелко дрожала натянутая струна ожидания — я замерла, прислушиваясь к каждому шороху. Казалось, вот-вот дверь распахнётся от резкого удара, и разгневанный дракон ворвётся внутрь, чтобы объявить о моём позорном разоблачении. Но безмолвие замка нарушал лишь едва слышный треск догорающих свечей.

Каэль не пришёл.

Мари тихим шёпотом доложила, что пока я «занималась» науками, он ни разу не приближался к моим дверям. А ведь стоит ему оказаться на расстоянии вытянутой руки, и он мгновенно почуял бы фальшь: магия фантома податлива и пуста, она никогда не заменит живое тепло человеческой души. Но он не явился ни тогда, ни сейчас.

Если бы он что-то заподозрил, наверняка бы уже устроил допрос с пристрастием, верно? Или его безразличие настолько велико, что он не замечает очевидного?

В нашем контракте чёрным по белому значилось: мы не вмешиваемся в дела друг друга. Возможно, именно верность данному слову удерживала его от лишних расспросов? В конце концов, какое ему дело до того, что его фиктивная невеста притворяется юношей и числится в списках лучших студентов его же собственной Академии? Ирония судьбы, не иначе. Меньше всего на свете мне хотелось демонстрировать свои таланты именно перед ним, подставляясь под удар его проницательности.

Этой неловкой встречи можно было бы избежать, не вылети у меня из головы одна крошечная, но фатальная деталь: Каэль и есть бессменный ректор «ЩИТа». Академии исполнилось семьдесят лет, и я знала её летопись до последней запятой. Её основал первый граф Варн — выдающийся маг, стяжавший титул доблестью на полях сражений. Формально он считался отцом Каэля. Но теперь, познав истинную, чешуйчатую природу своего похитителя, я осознавала: «отец» и «сын» — лишь разные маски одного и того же лица. Семь десятилетий он существовал среди людей, искусно меняя обличия, и никто — даже сам король — не заподозрил подвоха.

Какая дьявольская, сверхчеловеческая выдержка. Семью Каэля казнили по приказу покойного деда предыдущего монарха, чьи потомки и сейчас греются в лучах власти. Тот самый убийца, чьи руки были по локоть в крови Древарнов, лично даровал Каэлю титул графа… И Каэль принял его. Он не перерезал глотку тирану при первой же возможности, хотя мощи дракона хватило бы, чтобы стереть столицу в пыль. Он годами выжидал, кропотливо выстраивая образ верного вассала, мага-затворника и надёжной опоры престола. Каждый его вздох был частью грандиозного плана по возвращению законного наследия. И надо же было такому случиться: в самый ответственный момент этот гениальный стратег так нелепо, почти карикатурно просчитался, похитив вместо блистательной Вивьен «бесполезный мусор» в моём лице.

Мне даже стало его немного жаль. Совсем чуть-чуть.

Ровно настолько, чтобы улыбка, скользнувшая по губам, вышла горькой, а не злорадной.

***

С момента моего первого учебного дня пролетело чуть больше недели. Время в Академии неслось стремительно, заполненное лекциями, которые я впитывала с жадностью изголодавшегося по знаниям странника.

Каэль появлялся в коридорах редко, словно призрачный страж своего учебного заведения, но каждый раз я затылком чувствовала его тяжёлый, пронизывающий взгляд. Стоило его высокой, статной фигуре мелькнуть на горизонте, как я тут же ныряла в лабиринты переходов, отчаянно избегая прямого столкновения.

Ситуацию фатально осложняло то, что граф внезапно сменил гнев на милость и вновь стал трапезничать в общей столовой поместья.

Правила игры изменились: рядом с ним я обязана была быть настоящей. Никаких иллюзий, никакой подделки — он слишком силён, чтобы вечно водить его за нос. Поэтому, как только через глаза своего двойника я видела его в дверях столовой, мне приходилось мгновенно совершать магический «прыжок», меняясь с клоном местами. Эта магия работала безупречно, но оставляла после себя едва уловимый, специфический аромат свежей маны. Я искренне надеялась, что для него этот запах остается лишь фоновым шумом, иначе мой секрет рассыплется, как карточный домик.

Раскрытие грозило не только признанием в обмане. Он узнал бы о моём истинном мастерстве фехтования и, что куда опаснее, о подлинном уровне моей магии. Чем больше у меня талантов, тем полезнее я становлюсь как инструмент в его руках. Безусловно, в мире большой политики это весомый плюс, но мне меньше всего хотелось превращаться в «ценный экспонат» в его частной коллекции. Впрочем, терзаться сомнениями было уже поздно. Я буквально вертелась перед его носом, «фоня» собственной силой. Если поначалу он мог списать всё на пассивный дар, скрытый глубоко внутри, то теперь наверняка осознал: я не просто одарена, я умею этой энергией управлять.

Но, вопреки моим потаённым страхам, Каэль хранил ледяное, почти осязаемое молчание. Ни единого слова об облике юноши, ни малейшего намека на мои магические манипуляции. Он лишь неустанно буравил меня взглядом своих алых глаз, пристально, точно под микроскопом, отслеживая каждый жест и манеру, которые мне так упорно прививали наставники. Судя по отсутствию колких замечаний и едкого сарказма, мой прогресс его вполне устраивал. Возможно, именно в этом крылась причина его немногословности? Вероятно, он осознал, что мои тайные вылазки в Академию ни в коей мере не вредят нашей сделке, а лишь до блеска оттачивают то «оружие», которое он столь расчётливо приобрёл у алтаря.

Постичь, что в действительности происходит в голове этого человека, было задачей за гранью возможного. Я привыкла считывать людей, как открытые фолианты: по едва заметному движению бровей, по тому, как невольно сжимаются пальцы или тяжелеет дыхание, я всегда безошибочно знала, чего ждать от собеседника. Но Каэль оставался для меня запертым ларцом с двойным дном и хитроумным шифром.

Я кожей чувствовала, почти осязала, что вызываю в нём глухое раздражение, а порой и неистовую ярость. Однако он, в благородном отличии от моего «отца», не спешил вымещать на мне скопившуюся желчь. Он мастерски игнорировал моё присутствие, не сводя при этом с меня того самого изучающего взгляда, от которого порой зудели лопатки и хотелось зябко передернуть плечами.

Впрочем, я платила ему той же монетой. Каэль уже однажды недвусмысленно дал понять, что считает мой язык слишком дерзким, а нрав — непокорным. И пока он не снисходил до светских бесед, я предпочитала запечатывать свои мысли внутри. Я не сомневалась: стоит мне разомкнуть губы, и это хрупкое, зыбкое перемирие в столовой взлетит на воздух в то же мгновение. Поэтому мы просто вели безмолвную позиционную войну, наблюдая друг за другом, словно два хищника, делящих одну территорию и всё ещё не решивших — пора ли нападать или стоит ещё немного выждать.

***

В отличие от удушливой атмосферы затяжных трапез в поместье, в Академии мне дышалось на удивление легко. Здесь я была под прицелом колючих взглядов местной «элиты», но этот вызов лишь бодрил. Как я и предсказывала, в первые дни наша вражда ограничивалась ядовитым шёпотом за спиной да высокомерным прищуром «золотой молодёжи». Однако фаза холодной войны продлилась недолго — ровно до того момента, когда в тренировочном зале впервые зазвенела сталь.

На практическом занятии по фехтованию я без лишних слов предъявила свои права. В спаррингах я методично, с холодным и беспощадным изяществом втаптывала в грязь раздутое самолюбие избалованных выскочек, указывая им их истинное место — у моих ног. Я была объективно сильнее, хитрее и, что важнее всего, на порядок быстрее. Бесспорно, мои одногруппники обладали талантом и заслуженно занимали места в первом классе, но им катастрофически не хватало того ледяного отчаяния, что годами ковалось в моей избитой душе. У них было всё: громкие имена, поддержка родов и ясное будущее. У меня же — лишь верный клинок и яростная, выжженная в самом сознании жажда выжить.

Академия долгие годы оставалась тем единственным маяком, ради которого я безропотно терпела ад в герцогском поместье. Я могла бы исчезнуть и раньше, раствориться в сточных канавах трущоб, но какая-то болезненная, почти рабская надежда заставляла меня цепляться за постылые стены. Глупое, детское желание верить, что я всё же хоть кому-то нужна в своей «семье», держало меня на незримой, удушающей привязи. И когда Джимми предложил план с поступлением, я осознала: это мой единственный шанс обрубить гнилые нити прошлого разом и навсегда. Я пробивалась к этому дню сквозь годы унижений, и теперь не собиралась отступать ни на дюйм.

Но больше всех тот поединок запомнился Рейну. Из всей этой компании он оказался единственным, кого я в тот день могла счесть истинным соперником, по-настоящему достойным моего уважения. Его сила не была показной — она была честной, и наш танец на мечах стал тем редким моментом, когда я на миг забыла о своей маске.

Он вышел на арену последним — массивный, точно изваяние из тёмного камня, отбрасывающее тяжёлую тень на засыпанный песком пол. Широкие плечи, пугающая мощь в каждом движении и взгляд холодного хищника, привыкшего сокрушать врага без лишних усилий. Рейн не разменивался на ядовитые насмешки и не щеголял изысканными поклонами. Он просто молча встал в стойку, и воздух вокруг него будто наэлектризовался в предчувствии неизбежной бури.

Мы сошлись. Его клинок обрушивался на меня с ужасающей точностью: каждый удар нёс в себе сокрушительную силу, способную раздробить кости даже сквозь закалённую сталь доспеха. Он давил массой, рассчитывая, что я дрогну, отступлю или потеряю равновесие под этим железным прессом. Но я не пятилась. Я скользила, уклонялась и ныряла под его размашистые замахи, подобно неуловимой тени. Мои ноги вели свой безупречный танец на песке, а дыхание оставалось ровным — годы ночных тренировок научили меня выжидать, беречь силы и разить в тот единственный миг, когда противник откроется.

Я видела, как в нём закипает ярость — сначала едва заметная, но с каждым промахом всё более необузданная. Лицо Рейна потемнело, на скулах заиграли желваки, а удары стали резче, теряя ту опасную расчётливость, что была вначале. В его глазах вспыхивало изумление, сменявшееся глухим раздражением, пока наконец не проступило нечто новое: горькое, выстраданное уважение.

Развязка наступила внезапно. Вложив в выпад всю свою мощь, Рейн попытался прижать меня к барьеру, надеясь закончить бой одним рывком. Я ушла влево, чувствуя, как его сталь поёт в миллиметре от моего плеча, крутанулась на пятках и нанесла встречный удар. Не силовой, не грубый — чистый и молниеносный, как росчерк молнии. Остриё моего меча замерло в считаных сантиметрах от его кадыка.

Арена погрузилась в мёртвую тишину.

Рейн тяжело, со свистом дышал, глядя на меня сверху вниз. В его взоре больше не осталось места высокомерию — лишь холодное, почти болезненное признание моей силы. Он медленно опустил клинок и коротко кивнул. Этот скупой жест стоил для меня больше, чем любые восторженные овации толпы.

После того памятного поединка атмосфера в аудитории неуловимо изменилась. В палитре чувств моих однокурсников по-прежнему доминировало презрение к «безродному», но теперь к нему примешалась новая, терпкая нота — осторожность.

И это была моя первая значимая победа. «Золотые мальчики» больше не пытались «случайно» задеть меня плечом в тесных переходах и прикусывали свои острые языки, стоило мне оказаться поблизости. В их зрачках поселился инстинктивный страх. Пусть они не любили Эл Араи, но они научились его опасаться. Для начала пути этого было более чем достаточно.

Глава 10. Под взглядом дракона.

16 июля.

Прошлая ночь выдалась тяжёлой — сон приходил нехотя, рваными клочьями, ускользая от меня в тревожные, липкие видения. И всё же, едва первые бледные лучи пробились сквозь занавеси, я уже шагала по знакомому пути к Академии. Утреннее тепло ласково обволакивало плечи, а дерзкие солнечные блики играли в моих выбеленных до серебра волосах, заставляя их вспыхивать холодным, почти лунным сиянием.

В какой-то момент я поймала себя на предательской, почти малодушной мысли: как же отчаянно хотелось сейчас оказаться не здесь, а в тенистой прохладе садовой беседки. Сидеть, уютно поджав ноги, смаковать ледяной жасминовый чай и крохотные пирожные, залитые нежной розовой глазурью… Похоже, я и вправду начинаю пускать корни в той жизни, которую всегда подчёркнуто презирала. В бытии, где мир вращается вокруг ослепительного блеска камней, шороха тяжёлого шёлка и ядовитого кружева сплетен.

Может ли человек, выросший в сточной канаве чужого пренебрежения, по-настоящему срастись с этим «высшим светом»? Едва ли. Но я в совершенстве владею искусством притворства — долгим, искренним, безупречным. И пока маска держится крепко, никто не разглядит под ней подлинную суть.

А завтра… Завтра наступит день «спасения Вивьен». Именно эта веха гнала прочь остатки сна и заставляла сердце пропускать удары в неровном ритме. Наш грандиозный спектакль, разыгранный ради великой цели. Остается надеяться, что Каэль помнит о сроках. Наверняка сегодня вечером он призовет меня в свой кабинет, чтобы обсудить последние штрихи нашего коварного сценария. Да и как он может забыть, если сам заварил эту кашу?

Впрочем, всё это будет позже. А сейчас — учеба.

Немного досадно, что за прошедшую неделю я так и не нашла общего языка с сокурсниками. Впрочем, я сама возвела между нами глухую стену в тот день, когда впервые обнажила клинок. Я жаждала, чтобы они уяснили: я не беззащитная мишень для насмешек и не объект для их заносчивого самоутверждения. И я добилась своего — теперь меня сторонятся не только «свои», но и парни из других классов. Слишком загадочный. Слишком чужой. Опасный.

Ну и пусть. Чем меньше людей допущено в мой ближний круг, тем ниже риск разоблачения. Меньше фальшивых улыбок — меньше потенциальной боли. Мне вполне достаточно искренней преданности Мари.

Хотя… вниманием я обделена не была. Девушки из магического крыла то и дело бросали на меня взгляды — восхищённые, любопытные, подёрнутые дымкой нежной мечтательности. Оказывается, пребывание в шкуре красивого и таинственного юноши имеет свои приятные, почти забавные стороны. Порой я чувствую себя почти как Каэль, замечая, как густо краснеют их щеки при случайной встрече. Вот он — его мир: пространство, где сила и внешность сплетаются в притягательный ореол власти.

С некоторыми из адепток я даже перебрасываюсь парой ни к чему не обязывающих фраз. Они добры, искренне улыбаются и порой приносят мне ещё тёплые, пышущие жаром сдобные булочки после изматывающих тренировок. Это так странно и… непривычно мило.

Жаль, что я совсем не тот, за кого они меня принимают. Жаль, что я никогда не смогу ответить на их зарождающиеся чувства — просто по праву своего рождения. Я не парень, я лишь искусная, филигранно выточенная иллюзия.

Но… булочки и впрямь чертовски вкусные. А капля бескорыстной доброты ещё никому не вредила в этом суровом месте.

Интересно, придется ли мне разыгрывать нечто подобное для Каэля, когда мы официально… свяжем себя узами брака? Пожалуй, да. Роль преданной и любящей супруги требует жертв и определённого реквизита. Так и быть, стану приносить ему свежую выпечку после упражнений на плацу. Выберу самые изысканные начинки, которые он предпочитает… Будто я вообще имею хоть малейшее представление о его вкусах. Впрочем, не беда: полюбит как миленький. Ему ведь тоже предстоит вжиться в образ безумно влюбленного графа, а путь к сердцу мужчины, как гласит народная мудрость, весьма прозаичен.

***

Учебный день пронёсся сумасшедшим вихрем: сухая, выверенная теория сменялась изматывающей практикой, а бесконечные спарринги мелькали перед глазами, словно кадры старой, поцарапанной киноплёнки, которую кто-то торопливо прокручивает вперёд. Я и оглянуться не успела, как солнце, устало и лениво, покатилось к горизонту, заливая небо тревожными багрянцем и золотисто-алыми мазками заката.

Пора было возвращаться в поместье — стряхнуть с себя песок и пот арены, смыть пыль с кожи, облачиться в шелка и кружева и ждать… ждать того самого приглашения от Каэля.

Я вышла из главного корпуса Академии, на мгновение позволив себе роскошь полной, почти преступной расслабленности. Воздух стоял густой, тёплый, неподвижный — пахло раскалённым за день камнем, сухой пылью дорожек и сладковатой свежестью только что скошенной травы с дальних газонов. Студентки проплывали мимо стайками, точно кучки серебристых рыб в прозрачной воде, и каждая одаривала меня своим особым взглядом: кто-то робко-восхищённым, кто-то жгуче-любопытным, кто-то откровенно мечтательным. Я отвечала короткими, едва заметными кивками — ровно столько, чтобы не показаться ни грубой, ни слишком доступной. Их внимание ощущалось почти физически: лёгкие, мимолётные касания, будто ветерок, скользящий по обнажённой коже.

Но стоило мне на одно роковое мгновение уйти в себя, как привычная осторожность предательски подвела. Я не заметила препятствия — и на полном ходу врезалась в кого-то… крепкого, неподатливого, словно живая стена, обтянутая безупречным тёмно-синим сукном.

— Прошу прощения, — машинально вырвалось у меня.

Подняла глаза — и тут же мысленно прокляла собственную беспечность. В этот миг я была готова провалиться сквозь каменные плиты прямо в преисподнюю, лишь бы исчезнуть.

Передо мной стоял Каэль.

Я замерла, чувствуя, как ноги тяжелеют, врастают в каменные плиты, словно корни старого дуба. Его алые глаза лениво, с хищным интересом скользнули по моему лицу, задержались на губах, на шее, вернулись к глазам. Уголки его рта дрогнули в едва уловимой, но совершенно однозначной насмешливой улыбке.

— Ах, это ты, — протянул он низким, бархатным голосом, в котором вибрировало нечто гораздо более опасное, чем простое узнавание. — Тот самый опоздавший новичок. Эл Араи, верно?

— Д-да. — выдохнула я, с трудом заставляя онемевший язык повиноваться.

— Ты ведь не слишком спешишь? — Это был не вопрос. Это был приговор, произнесённый почти ласково. — Пройдёмся. Я давно намеревался побеседовать с тобой… с глазу на глаз.

Не проронив больше ни слова, я последовала за ним, хотя всё моё естество вопило о том, что нужно развернуться и бежать прочь, не оглядываясь. Сердце испуганной птицей билось о рёбра, ладони мгновенно заледенели. Чего он хочет? Сообщить, что моя маска сорвана? Но почему именно сейчас?

Мы вошли в его кабинет — просторное, прохладное святилище власти, утопающее в торжественном полумраке. Высокие сводчатые потолки терялись где-то в тенях, а тяжёлые бархатные портьеры цвета старого, выдержанного вина наглухо закрывали окна, не пропуская ни единого луча закатного света. В воздухе неподвижно висел густой, почти осязаемый аромат: старинный пергамент, горьковатая древесная смола, лёгкая нота ладана и тот едва уловимый, холодный запах, который всегда исходил от самого Каэля — словно морозный ветер, проскользнувший сквозь щель в каменной кладке.

Мужчина коротким, властным жестом указал на стул напротив массивного дубового стола, чья столешница блестела, точно чёрное зеркало. Я опустилась на самый краешек сиденья, чувствуя, как спина против воли выпрямляется, превращаясь в натянутую струну, готовую вот-вот лопнуть. Граф расположился в своём высоком кожаном кресле, небрежно переплёл длинные, сильные пальцы на полированной поверхности и посмотрел на меня — долго, внимательно, без улыбки. Его присутствие заполняло комнату, вытесняя кислород, заставляя меня чувствовать себя бесконечно маленькой и уязвимой.

— Наслышан о твоих успехах, Араи, — начал он. Голос звучал обманчиво мягко, но в каждом слове лязгал металл скрытой, подавляющей силы. — Преподаватели в один голос предрекают тебе великое будущее. Главное — не растерять этот пыл на полпути.

— Благодарю, — я склонила голову в почтительном жесте, стараясь вложить в голос ровно ту меру уважения, что подобает даровитому, но всё же скромному ученику.

— Где ты научился так искусно владеть пером? — Каэль приподнял бровь, и в его рубиновом взгляде на миг сверкнула насмешливая, колючая искра. — Твой письменный тест был безупречен. Признаться, я не ожидал от простолюдина такой каллиграфической точности и, что важнее, подобной ясности мысли.

Он внимательно прищурился, словно безмолвно приглашая меня наконец озвучить ту легенду, которую я так кропотливо выстраивала для своего альтер-эго.

— Мой род берет начало от разорившегося барона, — произнесла я заранее заученную фразу, тщательно выверяя каждую интонацию. Спокойно. Ровно. Без лишней суеты. — Матушка была женщиной образованной и благородной крови. Именно она привила мне любовь к грамоте. Но я уверен, мои скромные труды далеки от идеала — наверняка в тексте полно огрехов.

Каэль негромко хмыкнул, и этот сухой звук заставил меня внутренне содрогнуться.

— Запятые и завитушки — дело десятое, — отозвался он, откидываясь в кресле с ленивой грацией хищника. — Важно то, что ты ухватил самую суть. Но куда больше меня занимает другой вопрос: кто обучил тебя фехтованию? Неужели отец? Странно тогда, что история не сохранила его имени, раз он сумел воспитать мастера столь… изысканного клинка.

Его взгляд впился в меня прямо, безжалостно. Это был не просто осмотр — Каэль словно проникал под кожу, прощупывая самые тёмные, потаённые уголки души, выискивая трещины в броне. Ледяной озноб разлился по венам, и мне стоило неимоверных усилий не отвести глаз, не дрогнуть, не выдать того оцепенения, что сковало тело.

— Нет, отец никогда не держал в руках меча, — ответила я, лихорадочно соображая на ходу и плетя кружево лжи. — Я учился сам… издалека наблюдал за тренировками рыцарей, жадно запоминал и до изнеможения повторял их движения в тени старых стен. Позже один из них заметил моё рвение и, сжалившись, преподал несколько настоящих уроков.

Только не спрашивай имя, умоляю, только не имя…

В моей заранее выверенной легенде значилось имя Джимми Эристо. Я планировала назвать его любому наставнику, но сейчас, сидя под пронзительным взором Каэля, осознала, насколько это фатально. Джимми был неразрывно связан с домом Ванстенов. Стоило графу потянуть за эту ниточку, и все хитросплетения моей лжи затянулись бы в удушающую петлю. Я не могла так подло подставить единственного близкого человека, не имела права подвергать его смертельному риску.

— И кто же был этим великодушным наставником? — Его голос скользнул по воздуху, точно сталь кинжала, извлеченного из ножен с ленивым, вкрадчивым изяществом.

Вот же рептилия! Коварная, едва заметная усмешка тронула его губы, заставляя меня внутренне сжаться в комок.

— Господин Ленор Привис, — выдохнула я, лихорадочно выуживая из глубин памяти хоть какое-то созвучное имя. Слава небесным светилам, в голове всплыл один из сослуживцев Джимми. Малоизвестный рыцарь, никогда не хватавший звёзд с неба, — кто знает, кого он мог обучать на досуге в глухой провинции?

— Что ж, передай ему мою личную признательность при следующей встрече, — произнес Каэль, чуть прищурившись. В его рубиновом взгляде на мгновение вспыхнул и погас опасный, многообещающий огонек. — Он сумел воспитать по-настоящему выдающегося ученика.

— Благодарю, господин ректор, — я выдавила вежливую, пустую улыбку, отчаянно цепляясь за остатки своей маски невозмутимости.

— А теперь… — он медленно поднялся, и в этом движении сквозило нечто угрожающе-грациозное, напоминающее изготовившегося к броску хищника. — Если ты не возражаешь, я хотел бы лично убедиться в твоих талантах, Араи. Проведём небольшой спарринг.

На одно бесконечное мгновение сердце пропустило удар — а потом сорвалось в бешеный галоп, ударяя в рёбра так, будто хотело вырваться наружу. Что это? Проверка? Скрытая угроза? Или… странное, почти извращённое признание моей ценности? Сейчас это не имело значения. Важно было лишь одно: доиграть роль до конца. Даже если я рухну на песок через несколько секунд — а против Каэля иной исход казался почти невозможным, — сам факт поединка с директором Академии вознесёт репутацию Эл Араи на недосягаемую высоту. Из слухов. Из шепотков. Из легенд.

— Для меня огромная честь принять ваш вызов, — ответила я, заставляя себя смотреть прямо в эти рубиновые глаза, несмотря на то, что внутри всё сжималось от ужаса и адреналина. Пальцы мелко дрожали, но голос — голос, к счастью, остался ровным.

И в этот миг мне почудилось — или действительно мелькнуло? — в его взгляде нечто новое: короткая, почти неуловимая искра одобрения. Или… искреннего, хищного интереса?

— Идём, — коротко бросил он, уже направляясь к выходу. — Плац сейчас пуст. Не будем терять время.

Сердце ухнуло куда-то вниз, в область желудка, оставив в груди пустоту и холод. Но я встала. Смело. По крайней мере, со стороны это должно было выглядеть именно так — воплощением отваги, а не паники.

Мы вышли на тренировочный двор. Каменные плиты под ногами казались ледяными, несмотря на тёплый вечерний воздух. Они хранили дневной жар, но отдавали его не теплом, а холодной, безжалостной твёрдостью — как лезвие, уже приставленное к горлу. Воздух здесь стоял сухой, настороженный, почти звенящий от предвкушения. Несколько студентов, задержавшихся после занятий, замерли на краю площадки: кто-то из почтения к директору, кто-то — просто потому, что узнал меня. Послышался приглушённый шёпот, пальцы украдкой указывали в нашу сторону. Отлично. Свидетели. Живые глашатаи будущей легенды.

Каэль не проронил ни слова. Он просто обнажил меч. Негромкий металлический звон разрезал тишину — чистый и мелодичный, почти как похоронная музыка. Его клинок был воплощением элегантной беспощадности: никакой лишней мишуры, только совершенная сталь и обещание сокрушительной мощи. Я вытащила свой меч. Ладонь мгновенно стала влажной, а пальцы предательски дрогнули, но я сжала рукоять так крепко, что побелели суставы. Мы замерли друг против друга, и время, казалось, превратилось в густой, тягучий янтарь. «Ты умеешь это. Ты тренировалась ради этого мгновения всю свою жизнь. Просто попробуй выстоять дольше секунды», — шептала я самой себе, пытаясь унять внутреннюю дрожь.

— Нападай, — бросил мужчина, даже не потрудившись принять подобающую боевую стойку.

Никакой защиты. Никакой подготовки. Только пронзительный, всепроникающий взгляд и лёгкая, почти ленивая поза — словно он стоял в центре невидимого круга и предлагал мне самой начертить его границы, самой решить, насколько далеко я осмелюсь зайти.

— Удиви меня.

Два слова — и тишина вокруг стала невыносимой. Студенты на краю площадки затаили дыхание. Ветер стих. Даже солнце, казалось, замедлило свой ход, чтобы не пропустить ни единого мгновения.

Я рванулась вперёд, не давая себе ни секунды на сомнения или страх. Движение вышло резким, почти звериным — именно таким, каким годами вбивал в меня Джимми: молниеносный выпад, расчёт на мгновенное замешательство противника и мгновенный отскок в сторону. Но Каэль даже не дрогнул. Он лишь следил за мной глазами — в которых горел немой, почти ленивый вызов: «Ну же, покажи, на что способен». Поняв, что прямолинейная атака бесполезна, я мгновенно сменила рисунок боя. Ушла в глубокий боковой замах, обманула его ложным финтом в голову и хлестнула клинком снизу, метя точно под рёбра. Его меч встретил мой с ужасающей точностью — будто он предвидел не только движение, но и саму мысль, ещё до того, как она превратилась в импульс мышц.

— Быстро, — коротко бросил он, блокируя очередной выпад. — И чисто. Продолжай.

И тогда началось настоящее безумие. Воздух вокруг нас, казалось, закипел, разрываемый звенящим стоном сталкивающейся стали. Я перестала мыслить логически, позволив телу и рефлексам вести этот танец на грани фола. Перекат, выпад, резкий разворот на пятках — чистая реакция и первобытный инстинкт вытеснили всякий страх. В какой-то момент мой клинок, повинуясь удачному финту, всё же нашёл лазейку и скользнул по его плечу. Короткий всплеск алого, едва заметный порез на коже… но удар достиг цели.

Каэль замер. На его губах расцвела тень улыбки — хищной, опасной и… почти одобряющей.

— Вот, значит, как, — тихо произнёс он.

В следующую секунду мир сузился до точки. Воздух вокруг него словно сгустился, стал тяжёлым, осязаемым. Он пришёл в движение — по-настоящему. И это было уже не сдерживание, не игра. Это была стихия. Каэль перемещался с пугающей, нечеловеческой лёгкостью: то стремительный порыв штормового ветра, то текучая, неуловимая струя ртути. Его меч больше не просто отражал — он вёл, навязывал, диктовал. Каждый удар рождался не из силы, а из абсолютного контроля: точный, неотвратимый, сокрушительный. Ритм боя взлетел до предела моих возможностей — я едва успевала реагировать, едва успевала дышать. Один раз я потеряла равновесие, качнулась, чудом удержалась на ногах. Другой раз его клинок прошёл в миллиметре от моего лица, заставив волосы на затылке встать дыбом. Мой отчаянный встречный выпад лишь вскользь чиркнул по его боку, разорвав ткань рубашки, но не задев кожу.

— Достаточно, — произнёс он тихо, ровно, почти буднично.

Я даже не успела осознать смысл слова. Холодная сталь его клинка уже лежала у моего горла — легко, без давления, но неотвратимо. Я оказалась на земле — дезориентированная, задыхающаяся, с пустыми руками. Меч отлетел куда-то в сторону, звякнув о камни. Сердце колотилось в висках оглушительным молотом, дыхание рвалось из груди хриплыми, рваными толчками. В ушах звенело. Перед глазами плыли цветные пятна.

Каэль стоял надо мной. Безупречный. Невозмутимый. Ни капли пота на лбу, ни намёка на сбившееся дыхание. Только лёгкая алая полоска на плече — и та уже почти не кровоточила.

Его красные глаза смотрели сверху вниз. Но в них не было ни презрения, ни насмешки. Там читалось нечто иное — холодное, спокойное, почти болезненное уважение. Он убрал меч в ножны одним сухим, отточенным щелчком и протянул мне руку.

— Если бы ты был моим врагом, Эл Араи, — произнёс он негромко, — я бы дважды подумал, прежде чем позволить себе недооценить тебя. Поднимайся.

Я вложила дрожащую ладонь в его. Его рука оказалась неожиданно горячей, твёрдой, пугающе сильной. Одним плавным, почти небрежным движением он поднял меня с земли — будто я весила не больше пера.

— Спасибо… — выдохнула я, всё ещё не в силах унять дрожь в коленях и выровнять дыхание.

Он лишь едва заметно склонил голову — скупой жест, завершающий поединок. И ушел. Просто развернулся и зашагал прочь стремительной походкой, оставив меня одну на пустеющем, залитом закатным солнцем плацу. Я стояла там — формально побеждённая, но странным образом не сломленная. Внутри, вопреки свинцовой усталости, разгоралась новая жажда: доказать ему и, прежде всего, самой себе, что это фиаско — лишь первая ступень к настоящему триумфу.

Я последовала его примеру и покинула плац, стараясь не выдать лихорадочной спешки. Каэль, вероятно, уже направлялся в поместье, и мне было жизненно необходимо оказаться в своих покоях раньше, чем его карета пересечет границу владений. Сбросив тренировочную форму и спрятав учебники в тайник, я тенью скользнула за ограду Академии. Шаг в густую, пахнущую хвоей прохладу леса, где не было ни единой живой души, короткий магический импульс — и пространство послушно свернулось, вытолкнув меня прямо в центр моей спальни.

Мари, словно обладая сверхъестественным чутьем, уже подготовила ванну. Это было спасением: теплая вода приняла меня в свои объятия, смывая серую дорожную пыль, липкую усталость и свинцовое напряжение в мышцах. Пышные облака пены ласкали кожу, принося долгожданное умиротворение, а аромат масел вытеснял из памяти запах раскаленного песка и стали.

Затем последовали ритуалы красоты: душистые притирания, выбор изящного платья и создание воздушной прически. Каждый раз под умелыми руками Мари зеркало являло мне ослепительную незнакомку. Кожа сияла фарфоровой белизной, а волосы, шелковистые и сияющие, как первозданный снег, рассыпались по плечам драгоценным водопадом.

На меня смотрела девушка, способная заворожить и подчинить одним лишь взглядом

Я никогда не считала свою внешность заурядной — в ней было нечто дикое, притягательное и пугающее одновременно. Раньше я старательно прятала этот дар, ведь излишняя красота в герцогском доме была равносильна смертному приговору. Но здесь, в тишине богатых покоев, я впервые позволила себе искренне насладиться собственным отражением. О, как же я была хороша! В этом облике я могла бы без труда затмить саму Вивьен, став жемчужиной любого двора. На мгновение мелькнула горькая мысль: с таким лицом я могла бы прожить совсем иную, светлую и безмятежную жизнь… Если бы только это тело не было исписано вдоль и поперек уродливыми, багровыми шрамами. Судьба сыграла со мной злую шутку: наградив внешностью богини, она лишила меня и капли удачи, заставив родиться в семье истинных монстров.

Завершив туалет, мы направились в столовую. Я знала: там меня уже ждет пара внимательных, обжигающих алых глаз.

Ужин, по обыкновению, проходил в давящем безмолвии. Я старательно избегала встречных взглядов, сосредоточенно изучая узоры на тарелке, словно в них были зашифрованы тайны мироздания.

Мужчина поднялся из-за стола первым. Задержав на мне долгий, нечитаемый взгляд, он бросил сухим, не терпящим возражений тоном:

— Как закончишь, зайди в мой кабинет.

Я лишь едва заметно кивнула, не поднимая головы. Я продолжала механически жевать, хотя еда внезапно стала безвкусной, а кусок не лез в горло. Час откровений и финальных инструкций неумолимо приближался.

***

Мари безмолвной тенью проводила меня к дверям кабинета. После короткого стука и сухого, обрывистого разрешения я переступила порог. Каэль восседал за столом — само воплощение гранитной строгости и ледяного спокойствия. По его властному жесту я опустилась на мягкий диванчик, в то время как он расположился в кресле напротив. Его взгляд, острый и пронизывающий, словно клинок, вонзился в меня, не оставляя пространства для манёвра или лукавства.

— Ну что ж, Элиара, — начал он, и в гулкой тишине комнаты его голос прозвучал особенно веско. — Каков наш порядок действий?

Я на мгновение замялась, собираясь с мыслями. Он ведь безупречно помнил наш план. Зачем спрашивать вновь? Проверяет ли он мою решимость или надеется, что за эти дни в моей голове созрел более изящный и менее рискованный план?

— Разумнее всего нанести визит в сумерках, но не слишком поздно, — заговорила я, стараясь придать голосу стальную уверенность. — Если вы подведёте меня к воротам поместья, пока на улице ещё будет людно, это сыграет нам на руку. Случайные свидетели — наша лучшая страховка. Соседи заметят ваше прибытие, а семья, рассыпаясь в фальшивых благодарностях, непременно зазовет вас на чай. Герцог наверняка изречёт нечто благообразное: «Мы сейчас подготовим нашу дорогую дочь, она выйдет отблагодарить своего спасителя». В этот момент меня уведут во внутренние покои, а вместо меня к вам выпорхнет подлинная Вивьен. Всё пройдет гладко, уверяю вас.

Я сделала паузу, внимательно наблюдая за его реакцией. Каэль смотрел на меня так, словно пытался препарировать мою душу.

— Вы же сможете вернуться за мной ближе к часу ночи, — продолжила я, стараясь не сбиться. — Ждите у заброшенного особняка за лесной просекой.

— И чем же ты намерена заниматься всё это время в одиночестве? — его тон не был суровым, но я кожей чувствовала, как он взвешивает каждое моё слово на невидимых весах.

Я не выдержала и коротко, горько фыркнула.

— Неужели господин граф всерьёз полагает, что я способна сбежать в первую же минуту? — ответила я, пряча за иронией нарастающую дрожь в голосе. — Обитатели дома улягутся спать около полуночи. Именно тогда я и исчезну.

Конечно, в глубине души я предпочла бы раствориться в воздухе в ту же секунду, как переступлю порог их поместья. Но я слишком хорошо знала крутой нрав герцога. Скорее всего, вместо спальни меня ждала бы холодная темница — несколько долгих, тягостных часов в обществе сырости и крыс, пока они решат, как именно меня «благодарить».

— Нам стоит прояснить одну важную деталь, — я чуть подалась вперёд, стараясь говорить спокойнее. — Какую роль играла Вивьен в вашем замке? Белый Дракон держал её в кандалах как пленницу или… милостиво сделал своей служанкой? Мне нужно знать, какой облик принимать.

— Пусть будет служанкой, — отрезал он, не отрывая от меня горящего рубинового взгляда.

— Как прикажете, господин… — я покорно склонила голову. — В таком случае мне понадобятся те магические серьги. Что бы я могла изменить облик.

Каэль прищурился. В его глазах промелькнуло нечто опасное — смесь нескрываемого сомнения и хищного любопытства.

— И куда же ты дела свои предыдущие серьги, Элиара? — спросил он тихо, и в его голосе послышался сухой, почти змеиный шелест.

«Куда-куда… Переплавила в кольцо, разумеется, пока ты почивал в своих покоях!» — ядовито отозвался внутренний голос, но вслух я не посмела проронить ни слова о существовании своего маленького сокровища.

— Я выбросила их ещё в ту ночь, когда вы заперли меня в темнице, — ответила я, сохраняя самое невозмутимое выражение лица, на какое только была способна. Сердце при этом билось о рёбра, как обезумевшая птица в клетке. — Тогда я не думала, что они мне когда-нибудь ещё понадобятся.

Каэль молчал. Долго. Его взгляд стал ещё более колючим, настороженным — словно он взвешивал мою ложь на невидимых, безошибочных весах, и чаша опасно колебалась.

— Хорошо, — наконец произнёс он. — Будут тебе серьги. Завтра, в три часа пополудни, жду тебя здесь.

Он медленно поднялся из-за стола. Его движения, как и всегда, были пугающе плавными, лишенными лишнего шума — так движется матерый хищник, выходящий на тропу охоты. Я тоже поспешно вскочила, ведомая единственным желанием: как можно скорее покинуть это душное, пропитанное его подавляющей силой пространство.

— Да, дир… — слово едва не сорвалось с языка. Я прикусила губу в последний миг, оборвав опасное «директор». — Держу вас в курсе, господин. Вы сегодня… чертовски красивы, как и всегда, так что наш план обречён на успех! До завтра!

Я отвесила короткий, изящный поклон и буквально вылетела из кабинета, не дожидаясь ответа. Тяжёлая дубовая дверь захлопнулась за спиной с глухим, окончательным стуком.

Я привалилась к холодной стене коридора, с трудом переводя дыхание. Лёгкие горели.

— Дура… Какая же ты дура! — прошипела я себе под нос, готовая в ту же секунду начать биться лбом о камень. — Едва не выпалила «директор» ему прямо в лицо!

Оставалось лишь истово молиться всем известным богам, чтобы он не придал значения этой фатальной запинке, а финальный, чересчур дерзкий комплимент списал на излишнюю девичью порывистость или пограничный нервный срыв. Но внутри всё равно свербило нехорошее, липкое предчувствие: обмануть древнего дракона дважды — задача, граничащая с изощренным самоубийством.

Глава 11. В объятиях прошлого.

К назначенному часу я уже стояла в кабинете графа. Он не произнёс ни слова приветствия — просто молча протянул раскрытую ладонь. На ней покоились серьги: точные, до мельчайших завитков копии тех, что украшали мои уши в день несостоявшейся свадьбы. Поразительно, как цепко память этого существа удержала каждый изгиб, каждый крошечный камень. Словно он не просто видел их когда-то — он их запоминал.

Удалившись в свои покои, я осталась наедине с грядущей ролью. В комнате царила мёртвая, почти осязаемая тишина — только слабое потрескивание свечей да моё собственное дыхание. Я долго вертела в руках холодный металл, ощущая почти физическое отвращение, граничащее с тошнотой. Мне до дрожи, до немого крика не хотелось снова примерять на себя её суть. Но долг и наш безумный, балансирующий на грани провала план диктовали свои условия.

С тихим, почти беззвучным вздохом я продела швензы в мочки ушей и закрыла глаза. Вызвала в памяти образ сестры — не просто внешность, а саму суть: капризный излом бровей, холодную, безупречную осанку, голос, вечно сочащийся жеманством и тонкой, едва уловимой насмешкой над всем, что ниже её по статусу.

Когда я открыла глаза и посмотрела в зеркало, на меня смотрела Вивьен. Золотистые локоны тяжёлыми, мягкими волнами рассыпались по плечам, изумрудные глаза сияли из-под веера густых, почти театральных ресниц. Черты лица казались выточенными из слоновой кости искуснейшим мастером — совершенными, холодными, недостижимыми. Это было воплощение красоты, от которой у большинства людей перехватывало дыхание. У меня же в груди шевельнулось лишь глухое, тяжёлое раздражение, смешанное с подступающей тошнотой. Как же невыносимо тесно мне стало в этой чужой, фальшивой коже…

Чуть позже Мари принесла наряд служанки — простое, серо-коричневое платье, передник, чепец. На теле, принявшем облик Вивьен, простая одежда смотрелась вызывающе нелепо: грубая ткань топорщилась и висела мешком, словно сама материя протестовала против такого союза, отказываясь признавать в изнеженной аристократке прислугу. Чтобы довести маскировку до совершенства, пришлось прибегнуть к гриму. Я выбелила кожу до болезненной бледности и наложила под глаза тени, имитирующие следы бессонных ночей. Теперь из зеркала на меня смотрела женщина изможденная, уставшая и — что самое важное — сломленная.

Когда последние штрихи были нанесены, Мари с сочувственным вздохом проводила меня обратно к кабинету. И снова я столкнулась с его взглядом — тяжёлым, медленным, оценивающим, лишённым всяких иллюзий и прикрас.

— Поразительно… — негромко произнес граф, и в его низком голосе проскользнула вкрадчивая, почти торжествующая усмешка. — Должен признать, даже в столь плачевном виде твоя сестра выглядит великолепно.

Я застыла. Слова казались почти невинными — обычный светский комплимент, лёгкая дань красоте. Но для меня они прозвучали как удар хлыста по открытой ране. В один миг я снова стала той неприкаянной девчонкой из прошлого: вечно сравниваемой, вечно проигрывающей, вечно недостаточно хорошей рядом с «совершенной» Вивьен. Её грация, её обаяние, её лёгкость — всё это вечно ставилось мне в укор, а моё существование — в вину. Неужели даже этот столетний дракон не устоял перед её чарами? Видимо, сестра сумела задеть в его ледяном сердце какую-то скрытую струну… Впрочем, ничего нового. Всё лучшее в этом мире всегда доставалось ей по праву рождения. Бессмысленно отрицать очевидное: Вивьен ослепительна. Даже изнурённая мнимым пленом, даже облачённая в грубую мешковину, она сияла, словно сошедшее с полотна божество. Но этот ящер мог бы и промолчать. Его восхищение отозвалось во мне тупой, ноющей болью, от которой захотелось сжаться в комок.

— Элиара, ты внезапно лишилась дара речи? — голос Каэля стал чуть мягче, но ироничная нотка в нём никуда не делась. Он слишком легко читал моё красноречивое молчание.

Я заставила себя сделать медленный, рваный выдох, усмиряя бурю в груди.

— Прошу прощения, господин… — мой голос предательски дрогнул, но я вцепилась в остатки самообладания, как утопающий в обломок весла. — Я лишь размышляла над своей ролью. Я ведь не Вивьен. Мне никогда не достичь её природного магнетизма и той обезоруживающей искренности, которой она так славится. Так что, полагаю, ваши изысканные комплименты стоит поберечь для оригинала.

Он лишь неопределённо хмыкнул, оставив мою колкость без ответа. И это, пожалуй, было милосердно с его стороны.

— Идем. Экипаж подан, нам пора, — коротко бросил Каэль и, не оборачиваясь, направился к выходу.

Я последовала за ним, борясь с ледяным холодом нарастающей тревоги. Наш опасный спектакль начинался, и теперь эта чужая, ненавистная маска должна была сидеть идеально — до самой последней секунды, до финального занавеса.

***

Ровно в пять вечера роскошная карета графа Варна мягко, почти бесшумно замерла перед монументальным фасадом особняка Ванстенов. Позолота кованых ворот слепила глаза в предзакатном свете, идеально подстриженный изумрудный лавр стоял неподвижно, словно нарисованный, а белоснежный гравий под колёсами хрустел так чинно и размеренно, будто даже камни здесь знали все правила этикета и не смели нарушить тишину. Всё выглядело как декорации к идеальной сказке — вот только эта сказка давно превратилась в дешёвый, затхлый фарс.

На мостовой застыли любопытные зеваки, вытягивая шеи в надежде первыми разнести весть о том, кто же пожаловал к герцогу в столь предвечерний час. И вот, словно по сигналу невидимого режиссера, на мраморное крыльцо вышли хозяева. Герцог и герцогиня — образцовая чета, застывшая в ожидании финала своей затянувшейся пьесы.

Что ж… Да начнётся представление.

Первым из кареты вышел Каэль. Он был пугающе спокоен; каждое его движение дышало подавляющей властью и ледяным, безупречным достоинством. Когда он протянул мне руку, я на мгновение затаила дыхание, прежде чем вложить свои пальцы в его ладонь. Осторожно, с нарочитой, почти балетной грацией я ступила на землю, мгновенно срастаясь с обликом «той, другой». С Вивьен. На моих губах расцвела её фирменная улыбка — кроткая, нежная, подернутая дымкой очаровательного, едва уловимого смущения. Именно так, как она делала всегда, когда знала, что на неё смотрят.

Вокруг взвился шелест голосов: восторженные вздохи толпы смешались с ядовитым, почти осязаемым шёпотом завистниц. Декорации были расставлены безупречно. Я подняла взгляд — и встретилась глазами с отцом. Его лицо превратилось в застывшую маску, на которой странным образом отпечаталась смесь суеверного ужаса и глухого, почти физического раздражения.

Ну же, Ваша Светлость. Начинайте. Ваша обожаемая дочурка чудесным образом спасена из лап легендарного чудовища. Где же ваши рыдания? Где порывистые объятия? Где тот театральный пафос, ради которого вы, не дрогнув, швырнули в костер жизнь другой дочери?

К счастью, мачеха сориентировалась куда быстрее супруга.

— Вивьен! — выдохнула она, и её голос мелко задрожал от тщательно отрепетированной нежности. По напудренной щеке, словно по заказу, скатилась одинокая, идеально круглая «искренняя» слеза. — Доченька моя… живая…

Она подплыла ко мне и обняла так бережно, будто я была хрупкой фарфоровой статуэткой, готовой рассыпаться от малейшего грубого касания. Следом в игру вступил и герцог. Он приблизился, скорбно склонил голову и изобразил высшую степень отеческого волнения. Фальшь сочилась из них обоих, как приторные духи с площадной актрисы, вызывая у меня лишь одно желание — поскорее умыться холодной водой, смыть с кожи эту липкую ложь.

Как и следовало ожидать, они не поскупились на высокопарные благодарности в адрес «доблестного графа Варна», спасшего их бесценное сокровище. Разумеется, тут же последовало приглашение на чай: родителям требовалось время, чтобы «привести дочурку в надлежащий вид», прежде чем она выйдет официально отблагодарить своего героя.

«Привести в надлежащий вид» на их языке означало только одно: стереть с Вивьен навязанную роль. Стереть меня.

Отец ласково — для посторонних глаз — положил тяжёлые, горячие ладони мне на плечи. Внутри всё болезненно сжалось от инстинктивного, почти животного отвращения. Мы вошли в дом, в знакомую до тошноты парадную залу. Слуги чинно склоняли головы, но я чувствовала на себе их колючие, любопытные взгляды — они метались между мной и величественной фигурой Каэля. Я лихорадочно искала глазами Джимми, надеясь поймать хоть один союзный, тёплый взгляд, но его нигде не было. От этого становилось одновременно и горько, и спокойно: значит он ищет меня… Но его не было рядом именно сейчас, когда земля уходила из-под ног…

Мы миновали залитую закатным золотом гостиную. Графу тут же подали чай в тончайшем фарфоре, а отец, рассыпавшись в извинениях и оставив гостя на попечение Изольды, властно повёл меня прочь из приёмной.

Как только тяжёлые двери за нами закрылись, маски были сброшены. Пальцы, мгновение назад лежавшие на моих плечах с показной нежностью, превратились в стальные тиски, готовые раздробить кости. Герцог резко оттащил меня в сторону, туда, где уже застыли его верные псы-рыцари, и брезгливо швырнул меня в их руки, словно мешок с ненужным, вонючим мусором.

— В подвал, — бросил он через плечо, даже не удосужившись взглянуть на меня, и направился к покоям настоящей Вивьен.

Всё вернулось на круги своя. Он просто возвращал досадный, приносящий одни проблемы хлам на его законное место. Я сделала глубокий, судорожный вдох, впуская в легкие затхлый запах сырости и вековой пыли. Ну вот я и дома.

Я даже не пыталась сопротивляться. Послушно, шаг за шагом, я спускалась в свою «любимую» клетку, по памяти обходя каждую выбоину на истертых ступенях. Узкие каменные стены смыкались над головой, а ледяной пол мгновенно пробирал до самых костей, вытягивая остатки тепла. Тяжёлая кованая дверь с глухим стоном захлопнулась, погружая меня в абсолютное одиночество.

Однако я слишком хорошо знала правила этой обители: тишина здесь всегда была обманчивой и недолговечной. Герцог обязательно вернётся. Возможно, через час, а может, и гораздо раньше — как только доиграет роль добродетельного отца перед Каэлем и сорвет аплодисменты своего единственного зрителя.

***

Едва я успела свыкнуться с могильным холодом подземелья, как в коридоре раздались тяжёлые, чеканные шаги. Я узнала бы этот ритм из тысячи — так звучит само приближение неизбежности. Массивная дверь со скрежетом поддалась, и на пороге возник герцог. В его глазах полыхала ярость — густая, осязаемая, замешанная на ядовитой, торжествующей насмешке. В руках он сжимал свои любимые инструменты «воспитания»: длинную чёрную указку, отполированную до блеска годами ударов, и тонкий, изящно вырезанный нож — холодный и острый, как его ненависть. Факел в настенном держателе бросал на лезвие неверные блики, и сталь казалась живой.

Я знала, что милосердия не будет. Я заучила этот сценарий наизусть, но стоило мне заглянуть в его пустые, лишённые искры человечности глаза, как внутренности скрутило тугим узлом первобытного, липкого страха. И всё же я не позволила себе отвести взгляд или склонить голову.

Почему? Что я сделала не так на этот раз? Разве в этих стенах не должно царить ликование? Его драгоценная наследница на свободе, фамильная честь спасена, Вивьен вернулась целой и невредимой… Неужели я не заслужила хотя бы жалкой крупицы признательности за эту безупречно сыгранную роль?

— Как ты посмела?! — Голос отца хлестнул тишину, словно плеть, оставляя в воздухе привкус железа. — Нарядить мою дочь в это… служанское отребье?!

Удар обрушился на руки — жгучий, ослепляющий. Кожа вспыхнула огнём, боль разлилась по венам. Следом — ещё один взмах. Я лишь плотнее сжала челюсти. В подвале не раздалось ни стона.

Ах, так вот в чем моя «вина». Дело вовсе не во мне и даже не в моём выживании. Весь этот гнев — из-за костюма. Какая горькая ирония… Видимо, стоит благодарить судьбу, что мы не надели на неё кандалы.

Я с трудом подняла голову и, превозмогая дрожь во всем теле, выдохнула: — А вы бы предпочли… получить дочь в ржавых цепях? Или, может, в белоснежном погребальном саване? Я знала, что за мной никто не придет. Я сама выбрала этот путь — стать служанкой, а не замученной пленницей. Иначе бы вам вернули бездыханную куклу. Или изуродованную тень.

— Заткнись, дрянь! — взревел он, окончательно теряя остатки самообладания.

Лезвие полоснуло по губам. Солоноватый, металлический вкус крови мгновенно заполнил рот. Губы запылали. Сердце исступлённо колотилось в горле, мешая дышать.

Вот она — истинная «любовь» моей семьи. Вот она — их великая благодарность.

Позже, в редких, вырывающих из забытья перерывах между ударами, выяснилось, что Джимми действительно отправился на мои поиски. Он — верный рыцарь Вивьен, и было бы подозрительно, если бы за ней не снарядили погоню. Конечно, его миссия была лишь ширмой, пустой формальностью для соблюдения приличий, но моё сердце болезненно затрепетало от чистой радости: он и в самом деле ищет меня. Если бы не магическая завеса портала между замком Древарнов и поместьем Каэля, он бы уже давно был рядом.

Он придёт. Я верила в это каждой клеткой своего израненного, лихорадочно горящего тела. Он догадается. Он найдет меня, чего бы это ему ни стоило. Эта мысль, теплая и светлая, словно лучик солнца в могильном склепе, согревала меня в ледяном оцепенении подземелья. И, вопреки разрывающей боли и сочащейся из ран крови, я едва заметно, одними уголками губ, улыбнулась.

— Тебе, я погляжу, весело? — прошипел герцог, и в его голосе прорезались змеиные, скользкие нотки. — Что ж… В таком случае перейдём к вещам куда более занимательным.

Он медленно, почти любовно провернул нож в пальцах. Сталь хищно блеснула, ледяное прикосновение металла коснулось моей ключицы — и мгновение спустя тонкая ткань платья, подрезанная точным движением, безвольно соскользнула к ногам. Я осталась стоять перед ним обнажённая — в своей абсолютной беззащитности, подставленная под его карающий, жадный взор.

Шрам к шраму. Боль к боли. Он принялся за свое привычное, жуткое ремесло, методично вырезая на моей коже свою бесконечную, не знающую сытости ненависть. Каждый новый росчерк лезвия казался коротким, кровавым письмом из прошлого, которое он никак не желал отпускать.

И всё это… за что? За то, что я посмела родиться от другой женщины? Но ведь это он, великий герцог Ванстен, когда-то возжелал её. Это он разделил с ней ложе. Это он подарил мне жизнь — чтобы потом превратить её в тлеющий, медленно угасающий пепел. Почему в этой извращённой семейной иерархии именно я стала воплощением позора и ничтожества? Почему плод его собственного влечения должен искупать вину, которой никогда не совершал?

Я стиснула зубы до хруста, до звона в ушах, глядя в серую пустоту над его плечом. Сталь пела свою зловещую кровавую песню, а я уходила всё глубже внутрь себя — туда, в потаённые чертоги разума, где его нож никогда не сможет меня достать.

***

Спустя бесконечно долгий час герцог наконец покинул подземелье. Дверь захлопнулась с тяжёлым, гулким лязгом, и вслед за ним в камеру хлынула пустота — густая, вязкая, пропитанная запахом железа, свежей крови и старой, вековой пыли. Ещё через двадцать минут в узкую щель под дверью брезгливо впихнули нечто грязное, скомканное. Тряпка? Нет… Моя старая ночная сорочка — рваная, покрытая бурыми, засохшими пятнами, пропахшая плесенью, сыростью и застарелым, въевшимся горем. Как трогательно. Всё вернулось на круги своя. Почти по-домашнему уютно.

Я медленно сползла в угол — свое привычное пристанище, за годы вытертое моими лопатками до блеска. Спина коснулась сырой каменной кладки, отозвавшейся ледяным безразличием. Глаза нещадно жгло, а тело ломило так, будто каждая кость превратилась в треснувшую, натянутую до предела струну, готовую лопнуть от малейшего вздоха. Я ведь только-только позволила себе робкую, почти кощунственную надежду. Верила, что мой дар рано или поздно сотворит чудо: восстановит изрезанную кожу, сотрёт уродливые борозды прошлого и вернет мне право на собственное, чистое тело… Но реальность настигла меня быстрее. Новые рубцы ложились поверх едва затянувшихся шрамов, превращая меня в бесконечный, залитый кровью черновик чужой ненависти.

Моя магия трудится без устали, я чувствую её непрерывный, изматывающий пульс в самых глубинах естества. Час за часом она бережно сшивает края разорванной плоти, пытаясь вернуть утраченное совершенство. Но стоит затянуться одному порезу, как рука отца наносит десять новых. Это бег по замкнутому кругу, марафон боли и абсолютного бессилия, из которого, кажется, нет иного выхода, кроме могилы.

За что мне всё это? Какое преступление я совершила перед этим миром в миг своего рождения?

Слёзы хлынули неостановимым, горьким потоком, и я больше не пыталась их сдерживать. Я плакала беззвучно, содрогаясь всем телом и свернувшись в жалкий, изломанный комок — как маленькая, брошенная девочка, оказавшаяся лишней на этом чужом празднике жизни. Мне никогда не нужно было обожание толпы или чьё-то раболепное поклонение. Я просто хотела быть частью семьи. Мечтала сидеть за общим столом, ловить на себе добрые взгляды, гулять по саду, не прячась в густых тенях. Хотела, чтобы меня называли по имени — просто так, без яда, без пренебрежения, без этого вечного клейма позора. Но вместо этого мне достались лишь холодный камень, неутихающая боль и взгляды, полные бездонного, леденящего кровь омерзения.

Отныне от той наивной малышки, которой я когда-то была, не осталось и следа. Теперь здесь только я — выжженная изнутри, с вдребезги разбитым сердцем. Его осколки, острые и тонкие, словно призрачное стекло, день за днём вонзаются в саму суть моего естества, безжалостно полосуя душу. И к моему великому горю, эти раны не подвластны магии — в израненном сердце ничего не срастается. Стоит мне лишь на миг ухватиться за призрачную нить надежды, как всё рушится с новой, ещё более сокрушительной силой.

Я давно перестала быть тем ребенком, что отчаянно и жадно вымаливал крохи милосердия. Я повзрослела слишком быстро, осознав жестокую истину: либо ты каменеешь, либо издыхаешь в придорожной пыли. Годами я училась безмолвствовать, когда нутро разрывал крик, и привыкала к ударам, как другие привыкают к нежной ласке.

И всё же… где-то в самой глубине я продолжала надеяться. До сегодняшнего дня. Я верила, что хотя бы сегодня, после всего, что я совершила ради них, он скажет простое «спасибо». Что его чёрствое, прогнившее сердце разглядит во мне не бездушный инструмент, а живого человека. Я наивно полагала, что в их огромном склепе, именуемом домом, найдется хотя бы ничтожная, едва заметная искра тепла и для меня.

Но нет. Ошибка. Очередная и, видит небо, последняя.

Сегодня во мне окончательно умерла надежда. В копилку моей боли добавился ещё один осколок — самый крупный, самый острый. Это был последний раз, когда я безропотно сносила истязания, подставляя спину под его гнев. Я исчезну. И если этот человек когда-либо снова посмеет поднять на меня руку — я собственноручно сверну ему шею. Пускай за этим последует плаха или костер, мне плевать. Я не уйду в небытие одна — я заберу с собой в бездну всю эту смердящую, гниющую заживо семейку.

Я прижалась лбом к согнутым коленям, содрогаясь в беззвучном рыдании. Горячие, солёные слёзы смешивались с кровью, медленно стекая по щекам и оставляя на коже грязные, обжигающие дорожки — клеймо моей окончательной трансформации.

***

Четыре часа спустя, когда время неумолимо поползло к полуночи, тяжёлая железная дверь огласила подземелье натужным, жалобным скрипом. Я с трудом оторвала голову от колен, чувствуя, как реальность возвращается вместе с колючим, пронизывающим холодом. Наконец-то свобода. Слишком долго мне пришлось сегодня впитывать сырость и безнадёгу этих стен.

Ноги затекли и превратились в чужой, непослушный груз. Тело ломило так, будто каждая кость была вывернута и вставлена обратно под неправильным углом. Едва схватившиеся раны вновь раскрылись, пропитывая старую сорочку горячей, липкой кровью. Но я заставила себя подняться — медленно, превозмогая тошноту и головокружение. Выпрямив спину, насколько позволяла боль, я прошла мимо стражника, даже не удостоив его взглядом, и направилась к лестнице, ведущей на чердак. Какое «чудесное» чувство — снова ступать по родным коридорам, кожей ощущая свою никчёмность в глазах этого дома, словно стены шептали: «Ты всё та же ошибка, которую мы терпим из милости».

Главное — добраться до своей каморки. Нужно успеть до полуночи. Дракон вряд ли отличается безграничным терпением, и мне меньше всего хотелось, чтобы он решил, будто я добровольно предпочла остаться в этом аду.

На лестничном пролёте, скрытом от посторонних глаз, силы окончательно изменили мне. Я соскользнула на пол, прижавшись лбом к холодным перилам — измученное тело просто отказалось стоять. Но стоило снизу донестись знакомым, тяжёлым шагам, как ядовитый впрыск адреналина заставил меня вскочить на ноги.

Люциан. Чёрт, чёрт, чёрт… Он, разумеется, знал, что меня выпустили, и прекрасно понимал, где меня перехватить. Его визит не сулил ничего, кроме новой порции унижений; он шёл вовсе не для того, чтобы утешить «бедную сестрёнку». Сердце испуганно забилось в горле, а живот скрутило от смеси липкого, тошнотворного страха и глубочайшего, почти физического отвращения. Я попыталась проскользнуть мимо него тенью — глупая, наивная надежда, обречённая с самого начала.

— Моя милая сестрёнка вернулась и даже не поздоровалась с любимым братом? — Его вкрадчивый шёпот обжёг ухо, а пальцы стальными тисками сомкнулись на моём локте, не давая двинуться с места.

— Привет… — едва слышно выдохнула я, понимая, что попытка остаться незамеченной провалилась с треском.

— Ну-ну. Разве так принято здороваться в приличном обществе? — Его губы мазнули по моей шее, задевая свежий, ещё горящий порез. Я вздрогнула от острой, режущей боли и накатившей волны тошноты, почувствовав, как он, подобно лесному зверю, слизывает выступившую каплю крови — медленно, с наслаждением, смакуя солоноватый привкус.

Мерзость. Подлинное чудовище в человеческом обличье.

Я попыталась оттолкнуть его, вложив в этот жест последние крохи воли, но истерзанное тело предало меня. Каждое движение отдавалось в мышцах электрическими вспышками боли, конечности мелко дрожали от запредельной, высасывающей жизнь усталости. Внутренний ресурс был вычерпан до дна.

— Ты, я погляжу, совсем осмелела? — прорычал он, рывком разворачивая меня к себе и больно сжимая подбородок. Его лицо оказалось пугающе близко — дыхание пахло перегаром, табаком и чем-то приторно-сладким, тошнотворным. В глазах плескалась тёмная, торжествующая жестокость, от которой хотелось зажмуриться и исчезнуть.

Он резко отпустил моё лицо и, не давая опомниться, потащил за руку по коридору в сторону своих покоев. Мир снова утратил краски, съёжившись до серого, душного марева, знакомого с детства.

Хотелось кричать. Плакать. Завопить так, чтобы содрогнулись эти проклятые стены. Но ледяное знание остужало горло: даже если я сорву связки в предсмертном крике — никто не придёт. В этом доме милосердия не существовало. Здесь чужая боль была привычным фоном, тишина — незыблемым законом, а мои страдания — лишь досадным шумом, не способным нарушить покой их беззаботной, гнилой жизни.

Брат с силой втолкнул меня в комнату, и дверь за спиной захлопнулась с тяжёлым, окончательным щелчком — словно челюсти капкана сомкнулись вокруг горла.

В нос ударил густой, одурманивающий коктейль: запах перегара, едкого табака и чего-то липкого, тошнотворно-сладкого. Его личный аромат разложения. От одного этого воздуха желудок скрутило судорогой; захотелось вывернуть наизнанку всё — завтрак, обед, скопившуюся желчь, саму свою истерзанную душу. Я мазнула расфокусированным взглядом по комоду. Там, в изящных резных рамках, застыли его жена и маленькая дочь. Они улыбались, сияя безмятежностью, и даже не догадывались, какого монстра они ежевечерне целуют перед сном.

Сколько раз до этого я подставляла под его удары бездушного клона… Но сейчас магической куклы не было. Здесь стояла я. Настоящая. Живая. Пугающе уязвимая.

Паника накрыла с головой, заставляя сердце биться о рёбра в бешеном ритме. Нужно было что-то предпринять. Немедленно. Но что? Истощённый резерв магии почти полностью ушёл на латание ран в подвале — я едва находила в себе силы дышать, не то что плести заклинания. Оружия не было, а собственные пальцы не слушались, не желали сжиматься в кулаки. Люциан возвышался надо мной, как неприступная скала — выше, сильнее, бесконечно злее.

Он притиснул меня к себе с такой силой, будто хотел вдавить в собственные кости. Горячие, грубые пальцы с хрустом вывернули мои запястья — острая боль пронзила руки до самых плеч, отдаваясь в позвоночнике. Я лишь до крови прикусила губу, не позволив себе издать ни единого звука.

— Люциан… пожалуйста… — выдохнула я сквозь неконтролируемую дрожь. — Позволь мне просто уйти… Дай мне хоть немного отдохнуть.

Он глухо, мокро хмыкнул — звук вышел вязким, как болотная жижа, в которой тонут и задыхаются: — Разумеется, сестрёнка. Сейчас ты очень сладко отдохнёшь.

Его тяжёлая ладонь легла мне на шею и сжала, заставляя согнуться, словно я была тряпичной куклой. Другая рука бесцеремонно, нагло забралась под подол ночнушки. Пальцы медленно, тягуче поползли по внутренней стороне бедра, оставляя за собой ощущение скользкой, холодной грязи. Первая рука уже шарила по обнажённой груди — грубо, жадно, без малейшего намёка на ласку. Глаза жгло от подступающих слёз, а от его прикосновений веяло таким могильным, липким холодом, что всё нутро выворачивало наизнанку. Желудок скрутило судорогой — хотелось блевать, кричать, исчезнуть.

Не время для рыданий. Соберись. Сейчас или никогда.

Я лихорадочно обшаривала взглядом погружённую в полумрак комнату, цепляясь за любые очертания, за любой шанс. Вон там, у самой кровати. На массивной тумбе лежал тяжёлый, угловатый предмет — осколок метеорита, привезённый отцом в подарок сыну. Необработанный кусок внеземного камня, чёрный, матовый, с острыми, как бритва, гранями. Мой единственный, последний шанс.

— Мне тяжело стоять… — прошептала я, вплетая крупицу горькой правды в спасительную ложь.

Ноги и впрямь превратились в вату — я держалась только благодаря его мерзким рукам. Люциана не пришлось долго уговаривать.

В следующее мгновение он с животной силой швырнул меня на кровать. Тяжёлое тело навалилось сверху, вжимая в матрас так, что рёбра затрещали. Ночнушка уже была задрана до самого горла — грубая ткань скомкалась и впилась в кожу. Не церемонясь, он резким рывком перевернул меня на спину и впился плотоядным, лишённым всего человеческого взглядом в мою наготу.

— Это чудесное тело не смеет принадлежать никому, кроме меня. Ты ведь помнишь об этом, милая сестра? — Его вязкий шёпот обжёг кожу, а губы поползли ниже, оставляя влажный, липкий след, от которого хотелось содрать с себя всю кожу заживо.

Но он совершил роковую ошибку. Его руки больше не сковывали мои запястья. Несмотря на липкое омерзение, несмотря на свинцовую усталость, я потянулась к краю тумбы. Пальцы коснулись холодного, шершавого камня. Ещё секунда… и я мёртвой хваткой вцепилась в осколок метеорита. Люциан заметил движение — его глаза расширились, в них мелькнуло удивление, смешанное с яростью, — но было поздно.

Я вложила в этот единственный замах всё: остатки магии, годы накопленного страха, ледяное торжество отчаяния. Со сдавленным хрипом обрушила камень прямо ему в висок. Раздался глухой, влажный треск. Он взвыл — коротко, по-звериному — и отшатнулся, хватаясь за голову. Из-под пальцев брызнула тёмная, почти чёрная кровь, стекая по виску и щеке густыми каплями.

— Ты меня… очень огорчаешь, Элиара… — прохрипел он, едва удерживаясь на ногах, покачиваясь, как раненый зверь.

Времени на страх не осталось. Пока он пошатывался, я наотмашь пнула его в пах. Люциан согнулся пополам с сиплым, задыхающимся стоном. Я выскользнула из-под него и рухнула на пол. Цепляясь за мебель, задыхаясь от боли и ужаса, поползла к выходу. Дверь поддалась с жалобным, ржавым скрипом, открывая путь в темноту коридора.

Я вырвалась наружу. Босые ноги скользили по холодному паркету, в ушах оглушительно бухал собственный пульс, а во рту стоял привкус крови.

Почти добралась до чердачной лестницы, когда за спиной вновь раздались глухие, методичные шаги. Он шел за мной, не торопясь, словно хищник, знающий, что добыче некуда деться. И я понимала: если он настигнет меня сейчас, второго шанса небо мне уже не подарит.

Влетев в свою каморку, я захлопнула дверь и повернула хлипкий замок — жалкая щеколда, которая не выдержала бы и одного уверенного удара плеча. В панической спешке схватила с кровати длинный чёрный плащ с капюшоном — ни секунды на поиски другой одежды, ни мгновения на обувь. Всё повторялось, как в кошмарном дежавю: узкое окно, скользкий выступ подоконника, ледяной ветер, хлещущий по лицу. Дрожащие пальцы едва цеплялись за влажный, покрытый мхом камень, грозя сорваться в бездну. В голове звенело от запредельного напряжения, сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать. Чудом, на одних лишь инстинктах и остатках воли, я взобралась на покатую крышу.

Дальше — черепица конюшни, прыжок в густую, бархатистую темень сада и рывок к высокому забору, отделявшему поместье от вольного мира. Пальцы, стираясь в кровь об острые камни и ржавые кованые шипы, соскальзывали раз за разом, но я упрямо лезла вверх, пока не перевалилась на ту сторону и не рухнула на мокрую землю.

Оказавшись за оградой, я наконец задышала чуть свободнее — совсем немного, рваными, болезненными глотками. Люциан не глуп: он быстро сообразит, куда я делась. Первым делом велит псам обшарить сад, решив, что я затаилась в кустах или за старой беседкой. У меня оставались считаные минуты, чтобы раствориться в ночи, слиться с тенями вековых дубов и добраться до условленного места — заброшенного особняка на опушке леса. Там должен был ждать Каэль. Если, конечно, он всё ещё там, ведь время нашей встречи безнадежно истекло. Острые камни и сухие ветки нещадно резали босые ступни, оставляя рваные, кровоточащие следы. Ноги подкашивались от невыносимой усталости, колени дрожали, но я не позволяла себе остановиться. Просто не могла. Когда я наконец достигла цели, дыхание со свистом вырывалось из груди, переходя в болезненный, надрывный хрип. Лёгкие горели, словно в них залили раскалённый песок.

Там, на потемневшей от времени и сырости скамье, в вязком полумраке застыл он. Высокий силуэт с безупречно прямой спиной и напряжённым профилем. Услышав шорох листвы, Каэль резко обернулся. Я издала сдавленный, полный горького, почти истерического облегчения выдох.

— Ты задержалась, — его голос, холодный и пропитанный явным раздражением, хлестнул меня сильнее любой пощёчины.

В груди что-то болезненно ёкнуло, словно лопнула последняя натянутая струна. В этот миг отчаяния мне больше всего на свете хотелось рухнуть перед ним на колени и разрыдаться, выплёскивая всю скопившуюся горечь, всю грязь, всю боль последних часов. Но я не имела на это права. Не перед ним. Благо глубокий капюшон надёжно скрывал моё лицо от его пронзительного, всепроникающего взора. Выпрямившись на невесть откуда взявшихся остатках воли, я направилась к нему, из последних сил стараясь ступать ровно и не выдать своей хромоты.

— Простите… — выдохнула я почти беззвучно, остановившись на безопасном расстоянии. Высокая, мокрая трава услужливо спрятала мои ноги.

Ящер смотрел пристально. Его взгляд буквально ощупывал меня с ног до головы, словно пытался сорвать покров ночи и увидеть то, что я так отчаянно прятала.

— Что произошло? — спросил он тихо, но в этом вопросе уже сквозила сталь.

Я была уверена, что в такой темноте он не видит ни моих глаз, ни запёкшейся на лице крови, ни следов слёз, смешанных с дорожной грязью и побоями. Но его тон заставил меня похолодеть. Словно он видел всё. Впрочем, я тут же одёрнула себя: скорее всего, его просто бесила моя задержка в «отчем доме», а не моя личная трагедия.

— Неважно. Просто… небольшие семейные разногласия, — выдавила я, ещё глубже пряча лицо в тень капюшона.

Мужчина медленно поднялся и шагнул навстречу. Его глаза опасно сузились — два тлеющих рубина в ночи.

— Почему ты босиком? — Голос стал тихим, почти ласковым — и от этого ещё более пугающим. — И сними, наконец, этот проклятый плащ. Посмотри на меня.

Нет. Только не это. Я не могла позволить ему увидеть этот ужас на моём лице. Сейчас я не была ни гордой невестой, ни учеником Академии. Сейчас я была воплощением обнажённой боли и запредельного, выжигающего душу унижения.

— Господин… у меня совсем нет сил на споры. Я замёрзла до костей. Пожалуйста, давайте просто вернёмся в поместье.

Он не проронил ни слова. Лишь властно коснулся моего плеча — и в следующее мгновение мир качнулся, расплылся, а потом собрался вновь. Мы уже стояли посреди моих покоев. Мягкий свет свечей, благословенное тепло камина, знакомый запах жасмина и сандала — словно весь тот ужас последних часов был лишь затянувшимся, кошмарным сном.

— Ох… Магия… — сорвался с моих губ слабый, надломленный смешок, больше похожий на всхлип. — Спасибо. А теперь, если вы не возражаете… я бы очень хотела принять ванну и забыться сном.

— Я позову Мари.

— Нет! — выпалила я слишком резко, почти в панике, голос дрогнул и сорвался на высокой ноте. — Не нужно… Пожалуйста. Я справлюсь сама.

Мари… Она всегда смотрела на меня с такой искренней, почти материнской теплотой, что даже при виде моих старых, поблекших шрамов её глаза наполнялись непрошеными слезами. Что же будет теперь, когда она увидит эти свежие, сочащиеся кровью рубцы, рваные края которых всё ещё пульсировали болью? Я не выдержу её жалости. Не сейчас. Не в этом состоянии — когда каждая клетка тела кричит от унижения и отвращения к самой себе.

— В таком случае я помогу тебе сам, — спокойно и буднично произнес он, будто речь шла об обычном ужине. — Снимай плащ и идем в ванную.

— Господин, прошу вас, не утруждайте себя. Я в полном порядке. Просто… — я тяжело выдохнула, лихорадочно подбирая слова, которые могли бы его оттолкнуть, заставить уйти. — Отдохните. Уже глубоко за полночь, вам ни к чему эти хлопоты.

Но Каэль лишь сделал твёрдый, уверенный шаг навстречу. Его голос стал тише, приобретя ту опасную, вибрирующую глубину, от которой по коже пробежали ледяные мурашки:

— Элиара. Если ты не снимешь этот чёртов плащ сама — это сделаю я. Так что будь добра… снимай.

— Но…

— Снимай.

Это не был приказ и тем более не крик. Скорее тихая, почти ласковая просьба, произнесённая с такой непреклонной уверенностью, что она прозвучала как окончательный приговор. Почему он не отступает? Почему смотрит так пристально, будто видит меня насквозь — замечая даже то, что я с таким отчаянием пытаюсь спрятать в складках тяжёлой ткани? Почему не даёт мне просто исчезнуть в одиночестве, как я привыкла делать всегда?

Я опустила голову, и мои непослушные, мелко дрожащие пальцы нащупали верхнюю пуговицу. Едва она поддалась, тяжёлая ткань капюшона скользнула назад, и плащ бесформенной грудой рухнул к моим ногам, словно последний павший щит.

Я осталась стоять перед ним — босая, с изрезанными ступнями, в изорванной сорочке, на которой багровели свежие, влажные пятна. Боль пульсировала во всём теле, будто под кожей вместо крови потекло жидкое пламя. Я упрямо буравила взглядом пол: поднять глаза означало встретиться с его жалостью, а этого унижения я бы точно не вынесла.

— Посмотри на меня, — раздался его голос. Тихий. Неоправданно близкий.

Я не шелохнулась, застыв изваянием. Тогда он почти невесомым, осторожным жестом коснулся моего подбородка и заставил приподнять лицо. Его алые глаза встретились с моими. В них плескалось невыносимое сострадание… и что-то ещё. Тёмное, глубокое, лишённое привычного льда. Эмоция, которую я не могла ни разгадать, ни принять.

— Прошу вас… — с моих губ сорвалась слабая, натянутая улыбка, больше похожая на гримасу боли. — Не смотрите на меня так. Не смейте меня жалеть. Я же говорила… я не чувствую боли. Мне совсем не больно.

Ложь. Безжалостная, кричащая ложь. Мне больно до безумия, до судороги в кончиках пальцев, до жгучих слёз, закипавших в горле. Хотелось рухнуть на ковёр и зайтись в рыданиях. Но вместо этого я продолжала цепляться за фальшивую маску непоколебимости — последнюю, почти истлевшую защиту.

— Может… вы просто отпустите меня? Я лишь хочу… смыть это всё.

Каэль не ответил. Вместо слов он легко, словно я ничего не весила, подхватил меня на руки и понёс в ванную комнату. Аккуратно опустил на мягкую банкетку у стены. Сам открыл краны, проверяя температуру воды ладонью, сосредоточенно расставлял флаконы с маслами, пушистые полотенца, маленькую стеклянную баночку с бальзамом. Я молча наблюдала за каждым его движением — выверенным, почти нежным. Словно он всерьёз опасался спугнуть меня или причинить лишнее страдание даже резким звуком или слишком быстрым жестом.

Когда ванна наполнилась ароматным паром — он выпрямился и протянул мне ладонь.

— Позволь мне помочь тебе. Пойдем.

Я не сдвинулась с места, до белизны в костяшках вцепившись пальцами в бархатную обивку банкетки.

— Мне не нужна помощь. Вы и так сделали более чем достаточно. Оставьте меня, остальное я сделаю сама.

— Элиара… ты едва держишься на ногах, — его голос стал непривычно мягким, вибрирующим от сдерживаемого напряжения, словно внутри него что-то рвалось и боролось. — Позволь мне хотя бы…

— Мне. Не нужна. Ваша. Помощь, — отчеканила я каждое слово, глядя ему прямо в зрачки, в эти алые, непроницаемые озёра. — Благодарю вас, господин. А теперь… пожалуйста, уйдите.

По его лицу пробежала едва заметная тень — короткая, как вспышка молнии в грозовом небе. Он резко сжал кулаки, костяшки побелели; в глубине глаз на мгновение вспыхнули раздражение и гнев, которые тут же сменились тем самым непонятным, щемящим чувством, что я так и не могла разгадать. Словно за привычным льдом мелькнуло нечто живое, раненое, человеческое.

— Я буду ждать в спальне, — отчеканил он, и в голосе прорезались стальные нотки. — Если почувствуешь, что силы покидают тебя — зови. Немедленно. Это ясно?

Я промолчала, намеренно глядя в сторону, в тёмный угол комнаты, где тени казались безопаснее любого взгляда.

— Ясно, Элиара? — теперь в его тоне не осталось места для мягкости; только властная, не терпящая неповиновения твёрдость.

— Да, господин, — едва слышно выдохнула я, почти беззвучно.

Когда тяжёлая дверь за ним наконец закрылась, я медленно, словно во сне, подошла к зеркалу. Пальцы крупно дрожали, когда я принялась стягивать с себя пропитанную кровью сорочку. Ткань намертво прилипла к свежим ранам и мокрой коже; каждое движение отзывалось острой, режущей болью, словно кто-то снова проводил по телу лезвием. Когда последний лоскут упал на пол, я замерла, не в силах отвести взгляд от собственного отражения.

Зрелище было поистине ужасающим. Моё тело превратилось в живой, истерзанный холст, на котором отец в исступлении рисовал свою больную, неутолимую ненависть. Глубокие, рваные порезы на животе, на боках и спине горели огнём; из некоторых всё ещё лениво сочилась сукровица, смешиваясь с потом и грязью. Старые шрамы, поблекшие, почти серебристые, теперь казались детскими царапинами рядом с этими свежими, пульсирующими ранами. Кожа вокруг них вспухла, покраснела, местами начала синеть — следы от ударов, от хватки, от всего того, что я пыталась вычеркнуть из памяти.

Я опустилась в ванну. Горячая вода, коснувшись открытых ран, обожгла кожу так, что из глаз брызнули непрошеные слёзы. Я до крови закусила щёку, чтобы не сорваться на крик, не дать боли вырваться наружу в виде звериного воя. Быстро, почти механически промыла порезы, смывая грязь, запёкшуюся кровь и следы унижения. Когда вышла из воды и потянулась за полотенцем, белоснежная ткань тут же покрылась бесформенными алыми пятнами. Отбросив его в сторону, я дрожащей рукой взяла баночку с заживляющей мазью — единственное, что дарило призрачное облегчение. Моё собственное целительство сейчас работало слишком медленно: истощенный резерв едва теплился на самом дне души, не в силах справиться с таким объемом разрушений.

Накинув халат и плотнее запахнув полы, я вышла из ванной.

Каэль ждал. Он неподвижно сидел на диване — словно изваяние из тёмного мрамора, высеченное в полумраке комнаты. В его взгляде больше не было ни колючей жалости, ни холодного раздражения. Только вязкая, тяжёлая тишина и томительное, почти осязаемое ожидание.

— Вот видите, я вполне справилась сама, — выдавила я из себя подобие улыбки, отчаянно борясь со свинцовой усталостью, которая путала мысли и наливала веки тяжестью. — Быть может, теперь вы всё же отправитесь отдыхать?

Каэль медленно поднялся и шагнул ко мне, остановившись в опасной близости — так близко, что я ощутила тепло его тела, контрастирующее с холодом моей кожи. Его голос был спокоен, но в нём вибрировала решимость — твёрдая и несокрушимая, как гранит:

— Я останусь здесь. Пока ты не уснёшь.

Я нашла в себе силы на слабую, кривую усмешку, вложив в неё больше сарказма, чем во мне оставалось жизни:

— Какая забота… А может, вы ещё и рядом приляжете? Станете гладить меня по спине и петь колыбельную, чтобы кошмары не мучили?

— Если тебе это понадобится, я сделаю именно так, — ответил он с той же непоколебимой уверенностью, не отводя от меня своего обжигающего взгляда.

Моя напускная усмешка увяла, уступив место усталому, изломанному вздоху. Силы кончались. Всё кончалось.

— Господин… — тихо, почти беззвучно произнесла я. — Я понимаю, вам, должно быть, невыносимо меня жаль. Но не стоит бросаться такими словами. Мне не нужна ваша жалость, как не нужна и забота. Верните всё на круги своя. Сделайте вид, что ничего не произошло, что вы ничего не видели. Живите спокойно, как и раньше.

Он сократил расстояние между нами, и его пальцы легли мне на плечи — удивительно осторожно, почти благоговейно, словно я была соткана из тончайшего хрусталя и могла рассыпаться от малейшего неосторожного касания. Но в его голосе вибрировала сдержанная, клокочущая ярость, готовая вот-вот вырваться наружу:

— Сделать вид, что не видел? Жить спокойно? Элиара, ты сама-то слышишь, что несёшь? На тебе же живого места нет…

— И что с того?! — резко перебила я, вскидывая голову и встречая его обжигающий взгляд. — Какая тебе разница, Каэль? К чему это притворство, этот внезапный порыв милосердия? Мы оба прекрасно знаем, кто я для тебя. Всего лишь инструмент. Полезная вещь в изящной обертке, не более. У нас есть общая цель: твоя свадьба с Вивьен и её драгоценный наследник. Не стоит сбиваться с маршрута ради минутной слабости, ведь всё так удобно складывалось, правда?

Мужчина шумно выдохнул сквозь плотно стиснутые зубы, и я кожей почувствовала исходящий от него жар.

— Боги… Как же ты меня бесишь, Элиара.

Он протянул руку, и большой палец медленно коснулся моих разбитых, распухших губ. Боль вспыхнула мгновенно — острая, пронзившая всё лицо. Я даже не вздрогнула. Нельзя. Нельзя позволить себе ни единого жеста слабости перед ним.

— Лицо… Эти губы… — прошептал он, и в его глазах отразилось нечто почти мучительное. — Я даже бояться начинаю при мысли о том, что скрыто под одеждой на твоём теле.

— Ну вот и не представляй, — я упрямо дёрнула головой, отводя взгляд. — Побереги свою светлую голову от ненужных и неприятных образов. Тебе это ни к чему.

— Разговорчивая. Дерзкая. Упрямая до безумия… — его шёпот стал совсем низким, глухим, как рокот грозового неба перед бурей. — До невозможности раздражаешь.

Так чего же ты до сих пор не выпустил меня? — лихорадочно пронеслось в голове. — Если я так тебя бешу — отпусти. Проваливай. Оставь меня одну!

— Ну так и отпустите уже, — я накрыла его ладонь своей, пытаясь отстраниться. — Уберите палец с моих губ. Ну честное слово, господин, что вы в меня вцепились?

Он медленно поднял взгляд. Алые глаза встретились с моими, и в их глубине плескалось нечто такое, что я была не в силах прочесть. Казалось, он ведёт изматывающую внутреннюю борьбу, прежде чем решиться на что-то окончательное. А затем, вместо того чтобы отпустить, он властно обхватил моё лицо обеими ладонями — крепко, но без грубости.

— Как же ты раздражаешь… — сорвалось с его губ едва слышным рокотом.

Он был слишком близко. Его дыхание щекотало лицо, сбивая мой собственный ритм сердца. Но я нашла в себе силы мягко отстраниться, чуть склонив голову набок, пытаясь вернуть в разговор привычную долю сарказма — последнюю защиту.

— Вот именно поэтому — отпустите меня, господин. Я смертельно хочу спать. Идите уже… посветите своим безупречным ликом кому-нибудь другому, более благодарному.

— Я не уйду, пока ты не уснёшь, — отрезал он, и в его голосе не осталось места для споров.

— Ну, в таком случае, может, я уже наконец лягу?

Каэль медленно, почти нехотя отступил, давая мне пространство. Я погасила лампу, и комнату тут же затопила густая ночная синь — бархатная, тяжёлая, успокаивающая. С протяжным, надрывным вздохом я рухнула на подушки, чувствуя, как измученное тело блаженно проваливается в мягкую перину, словно в долгожданное забвение.

— Только не смейте на меня пялиться, пока я сплю, — пробормотала я уже из темноты, голос слабел с каждым словом. — У вас взгляд… пугающе интенсивный.

В ответ из угла комнаты, где стояло кресло, донеслось тихое, едва уловимое хмыканье — почти ласковое.

— У меня с собой книги, Элиара. Не волнуйся, мне есть чем занять досуг.

— Надеюсь, они хотя бы с картинками… — сонным эхом отозвалась я, чувствуя, как веки наливаются свинцом, а сознание начинает медленно таять.

Я закрыла глаза, отдаваясь во власть ночи. И лишь в то самое мгновение, когда сознание начало соскальзывать в бездну забытья, я поймала себя на ошеломляющей, почти невозможной мысли: впервые в жизни мне не было страшно засыпать в присутствии другого человека. Тишина рядом с этим мужчиной не сулила боли, не таила угрозы. Она приносила странный, почти невозможный покой — тихий, глубокий, как дыхание спящего леса после бури.

Глава 12. Гроза над беседкой.

Веки казались налитыми свинцом; они открывались с таким трудом, будто сопротивлялись самому существованию. Бесцеремонное утреннее солнце безжалостно полосовало глаза яркими нитями света, заставляя меня поспешно натянуть одеяло по самые брови, пытаясь укрыться в своем уютном коконе. Голова шла кругом, а во всем теле разлилась такая нещадная ломота, что даже малейшее движение пальцем ощущалось как изнурительный подвиг. Было очевидно: сегодня я — дезертир. Ни скучные уроки этикета, подобающие будущей графине, ни лекции в Академии под личиной Эл Арая мне не под силу.

В этот миг я в очередной раз тихо благословила магию, текущую в моих жилах — упрямую, выносливую, как я сама. На сегодня запасов маны должно было хватить на создание двух фантомов, способных подменить меня на обоих фронтах. Стрелки часов неумолимо подбирались к восьми — пора отправляться на занятия. Чары соскользнули с кончиков пальцев почти плавно, лишь на мгновение дрогнув в воздухе от вчерашней слабости. Но за ночь плетения окрепли, напитавшись моим тяжёлым сном, и всё прошло гладко. Беловолосый юноша истаял в воздухе, растворяясь в лучах солнца, и переместился прямиком за ограду поместья. Главное, чтобы в коридорах Академии мой двойник не столкнулся нос к носу с Каэлем… Сама же я бессильно рухнула обратно в перину, чувствуя, как мягкие объятия постели принимают меня, словно старый, верный друг.

Мари должна была прийти лишь к девяти, так что у меня оставался целый час, чтобы провалиться в спасительное забытье и подкопить хоть немного сил. К полудню, когда начнутся домашние уроки превращения в аристократку, я надеялась окрепнуть достаточно для призыва второй копии.

Ровно в девять в комнате появилась рыжая служанка. Но взгляд её обычно лучистых карих глаз сегодня был подёрнут дымкой печали и сдерживаемых слёз. Мари явно знала, в каком состоянии я вернулась вчера в особняк, и теперь едва удерживалась, чтобы не разрыдаться прямо у порога. В руках она бережно сжимала небольшую баночку из тёмного стекла — матовую, с тяжёлой серебряной крышкой. Помявшись мгновение и нервно перебирая пальцами край фартука, она наконец решилась подойти и поставила флакон на прикроватную тумбу.

— Господин велел, чтобы вы использовали это снадобье утром и вечером, — проговорила она тихо, виновато потупив взор, словно сама была в чём-то провинившейся.

И тут в памяти вспыхнул вчерашний вечер — ярко, почти болезненно. Я ведь действительно уснула под его мерное, спокойное дыхание и едва слышный шелест переворачиваемых страниц. Он сдержал слово: просидел в моём кресле до тех пор, пока не убедился, что я в безопасности во власти сна. В груди что-то коротко и звонко стукнуло, а затем разлилось непривычным, пугающим теплом — словно кто-то осторожно коснулся давно замёрзшего сердца.

«Не вздумай обольщаться, Элиара», — одёрнула я себя жёстко, почти зло. Всё это благородство, эти мази и ночные дежурства — не более чем забота хозяина о сохранности ценного имущества. Ему просто нужно, чтобы его «полезная кукла» как можно скорее вернулась в строй. И всё же этот жест был мне приятен — губы сами собой тронула мимолётная, почти виноватая улыбка.

Мазь по сути была мне не нужна: отдых и сон позволили моему дару затянуть большинство ран, оставив лишь тонкие корочки и лёгкое жжение. Но я всё равно приняла подарок — нельзя давать повода для подозрений.

— Господин также передал, что занятий на этой неделе не будет, — добавила Мари, осторожно поправляя моё одеяло, словно боялась причинить лишнюю боль одним неосторожным движением.

Неужели пожалел? Решил, что я и шагу ступить не смогу? Вот ведь какой… проницательный. Что ж, спорить не стану. Отдых — это именно то, что мне сейчас необходимо больше всего на свете.

— В таком случае я желаю позавтракать в садовой беседке, — произнесла я, уже предвкушая глоток свободы, свежего воздуха и хотя бы иллюзию безмятежности.

— Сию минуту всё исполню, — с готовностью отозвалась девушка. — Скоро вернусь, помогу вам собраться. — Она одарила меня мимолётной, тёплой улыбкой и скрылась за дверью.

Как только эхо её шагов затихло в коридоре, я с трудом поднялась с постели и направилась к высокому зеркалу. Нужно было нанести снадобье самой, пока Мари не принялась за дело с излишним рвением: её искреннее сочувствие кололо меня сильнее, чем открытые ссадины.

Закончив, я распахнула двери гардеробной. Вот уже месяц это царство шёлка и бархата принадлежало мне. Шкафы ломились от дорогих нарядов, которые сидели на мне безупречно. Вероятно, изначально всё это предназначалось для Вивьен, но нелепая ошибка судьбы привела в эти стены меня. Каэль не стал избавляться от роскошных подношений — он просто подогнал платья магией, чтобы они облегали мою фигуру, которая, в отличие от миниатюрного стана сестры, обладала более выразительными, женственными линиями.

Порой меня поражало, насколько гармонично эти вещи сочетались с моей внешностью. Цвета и фасоны, которые никогда не подошли бы «идеальной» Вивьен, на мне смотрелись поистине королевскими — словно были созданы именно для меня. Впрочем, я убеждала себя, что это лишь совпадение: Каэль наверняка скупал наряды охапками или поручил это дело Абию.

Я выудила из глубин шкафа лёгкое платье цвета пыльной сирени — струящееся, с открытыми плечами и тонкой вышивкой серебряными нитями по подолу. Ткань ласково коснулась кожи, не стесняя движений, не напоминая о вчерашних ранах. Когда Мари вернулась, она лишь привычно превратила утренний беспорядок на моей голове в изысканную, чуть небрежную прическу и тронула бледные щёки лёгким, почти незаметным румянцем. Вскоре мы вышли в сад.

Небо, ещё мгновение назад сиявшее безмятежной лазурью, внезапно нахмурилось, затянувшись тяжёлым свинцовым куполом. Воздух сделался плотным, пропитанным терпким ароматом близкой грозы. Мари с сомнением покосилась на набухшие тучи и негромко предложила вернуться под надежную сень дома, но я лишь упрямо качнула головой. Дождь всегда даровал мне странное утешение; в его мерном рокоте тонули навязчивые мысли, а тревоги смывались вместе с пылью.

Стараясь не хромать, я дошла до белой ротонды, густо оплетённой изумрудной виноградной лозой. Её изящные резные колонны казались кружевными на фоне темнеющего, почти чёрного неба. Едва я опустилась на прохладную мраморную скамью и передо мной выставили завтрак, над садом раскатился первый гром — низкий, протяжный, как предостережение. Небесную плотину прорвало: дождь хлынул сплошной стеной, отрезая беседку от остального мира шумящим серебряным занавесом. Капли барабанили по крыше, стекали по колоннам тонкими струями, превращая сад в размытый, почти призрачный акварельный набросок.

Позади раздались неспешные шаги. Решив, что это Мари вернулась с десертом, я не стала оборачиваться, пока на мои плечи не опустилась мягкая тяжесть кашемирового платка. Вздрогнув от неожиданного тепла, я подняла взгляд и замерла, тоня в знакомых алых омутах

Каэль.

Он невозмутимо опустился напротив, пока внезапно возникшая Мари с безупречной выправкой наполняла его чашку дымящимся чаем. На фоне бушующей за пределами ротонды стихии его ледяное спокойствие казалось почти сверхъестественным, заставляя воздух вокруг искрить напряжением.

— Я ждал тебя в столовой, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на мягкий, едва уловимый укор. — А ты, оказывается, прячешься здесь.

Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы — не насмешливая, не холодная, а какая-то… другая. В сером свете грозового дня, на фоне низких туч и хлещущего дождя, он казался пугающе, нечеловечески красивым — словно тень древнего божества, сошедшая в этот мокрый сад. Но внутри меня кольнула тревога: зачем он пришёл? Мало того, что мне приходилось выносить его присутствие за ужинами, до боли в спине соблюдая этикет и маску, так теперь он настиг меня и в моём единственном убежище.

— Любишь дождь? — спросил Каэль, отставляя пустую чашку и впиваясь в меня своим фирменным взглядом. Мне не оставалось ничего другого, как тоже отставить приборы — есть под таким надзором было невозможно.

— Да, — обронила я лаконично, устремив взор на свинцовое марево небес. — Мне по душе и яростные всполохи молний, и первобытный рокот грома. И этот ни с чем не сравнимый, пронзительный аромат дождя… — В горле внезапно пересохло, и я поспешно сделала глоток уже остывшего чая, стараясь унять необъяснимое волнение. — А вы, господин? Разве вам не близка эта стихийная мощь?

Я вновь взглянула на него. Казалось, с той самой секунды, как он занял место напротив, его взгляд ни на мгновение не покидал моего лица. Что он искал? Пытался разглядеть в тени ресниц отголоски вчерашней боли или проверял на прочность мою маску?

— Не особо, — хмыкнул он. — После него остаётся лишь грязь и слякоть.

Казалось, на этом разговор исчерпан, но Каэль, помолчав мгновение, добавил:

— У меня появилась идея относительно нашего союза.

Я замерла. Мы ведь уже всё детально обсудили: свадьба в двадцатых числах августа, а за пару дней до торжества он официально дарует мне титул и объявляет своей невестой. Неужели он решил перетасовать карты в самый последний момент?

— Семнадцатого августа состоится бал дебютанток, — произнёс он, внимательно следя за моей реакцией. — Событие, на котором обязаны присутствовать все отпрыски высшей аристократии. Вивьен, разумеется, не станет исключением. Ты тоже будешь там, но уже в статусе баронессы. И именно в тот вечер… я прилюдно сделаю тебе предложение.

Каэль произнёс это буднично, глядя на меня поверх края чашки, но я кожей почувствовала масштаб надвигающейся катастрофы для дома Ванстенов — словно кто-то только что поджёг фитиль под пороховой бочкой.

— Мне нравится этот план, — я не смогла сдержать торжествующей улыбки и чуть прищурилась, чувствуя, как внутри разгорается злое, жгучее удовлетворение. — Это сведёт Вивьен с ума. Она будет виться вокруг вас, как обезумевший мотылек у пламени свечи. А когда вы опуститесь на колено передо мной… её просто разорвёт от бессильной ярости. Вы настоящий интриган, господин. Истинный мастер сценических драм.

— Десятого августа ты официально получишь бумаги, — продолжил он, игнорируя мою колкость, но в уголках губ мелькнула тень ответной усмешки. — Отныне ты — баронесса Элиара Блан. Барон не блистал в светских салонах, зато оставил внушительный след в военной летописи королевства. Сегодня вечером я передам тебе его родословную и биографию. Выучи всё дословно. Эта история должна стать твоей сутью, твоим вторым «я». Ни единой ошибки, Элиара.

— Разумеется, господин. Будьте уверены, я запомню всё до последней запятой.

Я склонила голову в безупречном поклоне. Тихо. Сдержанно. Почтительно. Идеальная баронесса для его идеального спектакля, чьи нити управления он сжимал в своих холеных руках.

— А как обстоят твои успехи в танцах? — спустя короткую паузу продолжил дракон, и в его голосе послышался лёгкий, светский интерес.

— Наставник не выражает недовольства. Напротив, он весьма щедр на похвалу, — ответила я, стараясь придать тону непоколебимую уверенность. — Полагаю, мой прогресс вполне соответствует вашим ожиданиям.

— Прекрасно. На балу нам предстоит танцевать вместе. Надеюсь, ты не отдавишь мне ноги в первом же туре вальса.

— Я не настолько неуклюжа, господин, — я не удержалась и коротко фыркнула, но тут же поспешно натянула на лицо вежливость.

Боги, как же быстро я превратилась в марионетку, чьи нервы дёргаются на невидимых нитях этого проклятого этикета.

— Может, и не неуклюжа… — Он поднял на меня взгляд. — Но всё же прошу: на балу не забывай о манерах. Ни в одном жесте, ни в едином слове. Будь безупречна.

Я сделала медленный, почти незаметный вздох, пытаясь унять поднимающееся в груди раздражение — горячее, колючее, готовое вырваться наружу.

— Это вы так изящно намекаете, что я слишком многословна?

— Не намекаю. Говорю прямо, — холодно отрезал он, и эта прямолинейность полоснула меня по самолюбию острее ножа.

Я до боли прикусила губу, чувствуя, как внутри всё сжимается от несправедливости. Гнев начал медленно закипать, вытесняя навязанное смирение. Я и так лезла из кожи вон, по крупицам выстраивая этот образ и выполняя свою часть сделки. Зачем ему этот вечный, удушающий спектакль даже здесь, в тишине сада, где нас видит лишь грозовое небо?

— Вам настолько невыносимо видеть меня настоящей? — Вновь обретённая дерзость заставила меня напрочь позабыть о кротости. — Ах да, я и забыла! Вы ведь вчера неоднократно потрудились напомнить, как сильно я вас раздражаю. Простите мою непокорность, господин. Впредь — и в вашем присутствии, и за вашей спиной — я буду следовать правилам неукоснительно. Стану говорить исключительно по делу, как и подобает идеальному инструменту.

Он промолчал. Эта тяжёлая, вязкая тишина ударила меня по лицу сильнее любого выговора. Снова этот лёд в глазах, снова непроницаемая стена между нами. Бесит. Просто невыносимо бесит.

Горло сдавило горьким комом. Я сделала глоток чая, но он показался мне абсолютно пресным, утратив и вкус, и аромат — в точности как этот бессмысленный разговор. Каэль бесцеремонно вторгся в моё утро, вдребезги разбил хрупкий покой и теперь требовал, чтобы я не снимала маску бездушной куклы даже перед ним. Почему ему дозволено оставаться самим собой, а мне отказано в праве на вдох без оглядки на кодекс манер? Почему я обязана быть безупречным изваянием в его тени? Но спорить было бесполезно. Он — истинный наследник древнего престола, за которым стоит вековая мощь и кровь Древарнов. А я — никто. Лишь деревянная фигура на его шахматной доске. И сколько бы драгоценного шёлка ни обернули вокруг этого дерева, вещь не перестает быть вещью.

— Прошу прощения, господин, — произнесла я, поднимаясь с места с напускным хладнокровием. — Позвольте мне уйти первой.

Я заставила себя исполнить безупречный реверанс и вышла из ротонды прямо под проливной дождь. Тяжёлые, холодные капли мгновенно пропитали тонкую ткань платья, облепляя тело, но мне было плевать. «Что ж, наслаждайся своим одиночеством, раз моё общество тяготит тебя настолько, что ты не выносишь и капли искренности».

Вернувшись в покои, я сбросила туфли прямо у порога резким, яростным движением, словно сдирала с себя опостылевшую чужую кожу. Мари, верная и безмолвная тень, следовала за мной. Когда я в изнеможении рухнула в глубокое кресло и уставилась на серые потеки воды на оконном стекле, она замерла рядом, чутко ожидая распоряжений.

— Мари, принеси мне какой-нибудь музыкальный инструмент, — попросила я, не оборачиваясь к ней. — Любой, какой сумеешь отыскать в этом доме.

Наставник по музыке как-то вскользь обмолвился, что у меня есть… определённые задатки. Кто знает, быть может, старик не просто льстил из вежливости, пытаясь скрасить мои серые будни. Теперь, когда передо мной распахнулась целая неделя, свободная от удушающих светских уроков, пришло идеальное время испытать себя в чём-то ином. Возможно, в переплетении мелодий и созвучий дышать окажется легче, чем в тесных тисках заученных фраз.

А вечером, когда дневная суета окончательно истает в сумерках и в высоких стрельчатых окнах особняка затеплятся первые огни, я вновь спущусь в библиотеку. Там, в сакральной тишине, зажатая между бесконечными колонками строк в пыльных фолиантах и едва слышным шёпотом древних заклинаний, я обрету долгожданное равновесие. Пусть хотя бы магия принимает меня без масок — такой, какая я есть на самом деле. Настоящей, со всеми моими шрамами: и теми, что едва затянулись на коже, и теми, что выжжены глубоко внутри.

***

Неделя моего «отдыха» промелькнула обманчиво быстро, словно песок в песочных часах, тронутых магией. Дни наполнялись неспешным ритмом садовых прогулок, тихими откровениями в беседах с Мари и первыми, ещё робкими попытками приручить скрипку. Поначалу её голос безжалостно резал слух, напоминая крик раненой птицы, но постепенно звуки смягчались, обретая плавность и некое подобие гармонии. Под чутким присмотром служанки я часами усмиряла строптивую иглу над вышивкой, а вечерами неизменно находила приют в безмолвном, пахнущем кожей и пергаментом величии библиотеки.

В глубине души я жаждала практиковать новые чары в уединении своих покоев, но, к моему величайшему прискорбию, «дракон» в эти дни не покидал пределов поместья. Его незримое, давящее присутствие ощущалось в каждом коридоре, заставляя меня ни на миг не снимать маску благородной леди. Пока мой двойник исправно мелькал в коридорах Академии, единственным утешением оставалось то, что Каэль, поглощенный делами особняка, никак не мог столкнуться с Эл Араем нос к носу.

Каждая трапеза превращалась в испытание под ледяным надзором хозяина дома. Даже на уроках танцев и этикета, возобновившихся с удвоенной силой, он порой возникал в дверях без предупреждения — бесстрастный зритель, оценивающий качество своего будущего «инструмента».

Тот памятный разговор в беседке принес свои плоды: вечером, как и было обещано, граф передал мне пожелтевшие листы с родословной дома Блан. Старый барон, к счастью, пребывал в добром здравии, что делало мою легенду более хрупкой, но и куда более азартной. История этого рода оказалась захватывающей: Бланы веками славились не паркетным лоском, а остротой холодного ума и доблестью, закаленной в горниле сражений.

Они неколебимо удерживали северные рубежи ещё в те времена, когда иные знатные семьи в панике бросали земли на растерзание врагу. Один из моих новоиспеченных «предков», Хавьер Блан, совершил невозможное: прикрывая отход королевской гвардии, он одолел чудовищ не только сталью, но и блестящей хитростью, хоть и заплатил за это глубокими шрамами. Другой — Арно Блан — вошёл в летописи как гениальный тактик, впервые применивший масштабный магический щит, изменивший исход великой битвы. Читая об их подвигах, я невольно проникалась почтением к этой семье, чье имя мне предстояло примерить на себя, словно чужую, но удивительно подходящую по размеру кожу.

***

День вручения титула подкрался незаметно, окутав поместье предвкушением перемен. Сопровождаемая верной Мари, я вошла в уже ставший привычным кабинет Дракона, чувствуя себя бесплотным призраком, скользящим по коврам.

Хозяин дома застыл у высокого окна. Его монументальная фигура казалась тёмным изваянием на фоне пламенеющего закатного солнца. Каэль словно растворялся в багряных отблесках уходящего дня, устремленный мыслями куда-то далеко — в те пределы, куда мне не было доступа. Я бесшумно опустилась на диван, боясь спугнуть эту странную тишину, и стала ждать, когда он «вернется» из чертогов своих раздумий.

Минуты тянулись, как густой мёд.

— Господин… вас что-то тревожит? — тихий вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела его обдумать.

Он едва заметно вздрогнул, тряхнул головой, стряхивая наваждение, и наконец отвернулся от окна. Подойдя ближе, Каэль опустился в кресло напротив. Не проронив ни слова, он протянул мне увесистый свиток, скреплённый тяжёлой сургучной печатью.

— С этой секунды ты — баронесса Элиара Блан.

Кончики пальцев предательски дрожали, когда я разворачивала пергамент. Взгляд лихорадочно заскользил по строчкам: гербовая печать с геральдическим львом, витиеватая подпись короля, моё имя — впервые начертанное не тайком на полях ученической тетради и не произнесённое шёпотом в тёмном подвале. Теперь оно существовало официально, в полный голос, на гербовой бумаге. Я больше не была чьей-то постыдной ошибкой. Я стала Личностью.

Каэль наблюдал за мной, пронзая насквозь взглядом своих невозможных алых глаз — в них не было ни насмешки, ни жалости, только холодная, внимательная оценка.

— Историю рода Бланов усвоила? — спросил он сухо.

Я утвердительно кивнула, выпрямляя спину — словно это движение могло придать мне больше веса.

— Рассказывай.

— Род Бланов — один из старейших и наиболее самобытных дворянских домов нашего королевства, — начала я, и голос мой креп со словом, обретая уверенность. — Они никогда не жаждали придворного блеска или участия в политических интригах, предпочитая веками служить нерушимым щитом на самых опасных рубежах страны.

Я сделала короткую паузу, воскрешая в памяти прочитанное:

— В годы Второй Северной войны именно лорд Альмонд Блан удерживал перевал Нортхарн. Имея в распоряжении лишь три сотни верных воинов, он противостоял пятитысячному вражескому войску. Лорд пал в том сражении, но сумел задержать захватчиков на три дня — этого хватило, чтобы королевская армия подоспела и нанесла сокрушительный удар. Позже его наследник, Арно Блан, стал первым в роду, кто виртуозно совместил сталь меча с искусством магии. Именно он заложил основы Академии защитных чар на юге, где и поныне готовят боевых магов-щитовиков. Благодаря его гению в арсенале наших войск появились уникальные заклинания удержания и подавления. Даже в периоды затишья Бланы не покидали своих постов. Их родовое гнездо расположено в суровых холмах у Серой Равнины — в месте, где ткань реальности наиболее тонка и часто открываются разломы. Они никогда не требовали наград, довольствуясь лишь необходимым снабжением, и десятилетиями служили короне как безмолвные хранители границ и наблюдатели пустоты. Последний представитель рода, барон Таррен Блан, получил тяжёлое ранение три года назад, отражая прорыв тварей в безлунную ночь, — закончила я, чеканя каждое слово. — С тех пор он перебрался в уединённое поместье близ столицы и изредка берёт на обучение одарённых юношей.

Каэль выслушал меня с непроницаемым лицом, ни разу не перебив. Лишь когда в комнате воцарилась тишина, он скупо уронил:

— Неплохо.

Затем он взял со стола ещё один лист, исписанный мелким каллиграфическим почерком, и протянул его мне.

— Семнадцатого августа, ровно в семь вечера, начнётся бал. Завтра на рассвете я покину королевство и вернусь лишь к вечеру семнадцатого. Запомни: если кто-то из этого списка пригласит тебя на танец — соглашайся без раздумий. Эти связи пригодятся.

Я пробежала глазами по именам: герцог Эммерик Флорент, герцог Лионель Вестрейн, граф Рафаэль Эльморт… Позвоночник обдало холодом, словно по спине проползла тонкая ледяная змейка. Эти люди были столпами империи — те, чьё слово могло вознести или уничтожить.

— Будь готова к тому, что тебя станут рассматривать, словно редкую диковинную зверушку, — предостерёг Каэль. — Для них ты — загадка. Если заговорят — отвечай уверенно. Будут молчать — ослепляй улыбкой. И помни: ни единой ошибки. Твои манеры должны быть безупречны.

— Да, господин. Всё будет исполнено в лучшем виде, — я коротко кивнула, позволив себе мимолётную, едва заметную улыбку. — Позвольте узнать… куда лежит ваш путь?

Я не рассчитывала на откровенность — Каэль не впустит меня в лабиринты своих планов. Но внутри крепла уверенность: дело в Границе. В последнее время разломы, ведущие в мир монстров, стали разверзаться пугающе часто, и он, как сильнейший маг-мечник, не мог оставаться в стороне. «Только бы он успел… Только бы вернулся в срок», — шепнул внутренний голос. Это ведь Каэль. Он незыблем, как скала. Неуязвимый… Верно?

— На Границу, — сухо подтвердил он мои догадки. — Ты свободна. Иди.

Я уже почти коснулась дверной ручки, когда его голос — лишённый привычного льда — догнал меня. В нём послышалось нечто, подозрительно похожее на заботу: — Та мазь… что я дал. Она помогает?

Я замерла, не оборачиваясь. На самом деле — нет. Она едва ли справлялась со своей задачей, лишь слегка притупляя ноющую боль. Толку от неё было не больше, чем от моего истощённого целительства.

— Помогает. Немного. До свидания, господин, — я исполнила безупречный поклон и вышла, прикрыв за собой дверь.

Я зашагала по коридору, чувствуя, как в груди поселилось странное, тягучее беспокойство.

Глава 13. Осколок рассвета на безымянном пальце.

И вот этот день настал.

Момент истины, когда я окончательно перестаю быть безымянной девчонкой, забившейся в пыльный угол. Сегодня под своды бального зала, в ослепительное сияние тысячи свечей и под перекрёстный огонь взглядов надменной знати, ступит баронесса Элиара Блан.

Предрассветные часы тянулись мучительно долго. Сон не шёл: сердце билось о рёбра пойманной птицей, а обыденный шелест простыней в ночной тишине казался рокотом приближающейся грозы. Казалось бы, я готова. Мои манеры отточены до холодного, зеркального автоматизма; я научилась улыбаться так, будто в моей жизни никогда не было места горю, а в танце я скольжу столь невесомо, словно с колыбели засыпала под убаюкивающие звуки виол. Мари без устали твердит, что я буду сиять. Но внутри, под слоями решимости, тлеет ледяной страх: что, если я померкну, едва переступив порог этого храма тщеславия?

Я привыкла к чужим взглядам — колючим, косым, пропитанным ядом снисхождения. Я свыклась с шипением за спиной в особняке Ванстенов. Но сегодня на меня посмотрят они — те, чьи имена веками вплавлены в историю королевства. Высокородные хищники станут препарировать каждый мой жест и вздох, оценивая меня так жадно, будто я не живой человек, а редкий лот на аукционе. И самое пугающее… мне предстоит вновь столкнуться лицом к лицу с «семьей». Вивьен, Люциан, Себастьян — имена, которые я мечтала бы навсегда выжечь из памяти. В зале, на виду у императорского двора, они не посмеют поднять на меня руку. Но я слишком хорошо знаю их породу. Стоит мне лишь на мгновение оказаться в тени колонн, вдали от любопытных глаз, и я вновь превращусь для них в добычу.

Но не сегодня. Сегодня я не хочу воевать. Сегодня я хочу просто танцевать.

С полудня Мари увлекла меня в неистовый водоворот приготовлений. Комнаты наполнились паром, шелестом дорогих тканей и густыми ароматами. Горячая купель, сдобренная маслами приняла меня в свои объятия, смывая остатки ночной тревоги. Мысли лениво текли вслед за струйками воды, пока тело нежилось в благоухающем тепле. Затем последовали бесконечные притирания, маски и эликсиры — для сияния кожи, для мягкости волос, для безупречности рук. Ни одна мелочь не осталась без внимания. Мари не торопилась. Она работала со знанием дела, превращая меня в жемчужину. Не в кричащее солнце и не в холодную звезду, а именно в редкий жемчуг: нежный, таинственный, рождённый в тишине морских глубин.

Моя кожа обрела атласное сияние, напоминая лепестки того редкого цветка из оранжереи — с белоснежным стеблем и глубоким фиолетовым сердцем. Цветка, чья свежесть подобна первому весеннему рассвету, а в соках сокрыта великая целительная мощь. Сегодня я сама обратилась в этот цветок: на вид хрупкий и беззащитный, но таящий в своей сердцевине неведомую силу.

Когда пришел черёд прически и макияжа, Мари окончательно превратилась в искусного творца. Мои волосы рассыпались по плечам мягкими волнами, струясь, словно живой лунный свет. Лёгкое касание румян вернуло лицу жизнь, кожа засияла изнутри, а взгляд под умелыми штрихами служанки обрёл опасную глубину.

Но венцом этого преображения стало платье.

Оно в точности повторяло оттенок моих глаз — глубокий, почти мистический аметист, плавно переходящий в густой, бархатистый фиолет. Казалось, этот наряд сошёл со страниц древних легенд: невесомые рукава-крылья из тончайшего дымчатого шёлка, корсет, затянутый серебряным плетением, и подол, расшитый мириадами едва заметных звезд, мерцавших при каждом движении.

Когда я начала спускаться по лестнице, шорох тяжёлых юбок в тишине холла показался мне оглушительным. Внизу, у самого подножия, замер Абий. Всегда безупречный и собранный, в этот раз он выглядел непривычно серьезным. Завидев меня, он осекся на полуслове; его взгляд на мгновение застыл, отражая искреннее, почти благоговейное потрясение.

— Г-госпожа… — он едва заметно запнулся, прежде чем склонить голову в глубоком поклоне. — Вы сегодня… вы ослепительны.

Его мимолетное смущение и поспешно опущенный взор были красноречивее любых изысканных комплиментов. Я ответила лишь едва уловимым кивком и слабой, почти призрачной улыбкой:

— Благодарю, Абий.

Он подал руку, помогая мне подняться в карету, и следом за мной бесшумно скользнула Мари. Глухой стук колёс по мостовой ознаменовал начало нашего пути.

Я прильнула к окну кареты, жадно впитывая проплывающие мимо пейзажи, словно пыталась запастись ими на всю оставшуюся жизнь. Загородные луга дышали жизнью: ветер играл в высоких травах, заставляя их кланяться и вздыматься волнами, золотые поля пшеницы уходили за самый горизонт, мерцая под солнцем, точно золото. Вдали мелькали силуэты фермерских домиков — простые, приземистые, но такие живые, такие настоящие. Небо сияло чистотой по которому ветер лениво пустил тончайшее облачное кружево — белое, почти прозрачное, словно кто-то расшил его серебряными нитями. Весь этот мир — яркий, живой, дышащий — на мгновение вырвал меня из кокона тревоги. Здесь, за стеклом кареты, не было ни масок, ни этикета, ни чужих взглядов, готовых изучать каждое моё движение. Только ветер, солнце и бесконечная свобода полей. Я почти забыла, что дышу, — просто смотрела, впитывая каждый оттенок, каждый отблеск, каждый вздох земли.

Голос Абия доносился как будто издалека — ровный, привычно-деловой. Он перечислял имена почётных гостей, упоминал членов королевской семьи, напоминал правила бального этикета. Я слышала лишь обрывки фраз; всё это уже было выучено назубок, вбито в память бесконечными повторениями. Сейчас мне требовалось лишь одно — научиться дышать заново, без судороги в груди, без ощущения, что каждый вдох — это предательство самой себя.

И вот, на горизонте, подобно драгоценному миражу, вырос силуэт дворца. Он возвышался над землёй, напоминая исполинскую шкатулку, высеченную из мрамора и света. Острые шпили башен пронзали небо, позолота куполов плавилась в лучах заходящего солнца, а витражи окон переливались всеми оттенками заката — от пылающего алого до глубокого индиго. Огромные кованые ворота были гостеприимно распахнуты, принимая нескончаемый поток карет — чёрных, золотых, лазурных, украшенных гербами и плюмажами. Ветер доносил отголоски оркестра — далёкие, но уже узнаваемые звуки вальса — и дурманящий аромат дворцовых оранжерей: жасмин, розы, апельсиновый цвет.

Сердце пропустило удар, а потом забилось часто, рвано, словно хотело вырваться из груди и улететь обратно — в поля, в тишину, в безопасность.

С этого мгновения мир расколется надвое. Хотела я того или нет, но все мосты за моей спиной были сожжены дотла. Сегодня в этом неистовом вихре света, фальши и музыки окончательно умрет запуганная девочка-бастард, привыкшая прятать глаза. Сегодня, из пепла и теней, родится баронесса Блан.

***

Карета замерла у золочёных ворот с едва слышным рокотом. Абий вышел первым и, соблюдая безупречный ритуал, протянул мне руку в белой перчатке. Мы начали подниматься по широким мраморным ступеням, ведущим к парадному входу. Под мягким, чуть колдовским сиянием магических фонарей камень струился живым светом — точно озёрный лёд, тронутый первыми лучами зимнего солнца. С каждым шагом сердце билось всё яростнее, колотилось о рёбра, словно пойманная птица, а под невесомым шёлком подола предательски подрагивали колени.

«Спокойно, Эли… У тебя больше нет права на слабость. Сейчас ты должна быть не человеком, а совершенным изваянием». Я сделала глубокий, очень медленный вдох. Один. Другой. А затем выдохнула, представляя, как вместе с воздухом из груди уходит липкое оцепенение, оставляя лишь холодную решимость.

У массивных дверей неподвижно стоял глашатай в парадной ливрее, расшитой тяжёлым золотым шитьём. Его голос — торжественный, пронзительный, как звук серебряной трубы — на мгновение перекрыл гул праздничной толпы:

— Баронесса Элиара Блан!

Чужая фамилия, сорвавшаяся с его губ, отозвалась внутри резким уколом фантомной боли. Но я сделала лишь то, что умела лучше всего: улыбнулась. Та самая «милая» улыбка — мой верный щит и маска. За её тонким фарфором не разглядеть ни старых рубцов, ни подлинных чувств, ни тени того отчаяния, что когда-то едва не сломало меня. Огромный зал, до этой секунды бурливший светской суетой, внезапно затих. Сотни глаз — острых, цепких, оценивающих — скрестились на мне, словно лезвия. Именитые гости, никогда не слышавшие этого имени, уже пытались разгадать: кто она? Дочь захолустного провинциального барона? Новая звезда на столичном небосклоне? Или мимолётная тень, которой суждено раствориться к утру?

К счастью, семьи Ванстенов среди присутствующих пока не наблюдалось. Боги — или судьба — подарили мне короткую, хрупкую передышку.

Проходивший мимо слуга предложил мне хрустальный бокал, который я приняла едва заметным кивком. На дне плескалась густая алая жидкость, благоухающая терпкой вишней и тонкой, благородной горечью. В памяти внезапно всплыл совсем другой вкус: то простое, сладковатое вино, которое Джимми тайком приносил мне из герцогских погребов. От него кружилась голова, хотелось беззаботно смеяться, на несколько мгновений забывая о синяках и страхе. Я невольно улыбнулась этому призрачному воспоминанию. Но здесь, среди золота, тяжёлых шелков и жемчужной пудры, всё дышало иначе. Даже напитки хранили в себе привкус скрытой угрозы.

Вскоре тишину моего уединения нарушил вкрадчивый шелест дорогих тканей. Ко мне направились три «грации», чьи холёные лица были мне прекрасно знакомы по портретам в светских хрониках: сестры Ариана и Амели Лимионс и блистательная графиня Леония Шармс. Их улыбки казались безупречными и холодными, как полированный мрамор, а манеры были отточены до того опасного идеала, за которым хищницы обычно прячут своё высокомерие.

— Вы, должно быть, та самая загадочная баронесса Блан? Какое… интригующее появление, — начала одна из них, хищно прищурив подведённые глаза.

— Как вам дорога, дорогая? Не слишком ли утомительно это путешествие для столь юной леди? — подхватила вторая, вкладывая в слово «юная» едва уловимый, но жалящий оттенок сомнения.

— Впервые в столице, я полагаю? Здесь так легко потеряться, если не знать негласных правил…

Каждая фраза — выверенный укол рапирой. Началась игра, в которой мне предстояло либо выйти победительницей, либо стать очередной жертвой столичного злословия.

Мои ответы лились спокойно, чуть мягче строгого протокола — и, к собственному удивлению, светская беседа давалась мне легко, почти естественно. Ровно до той секунды, пока над залом не раскатился новый, властный голос глашатая:

— Его Светлость герцог Ванстен и семейство!

Мир вокруг на мгновение застыл, лишившись звуков. Я медленно, с тщательно отрепетированным, почти ленивым безразличием, повернула голову к дверям.

Вот они — сошедшие с парадного полотна в королевской галерее, живое воплощение аристократического совершенства. Отец с лицом, искусно высеченным из застывшего гранита; Изольда в наряде, не допускающем ни единой случайной складки; братья, чьи фамильные черты казались отлитыми из холодного металла. И, разумеется, Вивьен. Она плыла по залу, словно истинная королева бала, упиваясь тянущимся за ней шлейфом восхищённых мужских взглядов.

В первую секунду старый, въевшийся в самый мозг страх предательски шепнул: «Беги. Скройся в тени, пока они не узнали тебя». Но я вовремя приказала себе замолчать. Я больше не была их покорной вещью. Я больше не принадлежала этому дому боли. Я выпрямилась, чувствуя, как идеально выверенная осанка наполняет меня стальной, почти звенящей уверенностью. Подбородок — чуть выше. Улыбка — безупречно отточенный клинок. Если судьба превратила этот бал в грандиозный спектакль, я не просто сыграю свою роль — я заберу себе всю сцену.

Ариана, не подозревая о буре, что бушевала под моей кожей, мягко коснулась моего локтя перчаткой: — Пойдёмте, Элиара. Я просто обязана вас представить.

Прямо в пасть к волкам... Что ж, сегодня и у «добычи» отросли клыки.

Мы двинулись сквозь толпу неспешно, Ванстены стояли к нам спиной — величественная группа, снисходительно принимавшая знаки внимания от кружащихся вокруг гостей. Но едва мы приблизились, как их собеседники замолкли, переводя заинтригованные, почти жадные взгляды на меня — на новоявленную баронессу, чьё появление уже успело стать главной тайной вечера. Почувствовав, как внимание толпы ускользает, семейство герцога медленно, с достоинством истинных хищников, обернулось.

О, эти лица! Ради одного этого мгновения стоило пройти через все круги ада. Растерянность. Неверие. Почти осязаемый, липкий ужас, проступивший сквозь маски благородства. Будь здесь лучший живописец империи, я бы велела ему запечатлеть этот миг и повесила бы картину в центре своего нового дома. Чтобы каждое утро помнить: я вышла из их тени навсегда.

Пока девушки обменивались дежурными любезностями с Ванстенами, я кожей чувствовала их лихорадочные, препарирующие взгляды. Я смотрела в упор на сестру и отца, но намеренно игнорировала Люциана. Его взор был как всегда… тяжёлым. Я лишь на краткий миг скользнула по нему глазами, чтобы убедиться: мои усилия не прошли даром. На его виске, как позорное клеймо, отчетливо белел ещё свежий шрам.

Когда формальная церемония приветствий подошла к концу, настала моя очередь.

Я опустилась в безупречный реверанс. Шёлк платья мягко коснулся щиколоток, словно поцеловал кожу прохладными губами.

— Искренне рада нашему знакомству, — я подняла голову, встречая их остекленевшие взгляды сияющей, сокрушительной улыбкой. — Баронесса Элиара Блан. К вашим услугам.

Их взгляды прожигали насквозь, стремясь испепелить саму мою суть, пробиться сквозь шёлк и пудру к той, кем я была прежде.

Отец смотрел с плохо скрываемой яростью: в его глазах пылало бешенство от того, что «шавка», которую он годами держал на цепи, посмела сорваться, явиться в свет и сиять драгоценностями ярче, чем его законная дочь. Мачеха застыла в немом, почти комичном недоумении — она явно не верила, что забитая, запуганная девчонка способна на подобный манёвр. Но истинное наслаждение мне доставляла Вивьен. Она всё ещё удерживала на губах привычную улыбку, но в глубине её изумрудных глаз вскипал ядовитый коктейль из жгучей зависти и бессильной злобы. Сегодня я стояла вровень с ней. И каждый в этом зале, от последнего пажа до старейших графов, видел: моя красота ни в чём не уступает её хвалёному совершенству. Для признанной «первой красавицы королевства» это безмолвное признание было сродни публичной пощёчине. Себастьян, младший из братьев, как всегда, ограничился тонкой, едва уловимой усмешкой. В его карих глазах плескалась холодная, расчётливая хитрость. Он всегда был самым проницательным в этой семье, и его острый, как бритва, интеллект пугал меня куда больше, чем тяжёлые кулаки отца и мерзкие руки Люциана. К сожалению, острый интеллект не прибавлял ему ни капли человечности.

Ванстены ответили сухо, почти небрежно, поспешно переключая внимание на других гостей. Они делали вид, будто моя персона — досадная случайность, не стоящая их высокого внимания. Что ж, мне это было только на руку.

— Как странно, — вдруг подала голос Вивьен. Её тон звенел чистым, мелодичным серебром, но за каждым словом пряталось жало. — Право же, я и не подозревала, что у барона Блана есть наследница.

— С самого детства я была прикована к постели тяжёлым недугом и почти не покидала стен поместья, — ответила я спокойно, и улыбка моя не дрогнула ни на миг.

— Бедняжка, — протянула она с такой наигранной жалостью, что мне захотелось рассмеяться ей прямо в лицо. — Видимо, именно поэтому вы столь бледны… Словно призрак, право слово.

— Вы поразительно наблюдательны, леди Вивьен, — я склонила голову, принимая «удар» с лёгкой благодарностью. — В четырёх стенах, вдали от солнца, света действительно немного. Но, к счастью, недуг отступил. Отец обещал, что вскоре мы отправимся к морю — чтобы я окончательно восстановила силы.

Я видела, как в изумрудных глазах Вивьен вспыхнула досада — короткая, острая, точно молния в летнюю ночь. Моё ледяное спокойствие и тщательно выстроенная легенда о «заботливом отце», который якобы годами лечил и оберегал больную дочь, ударили по её самолюбию сильнее любого яда, который она привыкла разливать в изящных бокалах светской беседы. Она уже набрала воздуха в грудь, готовая выпустить очередную реплику, но в этот миг воздух в зале внезапно сгустился, словно перед грозой.

Над притихшей толпой, точно удар колокола судьбы, торжественно и властно разнёсся голос глашатая: — Его Величество Король и члены королевской семьи!

Зал мгновенно оцепенел. Сотни взглядов разом метнулись к возвышению, где до этой секунды пустовал трон. Наша маленькая, ядовитая дуэль замерла, прерванная появлением тех, перед кем даже Ванстены склоняли головы.

Король Демиан и королева Лемелия Свидерик. Солнце и Луна Империи. Их шествие принесло с собой не только благоговейную тишину, но и острое, щекочущее кожу напряжение. Они были величественны и недосягаемы, точно ожившие легенды, сошедшие с позолоченных фресок древнего собора. Я замерла, почти не дыша, ожидая мгновения, когда монарший взор скользнет по толпе и неизбежно наткнется на меня — ту, чью судьбу он перекроил одним росчерком пера. Король знал меня настоящую. Будучи близким другом моего отца, он был прекрасно осведомлен о моём существовании и, что важнее, о моём даре. Именно Его Величество молчаливо покровительствовал тайным махинациям герцога, позволяя ему использовать мои силы, ставя лишь одно негласное условие: мой дар должен беспрекословно служить и короне. Когда он ставил подпись на указе о даровании титула, он не мог не догадаться, какая «птица» скрывается за именем баронессы Блан.

Наша с Каэлем легенда была дерзкой, но удивительно стройной: Белый Дракон похитил двух дев — таинственную беловолосую незнакомку и принцессу герцогского дома прямо от подножия алтаря. Мне якобы удалось совершить невозможный побег и молить о защите в первом попавшемся поместье, которое, по «счастливому» совпадению, принадлежало графу Варну. Именно так он якобы «спас» Вивьен, выведав у меня детали похищения, а я за свою исключительную доблесть была вознаграждена титулом. И судя по неподдельному, почти животному шоку на лице отца в момент встречи со мной, король предпочёл оставить эту деликатную правду за семью печатями даже от своего старого друга.

Но под кожей зудело и иное — странное, тревожное жжение. Я отчетливо помнила эту историю, написанную кровью: дед нынешнего короля когда-то возглавил беспощадное восстание против великого дома Древарн, стремясь под корень выкорчевать древний род драконов. До недавнего времени мир пребывал в сытой уверенности, что они истреблены до единого. Но теперь эта незыблемая вера дала глубокую трещину. Белый Дракон дерзко осквернил покой империи, и я почти физически ощущала, как в глубине холодных глаз монаршей четы дрожит тень затаенной тревоги: а вдруг очищающее пламя инквизиции пожрало не всех? Что, если призрак прошлого восстал из пепла, чтобы предъявить права на то, что было отнято сталью и предательством?

Пусть гадают. Пусть изнывают в догадках, почему ящер затаился и какой сокрушительный ход готовит следующим. Это ожидание — самая изысканная пытка.

В моих же собственных планах царила ледяная ясность. Вивьен была лишь инструментом, по сути, таким же, как и я. Она была лишь пешкой, которой суждено соблазнить Каэля, подарить ему наследника… и исчезнуть в небытии. Пусть она станет разменной монетой в этой большой игре. Пусть её неминуемая гибель мертвой хваткой сожмёт сердце Изольды — если в этой груди вообще пульсирует что-то живое. Я не чувствовала ни крупицы жалости. Я слишком долго служила им мишенью, чтобы теперь растрачивать силы на сострадание.

Пока в голове тягучим ядом пульсировали эти мрачные мысли, торжественные речи королевской четы пронеслись мимо моего сознания. Я очнулась от этого транса лишь тогда, когда распорядитель громогласно возвестил о начале танцев. Первые па остались за королём и королевой — их движения были полны холодного, отстраненного величия. Но вскоре музыка сменила ритм, вовлекая в свой вихрь остальных гостей. Настало время для настоящего танца, где каждый неверный шаг мог обернуться либо триумфом, либо сокрушительным падением.

У меня уже был готов безупречный план отступления: раствориться в тени тяжёлых бархатных портьер, укрыться возле столов с изысканными десертами и оттуда, точно из ложи театра, наблюдать за этим сверкающим, лживым карнавалом.

Но судьба — капризная, насмешливая дама — распорядилась иначе. Музыка только-только перешла в новый, более живой вальс, и я сделала первый шаг к спасительной полутьме, когда путь мне внезапно преградил он.

Герцог Лионель Вестрейн.

Признанный сердцеед и негласный король столичных гостиных. Высокий, статный, с небрежно зачесанными русыми волосами и темно-зелеными глазами, в которых, казалось, навечно застыло знойное лето. Его улыбка была тем самым сокрушительным оружием, от которого у большинства дам подкашивались колени, а дыхание становилось прерывистым и сбивчивым. Но на меня этот магнетизм не действовал. После тяжёлого, подавляющего величия Каэля, Лионель казался лишь лёгким утренним туманом, тщетно пытающимся тягаться с мощью грозового фронта.

И всё же я приняла его руку. Каэль ясно дал понять: если Вестрейны проявят интерес — танцуй. Их семейство владело ключевыми торговыми артериями империи, их благосклонность весила дороже многих титулов. В нашей игре такая монета могла стать решающей.

Лионель взял мою ладонь галантно, но с едва уловимым, властным нажимом — словно проверял, не выскользнет ли добыча. Его кожа была горячей даже сквозь тонкую шёлковую перчатку, и это прикосновение обожгло меня лёгким, почти приятным огнём. Он повёл в танце с пугающей уверенностью: мы двигались как единое целое, его тело предугадывало каждое моё движение, направляя, но не принуждая. Взгляд — жадный, изучающий, почти осязаемый — скользил по моему лицу, задерживаясь на изгибе губ, дрожании ресниц, белизне обнажённых плеч, точно коллекционер, оценивающий редкий экспонат.

— Вы — истинное откровение этого вечера, баронесса, — его голос опустился до интимного, бархатного шёпота, вибрируя у самого моего уха. — Я думал, что видел все сокровища столицы, но вы… Словно редкая комета, прорезавшая этот тусклый небосвод. Кожа белее лилий в утренней росе, а в глазах таятся загадки, которые я готов разгадывать веками.

Он осыпал меня комплиментами, точно жемчугом из разорванного ожерелья, умело вплетая лёгкие вопросы, дразнящие полунамёки, искусно разыгранное обожание. В его зрачках читалось: «Ты — единственная, кто существует для меня в этом зале». Лионель был мастером обольщения — тем, кто привык, что крепости падают без единого выстрела. Я отвечала той самой улыбкой — безмятежной, кроткой, почти детской, за которой прятался вековой лёд. Пусть видит во мне лишь очаровательную провинциалку, ослеплённую его блеском, неопытную и податливую. Пусть тешит самолюбие иллюзией, что всё идёт по его сценарию.

Танец подошел к финалу, но Лионель не спешил размыкать кольцо рук. Его пальцы задержались на моём запястье чуть дольше дозволенного, словно он пытался нащупать мой участившийся пульс.

— Здесь слишком душно, Элиара, — выдохнул он, обжигая дыханием мой висок. — Позвольте проводить вас на террасу. Ночной воздух, аромат роз, тишина… Именно то, чего заслуживает такая хрупкая, сияющая красота.

Я мягко, но решительно отстранилась, высвобождая ладонь.

— Благодарю за заботу, герцог, но моё здоровье слишком капризно для ночной прохлады. Врачи строго-настрого запретили рисковать, — я изобразила лёгкую, виноватую полуулыбку, опустив ресницы.

Его лицо осталось непроницаемым, улыбка не дрогнула, но в глубине глаз на миг потемнело — вспышка раздражения охотника, чей капкан захлопнулся впустую. Он коротко склонил голову в изящном поклоне и, не проронив больше ни слова, растворился в пёстрой толпе гостей, точно тень, отступившая перед рассветом.

Я осталась одна. Кожа на запястье ещё зудела от его прикосновения, словно там остался невидимый ожог. Едва успела перевести дыхание после этой короткой дуэли, как желание ускользнуть в спасительную тень дальнего угла — туда, где ждали верные Абий и Мари — стало почти невыносимым. Но пространство зала внезапно сжалось. Воздух сделался тяжёлым, вязким, пропитанным угрозой. Я заметила их.

Братья.

Они приближались синхронно, нога в ногу, с той пугающей, отточенной веками властностью, с какой матёрые волки загоняют загнанную лань в тупик. На лице Люциана играл хищный, предвкушающий оскал — я видела, как его пальцы невольно скользнули к виску, касаясь белёсого шрама, безмолвно обещая припомнить мне тот удар камнем. Себастьян же сохранял своё коронное выражение ледяной проницательности. Он жаждал ответов. Его аналитический ум не давал ему покоя — как «ничтожная девчонка» ухитрилась не только выжить в когтях Белого Дракона, но и провернуть столь дерзкую авантюру со «спасением» Вивьен? Ведь легенда, которую Каэль преподнёс герцогу, была безупречной: некая беловолосая незнакомка сообщила о местонахождении похищенной, а затем исчезла. Себастьян явно чуял подвох, и эта недосказанность бесила его сильнее, чем открытый вызов.

Сердце гулко бухнуло в ребра, отозвавшись ледяной дрожью в кончиках пальцев. В этот миг во мне яростно боролись два желания: позорно бежать, спрятавшись за чьим-нибудь широким плечом, или, поддавшись безумному порыву, швырнуть в их надменные, породистые лица тарелку с пирожными. Но я не шелохнулась. Я заставила себя замереть — спина прямая, подбородок гордо вскинут, а на губах — застывшая фарфоровая улыбка, не выдающая ни капли моего истинного ужаса.

И в тот самый миг, когда братья были уже в паре шагов от меня, готовые сомкнуть кольцо…

— Граф Каэль Варн!

Имя разрезало пространство бального зала, словно удар церемониального гонга в полной тишине. Гул голосов мгновенно смолк, сменившись коротким, коллективным вдохом изумления, а затем — лавиной лихорадочного, приглушённого шёпота. Все головы, точно по невидимой команде, повернулись к парадной лестнице. Даже Люциан и Себастьян замерли, сбитые с толку этой внезапной, непредвиденной помехой. О графе Варне слышали все — особенно после его «героического» участия в судьбе похищенной Вивьен, — но он был столь редким гостем в свете, что лишь единицы могли похвастаться личным знакомством с ним.

Я обернулась вместе со всеми, устремив взгляд вверх, к вершине лестницы.

Каэль спускался неспешно, каждый шаг был точен, экономен, полон подавляющей уверенности. На нём сиял белый костюм, ослепительно контрастирующий с его аурой почти потусторонней мощи. Белоснежные волосы, уложенные волосок к волоску, ловили и отражали свет сотен люстр, превращаясь в сияющий нимб. Алые глаза горели в полумраке, словно раскалённые угли, тлеющие в сердце ночи. Его появление притушило блеск свечей, заменив его иным — чужим, холодным и пугающе притягательным светом.

Шёпот вокруг стал почти осязаемым, вибрирующим в воздухе: — Боги, какой красавец… — Само совершенство… — Это он спас дочь герцога… Наверняка пришёл, чтобы вновь увидеть леди Вивьен… В их словах была доля правды. Но лишь та ничтожная, фасадная часть, которую мы милостиво позволили им увидеть.

В этот краткий миг у меня мелькнул призрачный шанс — ускользнуть, раствориться в многоголосой толпе, уйти от цепких взглядов братьев.

Но я знала: от него не спрятаться. Каэль заметил меня в ту самую секунду, когда его сапог коснулся первой ступени. Я невольно вскинула голову, и наши взгляды столкнулись. Его взор не просто скользнул по лицу. Он держал. Пронзал насквозь, обнажая всё то, что я так тщательно прятала под слоями тканей и выверенных улыбок. Он стоял там — невыносимо статный, пугающе красивый, — и в этом святилище золота, блеска и притворных любезностей я, казалось, была единственным объектом, по-настоящему занимавшим его внимание. В груди что-то дрогнуло. Не от привычной горечи или застарелой боли, а от странного, пугающего тепла, которое медленно разливалось под самым сердцем, лишая воли к сопротивлению.

Я поспешила отвести взгляд и смешаться с толпой, надеясь утонуть в общем потоке. Люциан и Себастьян исчезли из поля зрения, позволив мне сделать короткий, судорожный выдох.

В это же время к Каэлю, словно к божеству, снизошедшему с небесных чертогов, величаво подплыла чета Ванстенов. Их лица лучились выверенной, почтительной благодарностью. А между ними, подобно драгоценному венцу в оправе из гордости, сияла Вивьен. Её улыбка была произведением искусства — созданным исключительно для того, чтобы им восхищались и падали ниц. Она смотрела на Каэля так, словно он был её единственным спасителем, героем из старинных баллад, её персональным солнцем. Ни один человек в зале не усомнился бы в искренности этого обожания. Будь я мужчиной, не знающим её истинной натуры, я бы, верно, рухнула к её ногам в ту же секунду. Но я знала. Знала, какой колючий терновник скрывается за этим ангельским ликом. Сейчас Вивьен играла свою лучшую роль — нежного, трепетного цветка, тянущегося к свету. Каждый жест, каждый вздох и каждый взгляд — полон кроткого, почти детского восторга. Когда родители тактично отступили, оставив их наедине, Вивьен не отодвинулась ни на шаг. Она буквально вросла в его тень, словно пиявка, вцепившаяся в редкую кровь.

«Интересно…» — кольнула внезапная, колючая мысль. — «А что, если бы в тот день под алтарём стояла настоящая Вивьен? Если бы дракон похитил именно её?» Наверное, он бы влюбился. Разве можно устоять перед этим совершенным образом? Тогда не было бы этой странной, изматывающей игры, где я — это не я. Я бы не просыпалась в той роскошной комнате с окнами в сад, не узнала бы тихой доброты Мари, не училась бы тонкостям манер, не примеряла бы маску благородной невесты. И я бы не знала его глаз. Этих алых, обжигающих озёр, в которых холод вечности мешается с яростью пламени. Я привыкла к ним. Привыкла ловить в их глубине то редкое, едва уловимое… нечто. Каэль часто раздражён мной — резок, сдержан, почти неприступен, — но под этой ледяной коркой скрывается иное. Я помню прохладу мази на моих ранах. Помню ту ночь после возвращения от Ванстенов, когда он сидел у моей постели, неподвижный и молчаливый, пока сон наконец не унёс меня прочь из лап кошмаров. Конечно, это была лишь жалость. Простая, человеческая жалость к изломанному, сломанному существу. Но почему-то именно это мимолётное, почти забытое чувство грело меня сейчас сильнее, чем всё лицемерное внимание этого золочёного зала. Быть может, я просто склонна всё преувеличивать? Ведь Джимми тоже всегда был рядом. В те беспросветные вечера, когда я возвращалась в наше тайное убежище, покрытая свежими ссадинами и позорными синяками, он приносил украденные сладости, отпаивал меня обжигающим чаем и молча слушал, становясь моим единственным громоотводом в буре ненависти Ванстенов.

Джимми… Знает ли он уже, что «Вивьен» вернулась под отчий кров? Едва ли ему послали весточку. Быть может, он уже в Академии — преданно ждёт встречи или в отчаянии ищет след моей тени. Сердце сжалось от внезапной, сладкой надежды — почти болезненной: когда новость о помолвке графа Варна разлетится по городу громом среди ясного неба, он узнает. Он обязательно придёт. Я до дрожи в пальцах хочу снова увидеть его настоящую, согревающую улыбку — ту, в которой никогда не было ни тени расчёта, ни скрытого жала.

Я украдкой метнула взгляд на Каэля. Он всё ещё оставался в плотном кольце титулованной знати — и, разумеется, Вивьен, прильнувшей к нему, точно золотая цепь к запястью. Но вопреки всем законам светского приличия его глаза были устремлены на меня. Взгляд прямой, невыносимо пронизывающий, словно он читал каждую мою мысль о другом мужчине — о Джимми, о прошлом, о той крохотной искре тепла, которую я всё ещё берегла в себе.

К чему этот негласный нажим? Желает безмолвно упрекнуть в безрассудстве? Осудить за то, что я выбрала не того партнёра для первого танца? Или я просто… досадная помеха в его грандиозной партии?

Что ж, придётся дождаться момента, когда музыка сведёт нас в танце. Возможно, тогда его ледяное молчание наконец облечётся в слова. Сейчас я не смею подойти — не при Вивьен. Это её звёздный час, её миг триумфального кокетства. Пусть упивается им до опьянения. Пусть уверует, что весь мир вращается исключительно по её прихоти.

Вновь запели струны, сплетаясь в торжественную и тягучую мелодию. Как я и ожидала, граф Варн медленно склонился перед моей сестрой, предлагая ей ладонь. Они выглядели… пугающе гармонично. Он — само воплощение холодного, породистого величия и гранитной сдержанности. Она — сияющая, хрупкая, лучащаяся влюблённость.

Меня тоже пригласили. Моим партнёром стал не тот влиятельный вельможа, о котором Каэль упоминал в своих сухих наставлениях, а случайный молодой дворянин с безупречными манерами и неожиданно добрым, почти мальчишеским лицом. Я согласилась без раздумий. Мне невыносимо было стоять изваянием в стороне, наблюдая, как Вивьен утопает в объятиях Дракона под звуки вальса. Лучше самой раствориться в ритме, потерять опору под ногами, забыться в вихре движений и хотя бы на несколько минут перестать думать.

Танец казался невесомым, призрачным кружением, но внутри меня, вопреки внешней легкости, закипала неистовая буря. Я почти физически ощущала взгляд ящера: он жег кожу между лопатками, касался обнаженной шеи, коротким разрядом проходил по талии. В стремительном вихре движений пары сближались, и на краткие мгновения наши глаза встречались. В алых омутах Каэля я читала неприкрытое, острое раздражение, граничащее с яростью. Почему? Его вывел из равновесия мой случайный выбор партнера? Или он находит мою грацию недостаточно отточенной, выискивая изъяны в осанке новоиспеченной баронессы? А может, его высокомерие просто не приемлет, как эта послушная «вещь» смеет находиться не там, где он милостиво определил ей место?

Впрочем, какая разница. Он промолчит, спрятав бушующий внутри шторм за непроницаемой маской аристократического равнодушия. Будет лишь смотреть. Изводить своими ледяными глазами, в которых я, словно в безжалостном зеркале, раз за разом читаю свой приговор.

***

Музыка затихла, последние аккорды рассыпались по залу, гости зашелестели нарядами, вновь сплетая прерванные нити разговоров в пёстрые, ядовитые шлейфы сплетен. Воспользовавшись этим кратким затишьем, я отступила в благословенную полутьму — туда, где свет люстр уже не резал глаза, а любопытные взгляды теряли свою остроту, рассеиваясь в тенях.

Мари уже ждала меня у фуршетного стола, точно верный страж. Мы обменялись короткими, ёмкими взглядами — без слов, без жестов, лишь безмолвное понимание служанки и госпожи, давно ставших союзницами в этом логове, полном хищников в шёлке и бархате. Усталость наливала ноги, но я не позволила себе опуститься на ближайший диванчик. Совсем скоро заиграет последний танец. Тот самый — решающий. Момент, после которого хрупкий карточный домик иллюзий рухнет окончательно, уступив место новой реальности баронессы Блан. Момент, когда Каэль шагнёт ко мне… и произнесёт слова, скрепляющие нашу сделку перед лицом всей империи.

Интересно, какое кольцо он выбрал? Наверняка доверился вкусу опытного ювелира или сухим советам распорядителя. Трудно представить дракона, сидящего в полумраке кабинета и вглядывающегося в чистоту камней, пытаясь угадать, что могло бы тронуть моё сердце. Впрочем, какая разница? Мне в любом случае придётся надеть маску восторженной невесты, сиять фальшивым счастьем и улыбаться так, словно весь мир только что подарил мне звезду.

Но если бы… если бы всё это было правдой? Наверное, я бы мечтала о простом, тонком золотом ободке с единственным крошечным алым камнем. Не потому, что он напоминал бы мне об огне его глаз — хотя, признаться, и поэтому тоже, — а потому, что это цвет предрассветного неба. Я люблю рассветы. Тренировки до первого восхода солнца, что дарили мне свободу, навсегда отпечатались а моём сердце. И даже теперь, в особняке Дракона, я неизменно выхожу на балкон, чтобы поймать это рождение света, дарующее призрачную надежду на спасение.

Я медленно вышла к центру зала, занимая позицию так, чтобы мужчине не пришлось долго искать меня в толпе.

Музыка вспыхнула вновь — плавная, вальсирующая, похожая на глубокий вдох перед признанием в любви или перед смертным приговором. Вивьен, уверенная в своей неотразимости, уже сделала грациозный шаг вперёд, сияя улыбкой и готовясь вновь принять его горячую, властную руку. Но он прошёл мимо. Даже не взглянув в её сторону.

Он шёл прямо ко мне. На миг мир вокруг перестал существовать. Время замерло, дыхание оборвалось, а мелодия оркестра отодвинулась куда-то за грань реальности. Сотни взглядов впились в мою кожу, обжигая не хуже настоящего пламени.

Каэль склонился в поклоне, на его губах играла та самая едва уловимая улыбка — от которой в лёгких внезапно становилось тесно, а сердце пропускало удар. Медленным, нарочито неторопливым движением он стянул перчатку и протянул мне обнажённую ладонь — большую, горячую, пугающе решительную. По залу пронёсся изумлённый гул, похожий на далёкий рокот приближающегося шторма.

Его пальцы собственнически сомкнулись на моих, и я позволила втянуть себя в этот вихрь.

Казалось, он стоял слишком близко. Недопустимо близко — совсем не так, как с Вивьен мгновение назад. Или это я, ведомая неосознанным инстинктом, прильнула к нему сильнее, чем позволяли приличия? Я попыталась сделать крошечный, почти незаметный шаг назад, стремясь восстановить положенную дистанцию, но тяжелая ладонь на моей талии лишь плотнее прижала меня к его груди. Он не позволил мне отстраниться ни на дюйм. Его хватка была твердой и властной, не оставляющей ни единого пути для отступления.

— Ты выглядишь неотразимо, Элиара Блан, — его голос, низкий и бархатистый, коснулся моего уха.

Этот тон был слишком интимным для переполненного зала, слишком личным для формального танца. Щёки опалило мгновенным жаром, а сердце, споткнувшись, пустилось вскачь, нарушая ритм музыки. Зачем этот вкрадчивый шёпот? Разве по сценарию он не должен был произнести комплимент вслух — достаточно громко, чтобы каждое слово долетело до ушей завистливых сплетниц и укрепило нашу общую легенду? Но его слова предназначались лишь мне одной. Или, быть может, тем немногим искушённым наблюдателям, что сейчас жадно читали по его губам. Возможно, в этом и заключался его замысел — позволить толпе догадываться о глубине нашей связи, пока я тонула в его голосе, в его тепле, в его близости.

— Благодарю, господин. Вы тоже… верны себе, — ответила я с мягкой, едва уловимой улыбкой, отчаянно цепляясь за остатки маски непринуждённости.

— Я думал о тебе, пока находился на границе, — вновь выдохнул он. Ещё тише, ещё проникновеннее, так что низкая вибрация его голоса отозвалась сладкой тревогой где-то глубоко внутри меня.

— Неужели? — я заставила себя сдержанно улыбнуться, хотя уголки губ предательски дрогнули в горьковатой усмешке. — Опасались, что я не справлюсь с ролью и опозорю ваше имя на балу? Полагаю, пока мой выход проходит выглядит сносно и я справляюсь.

Каэль шумно выдохнул — почти раздражённо, с лёгким рыком в горле, — но рука на моей талии не ослабила хватки ни на миг. Напротив, пальцы словно стали ещё твёрже, ещё настойчивее, будто он боялся, что я ускользну прямо у него из-под носа.

— Справляешься, — нехотя признал он, и в глубине его зрачков на мгновение полыхнул опасный алый отблеск. — Даже слишком хорошо. Я ожидал, что ты привлечёшь внимание. Но не рассчитывал, что станешь его эпицентром.

— Ну, ваше появление, осмелюсь заметить, вызвало куда более сокрушительный эффект, — парировала я с лёгкой, игривой насмешкой. — Мы сегодня — две тёмные лошадки.

— Похоже на то, — отозвался он, и на мгновение между нами повисла густая тишина, нарушаемая лишь шорохом платьев других пар. — Зачем ты танцевала с тем юношей? Его имени не было в списке рекомендованных лиц.

— Не желала изображать брошенку, сиротливо стоя в стороне, — ответила я ровным тоном. — К тому же… до него я делила танец с герцогом Вестрейном.

Каэль мгновенно напрягся, плечи окаменели, дыхание стало чуть резче.

— Знал, что Лионель не упустит случая. Он вёл себя… подобающим образом?

— Более чем. Рассыпался в дежурном флирте, но я вовремя «включила дурочку». Притворилась, что не улавливаю ни одного из его изысканных намёков.

— Хорошо, — коротко кивнул мужчина. — С ним никогда не оставайся наедине. Это опасно.

В его низком голосе прозвучало странное, клокочущее напряжение, граничащее со скрытой яростью. Неужели это… ревность? Нет, глупости. Быть не может. Но почему тогда от его обжигающего взгляда у меня так кружится голова? Почему сердце замирает от каждого его вдоха, ловя ритм его движений? И почему, когда он прижимает меня к себе чуть крепче, чем дозволено приличиями, во мне не рождается привычного, выжженного годами желания вырваться и бежать?

***

Когда последние аккорды музыки угасли, оставив меня в звенящей тишине, показалось, что мир вокруг окончательно замер, и лишь бешено колотящееся сердце нарушало этот покой. Я неустанно твердила себе: всё это лишь красивая картинка для завтрашних газетных передовиц. В каждом его слове, в каждом моём жесте сквозила ложь, которую мог бы заметить любой внимательный наблюдатель. Но почему тогда в самом тёмном, потаённом уголке души предательски прорастало дикое желание поверить? Неужели я всё ещё настолько отчаянно жажду быть нужной? Или мне просто хочется, чтобы этот обжигающий взгляд был направлен на меня не ради хитроумного плана, а ради меня самой? «Не время, Эли… Забудь. Просто играй», — одернула я себя, прогоняя назойливые мысли, и вновь сфокусировалась на мужчине. Он мягко отстранился, но не разрывал зрительного контакта; в его глазах не было ни тени нерешительности, лишь холодный расчёт и нечто, похожее на вызов. Я кожей чувствовала, как на нас сфокусировались десятки чужих взглядов. Весь зал превратился в безмолвный живой занавес, затаивший дыхание в ожидании финального аккорда этой драмы.

Каэль сделал выверенный полушаг назад. Стоило последним нотам вальса окончательно раствориться в воздухе, как в его ладони, словно по мановению чар, возникла небольшая коробочка из чёрного бархата.

Он медленно опустился на одно колено. В этом жесте было столько врожденного благородства и пугающей, сдержанной силы, что он казался героем древних саг, сошедшим с пергамента. Откинулась крышка, и внутри, пойманный сиянием тысяч свечей, вспыхнул драгоценный огонь. Это было кольцо — тонкое, изысканное, увенчанное небольшим рубином, который пламенел, точно осколок рассвета, навеки заточенный в камне.

— Элиара Блан, — произнёс он.

Голос звучал обманчиво спокойно, но в нем прорезался тот самый хрипловатый, властный оттенок, от которого по моей спине пробежала дрожь.

— Ты станешь моей женой?

По залу прокатилась волна восхищённых вздохов и лихорадочного шёпота. Дамы судорожно сжимали веера, мужчины вскидывали брови, невольно признавая мастерство этого хода. А я… я застыла, сражённая наповал. На ресницах — повинуясь актёрскому чутью или, быть может, зову сердца, который я так старалась заглушить, — задрожали слёзы. Губы чуть приоткрылись в немом изумлении. Я не сразу нашла в себе силы кивнуть — молча, сокрушённо, будто слова действительно застряли в горле от избытка чувств.

Каэль поднялся и, бережно коснувшись моей руки, скользнул кольцом по пальцу. В этот миг мир для меня окончательно перестал существовать. Он выбрал именно то, о чём я грезила в самых сокровенных, почти запретных фантазиях. Он… попал в самую суть моей израненной души. Крошечный алый камень. Цвет его глаз. Цвет пролитой крови. Цвет рождающегося рассвета. Цвет моей выстраданной свободы.

Аплодисменты взорвались стихийной волной, накрывая нас с головой. Вокруг расцветали улыбки, слышались поздравления, восторженные возгласы. Всё выглядело как ожившая сказка — почти настоящая и счастливая. И на одно короткое, безумное мгновение я позволила себе забыть, что за каждым красивым фасадом всегда прячутся тени. В моём случае эти тени незримо следовали по пятам. Ванстены. Сквозь ликующий гул оваций я кожей чувствовала их прожигающие, полные ненависти взгляды. Их аплодисменты были лишь пустой данью этикету, их лица — застывшими масками. На скулах Люциана гуляли желваки от едва сдерживаемой ярости; Себастьян лишь прищурился, препарируя меня своим аналитическим, ледяным взором. Но взгляд Вивьен… он был по-настоящему убийственным — ледяным, острым, как кинжал. Она смотрела на меня так, словно была готова разорвать моё платье, мою жизнь, мою душу прямо здесь, на глазах у изумлённой публики. Ну разумеется. Я же только что, на глазах у всех, забрала её героя. Я не отвела взора. Продолжала улыбаться — легко, нежно, чуть склонив голову набок. В этом жесте читался безмолвный, торжествующий вызов: «Вы сами сотворили это чудовище. Теперь наслаждайтесь плодами своего труда».

Каэль властным, но на удивление бережным движением взял меня под руку. Под несмолкаемый гром рукоплесканий мы медленно направились к выходу, величественно покидая эту сверкающую арену тщеславия. Оставляли за спиной удушливый шум и приторное лицемерие бала. Когда тяжёлые створки дверей с глухим стуком отсекли нас от залы, мне показалось, что я впервые за вечер смогла сделать полноценный, глубокий вдох. На улице царила благословенная ночная прохлада, густо пахнущая дождём и ночными цветами. Карета уже дожидалась у крыльца — изящная, темная, с серебряным гербом графа Варна, таинственно мерцающим на дверце. Каэль помог мне подняться по ступеням, сохраняя безупречную обходительность, будто всё это не было грандиозным обманом. Словно он действительно был пылким женихом, оберегающим свою невесту от ночного холода.

Мы опустились на мягкие сиденья. Дверца захлопнулась, окончательно изолируя нас от внешнего мира, и в экипаже внезапно воцарилась тишина. Ни зрителей, ни слепящего света, ни навязчивых скрипок. Только он и я в тесном пространстве кареты. Только мои дрожащие пальцы в бархатной, почти осязаемой немоте ночи. Карета тронулась, мерно покачиваясь на рессорах. В полумраке салона рубин на моём пальце вспыхивал тревожным алым огоньком при каждом свете придорожного фонаря. Он был моим главным напоминанием о блестяще сыгранном спектакле… и о той пугающей секунде, когда под светом люстр я почти позволила себе в него поверить.

***

Мы ехали в тишине. Половину пути — ни слова, ни вздоха. Я не находила в себе сил нарушить это безмолвие, а он… он просто сидел рядом, окутанный тенями, отгороженный от меня невидимой стеной. Казалось, графу Варну попросту нечего мне сказать — или же он не считал нужным тратить слова на ту, в ком видел лишь временного союзника, но никак не равного собеседника.

За окном в лихорадочном, призрачном танце мелькали огни фонарей, чернели костлявые силуэты деревьев, а мимо проплывали заснувшие дома — тёмные, безмолвные, словно ждущие первого предрассветного луча, чтобы вновь ожить. Я долго всматривалась в этот зыбкий, ускользающий мир, пока взгляд невольно не вернулся к собственной руке. Тонкое кольцо с алым камнем словно жило своей отдельной жизнью. Рубин пульсировал мягким, внутренним светом, отбрасывая на бледную кожу тёплые, кроваво-красные блики — точно крошечные капли рассвета, запертые в оправе.

— Тебе нравится? — внезапно прорезал тишину голос ящера — низкий, спокойный, но с едва уловимой хрипотцой.

Я вздрогнула от неожиданности и подняла глаза. Каэль смотрел на меня в упор. В его лице читалось обычное спокойствие, приправленное каким-то неуловимым, почти болезненным интересом.

— Да, — тихо отозвалась я, позволяя слабой, почти робкой улыбке коснуться губ. — Очень. Оно… изящное. И камень… завораживает. Вы выбрали его под цвет собственных глаз? Ради пущего эффекта на публику?

Каэль едва заметно усмехнулся — и в этой усмешке, впервые за вечер, не было привычного холода, только лёгкая, почти человеческая теплота.

— Не только. — Он на мгновение отвёл взгляд, словно листая страницы памяти. — Я видел, как ты замираешь на балконе по утрам. Когда мир ещё погружен в глубокий сон, а небо лишь начинает менять свой цвет. Ты всегда смотришь на восток с таким выражением, будто ищешь в рассвете что-то жизненно важное. Я рассудил, что этот момент тебе дорог. Этот цвет — символ нового дня, первородного огня и начала пути. В этом пламени я увидел отражение тебя самой.

Моё сердце сжалось, пропустив удар. Я не была готова к такой проницательности, к такому пугающему вниманию к деталям моей жизни.

— Вы не ошиблись… мне действительно дорог рассвет, — прошептала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — И красный цвет. Он кажется мне… живым. Согревающим.

Я снова опустила взгляд на кольцо. Теперь его мерцание казалось мне не просто игрой света, а чем-то глубоко личным. Почти интимным признанием в том, что в этом огромном, холодном замке за мной наблюдали не как за «вещью», а как за живой душой.

— И как вам Вивьен? — спросила я после затянувшейся паузы.

Голос прозвучал осторожно, почти бесплотно. Мне жизненно необходимо было прощупать почву, узнать, какой след оставила в его мыслях моя сестра.

— Эффектная особа, — отозвался он нейтрально. — Обаяния ей, признаю, не занимать.

Его ответ отозвался во мне резким, неприятным диссонансом — не вульгарной ревностью, а скорее чувством, будто чья-то грубая рука задела струну, которую я поклялась хранить в тишине.

— С завтрашнего дня тебя завалят корреспонденцией, — сухо продолжил он, возвращаясь в привычное русло делового прагматизма. — Полетят приглашения на балы, закрытые ужины, светские приёмы. Принимай их. Это неотъемлемая часть твоей новой ипостаси. Тебе придётся научиться плести кружево связей — особенно с влиятельными дамами высшего круга. Это твоя броня.

— Слушаюсь, — кратко обронила я и вновь прильнула к холодному стеклу окна, чувствуя, как ночной воздух просачивается сквозь щели.

Казалось, на этом наш лимит слов на сегодня исчерпан, и я была этому почти рада. Но тишина длилась недолго.

— Ты устала? — негромко спросил мужчина спустя минуту.

— Да… но не от дороги, а от людей, — я не обернулась, продолжая гипнотизировать бегущие тени за окном. — Их взгляды, шёпот. Но в целом — всё прошло удачно. Сегодня мы обошлись без открытых столкновений, и это уже можно считать маленьким триумфом.

Я на мгновение замолчала, подбирая слова.

— Однако на следующих раутах, особенно если там объявятся Ванстены… стоит быть начеку. Теперь, когда они уязвлены, они способны на любую низость.

Каэль не ответил. Безмолвие снова опустилось между нами, но теперь в нём появилось странное, почти мирное спокойствие двух союзников, только что выживших в засаде.

Вскоре экипаж плавно замер у парадного входа в особняк.

Не дожидаясь, пока Каэль по привычке подаст мне руку, я сама толкнула дверцу и вышла в прохладную ночь. Мне невыносимо хотелось тишины. Своего собственного, не захваченного чужими взглядами пространства. Глубокой тени и абсолютного одиночества. Не проронив ни слова на прощание, я почти бегом направилась к себе — туда, где можно было наконец сорвать мешающую маску, сбросить тесный корсет и остаться наедине с пульсирующим рубином на пальце.

С крошечным осколком рассвета, который, вопреки всему, всё ещё грел мою душу.

Глава 14. Иллюзия поцелуя

Этой ночью сон так и не навестил меня, обходя стороной мои покои. В голове, словно в бесконечном калейдоскопе, прокручивались события минувшего вечера: моя новая, пугающе яркая роль в свете, удушающие взгляды семьи и шёпот толпы. Но самой навязчивой, почти болезненной мыслью оставался Дракон.

Наш танец Его нечитаемый взгляд, его руки, так властно и крепко сжимавшие мою талию. Стоило мне вновь пережить эти мгновения в воображении, как по телу разливался непривычный, томительный жар, а к горлу подкатывала волна смущения.

Я металась в постели, точно пойманный в стекло жучок, отчаянно пытаясь избавиться от образа его внимательных глаз. Но рубин на пальце, поблескивавший в полумраке, неизменно возвращал меня к нему, заставляя раз за разом тонуть в алых омутах его зрачков. Я по крупицам выуживала из его ледяной отстраненности крохи тепла — возможно, выдуманные мной самой, — и бережно прокручивала их в памяти, одновременно стараясь выжечь их из сознания.

«Он всего лишь покровитель. Временный союзник в опасной игре», — твердила я себе. Но почему тогда от одного воспоминания о его близости по коже пробегают эти непонятные, обжигающие искры?

Рассвет я встретила на террасе. Мари застала меня в кресле: я завороженно наблюдала, как просыпается сад, пытаясь обрести покой в утренней прохладе. Но едва мне удалось хоть немного унять дрожь в мыслях, как пришёл приказ: явиться в кабинет Дракона.

Вероятно, он желал обсудить формальности предстоящего бракосочетания — иную причину столь раннего вызова я представить не могла. Мари вновь принялась за работу, превращая меня в изящное видение, достойное титула.

Будь на то моя воля, я бы явилась к нему прямо так: в ночной сорочке, с растрёпанными после бессонной ночи волосами, кутаясь в одну лишь шаль. Но правила игры диктовали иное Каэль и без того был слишком часто раздражён моим пренебрежением к этикету. Я не могла позволить себе ещё одну трещину в маске безупречной баронессы.

***

Кабинет встретил меня знакомым сочетанием ароматов: терпким дыханием старого дерева, приглушённым теплом камина и тем особым, будоражащим кровь шлейфом магии, который всегда витал вокруг Каэля.

Мужчина сидел за столом, полностью погружённый в бумаги. На этот раз мне не предложили мягкий диван — я опустилась на жёсткий деревянный стул прямо напротив него. В звенящей тишине кабинета я чувствовала себя скорее провинившейся ученицей, вызванной на ковёр, нежели будущей женой и хозяйкой этого огромного поместья.

Я отчаянно старалась не смотреть на него. Но взгляд то и дело предательски возвращался к его лицу: к точёному профилю, прямому носу, густым ресницам, отбрасывающим мягкие тени на высокие скулы, и непокорной пряди белоснежных волос, упавшей на лоб. Чтобы отвлечься, я опустила глаза на свои руки, однако рубин на пальце сразу же вспыхнул алым огнём, возвращая меня в вихрь вчерашнего бала. Тогда я резко отвернулась к окну, ища спасения в пейзаже за стеклом.

Каэль хранил молчание. Лишь сухой шелест пергамента под его длинными пальцами да ровный скрип пера нарушали тишину. Напряжение росло, и наконец я не выдержала. Чуть сжав губы, я тихо спросила:

— Господин я вам не мешаю?

Он не поднял головы, продолжая методично выводить строки.

— Ты же молчишь, — ответил он холодным, ровным тоном. — Как ты можешь мешать?

— Своим присутствием возможно? — почти шёпотом добавила я.

В уголке его губ мелькнула едва заметная тень усмешки, но взгляд остался прикован к документу.

— Нет. Не мешаешь. Наберись терпения, я почти закончил.

Я молча кивнула — скорее самой себе — и снова повернулась к окну. За ним раскинулась оранжерея: буйная, сочная зелень переливалась в золотых лучах утреннего солнца, а в густой листве звонко заливалась простой, светлой песней яркая птица. Там, за стеклом, жил другой мир — тёплый, дышащий, свободный. Он казался полной противоположностью этому кабинету, пропитанному запахом чернил, старой кожи и холодной официальности.

Наконец Каэль отложил перо, откинулся в кресле и посмотрел на меня своим обжигающим, пронизывающим взглядом.

— Где бы ты хотела провести церемонию?

— Мне всё равно, — тихо ответила я.

В конце концов, это всего лишь очередной акт в нашем спектакле. Зачем придавать значение декорациям, если все чувства в этой пьесе — фальшь? Но, заметив его выжидающее молчание, я всё же добавила:

— Если выбирать то на природе. Где-нибудь у воды. У лесного озера или пруда.

— Хорошо, — устало произнёс он, провёл ладонью по переносице, словно стирая с лица невидимую тяжесть минувшей ночи. — И ещё одно. После церемонии перестань называть меня «господин». Зови по имени.

Я удивлённо вскинула брови, пытаясь прочесть что-то в его непроницаемом лице, но тут же вернула себе привычную маску холодного безразличия.

— Вам так претит моё обращение? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да. Оно мне не нравится, — его тон стал ниже, приобрёл бархатную, вкрадчивую глубину. — Ты почти моя жена, Элиара. Я хочу, чтобы ты называла меня просто — Каэль.

Сердце пропустило удар. Я невольно выпрямилась, чувствуя, как внутри закипает знакомое упрямство. На губах сама собой появилась едва заметная, дерзкая улыбка.

— Как скажете господин.

Каэль тяжело вздохнул, но на провокацию не ответил. Между нами снова повисла плотная, почти осязаемая тишина, которую нарушало лишь ровное тиканье старинных часов на каминной полке.

Желая поскорее закончить этот разговор и скрыться в своих покоях, я спросила уже мягче:

— И на какое число назначено торжество?

— Двадцать четвёртое августа.

Я коротко кивнула, принимая дату как неизбежный приговор. Но следующий вопрос сорвался с губ прежде, чем разум успел его удержать:

— Вы и вправду не собираетесь меня целовать?

Слова повисли в воздухе слишком резко, слишком обнажённо. Жар мгновенно залил мою шею и щёки. Я поспешила исправиться, запинаясь:

— Вы не подумайте я вовсе не жду от вас нежности. Я не Вивьен, чтобы претендовать на ваше внимание. Просто на свадьбе будут десятки глаз. Будет странно, если жених даже не прикоснётся к невесте у алтаря. Возможно вы могли бы создать иллюзию?

— Я создам иллюзию, — ответил он почти мгновенно.

Слишком быстро. Слишком легко.

В груди кольнуло остро и холодно, словно тонкой ледяной иглой. Неужели я настолько ему неприятна, что он готов тратить силу на заклинание, лишь бы не прикасаться к моим губам даже ради приличия? Настолько отталкиваю одним своим присутствием?

Я резко отвернулась к окну, пытаясь скрыть вспыхнувшее на лице унижение. Душная, липкая тишина снова начала смыкаться вокруг нас. Чтобы не позволить ей поглотить меня окончательно, я заговорила вновь — теперь сухо, официально, без единой лишней эмоции. Только дело. Никакой двусмысленности.

— И каков ваш стратегический план в отношении Вивьен? — спросила я, не оборачиваясь от окна. — Нам предстоит делить одну реальность долгих два с половиной года. Когда именно вы собираетесь пасть жертвой её неотразимых чар? Сдадитесь в первые же месяцы или предпочтёте держать оборону до середины нашего фиктивного брака? А может, прибережёте кульминацию под самый занавес, когда приличия окончательно потеряют смысл?

Каэль приоткрыл было губы, чтобы дать ответ, но я азартно перебила его, упиваясь собственной горькой иронией:

— Позвольте предложить изящный вариант. Сначала вы будете образцовым, безупречно верным супругом. Полгода, а лучше год А потом — медленное, тягучее падение. Вы начнёте благосклонно принимать её знаки внимания, устраивать тайные встречи в сумерках. И, разумеется, в один прекрасный вечер я «случайно» застану вас вдвоём. Громкая сцена, надрывные слёзы, мой сокрушённый взгляд Вы произнесёте ту самую роковую фразу: «Ты мне наскучила, Элиара. Вивьен — мой идеал, и только с ней я наконец познал настоящее чувство». Я зальюсь слезами, картинно убегу прочь, а после — навсегда исчезну из королевства. По-моему, выйдет превосходно. Настоящая трагедия, достойная лучших театральных подмостков.

Я обернулась и посмотрела на него с торжествующей, дерзкой улыбкой, довольная своей смелостью.

И вдруг Каэль рассмеялся

Это был не холодный, сдержанный смешок и не вежливая усмешка. Он смеялся искренне, открыто, низко и глубоко — редкий, драгоценный звук, словно луч солнца внезапно разорвал тяжёлые свинцовые тучи. Смех был таким заразительным и живым, что я невольно рассмеялась в ответ. От неожиданности. От облегчения. От абсурдности всего происходящего. Или, быть может, потому, что этот звук напомнил мне, как давно я сама не чувствовала себя по-настоящему живой.

— Прости, — выдохнул он наконец, переводя дыхание и вытирая пальцем выступившую от смеха слезу. — Ты так серьёзно всё это расписывала Я просто не смог удержаться. Но знаешь, твой план звучит донельзя убедительно. Пожалуй, так мы и поступим.

Он всё ещё улыбался. В уголках его глаз залегли мягкие лучики-морщинки, которые делали его лицо неожиданно тёплым, почти человеческим. И хотя мы оба прекрасно понимали, что это лишь злая шутка, какая-то предательская часть моей души отчаянно, до боли, надеялась: вдруг в этой долгой и опасной пьесе мне удастся сыграть не только роль обманутой тени Вивьен

***

24 августа

Утро растворилось в призрачном шелесте шёлка и головокружительном аромате свежесрезанных цветов. Время потеряло всякий ритм, превратившись в бесконечную вереницу ритуалов: томительная ароматная купель, искусное плетение локонов, едва уловимые штрихи макияжа И наконец — оно. Платье. Белоснежное, невесомое, словно сотканное из утреннего тумана и чьих-то несмелых, затаённых мечтаний. Ткань ласково обнимала тело прохладной водой, целомудренно скользя по плечам и подчёркивая хрупкость талии. Я выбрала его сама — впервые позволив себе эту маленькую, почти запретную слабость. Пусть весь этот день — лишь грандиозный обман, мне отчаянно хотелось сохранить в памяти хотя бы светлый отголосок. Хотелось выжечь, стереть навсегда воспоминание о той, другой «свадьбе», где я в чужом обличье едва не коснулась губами зловонного старика От одной мысли об этом к горлу подкатывала тошнота. Мерзость.

Всё происходящее казалось сюрреалистичным сном, в котором я была лишь сторонним наблюдателем. Мир утратил чёткость, погрузившись в молочную дымку ожидания. В памяти то и дело всплывали наши с Каэлем сухие, деловые обсуждения: даты, декорации, бесконечные списки гостей. Мы планировали этот день с холодной точностью стратегов, готовящихся к решающей битве, и вот он всё-таки наступил — этот невозможный рассвет.

Ещё восемнадцатого августа газеты взорвались кричащими заголовками о предстоящем союзе, жадно разжигая интерес публики к загадочной баронессе и могущественному графу. Мы ограничили круг гостей — всего двадцать имён. И, разумеется, приглашение было отправлено в дом Ванстенов. Они придут. Не ради благословения, а чтобы насладиться каждым мгновением моей возможной слабости, ловить каждый дрожащий вздох и попытаться утопить мой триумф в своём высокомерном презрении.

Пророчество Каэля сбылось мгновенно: мой стол ломился от приглашений на рауты и закрытые приёмы. Но я медлила. Не из страха. Просто мне хотелось провести последние предсвадебные дни в тишине — побыть не «перспективной аристократкой», а просто собой.

Мари с тихим вздохом затянула корсет и бережно поправила выбившийся локон. В её глазах блестели слёзы — то ли от волнения, то ли от странной, почти материнской гордости. Когда она провожала меня к карете, воздух в лёгких внезапно стал густым и тяжёлым. Дышать стало трудно.

Каэль уже ждал там — у самой воды, в том месте, которое мы выбрали вместе. Он встречал гостей: безупречный, холодный, далёкий. Сердце внезапно заколотилось часто и неровно, и в голове мелькнула нелепая, почти детская мысль: «А что, если я ему не понравлюсь? Что, если он даже не посмотрит на меня?»

Глупо. Бесконечно глупо. Это всего лишь спектакль. Красиво упакованная в атлас и цветы ложь. И всё же сердце отказывалось слушать разум.

«Пусть всё пройдёт гладко, — беззвучно молила я пустоту. — Пусть этот день наконец закончится, и я смогу вернуться в свою постель, зарыться в одеяло и снова стать просто Элиарой».

***

За час до начала церемонии карета мягко остановилась у назначенного места. Я прильнула к окну, и дыхание на мгновение замерло.

Каэль стоял там.

Окутанный тёплым, золотистым светом заходящего солнца, в светлом костюме с изысканными серебристыми узорами, он напоминал ожившую легенду — древнее изваяние из мрамора и лунного света. Лёгкий ветер игриво ерошил его белоснежные волосы, добавляя образу живой, почти трепетной неправильности. Он выглядел пугающе уместно. Именно так должен выглядеть мужчина, ожидающий у алтаря свою судьбу. Мой жених. Мой наречённый лже-супруг.

Взгляд невольно скользнул дальше, и сердце болезненно наткнулось на острые осколки прошлого. Ванстены. Конечно же, они не упустили возможности явиться. Застыли среди гостей тёмными, несмываемыми тенями, которые всегда возвращаются с наступлением сумерек. Я сделала судорожный вдох, подавляя подкатившую к горлу дурноту. Решение созрело мгновенно: после церемонии — сразу к Каэлю. Никаких случайных встреч, никаких лицемерных поздравлений. Не сегодня.

Абий помог мне выйти из кареты и проводил в уединённый зал ожидания. Скрытая прохладной тенью, я наблюдала за происходящим снаружи, словно за театральной постановкой, в которой мне досталась роль молчаливой зрительницы. Гости прибывали пёстрой, нарядной рекой, обменивались отточенными любезностями и неспешно занимали свои места.

В центре этого круговорота, как всегда, царил он — Дракон.

Статный, собранный, он небрежно бросал короткие фразы кому-то у венчальной арки. Каждый жест, каждый наклон головы был выверен с точностью гроссмейстера, ведущего решающую партию. Ни единой лишней эмоции. Ни единой трещины в броне.

И вот пробил час.

Моя вторая свадьба — и снова искусная подделка. Очередная блестящая фикция. Те же торжественные фанфары, те же натянутые улыбки и цепкие, оценивающие взгляды. Только на этот раз я шла под венец не к зловонному, полуразложившемуся старцу, а к мужчине, чья красота лишала дара речи, а ледяное молчание выжигало покой в самой глубине души.

Странная, горькая радость затопила грудь: сегодня я была собой. В своём истинном обличье. Без магических личин, без чужой кожи, без навязанных имён. Пусть этот триумф мимолётен. Пусть финал пьесы уже предрешён и в титрах значится имя Вивьен. Пусть. У меня впереди два с половиной года относительной свободы и тишины. Это бесконечно лучше, чем медленное гниение под гнётом фамилии Ванстенов. Лучше, чем оставаться безмолвным «ничем».

Я должна быть безупречна. Непогрешима, словно мраморная статуя. Ни единого жеста слабости, ни одного предательского вздоха. Только холодное, ледяное совершенство — для него, для них, для всего этого лживого мира.

Музыка внезапно изменилась. Скрипки запели тонко и надрывно, словно чей-то сладкий шёпот возвестил: пора.

Я ступила под открытое небо. Летняя трава мягко пружинила под каблуками, а пронзительные звуки струн, казалось, физически разрезали неподвижный, знойный воздух. Цветы вдоль дорожки полыхали неестественно яркими красками, превращая всё вокруг в фантастический, ускользающий сон.

Первый шаг. Второй.

Мой взгляд, ведомый неведомой силой, сам нашёл его. Каэль стоял под венчальной аркой из белоснежных лилий, неподвижный и величественный. Ни намёка на улыбку, ни тени удивления — лишь привычная безмолвная, хищная сосредоточенность. Лёгкий ветер играл с его волосами, а светлый костюм с серебристыми акцентами отбрасывал на дорожку мерцающие блики, подчёркивая безупречную, почти нечеловеческую осанку. Он выглядел недосягаемым — таким же, как в ту первую ночь в замке. И всё же он ждал. Именно меня. Свою «идеальную вещь», обретшую плоть и кровь.

Краем глаза я уловила движение. Резкий поворот головы, надменный шорох дорогого шёлка. Ванстены.

Люциан замер в кресле, словно каменный идол, с ядовитой, притворной усмешкой в уголках губ. Себастьян лениво прищурился, препарируя меня взглядом, как новую, занятную игрушку. Взгляд Вивьен обжигал — она смотрела так, будто примеряла моё место на себе, как украденное платье. А Изольда В её глазах скопилась такая ледяная, убийственная стужа, что у меня невольно перехватило дыхание. Лёд и яд в одном смертоносном коктейле.

Я не отвела глаз. Не позволила себе даже намёка на дрожь. Я была здесь не ради их признания и не ради спасения.

Шаг за шагом. Дорожка, усыпанная лепестками роз и жасмина, казалась бесконечной, словно путь к эшафоту. Но я дошла. Замерла прямо напротив мужчины. Он ответил едва заметным, почти призрачным кивком — скупая похвала моей выдержке. «Ты справилась».

Священник заговорил. Его размеренная, торжественная речь тонула в оглушительном гуле моего собственного сердца. Слова о нерушимом союзе, о небесных свидетелях и вечности проплывали мимо, будто я находилась глубоко под водой.

— Сегодня вы соединяете свои судьбы в единую нить, — провозгласил старик. — Пусть само небо станет поручителем этого обета

Каэль посмотрел мне в глаза. И на краткое, почти неуловимое мгновение в алых безднах его зрачков вспыхнуло нечто странное. Неуверенность? Глухая печаль? Или призрачная, едва теплящаяся надежда?

Пришло время клятв. Я произносила свои слова твёрдо, голос звучал отчётливо и холодно — так говорит человек, зачитывающий чужой приговор. Каэль отвечал медленно, чеканя каждое слово и не разрывая нашего зрительного контакта. Его низкий, бархатный голос обладал странной, тяжёлой силой; казалось, он вкладывал в эти дежурные фразы куда больше, чем требовал пустой обряд.

— Обменяйтесь кольцами, — велел священник.

Каэль взял мою руку. Его пальцы оказались неожиданно тёплыми, почти горячими на фоне моей ледяной кожи. Белое золото кольца плавно скользнуло на палец, запечатывая наш союз. Я повторила движение, чувствуя, как холодный металл на его руке замыкает круг нашей общей тайны.

Обратной дороги больше не было. Мосты сгорели дотла, оставив нас двоих на этом берегу, скованных магией и ложью.

Я сделала едва заметный шаг назад, внутри клубилась договорённость об иллюзии. Сердце колотилось так яростно, что я уже была готова сама вызвать магию, лишь бы поскорее закончить этот спектакль. Но я заставила себя замереть, превратившись в восковую фигуру, и ждать финального аккорда.

— Отныне вы муж и жена, — торжественно провозгласил священник. — Скрепите свой союз поцелуем.

Время замедлилось. Я приготовилась к знакомому покалыванию чар, к искусственной пелене морока Но вместо этого Каэль решительно шагнул вперёд, без всякого заклинания. Я не шелохнулась. Мы ведь всё обсудили. Каждый жест. Каждую деталь. Его ладонь — тёплая, настоящая — легла на мою щёку. Кожа к коже. От этого простого касания по позвоночнику пробежала острая, электрическая дрожь.

— Каэль?.. — сорвался с моих губ едва слышный, дрожащий шёпот, больше похожий на мольбу.

Он не ответил. Даже если и услышал — не остановился. В следующее мгновение его губы коснулись моих. Не резко. Не властно. Осторожно, почти благоговейно — так, словно боялся спугнуть. Но в этой осторожности не было притворства. Только чистая, пугающая правда.

Мир рухнул. Звуки свадьбы — аплодисменты, восторженные вздохи, шелест платьев — внезапно стали далёкими, приглушёнными, будто я погрузилась под воду. Остались только мы. Его тепло. Его дыхание, едва касающееся моей кожи. Сердце колотилось так яростно, что, казалось, вот-вот разорвётся. Я стояла совершенно неподвижно, с широко распахнутыми глазами, не в силах ни ответить, ни отстраниться.

Это был мой первый поцелуй.

Не фальшивый. Не вынужденный. Не под прикрытием чужого лица и чужого имени.

Настоящий.

Мужчина отстранился первым. Мимолётно, словно дуновение ночного ветра. На его губах ещё секунду дрожал призрак того же странного выражения: смесь горечи, удивления и чего-то гораздо более глубокого, чему я не могла подобрать названия.

В алых глазах мелькнула тень — то ли насмешка над собой, то ли вопрос, на который он сам не знал ответа.

Я стояла, оглушённая. Губы горели. В груди разливался жаркий, незнакомый огонь, который невозможно было погасить. След от его поцелуя остался на мне, словно невидимое клеймо.

Он ничего не сказал.

Просто развернулся и шагнул к гостям, оставив меня одну посреди бушующего моря аплодисментов — с бешено колотящимся сердцем и привкусом невысказанной тайны на губах.

Остаток торжества проплыл мимо в вязком, туманном мареве. Лица, витиеватые поздравления, звон хрустальных кубков, горы подарков и неискренний смех — всё слилось в один монотонный, безликий гул. Я улыбалась на автомате, кивала, благодарила за пожелания счастья, которого никогда не существовало.

Мне хотелось лишь одного — исчезнуть.

Я больше не слышала этот мир. Всё, что теперь имело значение, билось глубоко внутри меня — отчаянно, горячо и совершенно не предусмотренное нашим контрактом.

***

Ближе к сумеркам, когда праздничный зал начал стремительно пустеть, к нам наконец подошли Ванстены. Вивьен среди них не было. «Бедняжка», — ядовитой змейкой скользнула мысль. Наверняка уже дома, заперлась в своих покоях, заливая кружевные подушки горькими слезами и сочиняя Каэлю высокопарное письмо о своём безнадёжно разбитом сердце. Я бы ничуть не удивилась.

Изольда и Альберик подплыли к нам с до тошноты фальшивыми, натянутыми улыбками. Для Каэля у них нашлась приторная любезность, для меня же — взгляды, сочащиеся чистейшим ядом. В их глазах не было слов, но я отчётливо слышала немой приговор: «Ты растоптала наши планы. Ты не имела права на этот свет. Ты — наше родовое проклятие». Для них я была стихийным бедствием, разрушившим безупречный фасад семьи и сровнявшим их гнездо с землёй. Каждой складкой у рта они безмолвно обещали: это ещё не конец.

Себастьян держался чуть поодаль. Он молчал, но в уголках его губ притаилась хищная, предвкушающая усмешка. Истинный ценитель драмы, он уже занял место в первом ряду предстоящего кровавого спектакля. Для него я была всего лишь любопытной актрисой в самом начале его личной комедии.

Но Люциан Его взгляд был самым омерзительным. Тяжёлый, липкий, пропитанный неприкрытой похотью. Я почти физически ощущала, как он раздевает меня глазами, жадно ощупывая в своём больном воображении каждую пядь тела. Меня замутило. Я поспешно отвернулась, но даже сквозь опущенные ресницы чувствовала, как его сальный, грязный взор жжёт кожу на плечах, оставляя невидимые, липкие следы.

И в этот самый миг между нами выросла фигура Каэля.

Движение было бесшумным и стремительным. Без лишних слов и жестов он просто шагнул вперёд, и его широкая спина, точно непроницаемая стена, заслонила меня от всего мира. Я не знала, сделал ли он это намеренно или случайно, но в ту секунду я благодарила его каждой клеткой своего тела. Молча. Искренне. Отчаянно.

— Прошу прощения, — произнёс он с ледяным спокойствием, не терпящим возражений. — Нам с женой пора откланяться.

Его рука уверенно накрыла мою ладонь. Тёплая. Сильная. Настоящий якорь в бушующем океане чужой ненависти. Каэль проводил меня к экипажу и бережно помог подняться внутрь. Только когда дверца захлопнулась, отсекая нас от этого театра теней, я впервые за весь бесконечный день позволила себе настоящий, глубокий выдох.

Глава 15. Шрамы и шёлк

В вязкой темноте кареты воцарилась обманчивая тишина. В ушах ещё стоял гул от церемонии — отзвуки голосов, торжественных гимнов и грома аплодисментов. Но именно эта звенящая, густая тишина пугала меня сейчас больше всего. Я всем сердцем хотела доехать до поместья в благородном молчании, укрывшись за бронёй равнодушия, однако едва экипаж тронулся, как в воздухе повис тот самый вопрос, который терзал меня с момента у алтаря.

Я упорно смотрела в окно. Сначала — на отражение своих рук, скованных золотом и тяжёлым рубином, потом — на белоснежное облако платья и слегка растрепавшиеся локоны. Стоило мне чуть сдвинуть взгляд, как стекло предательски выдало Каэля. Он не притворялся, что любуется ночным пейзажем. Он смотрел прямо на меня.

Внутри вспыхнула жаркая искра возмущения. Что за вопиющая несправедливость! Почему я, даже находясь на равных в этой опасной игре, вечно обязана душить в себе слова, соблюдать каноны этикета и следовать правилам, в то время как ему дозволено абсолютно всё?

Ну уж нет. Сегодня я не стану послушной тенью. Не для того я вырывалась из адского пламени дома Ванстенов, чтобы теперь покорно сносить любое самоуправство. У нас был чёткий уговор, который он сам одобрил с пугающей готовностью.

Я резко обернулась и наткнулась на его алый, невыносимо пристальный взгляд.

— Зачем вы это сделали? — слова сорвались с губ прежде, чем я успела их обдумать. — Зачем поцеловали меня по-настоящему? Вы же сами сказали, что это будет лишь иллюзия морок для толпы!

Каэль ответил пугающе спокойно, без единой трещины в голосе:

— Насколько я помню, ты обмолвилась, что была бы не прочь, если бы твой первый поцелуй принадлежал мне. Я лишь исполнил твою волю.

Вот же чешуйчатый ящер! Мои мысли на мгновение спутались от такой наглости. Да, я говорила нечто подобное, но смысл смысл был совершенно иным! Он что, издевается надо мной?

— Вы намеренно искажаете мои слова, — я постаралась вернуть голосу ледяную твёрдость, хотя сердце предательски частило. — Да, это было сказано, но это не значило, что обряд требует исполнения в такой форме. Между нами был договор.

Я не отводила глаз, отчаянно ища в его лице хотя бы намёк на раскаяние. Но наткнулась лишь на непроницаемую тьму.

— Да и ко всему прочему я ведь не Вивьен, — мой пыл внезапно угас, стоило лишь представить, что с такой же легкостью этот мужчина однажды коснется и губ сестры. Горечь обожгла горло, напоминая о моём истинном месте в этой пьесе. — Для вас это, должно быть, было неприятно. Коснуться простого бастарда.

Я потупила взор, бессильно опуская руки на пышные юбки.

— Простите

— За что именно ты просишь прощения? — Его голос в полумраке кареты прозвучал глухо, и я не могла разобрать выражения его лица, скрытого тенями.

— За то, что так неосторожно разбрасываюсь словами, которые можно истолковать превратно — я замялась, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. — И за то, что вам пришлось поступиться собственными желаниями. За то, что, пересилив себя, вы коснулись моих губ Лишь бы оказать мне эту высокую честь перед лицом всего света.

Я на мгновение замолчала, горько осознавая простую истину: я лишь инструмент в его руках, а он — мастер, виртуозно им управляющий. Этим жестом, сколь бы избыточным он ни был, Каэль, вероятно, просто «поощрил» меня за успехи в нашей общей игре. А я я вцепилась в него с неуместной дерзостью, забыв, что у «вещи» в этой истории не должно быть права голоса.

— Я помню, как категорично вы отзывались об этом в кабинете — тихо добавила я. — Прошу, забудьте мою резкость.

— Я бы не стал тебя целовать, если бы сам этого не желал, — отрывисто бросил он.

Я резко вскинула на него взгляд, окончательно потеряв почву под ногами. Желал? Неужели он так глубоко вжился в роль идеального супруга, что даже наедине не снимает маску? Или это какая-то жестокая игра?

— Но зачем?.. — едва слышно выдохнула я. — Зачем вам вообще этого захотелось?

Каэль замолчал. Тишина в карете сгустилась, стала почти осязаемой. Затем он заговорил — низко, с явным раздражением, словно защищаясь от самого себя:

— Потому что ты — моя жена.

Он чеканил каждое слово холодно, почти враждебно, выстраивая вокруг своего решения железную стену.

— И я буду целовать тебя столько, сколько сочту нужным. И тогда, когда сам того пожелаю.

Воздух в карете стал тяжёлым, удушающим. Пространство между нами внезапно показалось слишком тесным.

— И если ты уже успела забыть, — продолжил он, не давая мне опомниться, — то второй пункт нашего договора гласит: ты обязана беспрекословно выполнять любой мой приказ.

— Я помню, — кивнула я, чувствуя, как по спине пробежал холодок. — Но я всё равно не понимаю К чему эти жесты, если они не приносят вам радости? Я осознаю, — я заставила свой голос звучать ровно, хотя внутри всё трепетало, — что на церемонии это было продиктовано приличиями. Ради публики, ради безупречного кадра в этой хронике обмана. Это логично. И, пожалуйста, если вам угодно, давайте на этом и остановимся. На глазах у света — сколько пожелаете. Но, прошу вас не делайте этого больше так. Неожиданно. По-настоящему.

Мужчина в ответ лишь опасно прищурился, и в алых омутах его глаз плеснуло нечто хищное, первобытное.

— Я могу приказать тебе прямо сейчас, — его голос понизился до опасного, бархатного шёпота, в котором вибрировала сдерживаемая угроза. — Приказать поцеловать меня. И ты не посмеешь ослушаться, Элиара.

— Да что вы заладили со своими приказами? — устало выдохнула я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение.

Но, вопреки здравому смыслу, я вновь набралась дерзости и встретила его жгучий взгляд в упор.

— Разумеется, я подчинюсь. Если такова будет ваша воля — я даже встану на колени и расстегну ваши штаны прямо здесь, в этой карете. Но сейчас речь не о контракте. Я просто перестаю вас понимать. Ваши действия лишены всякой логики, а всё, что не поддаётся объяснению, невыносимо меня злит. Если уж быть до конца откровенной ваш поступок у алтаря окончательно выбил меня из колеи.

Я подалась вперёд, сокращая и без того опасную дистанцию между нами.

— Так, может, вы наконец снизойдёте до объяснений? Что именно сподвигло вас на это? Я смертельно устала выстраивать в голове тысячи ложных теорий, пытаясь разгадать ваши мотивы.

Каэль поморщился, словно мои слова задели какую-то открытую, болезненную рану глубоко внутри него.

— Почему ты не можешь просто принять очевидное? — голос его сорвался, стал резким, почти грубым. — Я поцеловал тебя, потому что в ту секунду сам этого захотел.

— Но вы же сами не раз твердили, как сильно я вас раздражаю! — мой голос сорвался на крик, отразившись от стенок кареты.

— Чёрт побери, Эли! — вспыхнул он, и я буквально ощутила волну жара, исходящую от его тела. — Да, раздражаешь! До белого каления! Твоё бесконечное упрямство, твоя дерзость, твои нескончаемые вопросы и привычка спорить на пустом месте — он тяжело, со свистом выдохнул, пытаясь обуздать ярость. — Считай, что мне просто стало лень тратить силы на иллюзию.

Я замерла, переваривая этот внезапный всплеск искренности. А потом на моих губах появилась лёгкая, горькая усмешка.

— Вот это уже больше похоже на правду.

Каэль коротко фыркнул и резко отвернулся к окну, обрывая разговор.

Тишина снова заполнила тесное пространство кареты, но на этот раз я не позволила ей затянуться. Меня терзал ещё один вопрос, который следовало прояснить немедленно — я не собиралась снова оказываться единственной дурой в этом доме, которую не посвящают в планы. Подобные «сюрпризы», вроде того, что случился у алтаря, мне были более не нужны.

— Насчёт — начала я.

Каэль резко повернул голову, обжигая меня взглядом, в котором ясно читалось: «Ну что ещё?»

— нашей брачной ночи, — закончила я, не удержавшись от лёгкой, почти вызывающей улыбки. Я заметила, как в его глазах вспыхнуло новое раздражение. — Чтобы пресечь любые слухи в зародыше, нам стоит провести её в одной спальне. Для видимости.

Последнее слово я подчеркнула особенно отчетливо.

— Знаю, — отрывисто бросил он, снова уставившись в окно, где мелькали тёмные силуэты деревьев. — Жду тебя в своих покоях.

Я кивнула, но коварный вопрос уже сорвался с языка:

— Только вы ведь не собираетесь всерьёз исполнять супружеский долг? Верно?

Каэль медленно, с пугающей неспешностью повернул голову. В его глазах сверкнуло нечто настолько опасное и первобытное, что по моей спине пробежал ощутимый холодок.

— Элиара если ты сейчас же не замолчишь

— Молчу, — быстро перебила я, вскидывая руки в шутливом жесте покорности. — Я — сама кротость. Как и подобает послушной жене.

Ящер снова отвернулся к окну, но я готова была поклясться: уголок его губ едва заметно дрогнул. Это была усмешка — мимолётная, скрытая, почти неуловимая. Но она была.

***

Карета наконец мягко затормозила у парадного входа. Я едва заметно вздрогнула: в голове всё еще путались обрывки фраз, а слова Каэля отдавались гулким эхом. Я не знала, чего ждать от этой ночи, но интуиция подсказывала — спокойной она не будет.

Каэль вышел первым. Его силуэт на фоне магического фонаря казался выточенным из самой первозданной тьмы — высокий, прямой, пугающе отстранённый. Он подал мне руку, и я, стараясь сохранить остатки барочного достоинства, оперлась на его ладонь. Кожу обожгло привычным жаром его тепла.

Мы вошли в холл поместья. Здание, казалось, выдохнуло скопившееся напряжение: слуги бесшумно задвигались, обмениваясь приглушенным шёпотом, свечи в канделябрах уютно потрескивали, а воздух был пропитан ароматом сушёной лаванды и тающего воска.

Каэль бросил на меня короткий, пронзительный взгляд.

— У тебя есть час, — бросил он напоследок и скрылся в глубине коридоров, ведущих к его крылу.

Я тяжело, всем телом выдохнула, словно только сейчас позволила себе отпустить напряжение, которое держало меня весь день. И в ту же секунду ко мне подлетела Мари — лёгкая, сияющая, переполненная безумным восторгом от свершившегося торжества. Ох, мне бы сейчас хоть каплю её светлой, искренней веры в счастливый финал

Не теряя ни мгновения, девушка увлекла меня вверх по лестнице в мои покои. Здесь уже всё дышало предуготовленной негой и тихим соблазном. Горячая купель клубилась паром и ароматом цветов; на поверхности воды лениво покачивались тёмно-алые лепестки роз. На изножье широкой кровати, точно насмешка над моим смятением, покоилась тончайшая сорочка и длинный, невесомый пеньюар цвета речного жемчуга — почти прозрачный, словно сотканный из лунного света и утреннего тумана. Рядом, словно терпеливые стражи, застыли изящные туфельки на тонких шёлковых лентах. У изголовья в хрустальном подсвечнике теплилась одинокая свеча, разливая по комнате мягкий, медово-золотой свет.

Я окинула наряды долгим, полным тоски взглядом. И в этой призрачной тряпочке я должна предстать перед Драконом? Они все здесь окончательно сошли с ума.

Я отчаянно пыталась воззвать к рассудку Мари, умоляя найти что-нибудь более осязаемое, более защищающее. Но она лишь лукаво улыбалась, мягко, но непреклонно пресекая все мои протесты. Единственное, что мне удалось отвоевать — длинную шаль из плотного шёлка. Хоть какая-то иллюзия брони.

Девушка помогла мне освободиться от тяжёлого свадебного платья, и я наконец погрузилась в горячую воду. Купель обняла меня со всех сторон, баюкала, нежно смывая с кожи дорожную пыль, усталость и остатки дневного напряжения. Тепло проникало в каждую клеточку тела, расслабляя мышцы, но не душу.

Почему я не могу остаться здесь навсегда? Просто раствориться в этом аромате, в этой воде, в этом обманчивом покое

Я знала — он не тронет меня, в нём достаточно ледяного самообладания. Но явиться к нему в таком виде, почти обнажённой, закутанной лишь в тонкий шёлк и собственный страх, было выше моих нынешних сил.

После купания Мари бережно осушила мои волосы и принялась за укладку. Я завороженно наблюдала в зеркале, как её ловкие пальцы создают послушные волны: часть прядей она собрала на затылке в небрежный, но изысканный узел, позволив остальным свободным каскадом падать на плечи. На губах остался лишь едва заметный след розового бальзама. Ни капли вызова — лишь хрупкая женственность. В зеркале отражалось существо, будто созданное из лунного света и тумана, а не из плоти и крови.

— Готово, госпожа, — прошептала она, сияя от гордости. — Позвольте, я провожу вас

Я лишь молча кивнула. Внутри всё кричало: «Не хочу! Не пойду!»

Мы двинулись по коридору, и каждый наш шаг гулким эхом отдавался в моих ушах. Полумрак, золотистые блики свечей на стенах, холодный мрамор пола, по которому я скорее скользила, чем ступала. Сердце колотилось о рёбра, точно пойманная птица. И вот она — массивная, тяжёлая дверь его личных покоев. Я никогда прежде не переступала этот порог. Кажется, я отдала бы всё на свете, лишь бы оказаться сейчас в его строгом кабинете и просто молчать часами.

Я занесла руку и коротко постучала.

Секунда. Другая. Вечность.

— Входи, — донесся изнутри знакомый низкий голос.

Я сделала глубокий вдох, словно перед прыжком в бездонный омут, и шагнула в его владения.

Покои встретили меня величественным и прохладным спокойствием. Интерьер, выдержанный в строгой гамме алебастрового, графитового и глубокого антрацитового цветов, дышал сдержанной гармонией, словно эта комната была не частью живого замка, а отдельным миром, затерянным во вне времени. Здесь всё подчинялось негласному закону тишины и безупречной дисциплины: холодный камень, благородное тёмное дерево, матовый металл. Ни одной лишней детали, ни единого намека на хаос.

И, разумеется, он.

Хозяин этой обители застыл на своем излюбленном посту — у окна. Каэль стоял ко мне спиной, прямой и непоколебимый, точно страж на вершине дозорной башни. Его руки были властно сцеплены за поясницей — поза вечного часового, привыкшего к одиночеству и власти.

— Ложись спать, — негромко бросил он, не оборачиваясь. — Мне нужно завершить кое-какие дела с документами.

Я коротко кивнула, ощущая колоссальное, почти физическое облегчение, и поспешила к широкой, безупречно заправленной кровати. Внутри теплилась робкая радость: по крайней мере, мне не пришлось выносить его прямой взгляд, будучи облачённой в этот постыдный, едва весомый наряд. Впрочем, я тут же осеклась — в тёмном стекле окна моё отражение в жемчужном шёлке было видно как на ладони. Наверняка он уже всё заметил.

«Да и плевать», — огрызнулась я про себя, забираясь под тяжёлое, пахнущее свежестью одеяло и стараясь укрыться им до самого подбородка.

Тело наконец расслабилось, блаженно впитывая мягкость матраса. Я чувствовала себя выжатой до предела, опустошенной этим бесконечным днём, но сон проклятый сон обходил меня стороной. Раньше я могла провалиться в забытье где угодно: на жесткой скамье, на холодном полу кухни, под ударами судьбы и усталости. Но здесь, в этих покоях, что-то удерживало меня на грани бодрствования. Быть может, эта непривычная, звенящая тишина? Или сам факт того, что я делила личное пространство с Ним?

Я долго лежала, заворожённо гипнотизируя высокий потолок, пока наконец не решилась осторожно повернуть голову.

Каэль сидел за массивным столом, низко склонившись над бумагами. Мягкий свет магической лампы золотил его профиль, выхватывая из полумрака резкие скулы и белые пряди волос, падающие на лоб. Без церемонного костюма и ледяной маски безупречного графа он выглядел иначе. Почти человечным.

Свободная чёрная футболка обтягивала широкие плечи и открывала сильные предплечья с выступающими венами. Тёмные домашние брюки, босые ступни на прохладном полу. Ни единой детали, напоминающей о его высоком статусе. Только усталый мужчина, сосредоточенно ведущий пером по бумаге. Даже привычная колючесть в его взгляде смягчилась, уступив место простой утомлённости.

Прошёл час, а может, и больше. В комнате царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким, прерывистым дыханием ночи за окном.

Внезапно его низкий голос, чуть охрипший от долгого молчания, разрезал полумрак:

— Почему ты до сих пор не спишь?

Я медленно повернулась на бок, встречаясь с ним глазами, и тихо, почти беззвучно вздохнула:

— Не знаю — честно призналась я. — Сон не идёт, хотя я чувствую себя совершенно разбитой.

— Непривычное место? — предположил он, не отрывая взгляда от документов и продолжая писать.

— Нет дело не в этом, — я замялась, тщательно подбирая слова, чтобы они не прозвучали слишком откровенно. — Вероятно всё дело в том, что я здесь не одна.

Я подсознательно приготовилась к колкой усмешке, очередной порции ледяной иронии или короткому приказу вернуться в свои покои. Но Каэль промолчал.

Он принял моё признание спокойно, как неоспоримый факт, не требующий ни комментариев, ни насмешек. И это молчание оказалось красноречивее любых слов.

Удивительно, но его близость в этой полумрачной спальне вовсе не внушала ужаса. Напротив — от него разливалась странная, почти гипнотическая аура спокойствия. Рядом с Драконом я чувствовала себя в абсолютной, почти пугающей безопасности. И именно эта безопасность, глубокая и всеобъемлющая, начинала тревожить меня больше всего.

Спустя десять минут Каэль наконец поднялся из-за стола. Он медленно потянулся всем телом, разминая затёкшие плечи, методично закрыл кожаную папку и сложил бумаги в аккуратную стопку. Затем, не спеша, подошёл к кровати. Я затаила дыхание. Привычным, почти будничным движением он стянул чёрную футболку через голову и отбросил её в сторону.

Мой взгляд, вопреки всякой воле, мгновенно приковался к его обнажённому торсу. Он был великолепен. Мощный разворот плеч, безупречно очерченная грудная клетка, стальной рельеф пресса — всё это казалось изваянием, высеченным из мрамора рукой великого мастера древности. Мне доводилось видеть мужские тела и раньше: Джимми во время изнурительных тренировок часто оставался в одних штанах. Но это было совсем иным. От Каэля невозможно было отвести глаз. Внутри меня проснулось запретное, жгучее, почти болезненное желание — не просто смотреть, а коснуться этой совершенной, выточенной формы, ощутить её тепло под пальцами.

— И как долго ты намерена сверлить меня взглядом? — негромко хмыкнул он, опускаясь на край матраса. Кровать едва заметно просела под его весом, и я почувствовала, как тепло его тела сразу приблизилось.

Жар мгновенно залил моё лицо, но я не отвела глаз. В полумраке спальни честность казалась единственным достойным оружием.

— Простите — тихо выдохнула я, встречаясь с его алыми глазами. — У вас ожидаемо безупречное тело. Столь же пугающе прекрасное, как и лицо. Я не могла заставить себя отвернуться. Прошу прощения, если моё любопытство доставило вам дискомфорт.

Каэль коротко усмехнулся. В глубине алых глаз промелькнула искра азарта, смешанная с чем-то более тёплым.

— Мне не жалко, — ответил он низким голосом. — Смотри, сколько душе угодно. Можешь даже потрогать если уж тебе так нестерпимо интересно. — Последнюю фразу он произнес с явной насмешкой, но в его тоне слышалась неожиданная мягкость.

Я понимала, что это риторическая провокация, ироничная проверка моей смелости. Однако привычное любопытство, то самое, что всегда подводило меня в самых неподходящих моментах, внезапно взяло верх. Забыв и об одеяле, стянутом до подбородка, и о прозрачности своего пеньюара, я слегка подалась вперёд. Моя рука медленно поднялась. Кончики пальцев коснулись его груди — осторожно, почти невесомо, словно боясь обжечься.

Кожа оказалась обжигающе горячей, плотной и удивительно живой. Под ладонью я ощутила несколько неглубоких шрамов — безмолвные свидетельства давних сражений и беспощадных тренировок. Я провела пальцами ниже, следуя за чётким, безупречным рельефом пресса. Ощущение было странным, волнующим и совершенно новым. Моё собственное тело было крепким благодаря годам тайных упражнений, но эта мощь, выточенная до совершенства, находилась далеко за гранью человеческих возможностей.

Я заворожённо скользнула взглядом по его рукам: даже в покое мышцы перекатывались под кожей, а вены проступали на предплечьях, точно застывшие серебряные молнии.

Это было впечатляюще. Это было красиво. И это было опасно. Особенно теперь, когда я чувствовала жар, исходящий от его кожи, и слышала ровный, сильный ритм его сердца — так близко, что он отдавался эхом где-то внутри меня.

— Напрягите руку, — едва слышно попросила я, повторяя жест, который должен был побудить его к действию.

Каэль подчинился молча. Под моей ладонью мгновенно ожили и перекатнулись тугие, мощные жгуты мышц, словно живые стальные канаты.

— Ого — выдохнула я в суеверном, почти благоговейном восторге. — А теперь здесь.

Кончики моих пальцев скользнули ниже, к рельефу под рёбрами. В ответ на безмолвный приказ его пресс напрягся, превращаясь в безупречно очерченные, твёрдые кубики. Моё дыхание окончательно сбилось, превратившись в прерывистый, трепетный шёпот. Я продолжала водить ладонями по его телу, точно в сладком трансе, ведомая жадным, исследовательским любопытством, которое уже давно вышло из-под контроля.

Я не сразу заметила, в какой именно момент это невинное изучение переросло в нечто глубоко интимное, почти запретное.

Внезапно его горячие пальцы сомкнулись вокруг моего запястья — не грубо, но с той сокрушительной, невозмутимой решительностью, которая не оставляет места для возражений.

Наши взгляды столкнулись.

В алых омутах его глаз я увидела нечто новое, лежащее гораздо глубже привычной ледяной брони. Это было живое, пульсирующее марево — тёмное и тёплое одновременно, словно тлеющие угли в сердце ночного костра, готовые в любой момент вспыхнуть ярким пламенем.

— Ой — сорвалось с моих губ.

Только теперь до меня дошло, насколько я увлеклась. Как жадно, почти бесстыдно мои ладони запоминали каждый изгиб его совершенного тела, каждую линию, каждый шрам.

— Простите — пролепетала я, отчаянно пытаясь вернуть себе хотя бы видимость достоинства. — Просто вы вы действительно впечатляете. Сложно устоять.

Каэль не моргнул. Его взгляд был намертво пригвождён к моему лицу.

— Когда я сказал, что ты можешь касаться меня — произнёс он низко и спокойно, — это была шутка.

Я знала. Знала с самой первой секунды. Просто на одно короткое, головокружительное мгновение предпочла притвориться глухой к очевидному подтексту и отдаться искушению.

— Ах, вот как? — я вызывающе изогнула бровь, пряча смущение за маской наигранного удивления. — И что же помешало вам пресечь мою дерзость раньше? Я бы немедленно подчинилась.

В его низком голосе промелькнула опасная, бархатная тень усмешки:

— С твоей стороны было бы несправедливо оставлять право на любование исключительно за собой. Полагаю, настало моё время рассмотреть тебя.

Он лукаво, почти хищно улыбнулся, и под этим взглядом я почувствовала себя совершенно беззащитной.

— Что ж — я с трудом сглотнула вязкую слюну, ощущая, как горло внезапно пересохло. — Наверное, вы правы. Справедливость — священное право.

В голове мелькнула горькая, колючая мысль: смотреть-то там особо не на что. Он уже видел моё истерзанное тело в тот первый вечер, когда я в отчаянии сбросила платье, выставив напоказ все свои шрамы. Тогда мне было всё равно. Сейчас же сейчас всё было иначе. Сердце колотилось где-то в горле, а пальцы слегка дрожали.

Медленным, тягучим движением я скинула с плеч тяжёлое одеяло. Оно бесшумно соскользнуло на постель, оставив меня в одном лишь пеньюаре. Полупрозрачная ткань едва прикрывала очертания фигуры, позволяя бледной коже просвечивать сквозь тонкий шёлк.

— Не знаю, на какую эстетику вы рассчитываете, — произнесла я, глядя ему прямо в глаза с наигранной смелостью. — Но если таково ваше желание — я не стану препятствовать.

Мужчина замер. На краткий миг мне почудилось, что в его взгляде смешалось всё: и искреннее изумление, и глухое раздражение, и нечто неуловимо тёплое.

Я медленно, почти вызывающе, потянула за тонкую бретельку, освобождая одно плечо из нежного плена шёлка. Ткань едва заметно скользнула вниз, обнажая кожу. Но прежде чем я успела освободить вторую бретельку, Каэль резким, почти грубым движением перехватил мою руку, не позволяя продолжить.

— Скажи мне, — его голос прозвучал обманчиво тихо, с той пугающей хрипотцой, что предвещала бурю, — обнажаться передо мной уже вошло у тебя в привычку? Не слишком ли беспечно ты распоряжаешься своей наготой?

— Вы — мой законный супруг, — отозвалась я ровно, хотя сердце в груди выбивало неистовую, оглушительную дробь. — И вы уже видели меня без прикрас. К чему это внезапное ханжество? К тому же, я прекрасно сознаю своё место. Я — не Вивьен. Зачем вам посягать на то, что не представляет для вас никакой ценности?

Он шумно, со свистом выдохнул, явно сдерживая закипающие внутри эмоции.

— Твоё безрассудство когда-нибудь тебя погубит, — пророкотал он низко, сокращая дистанцию до опасного, почти невыносимого предела. Теперь между нами не осталось даже глотка воздуха. Его тепло обволакивало меня, проникало сквозь тонкий шёлк. — Если ты возомнила, что раз финал этой пьесы прописан для Вивьен, то ты для меня — пустое место ты глубоко заблуждаешься. Прежде всего я мужчина. И мне не чужды желания.

Последние слова он выдохнул у самого моего уха, и по коже мгновенно рассыпались колючие мурашки. Но это не был ледяной ужас и не тошнотворное омерзение, которое когда-то сковывало меня при приближении Люциана. Нет. Это было нечто совсем иное — жгучее, щемящее чувство, похожее на внезапный огонь, вспыхнувший глубоко под кожей. Искристый, опасный жар, зародившийся где-то в самой глубине грудной клетки и медленно разливающийся по венам.

— Формально в этот час я — ваша жена, — произнесла я, заставив себя встретить его алый взгляд прямо, без малейшей тени страха. — Если вы вознамеритесь провести со мной эту ночь — это ваше неоспоримое право. Согласно договору, я не вправе ослушаться вашего приказа.

Я чуть склонила голову набок, и на губах заиграла горькая, почти прозрачная улыбка — улыбка, которая должна была защитить меня от боли, но лишь сильнее обнажила её.

— Но вы ведь этого не захотите. Верно? Какой мужчина в здравом уме пожелает делить ложе с девушкой, чьё тело испещрено уродливыми шрамами? Разве что безумец, лишённый всякого эстетического чувства.

— О боги, как же у меня чешутся руки вырвать твой несносный, болтливый язык, — почти прорычал Каэль, и в его глазах полыхнуло настоящее пламя — яркое, первозданное, готовое испепелить всё вокруг.

— Ну зачем же так грубо? — мягко возразила я, упиваясь его замешательством, словно это было единственным оружием, которое у меня оставалось. — Я всего лишь озвучила истину. Вы сами говорили о несправедливости — так вот, извольте: баланс восстановлен. Смотрите. Касайтесь. Так же, как это делала я.

Я вновь потянулась к бретельке, намеренно позволяя тонкой ткани соскользнуть с плеча. Но Каэль среагировал мгновенно. Его горячие, сильные пальцы подхватили жемчужный шёлк и решительно вернули его на место, тщательно укрывая обнажённую кожу.

Мужчина стиснул челюсть так, что заходили желваки. Его взгляд потемнел, обретая глубину грозового ночного неба, готового вот-вот разразиться бурей.

— Элиара — выдохнул он тихо, и в этом единственном слове прозвучали нотки едва ли не отчаяния. — Ты поразительно умна. Но объясни мне, ради всего святого: как тебе при всём твоём блестящем разуме удаётся быть временами до такой степени, невыносимо глупой?

— Я вас не понимаю, — прошептала я, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет устойчивость, словно пол под ногами превратился в зыбучий песок.

В голове пульсировал немой, отчаянный протест: что на этот раз пошло не так? Он сам заговорил о честности, сам изъявил желание рассмотреть меня. Так в чём же теперь причина этого внезапного холода?

— Укройся и немедленно ложись спать, — произнёс он негромко, но с той стальной твёрдостью, которая не терпит ни возражений, ни промедления.

— А как же ваше право на — начала я, но осеклась на полуслове.

— Элиара, — в его голосе прорезался опасно сдержанный гнев, похожий на рокот просыпающегося вулкана, готового в любой момент вырваться наружу. — Делай, что я велю. Пока не стало слишком поздно.

«Слишком поздно»? О чём он толкует? Ночь уже давно воцарилась над миром, куда уж позднее?

Храня угрюмое молчание и не смея поднять глаз, я натянула на плечи шёлковый халат. Ткань неприятно липла к разгорячённой, влажной от волнения коже, словно запоздалый и совершенно бесполезный щит после проигранного сражения. Я быстро скользнула под тяжёлое одеяло и инстинктивно сжалась на самом краю матраса, будто пытаясь стать меньше, незаметнее.

Каэль лёг рядом, на противоположной стороне кровати. Между нами пролегла необозримая бездна — холодная, наполненная невысказанными словами и тяжёлым, пульсирующим напряжением.

— И на будущее не смей поступать так безрассудно, — произнёс он наконец. Голос стал тише, утратил прежнюю резкость и наполнился горькой, усталой ноткой. — Меньше всего на свете мне хотелось бы причинить тебе боль.

Я повернулась к нему, озадаченно нахмурившись, и попыталась разглядеть его черты в густом полумраке.

— О чём вы говорите? При чём здесь боль?

Каэль едва заметно закатил глаза и тяжело выдохнул, словно молча взывая к небесам о терпении.

— Видимо, язык намёков — совершенно не твоя стихия Что ж, изъяснюсь максимально доходчиво, как ты и любишь. Напрямую.

Он приподнялся на локте, нависая надо мной, и заглянул прямо в лицо. Его алые глаза в темноте светились мягким, но пронзительным магическим пламенем.

— Если ты ещё раз позволишь себе нечто подобное, я я могу попросту не сдержаться, — сказал он низко, так близко, что его горячее дыхание обжигало мою щёку. — Я не желаю становиться в твоих глазах очередным чудовищем. Не хочу, чтобы ты когда-либо испытывала при мне страх. Но если если между нами когда-нибудь это случится, я хочу, чтобы ты желала этого сама. Искренне. Осознанно. А не в качестве платы по контракту. Теперь, я надеюсь, ты всё уяснила?

Я безмолвно смотрела в его глаза — пронзительные, полные скрытой тревоги и чего-то ещё, более глубокого и опасного. Кровь застучала в висках тяжёлыми ударами. В груди разлился едкий, жгучий стыд, словно меня облили кипятком.

Вот теперь теперь я действительно всё поняла.

Щёки вспыхнули так неистово, будто меня выставили под палящее полуденное солнце, обнажив не только тело, но и саму душу. Все мои дерзкие речи, беспечные жесты, вся та бравада, с которой я сбрасывала одежду, предлагая «справедливый обмен» Боги, какая же я была идиотка. Проклятая, слепая, невыносимо глупая идиотка. Я играла с огнём, принимая его за безобидное тёплое свечение, и лишь чудом не сгорела дотла в это мгновение.

Почему я не осознала этого раньше? Ответ был болезненно прост: я свято верила, что он никогда не посмотрит на меня так. Ведь я — всего лишь досадная помеха, вечный раздражитель в его идеально выверенной жизни. Я не Вивьен. Не та сияющая, безупречная женщина, которой по праву принадлежит его сердце.

— Простите — едва слышно прошептала я, чувствуя, как слова застревают в пересохшем горле. — Спокойной ночи.

Я резко отвернулась к стене, до боли зажмурив глаза и пряча пылающее лицо в прохладной подушке. В тишине спальни раздался едва уловимый, сдержанный смешок — в нём не было ни капли издёвки, лишь странная, почти отеческая снисходительность.

— Спокойной ночи, Элиара, — мягко отозвался он.

Я судорожно вцепилась пальцами в край одеяла. Он ведь произнес всё это не потому, что что-то ко мне чувствует? Нет, конечно нет. Подобная мысль граничила с абсурдом. Он просто проявил благородство. Оберегал меня от собственных опрометчивых шагов, не желая, чтобы я в очередной раз обожглась о пламя собственной глупости. Каэль холоден — это правда, но в нём не было ни капли беспричинной жестокости. В этом и заключалась вся сокрушительная разница между ним и остальными.

Он поступил как человек чести. Не потому, что я пробудила в нём симпатию или, упаси боги, желание. А потому, что не хотел, чтобы я питала пагубные иллюзии. Чтобы, если вдруг между нами когда-нибудь что-то произойдёт — по роковой случайности или минутной слабости, — я в своём неведении не приняла это за любовь.

Его будущее предрешено, и в нём неизменно присутствует Вивьен. Это аксиома, не требующая доказательств. А я я просто исчезну, когда истечёт срок контракта. Тихо, без лишних сцен и прощальных драм. Он никогда не узнает, если в моём сердце начнет прорастать нечто запретное. Так будет правильно. Так будет милосердно по отношению к нам обоим.

Но зачем тогда была эта фраза? «Если между нами когда-нибудь это случится, я хочу, чтобы ты желала этого сама». Разве в этих словах не таилась пугающая, манящая возможность? Или я всего лишь наивная девчонка, отчаянно ищущая свет там, где царит непроглядный мрак?

Нет. Между нами ничего не будет. Не может и не должно быть.

Я справлюсь. Я задушу это смятение в зародыше, пока оно не пустило корни.

Всё будет хорошо.

Глава 16. Дружеское напоминание.

Я пробудилась от настойчивого солнечного луча, бесцеремонно пробившегося сквозь щель в тяжёлых гардинах. Прищурившись от резкого света, я инстинктивно повернулась на бок — постель рядом со мной была пуста и уже успела остыть. Лишь едва заметная вмятина на подушке да тонкий, будоражащий аромат его парфюма, застывший в воздухе, напоминали о том, что ещё недавно здесь покоился Дракон.

На прикроватной тумбочке белел сложенный вдвое листок бумаги. Почерк — короткий, властный, до боли знакомый: «Ушёл на работу. После ужина жду тебя в кабинете».

«На работу»?.. Мой взгляд метнулся к настенным часам.

Половина девятого. Проклятье!

Сонная одурь мгновенно испарилась, сменившись холодным, острым расчётом. Я резко села, отшвырнув одеяло в сторону. Времени на осторожность не осталось. Не боясь оставить в спальне Каэля отпечатки своей ауры — в надежде, что к его возвращению магический след полностью рассеется, — я привычным движением соткала из воздуха своего клона. Фантом баронессы послушно замер у окна, задумчиво глядя в сад, словно только что проснулась и ещё не успела стряхнуть с себя остатки сна.

А сама я, окутавшись плотным пологом невидимости, бесплотной тенью проскользнула в свои покои. Секунды утекали, как песок сквозь пальцы. Ледяная вода обожгла лицо, окончательно прогоняя остатки сна. Не теряя ни мгновения, я выхватила из тайника артефакт. Краткий всплеск магии — и в зеркале вместо хрупкой девушки отразился подтянутый юноша с твёрдым взглядом и уверенной осанкой. Ещё один магический рывок — и я, снова невидимая для чужих глаз, выскользнула через балкон.

Едва мои ноги коснулись земли за пределами поместья, пространство вокруг меня с сухим треском схлопнулось, выплюнув меня в тенистый парк неподалёку от Академии. Оттуда, уже не таясь, я со всех ног бросилась к главному входу, моля всех богов, чтобы удача сегодня не отвернулась от меня.

Я влетела в аудиторию ровно за секунду до того, как тяжёлый, гулкий удар колокола разнёсся по коридорам, возвещая начало занятий.

Успела.

***

К моему огромному облегчению, учебный день пролетел в привычном быстром ритме: сухая теория чередовалась с изматывающими тренировками и спаррингами. За всё это время Каэль так и не показался мне на глаза. Видимо, ворох дел, накопившийся за месяц его отсутствия, надёжно замуровал Директора в четырёх стенах кабинета. Признаться, я была этому несказанно рада. После вчерашнего ночного откровения мне было бы невыносимо столкнуться с ним взглядом — даже прячась под личиной юного курсанта.

Когда занятия наконец подошли к концу, я направилась к массивным резным воротам Академии, мечтая поскорее раствориться за их пределами. Но путь мне преградила плотная толпа, стянувшаяся живым кольцом на центральной площади. Ученики и курсанты образовали непроницаемый заслон, из-за которого доносились восторженные возгласы и возбуждённый гомон.

Любопытство, этот мой вечный и неугомонный спутник, заставило меня замедлить шаг. Я невольно всмотрелась в колышущееся людское море.

Протиснуться сквозь строй широкоплечих старшекурсников оказалось делом нелёгким, даже несмотря на то, что в мужском облике я стала заметно выше и шире в плечах. Наконец, мне удалось отвоевать крохотный просвет между спинами, и в этом узком зазоре мелькнул знакомый до дрожи силуэт.

Взгляд мгновенно приковался к высокому статному мужчине с небрежно растрёпанными тёмными волосами. Он стоял спиной ко мне, но я узнала его мгновенно — годами отточенное наблюдение не позволило ошибиться. Достаточно было одной линии плеч, одного лёгкого поворота головы, чтобы сердце пропустило удар. Инстинктивно я скользнула взглядом ниже, к его поясу. На ярком солнце ослепительно вспыхнули золотистые ножны, украшенные изящной гравировкой в виде лилии.

Герб рода Ванстен.

Внезапный вздох облегчения, смешанный с чистой, незамутнённой радостью, обжёг мне лёгкие. Сердце, истосковавшееся по настоящему теплу, заколотилось часто и горячо, отдаваясь в висках.

Джимми!

Его невозможно было спутать ни с кем другим: эта уверенная, непоколебимая осанка, эта сильная прямая спина и та самая походка, которую я знала наизусть, до последнего шага. Даже если бы он скрыл лицо под забралом шлема, я узнала бы его из тысячи.

Он был здесь. Он нашёл меня.

Наверняка заголовки газет о свадьбе графа Варна и чудесном «возвращении» леди Вивьен стали для него тем самым ключом. Он всё понял. Понял, кто провернул этот дерзкий финт. Понял, что я не просто жива, а веду свою игру. И, самое главное, догадался, где именно меня искать.

В эту секунду мне до боли, до крика в груди захотелось растолкать толпу, броситься к нему, прижаться к этим крепким, надёжным плечам и выдохнуть прямо в воротник: «Ты даже не представляешь, как я по тебе скучала»

Но ледяной душ реальности мгновенно остудил порыв. Сейчас я — не израненная девочка-бастард. Я — Эл Араи, талантливый мечник Первого класса. Бросаться на шею старшему рыцарю в таком облике было бы, мягко говоря крайне двусмысленно.

Повинуясь инстинкту или, быть может, почувствовав на себе мой обжигающий взгляд, Джимми медленно обернулся. В это мгновение мир вокруг перестал существовать. Наши глаза встретились в немом, пронзительном поединке — коротком, сдержанном, без единого лишнего жеста, без малейшей тени узнавания для посторонних.

Но я знала: он меня увидел. Он меня узнал.

Едва заметным, почти призрачным движением подбородка я указала в сторону заброшенного флигеля за главным корпусом Академии. Он поймёт. Он всегда понимал меня без слов, читая по малейшему трепету ресниц. Не оборачиваясь, я развернулась и быстро растворилась в лабиринте коридоров, оставляя за спиной гулкую толпу.

Я стояла в густой тени старой каменной стены, чувствуя, как предательски подрагивают пальцы. Лихорадочное нетерпение жгло изнутри. Я то и дело осторожно выглядывала из-за угла, моля всех богов, чтобы эта настырная стая любопытных студентов поскорее разошлась. Сбросить личину и снова стать собой я не могла — место было слишком открытым и опасным. Но если первым подойдёт Джимми, его интерес к «талантливому новобранцу» не вызовет ни малейших подозрений.

Слухи об Эл Араи уже вовсю ползли по коридорам Академии: поговаривали, что этот дерзкий выскочка — без пяти минут лучший выпускник десятилетия. Джимми сам когда-то блистал здесь, будучи золотым мечом своего курса. Его желание «оценить хватку» нового бойца выглядело бы в глазах окружающих вполне естественным профессиональным любопытством.

Двадцать томительных минут растянулись в вечность, прежде чем на дорожке наконец показался знакомый силуэт.

Он шёл быстро, уверенно, чётко чеканя шаг, но на его губах играла та самая — до боли родная, тёплая улыбка. От этого света внутри меня всё перевернулось, и на глаза едва не навернулись слёзы. Я не смогла сдержать ответной улыбки, чувствуя, как ледяная броня, которую я так долго выстраивала в доме Дракона, начинает давать первые трещины.

Он подошёл вплотную и на секунду замер, будто до конца не веря собственным глазам. Я всем существом ощутила его безотчётный порыв — ему хотелось сгрести меня в охапку, прижать к себе крепко-крепко и больше никогда не отпускать. Но мы оба понимали правила этой опасной игры: пока нельзя. Слишком много глаз вокруг.

— Это и вправду ты, Эли? — его голос дрогнул, превратившись в едва различимый, надрывный шёпот.

— Ну конечно я, — отозвалась я, и мой голос задрожал в унисон с его.

— Ты жива — Он несмело, почти благоговейно коснулся моей руки, словно боялся, что я соткана из тумана и его собственных грёз. — Боги, как же я рад Я ведь места себе не находил. Меня отправили на твои поиски «для видимости», ради формального отчёта герцогу, но ты ведь знаешь, что я искал тебя по-настоящему? Каждую ночь, в каждом тёмном переулке

— Знаю, Джимми — выдохнула я, чувствуя, как к горлу подкатывает горячий комок. — Конечно, я это знала.

— Я прочёсывал тот заброшенный замок Древарнов но старые камни хранили молчание. Ни единого следа, ни звука. Скитался по деревням, по шумным городам. Тишина. — Джимми осёкся, его пальцы до белизны сжались в кулаки. — Я боялся, что опоздал что ты

Он не договорил, но в его глазах отразился весь тот леденящий ужас, который он пережил за эти долгие недели.

— А потом на глаза попалась та статья. Бал, граф Варн, помолвка, титул баронессы Пазл сложился мгновенно

Я невольно улыбнулась, глядя на его растерянное и такое бесконечно родное лицо. Живое, настоящее — полная противоположность ледяному, безупречному изяществу Каэля.

— Я всё тебе расскажу, Джимми. Но сначала нам бы уйти отсюда.

Парень лишь сдержанно кивнул. Я ускользнула первой, назначив встречу в уединённом уголке парка, подальше от учебных корпусов.

Спустя несколько минут, когда я уже сидела на резной скамье в густой тени вековых лип, до меня долетел шорох торопливых шагов. Маска «Эл Араи» была сброшена: магический морок рассеялся, и я вновь стала собой. Белоснежные волосы мягкой волной рассыпались по плечам, а лёгкий шёлк сиреневого платья нежно ласкал кожу.

Джимми замер в нескольких шагах, едва завидев меня. Видимо, видеть меня в изысканном наряде, а не в потрёпанных тренировочных штанах или кухонном переднике, было для него настоящей диковинкой. Я поднялась ему навстречу, инстинктивно поправляя юбки. Его руки дрогнули и раскрылись в отчаянном, приглашающем жесте.

Сдержать слёзы радости я больше не смогла. Я сорвалась с места и буквально влетела в его объятия, повиснув у него на шее. Он сжал меня так крепко, словно боялся, что я — хрупкое видение, которое вот-вот растает в воздухе.

Слова полились из меня бурным, неудержимым потоком. Я тараторила без умолку, не в силах утаить ни единой детали: о сырых застенках драконьего логова, о неожиданном милосердии Каэля и его дерзком предложении. Шёпотом раскрыла суть нашей сделки, рассказала о планах насчёт Вивьен, об изнурительных уроках этикета и внезапном титуле. И, наконец, о вчерашнем дне. О свадьбе.

Джимми не перебивал. Он ловил каждое моё сбивчивое слово, каждый всхлип, произнесённый сквозь слёзы. Его ладонь ласково и успокаивающе скользила по моим волосам. Когда я наконец затихла, выплеснув всё, что накопилось в душе, я отстранилась и заглянула в его изумрудные глаза. В них плескалось столько пронзительной теплоты и неподдельного ликования, что у меня перехватило дыхание.

— Видеть тебя живой и, главное, свободной — это лучшая награда, о которой я только мог просить у небес, — тихо произнёс он, бережно убирая выбившуюся прядь мне за ухо. — В этом платье ты наконец-то похожа на дивный цветок. Цветок без шипов но всё ещё способный отравить любого, кто посмеет причинить тебе зло. Я всем сердцем верил, что ты выживешь. Несмотря ни на что.

Он склонился и коснулся своим лбом моего. В этом простом жесте было столько нежности и невысказанной преданности, сколько я не встречала за всю свою жизнь в холодных стенах дома Ванстенов.

— О чём ты, Джимми Разве я могла погибнуть, так и не увидев тебя снова? — прошептала я и легонько потянула его за руку, увлекая глубже в тень парковой аллеи.

Мы пошли дальше, наслаждаясь долгожданной близостью и тем коротким мигом покоя, который подарила нам судьба посреди бушующего шторма интриг.

— Я бесконечно рад, что граф проявил милосердие и вы сумели прийти к какому-то соглашению — Голос Джимми звучал мягко, но под этой обволакивающей заботой явственно вибрировала тревога. — Но скажи мне, Эли ты уверена, что этому человеку можно доверять? Я знал графа Каэля Варна. Слышал о нём как о безупречном стратеге, хладнокровном мастере клинка и могущественном маге. Герой границ, живая легенда Но я и в страшном сне не мог представить, что за этой маской скрывается тот самый Дракон. В любой другой ситуации я бы, не раздумывая, вверил ему свою жизнь. А сейчас сейчас я боюсь за тебя. Неужели тебе не страшно, что, когда контракт будет исполнен, он просто избавится от тебя, как от ненужного свидетеля?

Я невольно вздрогнула. Слова Джимми отозвались во мне резким, болезненным уколом — в них крылась та самая пугающая правда, которую я так старательно прятала в самых тёмных закоулках сознания.

Кто он на самом деле, этот Каэль? Что скрывается в бездонных алых омутах его глаз, за вечной непроницаемой ледяной бронёй?

Я должна была бояться. После всего пережитого ада я обязана была сомневаться в каждом его жесте, в каждом слове. Но где-то в самой глубине души, вопреки всякой логике, упрямо теплилась странная вера в него — тонкий, хрупкий росток, пробившийся сквозь безжизненные камни.

«Пока у нас общая цель, он меня не тронет, — убеждала я себя. — А дальше пусть будет, как предрешено звёздами. Я выживу. Чего бы мне это ни стоило».

— Я не боюсь, Джимми, — тихо произнесла я и заставила себя улыбнуться. — Не знаю, как это объяснить, но я верю ему почти так же, как верю тебе. К тому же, грех жаловаться. Теперь у меня есть имя и признанный титул. Приглашения на балы и званые ужины сыплются золотым дождём. У меня собственные покои, преданная служанка В самых дерзких девичьих грёзах я не смела мечтать о такой роскоши.

— Он знает о твоём даре? — Джимми посерьёзнел, понизив голос до едва слышного шёпота. — Знает, что Эл Араи — это на самом деле его супруга Элиара?

— Я не могу утверждать наверняка, — тяжело вздохнула я, глядя, как солнечные зайчики пляшут в листве над нашими головами. — Каэль далеко не глупец, и его интуиция пугающе остра. Вероятно, он о чём-то догадывается, но предпочитает хранить молчание. Пока моя двойная жизнь не мешает мне оставаться идеальной пешкой в его партии, он не станет раскрывать карты.

Я ненадолго замолчала, невольно вспомнив тяжёлую, наэлектризованную ауру его кабинета.

— Рядом с ним порой невыносимо трудно. Он непредсказуем, словно дикая стихия, и мне приходится быть начеку каждую секунду. Но пока пока всё в порядке. Он видел мои шрамы — старые, глубокие, те, что я не в силах исцелить даже на себе. Вряд ли он заподозрит во мне сильного лекаря. Скорее всего, считает меня обычной магичкой, способной лишь на искусные иллюзии и создание клонов. Пусть так и остаётся.

— А что, если он просто выжидает? — Джимми помрачнел, внимательно вглядываясь в мои глаза. — Ждёт момента, когда ты совершишь роковую ошибку и сама выдашь себя с головой?

— Допускаю и такой исход, — я беспечно пожала плечами, стараясь отогнать тревожные предчувствия. — Но пока я иду по натянутой струне без единой заминки.

Я вновь улыбнулась, и Джимми на мгновение поддался моему спокойствию. Однако вдруг он резко замер, словно поражённый внезапной мыслью. Обернулся ко мне, и его взгляд стал пугающе острым.

— Погоди Ты обмолвилась, что он видел твои шрамы? — Джимми прищурился, и в его голосе прорезались стальные нотки. — Позволь полюбопытствовать при каких именно обстоятельствах это произошло?

Я не выдержала и невольно хихикнула, вспоминая те безумные сцены в его замке.

— Ну в самый первый день я просто сбросила перед ним платье.

Шок, отразившийся на лице Джимми, был настолько грандиозным, что я едва подавила новый приступ смеха. Его челюсть едва заметно дрогнула, а в глазах застыло немое неверие.

— Не смотри на меня так, будто я совершила святотатство! — воскликнула я, защищаясь. — Он всерьёз вознамерился меня пытать, Джимми. Пришлось пойти ва-банк: я показала ему свои «отметины» и заявила, что для человека с таким телом любые его истязания — не более чем лёгкая щекотка. Мне нужно было хоть как-то себя защитить. И, представь себе, это сработало. Он поверил.

Я победно улыбнулась, но тут же совершила оплошность, решив поделиться продолжением:

— А вчера понимаешь, я так увлеклась созерцанием его хм, атлетического сложения, что он счёл это несправедливым. Сказал, что раз уж я изучила его вдоль и поперёк, то и ему причитается ответный визит. Ну, я и решила ради честности

Я осеклась, чувствуя, как щёки предательски заливает густая пунцовая краска. Слишком много подробностей. Мой язык, как всегда, оказался моим злейшим врагом — особенно рядом с тем, кому я привыкла доверять без оглядки.

— Ты вчера сделала ЧТО?! — Джимми едва не задохнулся от возмущения. Он схватил меня за плечи, разворачивая к себе, а затем в бессилии потёр переносицу и устало покачал головой. — Боги, Эли Ты хоть иногда включаешь рассудок? Он же мужчина! А ты ведешь себя с ним как как ты всегда и ведешь себя! Безрассудно!

— Знаю. Он наградил меня точно таким же эпитетом, — понуро буркнула я.

— Между вами — Джимми задал этот вопрос осторожно, почти испуганно, явно страшась услышать правду, — между вами ведь ничего не было?

— Абсолютно ничего, — я уверенно покачала головой, стараясь унять его тревогу. — Ещё в первый день он заикнулся о наследнике, но я отрезала: моё изломанное тело не выдержит ни зачатия, ни тем более вынашивания дитя Дракона. Полагаю, эта ложь изрядно остудила его пыл. Да и зачем ему посягать на меня? Я — не Вивьен. Он не станет ну, ты понимаешь.

Я предпочла умолчать о некоторых пикантных деталях нашего вчерашнего ночного спора. За это молчание я мысленно поблагодарила саму себя — иначе Джимми, при всей его доброте, испепелил бы меня одним лишь взглядом за столь опасные игры с огнём.

— Господи, Эли — рыцарь прикрыл глаза и тяжело, сокрушённо выдохнул. — Тебе несказанно повезло, что этот Дракон оказался человеком чести, а не подобием Люциана. Зная твой строптивый нрав и привычку задавать вопросы в лоб, я искренне поражаюсь, как он до сих пор тебя не прикончил.

— О, он не раз упоминал, что я довожу его до белого каления и что с превеликим удовольствием вырвал бы мой чересчур длинный язык, — я не удержалась от короткого смешка, вспоминая его раздражённое лицо в карете.

— Вот именно! — Джимми резко посерьёзнел. — Поэтому я заклинаю тебя: научись хотя бы иногда прикусывать его. Пока он и вправду не привёл свою угрозу в исполнение.

— Неужели я и впрямь бываю настолько невыносимой? — я чуть склонила голову набок, нацепив на лицо неуверенную полуулыбку и отчаянно пытаясь превратить этот серьёзный разговор в мимолётную шутку.

Джимми усмехнулся, но в глубине его изумрудных глаз промелькнула тень застарелой усталости и тихой, привычной тревоги.

— Я бы назвал это прямолинейностью, Эли. Порой — чрезмерной. А правда она ведь редко бывает удобной для окружающих. Ты не умеешь лгать и, что самое поразительное, даже не пытаешься этому научиться. В этом твоя величайшая сила и твоя же ахиллесова пята. Ты сначала говоришь, а потом думаешь, и действуешь точно так же — повинуясь первому порыву. Поэтому я прошу тебя: прежде чем в следующий раз открыть рот в его присутствии — сделай вдох. Посчитай до десяти. Подумай о последствиях. И только тогда отвечай.

Я легкомысленно пожала плечами, хотя внутри всё сжалось от его проницательности. На губах застыла упрямая, капризная усмешка.

— Да брось ты, Джимми, всё ведь складывается удачно по крайней мере, пока.

— Ключевое слово — «пока», — его голос внезапно потяжелел, утратив привычную мягкость. — Ты понятия не имеешь, какие бездны скрываются у него на уме. Что, если в какой-то миг его терпение лопнет и он решит, что твой язык ему больше не нужен?

— Ну что ж, это будет вполне заслуженная кара, — хихикнула я, пытаясь заглушить тревожный набат в груди.

— Совсем не смешно, Эли, — пробормотал он, устало потирая переносицу. — Ладно Слушай внимательно. В ближайшие дни я подам прошение о переводе в его личную гвардию. Если он примет меня, я смогу быть рядом. Пусть Каэль воспримет это как завуалированную шпильку от Ванстенов — дескать, верный рыцарь их обожаемой Вивьен внезапно возжелал служить «спасителю» своей госпожи. Формально у него не будет повода отказать. А я я получу возможность хоть немного тебя оберегать.

Я посмотрела в его светлые, лучащиеся преданностью глаза. Джимми был в моей жизни с самого детства, став для меня гораздо большим, чем просто наставником или телохранителем сестры. Он был моим единственным якорем в океане безумия.

— Я буду ждать тебя, — прошептала я, вглядываясь в его лицо.

Без его негласной поддержки я вряд ли выжила бы в застенках отчего дома. Наверное, просто сошла бы с ума от одиночества и постоянной, гложущей боли. А теперь, зная, что его щит снова окажется где-то поблизости, я впервые за долгое время почувствовала, как в груди становится легче — будто тяжёлый камень наконец сдвинулся с сердца.

Джимми коротко кивнул на прощание, собираясь уходить, но в последний миг не выдержал. Он резко обернулся и порывисто сгрёб меня в охапку. В его глазах мелькнула острая боль предстоящей разлуки, смешанная с робким ликованием от мысли, что всё скоро может вернуться на круги своя.

— Нам пора, Эли. Верю, что наша следующая встреча не заставит себя ждать, — прошептал он, всё ещё не разжимая кольца рук, словно стремился напитаться моим теплом впрок. — Я буду писать. Обязательно. Каждый день, если потребуется.

— Я буду ждать твоих вестей, — тихо отозвалась я, чувствуя, как липкая тень одиночества уже снова подкрадывается к самому сердцу.

........

Мы расстались. Я вернулась в поместье, где тишина и пустота стали моими единственными сотрапезниками за ужином. Каэль так и не появился. Огромный дом казался ещё более безмолвным и отчуждённым, чем обычно, — словно сами стены затаили дыхание в ожидании чего-то неизбежного.

Позже, повинуясь привычке, которая уже почти превратилась в инстинкт, я направилась к его кабинету, как и было велено утром. Удивительно, как быстро шаги в это святилище строгости вплелись в ткань моей новой, выдуманной жизни. Будто визиты к нему стали неотъемлемой частью моего существования.

Мужчина сидел за столом, воплощая собой абсолютную невозмутимость. Безупречно спокойный, застывший в своей величественной мраморной маске, Каэль казался бесконечно далёким от мирской суеты. Он разительно контрастировал с живым, солнечным Джимми, но стоило мне лишь взглянуть на него, как сердце пропустило тяжёлый, гулкий удар — совсем не такой, как рядом с другом детства. Я невольно сжалась, уязвлённая собственной реакцией. Мне было тошно от того, что мой пульс ускоряется лишь в его присутствии. Надев маску ледяного безразличия, я опустилась на стул напротив него.

— В начале сентября мы отправимся в свадебное путешествие, — произнёс он, не отрываясь от бумаг. — Куда бы ты хотела поехать в наш «медовый месяц»?

Медовый месяц Очередная роскошная декорация. Очередной акт показухи для жадного до сплетен света. И всё же иллюзия отдыха манила обещанием хотя бы краткого покоя.

— К морю — осторожно предложила я, не зная, как эта простая, почти детская мечта отзовётся в его холодном сердце.

— Хорошо. Отправимся на остров Тарвелас, — он наконец поднял на меня взгляд. — Неделя отдыха. А затем — он указал на стопку писем, — выбери одно из приглашений. Отправься на бал или званый ужин. Тебе пора официально войти в высшее общество.

— Хорошо, — послушно отозвалась я, чувствуя, как круг игры смыкается вокруг меня всё плотнее.

— Как тебе спалось сегодня? — внезапно спросил он, и этот будничный вопрос мгновенно прилил кровь к моим щекам. Перед глазами невольно всплыли обрывки нашей ночной близости: шёлк пеньюара, обжигающий жар его кожи.

— Вполне спокойно, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал максимально беспристрастно.

— Рад это слышать, — в его тоне проскользнула едва уловимая нотка удовлетворения. — К слову, на острове планировка дома предполагает общие покои. Так что приготовься проводить ночи в моей компании.

Его слова прозвучали почти как изысканная пытка. Неужели мне суждено целую неделю быть невольной свидетельницей его пугающего совершенства? С одной стороны, созерцать его было истинным эстетическим наслаждением, усладой для глаз, в которой трудно себе отказать Но с другой — после вчерашнего безрассудства меня всё ещё жгло едкое чувство неловкости.

— Завтра отправляйся с Мари в город, — продолжил Каэль, возвращаясь к делам. — Тебе понадобится обновлённый гардероб. Платья, тонкие ткани, наряды для побережья Ни в чём себе не отказывай. Расходы меня не заботят.

Я не удержалась от лёгкой, почти дерзкой улыбки, решив немного подыграть его образу великодушного покровителя.

— Вы баснословно щедры, милорд, — пропела я, склонив голову в шутливом реверансе. — Начинаю ловить себя на мысли, что мне несказанно повезло стать вашей супругой.

Он лишь коротко кивнул, принимая мою шпильку с непоколебимым спокойствием.

— В таком случае, позвольте откланяться. Спокойной ночи.

Я покинула кабинет. Коридоры поместья встретили меня гулким безмолвием и глубокими тенями. Где-то в закоулках сознания всё ещё настойчиво звучало предупреждение Джимми: об осторожности, о коварстве Драконов, о том, что доверие — слишком дорогая валюта в этом доме.

Но в унисон с тревожным шёпотом друга в голове крепла иная, пугающе ясная мысль. Каэль — это воплощённая опасность, хищник, способный испепелить одним лишь взглядом. И в то же время — моя единственная опора, мой живой щит. Кто знает, кем он окажется в финале этой изощрённой игры: моим хладнокровным палачом или единственным истинным спасением

***

На следующее утро я впервые вышла в свет полноправной графиней Варн. Новый титул всё ещё непривычно горчил на языке, но я ощущала его вес в каждом случайном взгляде прохожих, в каждом подчеркнуто почтительном поклоне лавочников и стражников.

Я неспешно шла по залитым солнечным светом мостовым столицы, жадно впитывая тепло этого утра, словно отогревая душу, озябшую за долгие годы. Воздух города был густым и многослойным: он пах свежей ванильной сдобой из пекарен, сладковатым ароматом охапок цветов у флористов и тонкой золотистой пылью, которую лениво вздымали копыта проезжающих экипажей.

Поддавшись внезапному порыву, я позволила себе забыть о приличиях и накупила целую гору сладостей — для себя, для верной Мари и даже крошечный свёрток для Каэля. Мы с служанкой присели на скамью у прохладного мраморного фонтана и, весело переглядываясь, разделили ещё тёплую булочку с сочной клубничной начинкой. Мари светилась от простого, неподдельного счастья, а я вдруг поймала себя на оглушительной мысли: я жива. По-настоящему жива.

Позже начался настоящий марафон примерок. Я заходила в лучшие ателье столицы, где высокие зеркала в золочёных рамах отражали новую меня. Шёлк платьев холодил кожу, широкополые шляпы бросали загадочные тени на лицо, а изящные туфли и тёмные стёкла солнечных очков завершали образ таинственной аристократки. Я выбрала даже пару купальников для поездки на Тарвелас. Мой выбор был далёк от кричащей роскоши — я искала сдержанное благородство, которое не терпит суеты. Я не могла заставить себя бездумно транжирить чужое золото, но и излишняя скромность стала бы оскорблением для титула, возложенного на мои плечи Каэлем.

Люди узнавали меня. Толпа расступалась, кто-то отвешивал глубокие поклоны, самые смелые отваживались на тихое приветствие.

— Ваше Сиятельство, графиня Варн — шелестело за спиной, точно магическое заклинание.

Я отвечала вежливым кивком, безупречно держа осанку и рассыпая холодные, отточенные благодарности, но внутри каждый раз невольно вздрагивала. Это имя всё ещё сидело на мне как чужое, красивое, но пугающе ненастоящее платье.

Ближе к полудню, когда солнце достигло зенита и золотило шпили городских башен, мой взгляд зацепился за витрину скромной лавки старинных безделушек. Там, на выцветшей бархатной подложке под пыльным стеклянным куполом, покоился браслет — обманчиво простой, но необъяснимо притягательный. Крупные камни глубокого алого и мистического фиолетового оттенков вспыхивали под прямыми лучами, словно застывшие драгоценные слёзы.

Что-то в этом украшении отозвалось во мне внезапным, щемящим теплом. Цвета они слишком явно напоминали о Каэле. О его глазах, в которых полыхали опасные искры гнева, и о той сдержанной, первобытной силе, что дремала под ледяным панцирем его манер. Я долго смотрела на браслет, почти не мигая, пока в голове не родилась дерзкая, робкая мысль: «А что, если подарить его ему?» Не ради контракта, не для очередного акта в нашем спектакле, а просто от себя.

— Миледи, — раздался дребезжащий, мягкий голос старика-продавца, возникшего из полумрака лавки. — Желаете приобрести этот дар для своего возлюбленного?

Я невольно вздрогнула. Слово «возлюбленный» ударило наотмашь — слишком громкое, слишком живое, слишком невозможное. Словно кто-то посмел дать имя чувствам, которым было строго-настрого запрещено рождаться в моей груди.

— Я не уверена — прошептала я, чувствуя, как холодеют кончики пальцев. — Боюсь, он не оценит. Или вовсе сочтёт это ненужным хламом и выбросит.

Старик лишь понимающе покачал головой, и в его выцветших глазах затеплилась мудрая кротость.

— Любое подношение, сделанное от чистого сердца любимым человеком, принимается с великой радостью, дитя моё.

В том-то и крылась вся соль: «любимым человеком». А кто я для него? Всего лишь удачный пешка

— Этот браслет таит в себе не только красоту, — добавил антиквар тише, и его губы тронула таинственная улыбка. — Камни несут древнее плетение. Стоит лишь искренне пожелать, призвать всем сердцем — и вы окажетесь подле того, кто вам дорог. Или он явится к вам. Без сложных заклятий, без громоздких порталов. Только чистое намерение.

Я замерла в нерешительности. Трудно было представить, что Каэль когда-нибудь по-настоящему заскучает по мне или захочет прийти на мой зов. Но браслет словно гипнотизировал, притягивал к себе, умоляя коснуться граней камней.

Может быть, я всё же рискну. Может быть, сегодня вечером, когда тени удлинятся, я найду в себе смелость переступить порог его кабинета не с просьбой, а с подарком.

***

Решимость покинула меня, едва я переступила порог дома. Мысли кружили смятенным вихрем, точно осенние листья в преддверии шторма, не позволяя сделать и шага навстречу. Вручить этот дар лично, глядя в его пронзительные глаза, казалось задачей невыполнимой. Это выглядело бы слишком искренне, слишком беззащитно. Ведь этот браслет был чем-то живым, пульсирующим, а не просто очередной дорогой безделушкой для поддержания имиджа перед публикой.

В итоге я доверила свои чувства бумаге. Письмо вышло коротким, подчеркнуто сдержанным, почти сухим — я намеренно вытравливала из него лишнюю теплоту, стараясь возвести стену между собой и собственной уязвимостью.

«Увидев этот браслет, я невольно вспомнила о вас и не смогла пройти мимо. Вы не обязаны его носить. Если он придётся вам не по вкусу — распорядитесь им как угодно. И, прошу, попробуйте сладости. Они удивительно хороши».

Я бережно упаковала браслет, приложила записку и свёрток с десертами в небольшую коробку. Передавая подношение Абию, я попросила оставить его в кабинете или личных покоях Каэля. Тот факт, что хозяин поместья ещё не вернулся, принес мне мимолетное облегчение. Стало легче дышать, легче притворяться перед самой собой, будто не произошло ничего из ряда вон выходящего.

Вечером, спускаясь к ужину, я чувствовала, как внутри всё дрожит от натянутого ожидания. Слуги бесшумно порхали по столовой, расставляя приборы и наполняя пространство ароматами изысканных блюд. Я заняла своё привычное место, отчаянно стараясь казаться отстраненной и невозмутимой. Было бы верхом наивности надеяться, что он вообще обратит внимание на мой жест

И тут створки дверей разошлись.

Он вошел — как и всегда, воплощение уверенности и мрачного достоинства. В Каэле таилась какая-то опасная, почти звериная красота: сплав сокрушительной силы и вековой тайны, который магнетически притягивал взгляд. Повинуясь безотчётному порыву сердца, я первым же делом скользнула глазами к его рукам.

Дыхание перехватило, а мир вокруг на мгновение замер.

На его левом запястье, контрастируя с белизной манжеты, таинственно мерцал браслет.

Мой браслет.

Он принял его. И, вопреки всем моим страхам, надел. Подарок не канул в бездну стола, не был отброшен с холодным пренебрежением. Он был на нём. И это простое, обезоруживающее зрелище согрело меня изнутри сильнее любого каминного пламени. Сердце пустилось вскачь — нежданно, неумолимо, разбивая вдребезги мои попытки казаться безучастной.

Каэль занял своё место во главе стола, и его взор мгновенно отыскал мой. В алых глубинах его глаз не было и тени привычной насмешки — лишь бездонное спокойствие. И нечто ещё. Нечто мягкое, почти ласковое, чего я никогда не чаяла там встретить.

— Благодарю за подарок, Элиара, — произнес он, и на его губах расцвела едва уловимая улыбка. Настоящая. Тёплая. Живая.

— Рада, что он пришелся вам по душе, — отозвалась я. К моему удивлению, голос остался твёрдым, хотя кончики пальцев мелко дрожали под столом.

Он чуть подался вперед, сокращая пространство между нами и не разрывая зрительного контакта. Рубин на его запястье вспыхнул в свете канделябров, точно капля свежей крови.

— Как подношение от моей жены могло оставить меня равнодушным? — негромко спросил он, и в его интонациях проскользнула вкрадчивая бархатистость. — Но я был бы несказанно рад, если бы в следующий раз ты нашла в себе смелость вручить его мне лично.

В груди что-то болезненно и сладко дрогнуло. Разум твердил: это лишь безупречная вежливость, часть сценария, искусная игра Но браслет упрямо мерцал на его руке, а его взгляд, лишённый льда, был пригвожден ко мне.

— Хорошо, — я позволила себе открытую улыбку, стараясь унять трепет в душе. — В следующий раз я непременно буду вручать все подарки лично в ваши руки.

Глава 17. Мелководье и бездна

1 сентября.

Чемодан я собрала ещё накануне вечером. Он выглядел почти игрушечным и совсем не соответствовал статусу жены графа: пара невесомых платьев, два купальника да широкополая соломенная шляпа. Мари настояла, чтобы я взяла с собой отрез тончайшей ткани, похожей на застывшее облако, — уверяла, что без такого парео на пляже просто не обойтись.

Мы отправлялись к морю. Путь лежал на магическом экспрессе, который обещал домчать нас до побережья всего за пять часов. Признаться, ночь выдалась беспокойной. Сон упорно не шёл, вытесняемый сладким предвкушением. Я пыталась вообразить устройство этого чудо-поезда, гадала, чем займу себя в дороге и предложат ли нам завтрак. Но больше всего мысли занимал сам океан. Прежде я видела бушующие волны лишь на пожелтевших страницах старых книг, и теперь мне было до дрожи, до нестерпимого зуда в ладонях необходимо увидеть его воочию, коснуться солёной воды и раствориться в ней.

Именно эта жажда чуда помогла мне легко вскочить с постели, когда Мари пришла будить меня в предрассветных сумерках. Горничная ловко дополнила мой скромный багаж парой мелочей, помогла затянуть шнуровку корсета, и мы тихо покинули ещё спящий особняк.

Каэль уже ждал у кареты. Ни лишних слов, ни дежурной улыбки — лишь сухой, едва заметный кивок, признающий моё присутствие. Путь до вокзала занял не больше получаса, и вскоре к платформе, окутанный сизым паром, плавно причалил состав. Серебристый, стремительный, он казался воплощением детской сказки, где возможно любое волшебство.

Нас проводили в отдельный вагон. Едва за проводником закрылась дверь купе, мы остались вдвоём; Мари и Абия разместились в соседнем секторе. Дракон, не теряя времени, углубился в чтение увесистого тома, отгородившись от мира плотными страницами. Я же, затаив дыхание, прильнула к широкому окну, заворожённо наблюдая, как перрон медленно уплывает назад.

Сначала пейзажи за стеклом были привычными: мелькали центральные площади, затягивали в лабиринты узкие улочки, которые постепенно сменялись широкими проспектами богатых кварталов с их величественными особняками. Но внезапно состав дрогнул, и мы плавно оторвались от земли, поднимаясь в прозрачную лазурную высь. От неожиданности я невольно охнула. Уши мгновенно заложило, будто их плотно заткнули ватой; резкая боль заставила меня поморщиться, однако вскоре неприятное ощущение притупилось. Мир вокруг стал звучать глухо, словно я оказалась под толщей воды.

Заметив моё замешательство, Каэль поспешил успокоить:

— Это естественная реакция на высоту. Как только мы начнём снижение, а возможно и раньше, слух придёт в норму.

Впрочем, заложенные уши волновали меня меньше всего. Я не могла оторвать взгляда от расстилавшегося внизу полотна: изумрудные пятна лесов и полей стремительно проносились под нами, а тонкие извилистые речушки казались небрежными росчерками синих чернил на зелёной бумаге. В какой-то момент прямо под вагоном проплыл клин перелётных птиц, и это зрелище внезапно всколыхнуло в памяти день моей первой свадьбы Тот самый день, когда Белый Дракон похитил меня прямо от алтаря, приняв за Вивьен.

Я невольно покосилась на мужа. Словно почувствовав мой взгляд, Каэль отложил книгу и вопросительно поднял брови. Я лишь улыбнулась и слегка качнула головой.

— Просто вспомнился день, когда вы меня похитили, — тихо произнесла я. — Правда, тогда мне было не до красот: перед глазами всё кружилось, ничего не разглядеть. Да и кажется, пара птиц едва не врезалась в меня, а мошки то и дело залетали то в нос, то в рот Но сейчас я вижу, что вид отсюда и впрямь завораживает.

Я отвернулась от окна и встретилась с ним взглядом. Его губы были плотно сжаты.

— Слишком уж весело ты об этом рассуждаешь, — заметил он, переводя взор на бескрайний небосвод за стеклом.

— В тот день вы стали моим чудом, о котором я так неистово молила, — ответила я с искренней, светлой улыбкой. Каэль резко повернулся ко мне, явно не ожидая подобного признания. — Иначе мне пришлось бы скрепить союз поцелуем с тем зловонным стариком. Знай я наперёд, что вы украдёте меня и подарите ту жизнь, которая у меня есть сейчас, я бы сама покорно подставила руки под ваши когти. Так что нет, я не могу вспоминать об этом с грустью.

Я вновь обратилась к плывущим за окном облакам, но кожей ощущала на себе пристальный, тяжёлый взгляд. Этот взгляд был настолько изучающим и напряжённым, что я не выдержала и обернулась:

— Что-то не так?

— Порой тебя чертовски сложно понять, — только и обронил он.

— Взаимно, — хмыкнула я в ответ.

Мужчина уже разомкнул губы, собираясь что-то добавить, но в этот момент в дверь купе деликатно постучали — принесли обед.

***

За пять часов полёта бесконечные небесные пейзажи успели слегка примелькаться, но я всё равно упрямо не отводила взгляда от окна. Каэль больше не проронил ни слова, окончательно отгородившись от меня плотными страницами своей книги.

Наконец состав начал плавное снижение. Внизу раскинулось бескрайнее плато, усыпанное диковинными, вызывающе яркими цветами. А в следующее мгновение поезд на полном ходу нырнул в самое чрево горы. Внутри туннеля стены мягко пульсировали призрачным синим свечением магических кристаллов. Но стоило нам вырваться наружу, как я невольно зажмурилась от хлынувшего в купе ослепительного света.

Когда же я решилась разомкнуть веки, сердце пропустило удар.

Океан.

Он лежал передо мной — огромный, живой, неукротимый. От этой ревущей, дышащей бездны меня отделяло лишь тонкое стекло окна и узкая полоска золотистого песка. Вода сияла такой пронзительной, почти нереальной лазурью, что глаза невольно заслезились. Солнечные блики плясали на поверхности, словно тысячи рассыпанных драгоценных камней, а волны с ленивой мощью накатывали на берег, оставляя за собой белоснежную пену.

Грудь сжало сладкой, почти болезненной теснотой. Я прижалась лбом к прохладному стеклу, не в силах отвести взгляд. Всё внутри меня дрожало. Это был не просто океан из книг. Это была свобода. Живая, солёная, бесконечная. Та самая стихия, о которой я тайком мечтала долгие годы. Теперь она была здесь — совсем близко. Я почти чувствовала, как солёный ветер уже касается моей кожи, как прохладная вода обнимает щиколотки, как шум прибоя заглушает все тревоги и страхи.

Сердце колотилось часто и горячо. В горле стоял комок — смесь восторга, щемящей тоски по всему, чего я никогда не имела, и внезапной, пьянящей радости. Мне хотелось распахнуть окно, высунуться наружу и закричать от переполнявших чувств. Закричать так, чтобы этот древний океан услышал меня и ответил.

Спустя полчаса состав мягко замер у перрона королевства Келарис. Это был настоящий край вечного лета — утопающий в густой изумрудной зелени и пропитанный солёным дыханием моря. Я бесконечно много читала об этом месте и не раз тайком подслушивала восторженные рассказы Вивьен её подругам: сестра часто сбегала сюда, когда в наших землях воцарялась суровая зима. Королевство цветущих деревьев, домов, инкрустированных перламутровыми ракушками, и вечного, усыпляющего шёпота прибоя.

Я вышла из вагона и глубоко вдохнула влажный, тяжёлый воздух полной грудью. Он наполнил меня новой, трепещущей жизнью. Глаза всё ещё слегка щипало — то ли от яркого света, то ли от подступивших слёз счастья. Нас уже ждала уютная открытая карета, которой предстояло доставить нас к причалу. Оттуда небольшая лодка унесёт нас на остров Тарвелас — крошечный уединённый клочок суши, где редко ступает нога чужака. Именно там, по словам Каэля, и стоял наш дом — прямо у самой кромки воды.

А я я уже знала, что впервые в жизни по-настоящему прикоснусь к мечте.

***

Как только лодка мягко ткнулась носом в берег, я с облегчением выдохнула и спрыгнула прямо на раскалённый песок. Ступни, ещё влажные от морских брызг, мгновенно облепило золотистой крошкой. Пока нас везли к острову, я не удержалась: перекинула ноги за борт и погрузила их в податливую прохладу волн. Этот спасительный холод был единственным, что защищал от дурманящего зноя, от которого даже под плотным навесом палубы кружилась голова.

До самой виллы я дошла босая. Приходилось быстро перебирать ногами и смешно подпрыгивать — песок обжигал кожу, словно живые угли, но эта боль была ничтожной по сравнению с бушевавшим внутри восторгом.

Вилла встретила нас ослепительно белыми стенами и огромными окнами, распахнутыми настежь навстречу морскому бризу. Они впускали внутрь густой аромат водорослей, соли и свежей прохлады. Мы поднялись в нашу спальню, где тонкие белоснежные занавески легонько колыхались, словно приветственно махали нам. Комната дышала светом и простором: широкая кровать на изящных резных ножках, гора мягких подушек и благословенно холодный пол под ногами. А главное — панорамный вид на бесконечный океан, который манил и завораживал.

Пока Абий заносил чемоданы, а Мари ловко разбирала вещи, я замерла у окна, не в силах отвести взгляд от горизонта. Тишину за спиной нарушил низкий, спокойный голос Каэля:

— Ты хочешь сразу к морю или сначала отдохнёшь?

— К морю, — отозвалась я почти мгновенно. Слишком много лет я видела эту синеву лишь в снах, чтобы теперь променять её на дневной сон.

— Тогда переодевайся и пойдём, — коротко кивнул он и вышел, оставляя меня наедине с лихорадочным предвкушением.

Недолго думая, я приняла из рук Мари купальник глубокого лилового цвета, а поверх набросила ту самую полупрозрачную накидку. Не дожидаясь помощи, схватила с тумбочки широкополую соломенную шляпу и поспешила наружу, съедаемая нетерпением.

Каэль ждал у невысокой калитки. На нём были свободные светлые шорты и тонкая белая рубашка, открывавшая сильные руки. Голову венчала точно такая же шляпа, как и у меня. Я попыталась прошмыгнуть мимо, стремясь как можно скорее оказаться у кромки прибоя, но он властным, но мягким жестом преградил мне путь. Забрал у меня шляпу и сам аккуратно надел её мне на голову, слегка поправив поля.

— Не снимай, — произнёс он тоном, не терпящим возражений. — Здешнее солнце беспощадно, а ты бледная, как луна.

Я лишь покорно кивнула. Пусть говорит что угодно — лишь бы скорее оказаться в воде. Мы вышли за пределы виллы. Я почти бежала впереди, вновь обжигая пятки о горячий песок, а Каэль размеренно следовал за мной. Позади, нагруженные сумками и полотенцами, чинно шли Мари и Абий.

И вот — первый шаг.

Прохладная лазурь коснулась моих щиколоток, и по всему телу мгновенно рассыпались колючие, сладкие мурашки. Я замерла, едва дыша. Это было не просто прикосновение воды. Это было прикосновение к мечте, которую я вынашивала годами в холодных, душных стенах дома Ванстенов.

Океан обнял мои ноги ласково и властно одновременно — прохладный, солёный, живой. Каждая волна, накатывающая на берег, словно шептала: «Ты здесь. Ты свободна». Сердце заколотилось часто и неровно, в горле встал горячий комок. Глаза защипало — то ли от яркого света, то ли от подступивших слёз. Я прикусила губу, чтобы не всхлипнуть от переполнявшего меня чувства.

Это был момент, которого я ждала всю жизнь. Момент, когда мир наконец-то стал шире, чем четыре стены и страх. Момент чистой, почти детской радости, смешанной с щемящей горечью всего того, чего у меня никогда не было раньше.

Не теряя ни секунды, я двинулась глубже. Почти сразу соль начала слегка покусывать ещё не до конца затянувшиеся рубцы. Боль была терпимой, почти незаметной на фоне захлестнувшего меня восторга, но в душу всё равно закралась горькая мысль: даже в этот идеальный миг проклятые Ванстены умудрились оставить свой след.

Желая заглушить воспоминания, я упрямо шагала вперёд, пока вода не достигла талии. Глубокий вдох — и шрамы на животе отозвались резким жжением. Я замерла, опустив взгляд на свои руки, которые пострадали от отцовской указки больше всего. Изуродованная кожа казалась здесь особенно чужеродной — грубой и уродливой в этой кристально чистой воде.

Внезапно тяжёлая и тёплая ладонь легла мне на плечо. Я вздрогнула и обернулась, встретившись с внимательным, сосредоточенным взглядом Каэля.

— Унеслась, словно лань, — хмыкнул дракон, прищурившись от яркого солнца. — Ты ведь даже плавать не умеешь. К чему такая спешка?

Я невольно задержала взгляд на его обнажённой широкой груди, по которой играли живые блики света, перекатываясь с каждым движением. Сердце предательски дрогнуло. Спохватившись, я резко отвернулась к горизонту, чувствуя, как щёки предательски теплеют.

— Не думаю, что это великая наука, — буркнула я.

— Наука невелика, — согласился он, в голосе скользнула лёгкая усмешка, — но и не так проста, как кажется на первый взгляд. Учись пока на мелководье, Элиара. И не смей соваться на глубину.

Я не удостоила его ответом и решительно двинулась дальше. Мне было жизненно необходимо уйти подальше от его проницательного взгляда — хотя бы на несколько метров, — чтобы наконец опустить израненные руки в солёную воду и не зашипеть от боли у него на глазах.

Далеко уйти не удалось.

Позади раздался резкий всплеск. Я обернулась — Каэля на прежнем месте уже не было. А когда вновь повернула голову вперёд, едва не уткнулась носом в ту самую широкую, блестящую от воды грудь. Мужчина возник передо мной внезапно, словно материализовался из воздуха, полностью заслоняя палящее солнце. Влажные волосы он небрежно зачесал назад, и вокруг его головы вспыхнул сияющий ореол, отчего глаза казались ещё ярче и опаснее — два глубоких, завораживающих омутa.

— Я, кажется, только что предупредил: не отходить далеко, — произнёс он хмуро, но в глубине зрачков мелькнула тень непривычной тревоги. — У меня нет ни малейшего желания выуживать тебя со дна, если вздумаешь тонуть.

— Всё будет хорошо, — упрямо бросила я, стараясь выровнять сбившееся дыхание. — Я примерно понимаю, как нужно держаться на воде.

— «Примерно понимать» и «уметь» — две большие разницы, — отрезал Каэль. — Оставайся здесь и попробуй.

Спорить было бессмысленно. Стиснув зубы, я медленно погрузила руки в воду. Соль мгновенно впилась в шрамы раскалёнными иглами, но я выдержала, не позволив ни одному мускулу на лице дрогнуть. Затем присела глубже, уходя в лазурь по самое горло. Подогнув ноги, почувствовала, как вода мягко выталкивает тело вверх, но стоило расслабиться — и меня неумолимо потянуло ко дну. Пришлось инстинктивно загребать ладонями, отчаянно борясь за равновесие.

На удивление, выходило вполне сносно.

Каэль опустился в воду напротив меня, его мощное тело легко и естественно легло на поверхность.

— Ну, поплыли, — скомандовал он тихо.

Я увидела, как его сильные ноги плавно всплыли, а широкая спина распласталась под водой. Одним мощным гребком он поднял небольшую волну, которая ощутимо качнула меня, и грациозно заскользил в сторону, разрезая лазурь словно нож.

Я попыталась повторить его движения: позволила ногам оторваться от дна и легла грудью на воду. Но совладать с собственным телом оказалось куда сложнее, чем выглядело со стороны. Грудь то и дело норовила уйти вниз, а бёдра, наоборот, упрямо выталкивало наверх. Прежде чем я разобралась в этой странной механике, успела изрядно нахлебаться горькой морской воды.

Однако с каждым новым гребком движения становились увереннее. Когда я пару раз без особого труда доплыла до берега и обратно, в груди неожиданно вспыхнул азарт. Мелководье было покорено. И я, не раздумывая, направилась в сторону манящей бездонной синевы.

Но даже этой маленькой вольности мне не позволили. Стоило мне отплыть всего на фут дальше невидимой границы, как крепкая ладонь стальным кольцом обхватила мою лодыжку и резко остановила. Ноги коснулись песчаного дна, а над самым ухом раздался низкий, рокочущий голос:

— И куда это мы собрались? Ты едва научилась держаться на воде, а уже метишь в открытое море. Плавай здесь.

Я выразительно закатила глаза, молясь, чтобы он этого не заметил, и, не ответив ни слова, поплыла обратно к берегу. Каэль же, как ни в чём не бывало, мощными гребками разрезал лазурную гладь, уходя всё дальше в море. Совершенно нечестно.

Вдоволь натешившись солёной прохладой, я наконец вышла на берег и блаженно растянулась на расстеленном покрывале. Тёплые капли медленно стекали по коже, а солнце нежно ласкало её, оставляя после себя обволакивающее, почти сонное тепло. Я прикрыла глаза, полностью растворяясь в убаюкивающем ритме прибоя и лёгком шелесте волн.

Мне казалось, я могла бы пролежать так целую вечность, позволяя солнечным лучам скользить по плечам, словно тончайшему шёлку. Но внезапно на лицо легла плотная прохладная тень.

Приоткрыв один глаз, я увидела над собой Каэля. Он стоял, уперев руки в бока, и смотрел на меня сверху вниз с тем самым выражением, от которого у меня всегда начинали нервно подрагивать пальцы.

Ну что ещё не так?..

— Ты кремом воспользовалась? — в голосе Каэля прозвучали строгие, почти отеческие нотки.

Я лениво приподнялась на локтях, щурясь от слепящего солнечного света:

— Каким ещё кремом?

Он тяжело, почти сокрушённо вздохнул.

— Защитным. От солнца.

— А зачем? — я искренне не понимала, в чём проблема.

— Ты сгоришь, Элиара. У тебя слишком бледная и нежная кожа, — пояснил он, не сводя с меня пристального взгляда. — Потом будешь мучиться.

«Сгорю?!» В голове мгновенно вспыхнула тревожная картина: неужели здешнее светило настолько беспощадно, что способно испепелить человека за считанные часы? Но ведь раньше всё было в порядке

Каэль, уловив моё явное замешательство, коротко усмехнулся уголком губ.

— Не в буквальном смысле. Кожа просто станет пунцовой, горячей и болезненной. Поверь, ощущения те ещё. Мари, нанеси ей крем.

— Но я же всё равно почти не чувствую боли — попыталась возразить я.

— Это не отменяет того, что будет крайне некомфортно.

Горничная возникла рядом бесшумно, словно материализовалась из тёплого воздуха. Её лёгкие, чуткие пальцы принялись аккуратно втирать в мои плечи и спину прохладную, нежно пахнущую эмульсию с лёгким ароматом кокоса и ванили.

Каэль тем временем сам наносил защитное средство на свои широкие плечи. Я поднялась, вытерла ладони о край мягкого полотенца и, сделав робкий шаг к нему, несмело протянула руки:

— Позволь, я помогу тебе со спиной.

Он молча передал мне флакон, не проронив ни слова. Я расценила это как молчаливое согласие. Мои пальцы, всё ещё хранившие прохладу морской воды, коснулись его горячей, гладкой кожи. Под ладонями перекатывались тугие, мощные мышцы — напоминание о скрытой в нём первобытной силе хищника. И всё же сейчас он был непривычно спокоен, почти расслаблен.

Закончив, я вновь опустилась на покрывало. Солнце ласково щекотало щёки, шаловливый морской ветерок перебирал влажные пряди волос, и на душе медленно разливалось редкое, почти забытое чувство глубокого, светлого умиротворения.

Позже я предприняла ещё одну попытку покорить морскую стихию. Разумеется, под неусыпным и тяжёлым взором дракона — он явно считал своим долгом следить, чтобы я не отправилась на дно из-за собственной самонадеянности. И снова мне было милостиво дозволено плескаться лишь у самого берега. Каэль же, словно в насмешку, уходил всё дальше в открытое море, легко и мощно разрезая волны, каждым движением подчёркивая ту бездну, что разделяла нас — и в умении плавать, и в самой жизни.

К вечеру мы вернулись в дом. На просторной террасе нас уже ожидал изысканный ужин: лёгкие закуски, россыпи спелых экзотических фруктов и прохладные напитки в запотевших хрустальных бокалах. Всё вокруг казалось ожившей сказкой. Каэль ужинал в привычном молчании, но взгляд его, устремлённый куда-то за горизонт, был необычайно задумчив и далёк.

— Если у тебя есть желание, — произнёс он наконец, отставляя бокал с золотистой жидкостью, — завтра мы могли бы отправиться на экскурсию.

Я мгновенно оживилась, чувствуя, как внутри вспыхивает радостный, почти детский азарт:

— Хочу! Конечно, хочу!

Он протянул мне несколько глянцевых брошюр, разложенных веером в его руке. Перед глазами запестрели заманчивые заголовки: «Тропический рейд по джунглям», «Забытые пещеры хрустальных слёз», «Сафари к диким обитателям юга», «Подводная магия: погружение в масках», «Королевская рыбалка» и «Тайны старого города».

Я сглотнула, чувствуя, как глаза разбегаются. Сердце затрепетало в груди — каждая из этих историй манила, обещая приключения и то самое чудо, которого мне так отчаянно не хватало все эти годы.

— Тебе не обязательно ограничивать себя чем-то одним, — мягко добавил Каэль, словно прочитав мой восторг по лицу. — Мы можем посетить всё, если ты того пожелаешь.

Я подняла на него взгляд, полный робкой, трепетной надежды.

— Правда?.. — сорвалось с губ едва слышным шёпотом.

Он коротко кивнул, и я готова была поклясться, что уголки его губ на мгновение дрогнули в подобии тёплой улыбки.

— Правда. Но на завтра выбери что-то одно. Начнём постепенно.

Я на мгновение задумалась, не сводя заворожённого взгляда с ярких обложек. Пальцы нерешительно коснулись глянцевой бумаги, выбирая между множеством неизведанных и прекрасных миров.

— Пожалуй обзорная экскурсия по городу, — наконец произнесла я. — Думаю, с этого стоит начать.

— Хорошо, — коротко кивнул Каэль, и мне показалось, что в тени его светлых ресниц промелькнул лёгкий отблеск одобрения.

***

После ужина мы вернулись в наши покои. Каэль галантно распахнул дверь, пропуская меня вперёд в прохладную тишину комнаты, где ночной бриз уже успел напитать воздух густым ароматом соли и моря.

— Завтра, когда закончим с городскими улочками — начал он, небрежным ленивым движением растягивая рубаху, — мы могли бы заглянуть и в джунгли. Говорят, в самую чащу пускают только с опытным проводником, но здешние дикие сады стоят того, чтобы их увидеть.

— Хорошо, — отозвалась я с кроткой улыбкой, за которой пыталась спрятать волнение. В воображении уже расцветали яркие картины: я пробираюсь сквозь изумрудный полумрак, где с исполинских деревьев свисают тяжёлые лианы, а экзотические цветы дурманят сладким, почти пьянящим ароматом.

Я поспешила переодеться ко сну, изо всех сил стараясь не смотреть в его сторону. Но даже не глядя, кожей ощущала его подавляющее, магнетическое присутствие. Каэль уже устроился на своей половине огромной кровати. Полуобернувшись ко мне спиной, он держал в руках раскрытую книгу и неспешно, размеренно переворачивал страницы.

Я осторожно легла рядом, стараясь занять как можно меньше места на своей стороне.

Мне отчаянно хотелось говорить. О чём угодно — лишь бы заполнить эту звенящую, почти осязаемую пустоту комнаты. Не знаю, виной тому была магия уединённого места или наша близость в полумраке, но тишина становилась почти невыносимой. Вот уже третий месяц я делю с ним кров. Он — мой муж. Тот самый Белый Дракон, Каэль Древарн, наследник престола Сама мысль об этом до сих пор с трудом укладывалась в голове.

В этот миг во мне проснулось жадное, почти болезненное любопытство. Нам суждено ещё долго идти рука об руку, так почему бы не узнать его по-настоящему? Мне было интересно всё: его детство, горькая тайна выживания, когда весь его род считали стёртым с лица земли. Я жаждала понимания, но страх крепко сковывал язык. А что, если он отмахнётся? Холодно отвернётся, не желая впускать меня в свою душу? «Я спрошу, — пообещала я себе. — Обязательно. Но не сегодня. Может быть, в последний вечер нашего побега к морю».

Но тишину нарушил сам Каэль. Его голос прозвучал едва слышным шёпотом, однако каждое слово отозвалось во мне тяжёлой, гулкой каплей.

— Твои шрамы — он помедлил, и я почувствовала, как его взгляд скользит по моей спине. — Они и вправду больше не болят?

Я медленно повернулась к нему. Ещё как болят. До сих пор. Просто со временем эта боль переродилась, стала привычной, почти неотъемлемой частью меня. Но она никуда не исчезла. Признаться в этом я не могла. Слабость была роскошью, которой меня обделила судьба, и я не собиралась преподносить её ему на серебряном блюдечке.

— Не болят, — ответила я, заставив себя мягко улыбнуться.

Он смотрел мне прямо в глаза — пристально, глубоко, будто пытался прочесть истину в изгибе ресниц. И, кажется, находил её там, вопреки моим словам.

— Я знаю, что ты лжёшь, — негромко произнёс он. — Я вижу, как ты едва заметно жмуришься, как вздрагиваешь от случайного прикосновения к старым рубцам. Я всё замечаю, Элиара. Понимаю, ты боишься жалости. Это мерзкое чувство — ловить на себе сочувственные взгляды. Я не осуждаю твою гордость, но я не могу смотреть на тебя иначе. Мне больно видеть эти следы не потому, что они тебя портят. А потому, что они — эхо того ужаса, через который тебе пришлось пройти. Я не представляю, как ты это вынесла. И, возможно, никогда не узнаю.

Он замолчал. Воздух в комнате словно стал плотнее, тяжелее, мешая свободно дышать. Я тоже не находила слов.

— Ты стремишься быть безупречной в нашей игре: притворяться, блистать, играть роль счастливой невесты. Делай это на людях, если нужно. Но когда мы наедине прошу, не лги мне. Ты ведь по натуре прямолинейна. Почему же ты так боишься признаться в собственной боли?

Я слушала его и терялась. Не он ли ещё недавно требовал от меня строгого соблюдения этикета и холодной дистанции? А теперь просит искренности Понять его порой было труднее, чем разгадать древнее, полузабытое заклинание.

— Потому что эта боль — только моя, — выдохнула я, и в голосе против воли зазвенел холод. — Исключительно моя. Вы здесь ни при чём. Мне незачем делиться тем, что не изменит самой сути вещей.

— Я твой муж, — веско уронил он, словно этот простой факт должен был стать незыблемой стеной, способной остановить любые мои возражения.

— Только на бумаге, — парировала я, не давая ему развить мысль. — Не стоит обременять себя заботой обо мне лишь потому, что так написано в сухих строчках контракта. Мне не нужна жалость — ни ваша, ни чья-либо ещё. Всё, что происходит между нами, — всего лишь игра. Ваша, моя Так давайте же не будем выходить за рамки отведённых нам ролей.

— Но пока этот союз остаётся в силе, пусть даже скреплённый лишь магией, — голос Каэля обрёл пугающую твёрдость закалённого металла, — я не позволю никому причинить тебе вред. И я буду заботиться о тебе, сколько бы ты ни отнекивалась.

— Зачем? — прошептала я, чувствуя, как вопрос вырывается наружу вместе с давно затаённым страхом. — Зачем вам это нужно?

Каэль едва заметно усмехнулся одними уголками губ. В этой усмешке не было привычного высокомерия — лишь тихая, почти грустная ирония.

— Считай это моей эгоистичной прихотью. Ты ведь обязана подчиняться моим распоряжениям, не так ли? В таком случае, вот тебе приказ: принимай мою заботу. Даже если она кажется тебе несносной и ненужной.

Я смотрела на него, пытаясь разгадать этот сложный, противоречивый шифр. Он произносил странные вещи. С одной стороны — холодный расчёт и голые факты, с другой — в каждом слове сквозила необъяснимая горечь и искреннее, почти отчаянное желание защитить.

Я медленно покачала головой:

— У вас весьма причудливые капризы, господин — Я встретилась с ним взглядом, пытаясь нащупать дно в этой тёмной, багровой бездне его глаз. — Иногда кажется, что вы сами пребываете в разладе с собой. То я вызываю у вас лишь раздражение, то вы внезапно стремитесь стать моей тенью и защитником.

— Одно другому ничуть не мешает, — хмыкнул он, возвращаясь к своему обычному невозмутимому тону.

— Что ж будь по-вашему. Только не переусердствуйте в своем рвении, — я вновь опустилась на подушки, уставившись в белизну потолка, по которому плясали тени от ночника. — Мне бы очень хотелось, чтобы к моменту расторжения нашего брака я могла отпустить вас с лёгким сердцем. А не с чем-то что будет в клочья рвать мне душу.

— Хочешь сказать, что способна влюбиться в меня? — в уголке его губ промелькнула едва уловимая полуулыбка, граничащая с мягкой, почти ласковой насмешкой.

Я медленно повернула голову, вновь встречаясь с его пристальным, пронизывающим взглядом.

— А разве это немыслимо? — равнодушно пожала я плечами, пряча за этим жестом внутреннее смятение. — У вас безупречная внешность и властный, несгибаемый характер. Вы умеете проявлять доброту, хоть и прячете её за стеной, выстроенной до небес. Вы способны ранить но и защитить. Любая женщина могла бы пасть жертвой такого обаяния. Возможно, и я когда-нибудь Ведь нам суждено прожить бок о бок ещё два с половиной года.

Я на мгновение замолчала, подавляя подступивший к горлу тугой ком. Взгляд невольно скользнул вниз, к тонким складкам белоснежной простыни, которую я сжимала пальцами так сильно, что костяшки побелели.

— Я не напрашиваюсь на вашу опеку. Не ищу особого внимания. И уж точно не жажду любви. В конечном счёте, всё это предназначено не мне Я знаю своё место, и готова и дальше безукоризненно исполнять любую роль, которую мне отведут. Но прошу об одном: давайте придерживаться сценария. Потому что в итоге страдать буду только я. А я больше не хочу боли. С меня достаточно.

Тишина затянулась, густая и тяжёлая. Я уже решила, что он оставит мою тираду без ответа, но внезапно в полумраке комнаты раздался его низкий, размеренный голос:

— Как скажешь Однако ты сама заметила: впереди у нас ещё немало времени. Быть может, мы станем не просто союзниками по расчёту, а друзьями? Ты не против такого союза?

Я невольно улыбнулась.

— Я совсем не против того, чтобы быть вашим другом.

— В таком случае, прекрати это официальное «вы». Зови меня просто по имени, — добавил он с лёгкой, лукавой усмешкой.

— Хорошо, — кивнула я, чувствуя, как с сердца медленно спадает тяжёлый невидимый груз.

— Имя — вкрадчиво подсказал он, чуть прищурив рубиновые глаза.

Я вздохнула, не в силах скрыть лёгкую нотку кокетства в голосе:

— Хорошо Каэль.

— Вот так-то лучше, Элиара. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — прошептала я, поудобнее устраиваясь на подушке и закрывая глаза под мерный, убаюкивающий шёпот океана.

Глава 17.1. Вечное лето.

Эту главу можно смело пропустить — она не влияет на сюжет или отношения героев. Это просто небольшая зарисовка об отпуске Эли. Изначально я хотела её вырезать, но всё же решила оставить. Чуть позже, я обязательно её доработаю, уберу лишнее и всё же добавлю в неё необходимых деталей, что бы она не была уж слишком плоской и нудной.

----

***

Утро началось слишком рано и слишком нежно. Я ещё не успела толком проснуться, когда почувствовала лёгкое прикосновение к плечу и услышала низкий, спокойный голос Каэля:

— Элиара, пора вставать. Нас ждёт город.

Я резко села на кровати, моргая от яркого света, заливавшего комнату. Семь часов. В голове ещё крутились обрывки вчерашнего разговора, но солнце, уже высоко стоявшее над морем, быстро прогнало остатки сна. Сегодня начинался наш первый настоящий день в Келарисе.

После лёгкого завтрака — свежих фруктов, тёплых лепёшек с мёдом и ароматного чая — мы спустились к причалу. Нас уже ждали Абий и Мари. Мы сели в белоснежную лодку. Когда двигатель мягко заурчал и судно отчалило от нашего тихого островка, я невольно подалась вперёд, вцепившись пальцами в борт. Ветер ударил в лицо, разметав волосы, и сердце заколотилось чаще.

А потом город появился внезапно — Селарин, столица Келариса, расцвёл передо мной во всей своей ослепительной красе. Белоснежные здания с терракотовыми крышами спускались террасами прямо к морю, утопая в густой зелени. Высокие пальмы покачивались на фоне ярко-голубого неба, а над крышами кружили яркие птицы с длинными радужными хвостами. Всё вокруг сияло, дышало жизнью и теплом. Я никогда раньше не видела ничего подобного. Моя прежняя жизнь казалась теперь серой и холодной тенью по сравнению с этим буйством красок.

Лодка причалила к центральному пирсу, и я первой встала на ноги, едва сдерживая желание побежать вперёд.

Мы начали с главной площади — Площади Вечного Солнца. Здесь всё было величественно и одновременно живое: мраморные фонтаны, в которых плескалась вода с плавающими лепестками цветов, древние статуи, увитые живыми лианами, и воздух, наполненный сладким ароматом цветущих деревьев. Я крутила головой во все стороны, пытаясь впитать каждую деталь. Сердце сжималось от странной, светлой грусти — сколько лет я провела в темноте и холоде, и вот теперь стою здесь, под этим щедрым солнцем.

Потом мы поднялись чуть выше — в Королевский ботанический сад. Пожилой садовник в светлой тунике встретил нас с гордостью и начал рассказывать о растениях, которые росли только здесь, в Келарисе.

— Это «слёзы луны», — показал он на куст с крупными серебристо-белыми цветами. — Они раскрываются только ночью и светятся мягким серебряным светом. А вот «огненный шёлк» — его листья меняют цвет от алого к золотому в течение дня.

Я осторожно протянула руку и коснулась бархатистого листа. Он был тёплым и невероятно мягким. В груди разлилось странное, почти болезненное тепло. Эти цветы, эти краски, эти запахи — всё было настоящим.

После сада мы спустились на шумный центральный рынок. Здесь воздух был густым и сладким — от спелых фруктов, специй и свежей выпечки. Яркие навесы колыхались на ветру, торговцы громко расхваливали товар. Я пробовала всё, что мне предлагали: сладкие, как мёд, плоды золотого манго, кисло-сладкие «звёздные ягоды» и необычные фиолетовые фрукты с кремовой мякотью под названием «драконий сон».

Мы купили целую корзинку и ели прямо на ходу. Мари восторженно шептала мне названия фруктов, а я просто наслаждалась моментом — тёплым солнцем на коже, сладким вкусом на языке и ощущением, что я жива.

Ближе к полудню жара стала ощутимее, и мы зашли в небольшой ресторанчик на открытой террасе с видом на море. Нам подали свежую рыбу на гриле с ароматными травами, лёгкий салат из экзотических овощей и холодный фруктовый напиток со льдом. Я ела медленно, смакуя каждый кусочек, и думала, что никогда раньше еда не казалась мне такой вкусной. Возможно, дело было не только в еде, а в том, как ярко светило солнце и как спокойно шумело море рядом.

После обеда мы продолжили прогулку. Широкая набережная встретила нас лёгким бризом и запахом соли и цветущего жасмина. Волны лениво накатывали на белый песок. Мы гуляли не спеша, и я то и дело останавливалась, чтобы посмотреть на горизонт, где небо сливалось с морем в одну бесконечную лазурь.

Потом мы свернули в один из городских парков — настоящий зелёный оазис. Высокие деревья переплетались кронами над головой, создавая живой зелёный тоннель. Свет падал сквозь листву мягкими золотистыми пятнами. Я шла медленно, запрокидывая голову вверх, и чувствовала, как внутри меня что-то тихонько оттаивает. Всё вокруг было таким красивым, таким живым и таким далёким от той жизни, которую я знала раньше.

Каэль шёл рядом, молча наблюдая за мной. Иногда я ловила на себе его пристальный взгляд, но сегодня мне не хотелось прятаться или притворяться. Сегодня я просто хотела наслаждаться.

***

Когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в мягкие оттенки персикового и золотого, наша городская прогулка подошла к концу. У причала нас уже ждал гид — высокий мужчина средних лет по имени Тарин, с загорелой кожей и спокойной, уверенной улыбкой. Он был одет в лёгкую светлую тунику и держал в руках длинный бамбуковый посох.

— Добро пожаловать в настоящие джунгли Келариса, леди Элиара, — произнёс он с лёгким поклоном. — Сегодня вы увидите ту часть королевства, которую не покажет ни одна городская улица.

Сердце у меня снова забилось чаще. После шумного и яркого Селарина я не ожидала, что день продолжится чем-то ещё более удивительным. Каэль коротко кивнул гиду, и мы все вместе сели в небольшую открытую лодку, которая должна была доставить нас к краю джунглей.

Сначала джунгли встречали нас постепенно. Деревья становились выше, зелень — гуще. Мы шли по широкой тропе, где ещё можно было увидеть небо. Вокруг порхали огромные яркие бабочки с крыльями цвета сапфира и золота. Одна из них села мне на плечо, и я замерла, боясь пошевелиться. Её крылья медленно открывались и закрывались, словно живой драгоценный камень. Тарин тихо рассказал, что эти бабочки называются «радужными танцовщицами» и живут только здесь, в вечном лете Келариса.

Чем глубже мы заходили, тем плотнее смыкались вокруг нас деревья. Теперь это была настоящая чаща. Высокие стволы, покрытые мхом и лианами, уходили вверх, образуя живой зелёный свод. Солнечные лучи пробивались сквозь листву тонкими золотыми стрелами, создавая на земле причудливые узоры света и тени. Воздух стал влажным, тяжёлым от ароматов влажной земли, цветов и каких-то сладковатых смол. Вокруг звучала настоящая симфония джунглей: низкое стрекотание насекомых, далёкие крики птиц, шелест листьев и иногда — странный, почти мелодичный свист, который Тарин назвал голосом «поющей ящерицы».

Я шла медленно, стараясь впитать каждую деталь. Каждый вдох наполнял лёгкие незнакомыми запахами, а каждый звук заставлял сердце биться сильнее.

Мы вышли к узкой, но быстрой реке, чьи воды имели удивительный изумрудный оттенок. У берега нас уже ждала длинная деревянная лодка с навесом из пальмовых листьев. Мы осторожно забрались в неё, и Тарин оттолкнулся шестом от берега. Лодка плавно заскользила по течению.

Теперь джунгли раскрылись перед нами совсем по-другому. Мы плыли по реке, а вокруг поднимались стены из густой зелени. Лианы свисали с деревьев прямо до воды, некоторые из них были усыпаны ярко-алыми цветами. Время от времени Тарин показывал рукой и тихо рассказывал:

— Смотрите, вон там, на ветке — семейство золотистых обезьянок. Они очень любопытные и почти не боятся людей. А вон тот большой птичий гнездо принадлежит «королевскому тукану» — его клюв ярче любого драгоценного камня.

Я не могла отвести глаз. Мы видели, как по берегу грациозно прошёл небольшой зверёк с серебристой шерстью, как над водой пронеслась стая ярко-синих птиц, как в тени лиан мелькнула длинная гибкая тень — возможно, змея, но Тарин заверил, что здесь они не опасны для гостей.

Особенно меня поразил момент, когда лодка проплывала под огромным деревом, чьи корни образовывали настоящий живой мост над рекой. С его ветвей свисали тяжёлые гроздья цветов, похожих на колокольчики, источающие сладкий, почти пьянящий аромат. Я запрокинула голову, глядя вверх, и почувствовала, как по щекам невольно покатились слёзы. Не от грусти — от переполнявшего меня восторга. Я никогда не думала, что природа может быть такой щедрой, такой невероятно красивой. И что я когда-нибудь увижу всё это своими глазами.

Когда солнце окончательно опустилось за горизонт, окрасив небо в глубокие пурпурные тона, мы вернулись к причалу. Ноги немного гудели от долгой прогулки, но внутри было легко и светло. Мы попрощались с Тарином, поблагодарив его за этот волшебный день, и сели в нашу белоснежную лодку, которая должна была отвезти нас обратно на островок Тарвелас.

Пока лодка мягко скользила по вечернему морю, я сидела, облокотившись о борт, и смотрела на удаляющийся берег. Огни Селарина мерцали вдалеке, словно россыпь звёзд, упавших на землю. Ветер принёс прохладу, и Мари заботливо накинула мне на плечи лёгкую шаль.

Когда наш уютный домик на острове показался впереди, я невольно улыбнулась. День закончился, но в груди ещё долго теплилось это новое, хрупкое чувство — надежда, что, возможно, следующие дни будут такими же яркими. И что, быть может, я смогу позволить себе наслаждаться ими без страха и без постоянной мысли о том, что всё это когда-нибудь закончится.

***

Утро третьего дня в Келарисе встретило меня мягким золотистым светом, пробивающимся сквозь лёгкие занавески. Я проснулась раньше, чем обычно, и почти сразу почувствовала прилив энергии. Каэль по всей видимости всё равно проснулся раньше, так как его сторона кровати была пуста. Я встретила его внизу, он сидел на скамье под пальмой. Увидив меня он лего улыбнулся и предложил перед нашей следующей экскурсией искупаться.

Мы спустились к морю почти сразу после завтрака. Вода была восхитительно прохладной и кристально чистой. Я вошла в неё осторожно, наслаждаясь тем, как солёные волны ласково обнимают тело. Каэль, вновь, почти сразу уплыл далеко. Я смотрела ему вслед с лёгкой завистью и одновременно с облегчением — он всё ещё не позволял мне заплывать глубоко.

Когда он вернулся, я уже плескалась на мелководье. Мужчина вышел из воды, откинул мокрые волосы назад и посмотрел на меня с едва заметной улыбкой.

— Сегодня вечером, если захочешь, мы сплаваем вместе дальше от берега, — сказал он неожиданно. — Обещаю.

Моё сердце радостно дрогнуло. Я кивнула, не скрывая улыбки.

После купания мы устроились на террасе. Мари принесла лёгкий завтрак на свежем воздухе: свежие фрукты, тёплые булочки с медовым кремом и холодный сок из тропических плодов. Мы ели не спеша, слушая шум океана. Солнце уже хорошо пригревало, и на душе было удивительно спокойно.

Вернувшись в дом, я переоделась. Сегодня я выбрала лёгкое, воздушное платье из тончайшего белого шёлка с нежно-голубой вышивкой по подолу и рукавам. Оно мягко облегало фигуру, а широкая юбка слегка колыхалась при каждом шаге, словно морская пена. Мари помогла мне собрать волосы в свободный пучок, оставив несколько прядей выбиваться на висках.

Мы снова сели в лодку и направились в Селарин. Оттуда нас уже ждали осёдланные лошади. Каэль легко поднялся в седло и протянул мне руку. Я села перед ним, и он обнял меня одной рукой за талию, чтобы я не соскользнула. Его грудь была тёплой и надёжной за моей спиной. Пока мы ехали по узкой тропе в сторону холмов, я чувствовала каждое его движение, каждый вдох. Это было странно и одновременно приятно. Я старалась не думать о том, насколько близко мы сейчас находимся.

Пещеры хрустальных слёз встретили нас прохладой и полумраком. Мы оставили лошадей у входа и вошли внутрь пешком. Внутри было волшебно. Стены пещеры были усыпаны тысячами сверкающих кристаллов, которые при свете факелов и специальных фонарей переливались всеми оттенками голубого, фиолетового и серебристого. Казалось, будто мы оказались внутри огромного драгоценного камня. Капли воды падали с потолка с тихим мелодичным звуком, а в воздухе витал лёгкий минеральный запах. Я шла медленно, запрокидывая голову и не в силах сдержать восторженный вздох. Каждый новый поворот открывал новые сияющие залы. Каэль шёл рядом, иногда тихо комментируя то, что рассказывал сопровождающий нас смотритель.

Через один из широких проходов пещера вывела нас прямо в заповедник — огромную зелёную долину, окружённую лесом. Здесь природа Келариса раскрылась совсем по-новому. Мы гуляли по широким тропам, и я впервые в жизни смогла подойти так близко к диким животным. Мне разрешили погладить мягкую шерсть небольшого серебристого зверёнка, с очень забавными длинными ушами, что волочились за ним по земле. Потом я долго стояла к раскидистого дерева с яркими птицами, наблюдая, как они перелетают с ветки на ветку, сверкая оперением. Особенно меня поразил пушистый зверёк с большими глазами и длинным хвостом — «лунный лемур», как назвал его смотритель. Когда он осторожно забрался мне на руку, я замерла от счастья, боясь спугнуть его.

Каэль наблюдал за мной молча, но я чувствовала его взгляд. В нём не было привычной холодности — только тихое, почти задумчивое внимание.

К вечеру мы вернулись в наш домик. После лёгкого ужина, когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, мы снова спустились к морю. Каэль сдержал своё обещание. Мы заплыли гораздо дальше, чем мне позволялось ранее. На воде я уже держалась уверенно, но Каэль всё равно плыл рядом, словно в серьёз опасаясь, что я ни с того, ни с сего могу пойти ко дну.

Но, как я и предполагала всё прошло хорошо и я довольная тем, что наконец заплыла хоть чуточку дальше, вновь вернулась к берегу.

Мари уже подготовила небольшой перекус и всё что я сделала это упала на покрывало и вглядывалась в вечернее небо.

***

Последующие дни прошли так же быстро, мы порыбачили, правда я так ничего и не поймала, но это меня ни капли не расстроило.

Вновь выбрались в город и гуляли там до самой ночи и я старалась насладиться видами этого королевства с вечным летом, потому что завтра наш последний день и мне предстоит снова вернуться в тоскливую осень Мираделя и снова стать графиней Варн

Последующие дни пролетели с удивительной быстротой, сливаясь в яркую, солнечную ленту. Каждое утро начиналось одинаково: мы просыпались, завтракали на террасе и спускались к морю. После купания нас ждало очередное приключение.

Мы ныряли с волшебными масками, которые позволяли свободно дышать под водой. Я могла часами наблюдать за стайками разноцветных рыбок, мелькавших среди кораллов, словно живые драгоценные камни. Однажды мне даже удалось достать со дна несколько пёстрых ракушек. Однако стоило мне поднять одну из них на поверхность, как она вдруг ожила и больно щёлкнула по пальцу. Каэль мгновенно оказался рядом и настойчиво потребовал выбросить находки обратно в море. Я послушалась, хоть и с лёгкой досадой. Зато позже, на рынке, он купил мне несколько красивых, но совершенно безопасных ракушек — гладких, переливающихся перламутром, с тонкой резьбой. Я бережно спрятала их в сумочку, чувствуя странное тепло от этого маленького, но такого заботливого жеста.

В один из вечеров, когда сумерки уже окрасили небо в глубокие фиолетовые тона, нас повезли в уединённую бухту неподалёку от нашего островка. Сначала я не заметила ничего особенного: лишь тёмная гора и естественная каменная арка, через которую наша лодка тихо проскользнула внутрь.

А потом началось настоящее волшебство.

Стоило лодке оказаться в закрытой лагуне, как под ней мгновенно вспыхнули тысячи синих и голубых огоньков. Вода засияла мягким, живым светом, словно само море дышало звёздами. Каждый взмах вёсел или лёгкое движение корпуса вызывали новые вспышки. Когда лодка остановилась, свечение постепенно угасло, и поверхность воды превратилась в идеальное зеркало, отражающее бесчисленные звёзды ночного неба. Зрелище было завораживающим, но меня больше притягивала сама светящаяся вода.

Я перегнулась через борт и осторожно коснулась ладонью водной глади. В ту же секунду вокруг моих пальцев вспыхнули яркие голубые искры, разбегаясь кругами. Это было так невероятно красиво, что у меня перехватило дыхание.

— Это не опасно? — едва слышно спросила я у гида, чтобы Каэль не услышал.

Мужчина с понимающей улыбкой мотнул головой. Я довольно улыбнулась и, не раздумывая, быстрым движением сбросила парео. Каэль бросил на меня многообещающий недовольный взгляд, но меня уже было не остановить. Я задорно улыбнулась ему в ответ и сиганула спиной вниз, перекинув ноги через борт.

Вынырнув на поверхность, я встретила его обеспокоенный алый взгляд и, показав большой палец вверх, весело отвернулась. Вода вокруг меня продолжала сиять мягким голубым светом при каждом движении. Я медленно водила руками по поверхности, наблюдая, как яркие искры разбегаются в разные стороны. Это было настоящее волшебство — живое, тёплое, окружавшее меня со всех сторон.

Когда мы вернулись домой, Каэль, конечно, немного отчитал меня за то, что я не предупредила о своём внезапном прыжке. Я виновато кивала, опустив глаза, но внутри не чувствовала ни капли раскаяния — только приятную усталость, которая мягко опускалась на веки.

Последующие дни промчались так же стремительно. Мы ходили на рыбалку. Я так ничего и не поймала, но это ничуть меня не расстроило — я просто наслаждалась тишиной, плеском волн и видом Каэля, сосредоточенно забрасывающего удочку.

Мы снова выбирались в Селарин и гуляли по нему до глубокой ночи. Я старалась впитать каждую деталь этого королевства вечного лета: яркие краски, тёплый ветер, аромат цветов и моря. Мне хотелось запомнить всё до мельчайших подробностей, потому что завтра наступал последний день нашего пребывания здесь.

А потом мне предстояло вернуться в Мирадель — в его холодную, тоскливую осень, снова стать графиней Варн и надеть привычную маску сдержанности и холодности.

Глава 18. Имя дракона.

***

Последний день нашего ускользающего «медового месяца» подкрался тихо и почти незаметно, словно не желал тревожить меня горечью скорого прощания. Завтра нам предстояло вернуться в поместье, в ту суровую реальность, от которой я так быстро и безоглядно отвыкла. И именно сегодня я наконец решилась: я задам Каэлю тот самый вопрос, что жёг меня изнутри, словно калёная игла.

Я хотела прикоснуться к его прошлому.

От одной этой мысли по спине пробегал холодок. Пугала даже не возможная тяжёлая правда, а вероятность того, что он просто замкнётся в своём привычном высокомерном молчании. Ведь мы до сих пор не были по-настоящему близки. У него не было ни единой причины впускать меня в потаённые уголки своей души.

Но ведь именно он предложил стать друзьями? А друзьям, кажется, позволено спрашивать о сокровенном или нет?

До наступления сумерек я запретила себе терзаться сомнениями. Сегодня я хотела без остатка раствориться в этом последнем дне у океана. Просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать жизнь каждой клеточкой тела.

Мари, моя верная рыжеволосая стражница, вновь встала на пост, ревностно оберегая мою кожу от палящего солнца. Она старательно втирала в мои плечи и спину прохладный крем, то и дело приговаривая, что моя «лунная бледность» вспыхнет ярким маковым цветом, стоит мне лишь на миг забыться под этими лучами. Я не спорила. Её ворчливая забота давно стала для меня чем-то удивительно тёплым и родным.

Загар меня, впрочем, мало волновал. Я просто жаждала запомнить всё до мельчайших подробностей: пронзительную лазурь неба, мерный рокот прибоя, горьковато-солёный вкус ветра на губах. Хотелось навсегда сохранить в памяти это ощущение свободы и тепла, потому что завтра всё могло закончиться.

Хотя кто знает? Быть может, когда буря утихнет, контракт будет исполнен и мы навсегда попрощаемся, я найду в себе силы вернуться сюда одной. Эта мысль отозвалась в груди неожиданным уютным теплом. Я невольно улыбнулась своим дерзким мечтам и прикрыла глаза, позволяя тёплому песку нежно баюкать тело.

Позже, подхватив надувной матрас, я вошла в воду. Каэль уже покачивался на волнах неподалёку. Спустя некоторое время он бесшумно подплыл ближе и без лишних слов забрался ко мне. Мы медленно дрейфовали вдвоём, лениво доверившись течению. В эти минуты мне отчаянно хотелось, чтобы время остановилось и превратилось в бесконечность.

Ближе к закату мы в последний раз выбрались в город. Долго бродили по тенистым аллеям парка, то погружаясь в уютное, комфортное молчание, то перебрасываясь лёгкими, почти невесомыми шутками. Слов было немного, но каждое из них звучало удивительно уместно и правильно.

Вернувшись на виллу и закончив ужин, Каэль скрылся в наших покоях. А я ещё долго сидела за столом, медленно доедая нежное пирожное с вишнёвым кремом и не отрывая взгляда от бескрайнего моря. Я оттягивала тот разговор, который сама же и хотела начать.

Не знаю, чего я так боялась. Возможно, собственной уязвимости. В итоге вместо того, чтобы подняться в комнату, я тихо выскользнула за пределы поместья, прихватив с собой лёгкое невесомое покрывало.

Босыми ногами я не спеша дошла до уже привычного места неподалёку от воды, расстелила ткань на ещё тёплом песке и легла, устремив взгляд в бескрайнее звёздное небо.

Слишком поздно я подумала, что стоило хотя бы предупредить Мари. Но возвращаться назад уже не хотелось. Да и не собиралась я задерживаться здесь надолго — просто полюбуюсь звёздами, подумаю о своём и вернусь в комнату. Возможно, именно там, с новыми силами, я наконец найду правильные, мягкие слова для того разговора. Не хотелось ранить его грубыми вопросами, зная, какую трагедию ему пришлось пережить.

Слишком поздно я услышала неспешные шаги по песку — мягкие, но уверенные. Они приближались ко мне. А затем сбоку нависла знакомая массивная фигура.

— Так и думал, что ты здесь, — раздался негромкий, чуть хрипловатый голос Каэля.

Я не повернула головы, продолжая смотреть в небо, словно пытаясь навсегда запечатлеть в памяти каждую звезду.

Лёгкий шорох песка и ткани — и он сел рядом, тоже устремив взгляд вверх. Спустя несколько мгновений я почувствовала, как он перевёл глаза на меня. А потом тёплые пальцы осторожно взяли в ладонь одну из моих прядей. Я медленно повернулась к нему.

Каэль смотрел на меня пристально, словно выискивая что-то важное в чертах моего лица, в выражении глаз. Я не смогла до конца прочитать его эмоции, но, к моему облегчению, в них не было и следа раздражения.

— Такие же белоснежные, как луна, — тихо произнёс он с лёгкой улыбкой, всё ещё пропуская мою прядь между пальцами.

Я перевела взгляд на его руку, а затем — на полную, сияющую луну в небе. Уголки моих губ невольно дрогнули в ответной улыбке.

— Такие же, как и у вас.

— Всё же твою первую идею с дочерью или сестрой мне стоило рассмотреть, — едва слышно произнёс он.

Я вопросительно вскинула брови, не понимая, почему он вдруг вспомнил то моё первоначальное предложение, которое сразу же отверг. Но Каэль не стал объяснять. Вместо этого он просто лёг рядом со мной на покрывало.

На какое-то время между нами повисло мягкое, почти уютное молчание. Я смотрела в бесконечное звёздное небо, надеясь, что оно подскажет мне нужные слова. И, кажется, помогло.

— Я хотела кое-что спросить, — выдохнула я на одном дыхании, пока страх окончательно не сковал горло. — Если тебе будет неприятно — можешь просто не отвечать.

Он ответил едва уловимым, почти призрачным кивком.

— Мне давно не даёт покоя один вопрос Как тебе удалось выжить, Каэль? Тогда, когда весь твой род считали погибшим?

Слова сорвались с губ, и я тут же внутренне сжалась от раскаяния. Они прозвучали резко — словно я ставила под сомнение само его право на жизнь. Слишком прямо. Слишком грубо.

— Тебе вкратце или со всеми подробностями? — уголок его губ тронула едва уловимая, чуть насмешливая улыбка.

— Подробно — выдохнула я, стараясь говорить как можно тише, почти робко.

И вдруг меня обожгла внезапная догадка, которой я почему-то до этого момента совсем не придавала значения. Те события произошли около века назад, а он был их непосредственным очевидцем Значит, этому статному, пугающе красивому мужчине уже за сто? Я вышла замуж за столетнего старца?!

Я так отчаянно бежала от брака с дряхлым богачом, чтобы в итоге оказаться рядом с ещё более древним существом?

Должно быть, весь этот внутренний шок ярко отразился на моём лице, потому что Каэль прищурился, и в его рубиновых глазах вспыхнуло неподдельное веселье.

— Я не старик, Элиара, — отчеканил он с холодным, странным блеском в глазах. Он не просто догадался — он буквально прочитал мои мысли. — У тебя всё написано на лбу, — добавил он с коротким тихим смешком. — Удивлён, что ты спохватилась только сейчас.

Он чуть подался вперёд, и его голос стал низким, вкрадчивым:

— У нас, драконов, как и у большинства высших сущностей, время течёт иначе. По нашим меркам я едва переступил порог совершеннолетия. Так что я даже моложе тебя.

Он произнёс это с лукавой улыбкой, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Однако в моей голове продолжала бить тревожным набатом одна и та же мысль: он почти на полвека старше моего отца Как мне теперь с этим жить?

Я чувствовала, как щёки предательски теплеют от неловкости. Ещё совсем недавно я так откровенно любовалась его мощным телом а он, оказывается, старше меня почти на девяносто лет. Эта мысль вызывала странную смесь смущения и растерянности. Я постаралась взять себя в руки и перевела выжидающий взгляд на его красивое, в лунном свете почти скульптурное лицо.

— Мой род истребил дед нынешнего короля — Вильям Свидерик, — неспеша начал Каэль, и в его голосе проступил настоящий лед. — В те времена он был всего лишь герцогом, входившим в ближайшее окружение моего отца. Я смутно помню его лицо, но знаю, что их связывала многолетняя дружба, скреплённая кровью на войне. Возможно, когда-то это и было правдой Но цена такой «дружбы» оказалась слишком высока.

Он замолчал. Я заметила, как его пальцы непроизвольно сжали край покрывала. Потом он горько усмехнулся — безрадостно, почти беззвучно. В этой усмешке сквозила такая тяжёлая, древняя боль, что никакие слова не смогли бы её передать.

— Он предал моего отца, — произнёс Каэль, и его голос стал похож на треснувшую ветку. — Предал того, кто доверял ему безоговорочно и буквально по трупам взошёл на трон.

Он замолчал, и его взгляд подёрнулся дымкой, словно затянулся пеленой далёкого, кровавого прошлого. Я затаила дыхание, боясь даже малейшим движением спугнуть это хрупкое мгновение откровения. Всё, о чём он рассказывал, походило на мрачную легенду из старинных хроник, но рядом со мной лежал живой человек, чья вселенная когда-то в одночасье превратилась в пепел и руины.

— Дракона трудно лишить жизни, — продолжил он, и тон его стал жёстче, суше. — Обычная сталь нас не берёт. Только когти или кровь чудовищ из Мира Тварей, клинок, омытый драконьей кровью или пламя другого сородича.

Он перечислял способы собственного убийства с пугающей будничностью, будто зачитывал простой список ингредиентов. От этой холодной простоты по моей коже пробежал мороз. Неужели он совсем не боится, что я могу использовать это знание против него? Впрочем, мысль была глупой и мгновенно угасла — Каэль испепелил бы меня быстрее, чем я успела бы даже подумать о предательстве.

— Я плохо помню детали того дня, — тихо добавил он, и я заметила, как едва заметно дрогнули его длинные ресницы. — В памяти остался лишь удушливый запах горящей плоти. Крики, от которых закладывало уши. Густой, едкий дым, забивавший лёгкие при каждом вдохе. Сестра она спасала меня. Вела по потайным переходам, прятала в тёмных нишах, толкала в спину, когда я спотыкался от парализующего ужаса. В то время я был никем. Никчёмным ребёнком, не умеющим ни колдовать, ни держать меч. Просто слабым звеном.

Он резко, судорожно вдохнул, и я поняла: в этот миг он снова там — в пылающем замке, среди огня и смерти.

— Когда мы выбрались за пределы стен, нас настигли. Сестра приняла бой, заслоняя меня собой, не давая им даже приблизиться и погибла. Прямо у меня на глазах. Последнее, что она успела выкрикнуть — чтобы я бежал. Чтобы спрятался и выжил любой ценой.

Мне стало трудно дышать. Грудь сдавило невидимым железным обручем, будто я сама стояла там, маленькая и беспомощная, посреди кружащегося чёрного пепла и пламени.

— Но я не мог сдвинуться с места, — горько усмехнулся он, и в этом звуке было столько древней, неутихающей боли, что моё сердце болезненно сжалось. — Я просто застыл и смотрел, как полыхает мой дом. Видел в окнах лица матери, братьев отца. Они сражались до последнего вздоха в огненной ловушке. А я я просто смотрел.

Голос его оборвался. Тяжёлая, почти осязаемая тишина опустилась между нами, наполняя ночной воздух. Каждое его слово отзывалось во мне глухим, болезненным эхом. Я отчётливо представила его — маленького мальчика, в одночасье потерявшего всё: тёплые материнские объятия, строгие наставления отца, звонкий смех сестры. Стало невыносимо больно. За ту девочку, что стала его живым щитом. За всю его семью, чьи жизни поглотило алчное пламя предательства.

А он он выжил. Прошёл сквозь этот ад, чтобы стать тем, кто сейчас лежал рядом со мной — суровым, закрытым на сотни замков, но до дрожи живым и настоящим.

— До того дня я был свято уверен, что драконы непобедимы, — заговорил он вновь, и голос его стал глуше, будто каждое слово давалось с физическим усилием. — А потом жестоко осознал, насколько заблуждался.

Он помолчал, словно собираясь с силами.

— Я слышал их голоса — рыцари Вильяма шли по следу, прочёсывали сад, искали меня. Но я я не мог заставить себя пошевелиться. Часть меня отчаянно хотела остаться там, среди дымящихся обломков, и сгореть вместе с родными. Просто исчезнуть, раствориться в пепле. Но другая — жаждала жизни и до животного ужаса боялась смерти.

Каэль рваным движением провёл рукой по волосам.

— Думаю, если бы не отец я бы действительно остался там навсегда.

Он замолчал, заново переживая тот страшный миг. Его алые глаза сузились, превратившись в две тлеющие щёлочки.

— Я увидел его в окне верхнего зала. Он был весь в крови, едва держался на ногах но нашёл в себе силы подняться. Отец вознёс истинное пламя над садом, испепеляя всё живое в радиусе мили и воздвигая непроходимую огненную стену. Своим последним великим заклинанием он приказал мне бежать. Этот приказ впечатался в мой разум, как несмываемое клеймо. Он буквально вбил в моё сознание одну-единственную цель: я обязан выжить. И я я подчинился. Сбежал.

Я слушала, затаив дыхание, и казалось, моё сердце стучит в унисон с его — быстро, тревожно, почти болезненно.

— Я не хотел уходить, но ноги сами несли меня прочь. Я бежал куда глаза глядят. Люди Вильяма гнали меня, пока я не оказался на границе Проклятого леса.

При упоминании этого места по моей спине пробежал ледяной холодок. Проклятый лес В старых книгах его описывали как нечто живое, мрачное и вечно голодное. О нём старались не говорить в приличных домах, а те, кто осмеливался переступить его черту, — безумцы или герои легенд — почти никогда не возвращались. Шептались, что там обитают твари, не знающие пощады, и сокрыт призрачный проход в иной мир — тот самый, откуда когда-то пришли драконы.

— Я до последнего надеялся, что они отступят, — продолжал Каэль, и в его голосе вибрировало затаённое напряжение, — но преследователи были неумолимы. Один из лучников поймал меня в прицел. Стрела вошла глубоко, а наконечник был смазан ядом, смешанным с кровью твари из бездны. Сопротивляться стало невозможно: тело не слушалось, боль была адской. Мир поплыл и перед тем как потерять сознание, я заметил силуэт, что закрыл меня собой. А дальше — лишь темнота.

Каэль сделал долгую паузу, словно вновь переживая ту обжигающую агонию, прежде чем заговорить снова:

— Очнулся я в залитой светом комнате, окружённый незнакомыми лицами. Первая мысль была о смерти. Но судьба распорядилась иначе. Меня спас Тёмный Лорд — верховный правитель того мира. Он не просто дал мне приют. Он укрыл меня от бурь, подарил шанс начать всё с чистого листа и сделал своим учеником, а позже — официальным наследником. Именно ему я обязан каждым своим умением, каждым заклинанием, что когда-либо срывалось с моих пальцев.

На губах Каэля промелькнула мимолётная, почти детская улыбка — тёплая и непривычно искренняя.

— Он величайший маг, какого я только встречала. Но в быту — Каэль тихо хмыкнул, — в быту он бывал настолько рассеян, что порой напоминал городского сумасшедшего. Справедливость была его вторым именем. На тренировках он превращался в настоящего тирана: пока движение не становилось безупречным, о еде и сне можно было забыть. Но в остальное время его доброта не знала границ. Народ искренне любит его, ведь он правит по совести и чести.

— Вот как — я невольно улыбнулась, живо представив маленького беловолосого мальчика, который до крови кусает губы от досады, когда очередное заклинание рассыпается яркими искрами. — А как же трансформация? Облик дракона Я читала, что это требует колоссальных усилий. Обычно детей обучают родители, а без их наставлений пробудить эту способность почти невозможно.

— Это тоже заслуга наставника, — подтвердил он кивком. — Ты, наверное, знаешь из легенд, что тот мир — дом всех мифических существ. — Я кивнула. — Наш род берёт своё начало именно оттуда. Лорд знал наши тайны и понимал механику превращения. Но путь к первой смене облика оказался трудным. Я смог обернуться лишь к пятнадцати годам. По драконьим меркам — непростительно поздно. Однако со временем эта грань стёрлась. Сейчас перемена ипостаси для меня естественна.

Он ненадолго умолк. Когда заговорил вновь, его тон изменился — стал сухим и деловым, словно он захлопнул тяжёлую книгу воспоминаний и вернулся в настоящее.

— В двадцать пять я принял решение вернуться в этот мир. Жажда мести к тому времени уже перегорела, я сумел её обуздать. Мне казалось, моя семья меньше всего желала бы видеть меня рабом ненависти и жажды крови. Да и трон всё равно вернётся ко мне. Это лишь вопрос времени и стратегии. Тогда я решил втереться в доверие: помог справиться с монстрами из Бездны на границах. В итоге мне даровали титул графа.

Я знала эту историю. Это была одна из великих войн. Портал в Бездну прорвался, и чудовища хлынули из расщелин, неся хаос и смерть. Обычное оружие их не брало, и никто толком не знал, как с ними сражаться. Обычно этим занимались Древарны, но после их гибели твари на время стихли, а вместе с ними исчезла и возможность узнать, как их одолеть. Тогда и появился первый граф Варн — Эвилон Варн, выдающийся маг, который зачаровал своё оружие и сумел остановить волну монстров.

— Позже я заложил фундамент академии «Щит», а затем вернул себе истинный облик, официально став сыном графа Варна.

— Имя — тихо вырвалось у меня. — Ты был Эвилоном, сейчас — Каэль. А какое же твоё настоящее имя?

Я заметила, как он на мгновение замялся. Его пальцы слегка напряглись, а взгляд на долю секунды ушёл в сторону, словно он заново примерял на себя давно забытое звучание. В этот короткий миг я почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось — будто я невольно прикоснулась к самой сокровенной, давно запечатанной части его души.

— Аркаэль, — наконец произнёс он тихо, почти шёпотом.

Имя повисло между нами в ночном воздухе, словно древнее заклинание.

— Аркаэль — повторила я медленно, пробуя каждый звук на языке. Он звучал иначе — глубже, древнее, величественнее. Не сокращённое, удобное «Каэль», а полное, настоящее. В нём слышалась сила старого рода, холодный ветер горных вершин и тихий гул пламени. — Тебе идёт очень.

Улыбка невольно коснулась моих губ, но в груди одновременно разлилось странное, трепетное тепло. Сердце сделало неровный толчок. Сколько лет его называли чужими именами? Сколько раз он представлялся вымышленным Эвилоном, потом удобным Каэлем, пряча своё истинное «я» за слоями масок и вынужденных перевоплощений?

Аркаэль Древарн

Это имя звучало красиво. Гордо. По-настоящему. И от этой мысли внутри меня что-то мягко, почти болезненно дрогнуло. Мне вдруг стало невыносимо жаль того мальчика, который когда-то потерял не только семью, но и право носить своё собственное имя. Сколько же одиночества, сколько вынужденного притворства скрывалось за его спокойным лицом?

Я подняла взгляд к звёздному небу, пытаясь унять неожиданно нахлынувшие эмоции. В горле стоял ком. Как же это, должно быть, ужасно больно — лишиться всего в одно мгновение. Утром пить чай в залитой смехом и солнечным светом столовой, а вечером видеть лица родных в крови и агонии И после всего этого — отказаться от мести. Я до сих пор не понимала, как ему это удалось. Как можно было выжить в таком аду и не позволить ненависти сожрать себя изнутри?

— А дальше родилась идея о браке, который должен был связать потомков двух великих фамилий, — тихо продолжил он, словно почувствовав моё внутреннее смятение.

Каэль — нет, Аркаэль — посмотрел на меня. В глубине его алых зрачков ирония причудливо переплелась с чем-то новым, непривычно мягким и почти тёплым. Это тепло коснулось меня, словно лёгкое прикосновение летнего ветра.

— Но ты украл не ту невесту, — хмыкнула я, пытаясь скрыть за лёгкостью голоса то, как сильно у меня вдруг заколотилось сердце.

— Но я украл не ту невесту, — согласился он с едва заметным кивком. В его голосе тоже промелькнула тень улыбки — тихой, почти нежной.

— И впрямь, — усмехнулась я в ответ, чувствуя, как последние остатки напряжения медленно тают в ночном воздухе. — Редкая неудача для столь продуманного плана. Но и мы, как выяснилось, не лыком шиты. Наш нынешний план требует терпения, зато в глазах света он выглядит куда более правдоподобным.

— Твоя правда, — тихо хмыкнул Каэль.

Вдруг его лицо посерьёзнело. Прямой, пронзительный взгляд заставил меня невольно затаить дыхание.

— А тебе скажи честно, — произнёс он низко, — неужели в самом деле не было страшно? Оказаться в когтях зверя? Попасть в полную власть дракона?

«А можно подумать, мне было что терять» — горькая мысль привычно кольнула сердце, но я оставила её при себе.

— Как я уже говорила — нет, — ответила я спокойно. — Напротив, в тот миг вы стали моим единственным спасением. Да, признаю, полёт в ваших когтях был сомнительным удовольствием. А посадка что уж греха таить, вы меня довольно бесцеремонно швырнули на землю с приличной высоты. А потом ещё и Абий приложил палкой по затылку, — добавила я с лёгким смешком. — Кстати, раскрою маленькую тайну: сознание я тогда не теряла. Просто прикинулась. Хотела выгадать пару минут передышки, но в итоге сама не заметила, как провалилась в настоящий сон. Видимо, сильно устала в тот день.

С моих губ невольно сорвался тихий смешок, когда я вспомнила озадаченное лицо Абия в тот момент, когда я, полная недовольства, повернулась к нему.

На лице Каэля мелькнула сложная гамма чувств: мимолётная тень сожаления, глухое чувство вины или мне просто хотелось увидеть в нём раскаяние?

— Потом, помнится, состоялось наше первое «официальное» знакомство, — продолжила я, лукаво вскинув бровь. — Должна заметить, было слегка не по себе, когда вы пару раз всерьёз пытались меня придушить. Но в остальном вполне терпимо.

В сравнении с тем адом, который мне устраивала семейка герцога, его гнев казался лишь лёгким летним бризом.

— А со временем, — добавила я уже мягче, — мы всё же сумели нащупать точки соприкосновения. И страх отступил. Точнее возможно, он до сих пор затаился где-то в самых тёмных глубинах души, но это уже не тот парализующий, леденящий ужас, что прежде. Я теперь понимаю: вы не причините мне вреда. По крайней мере, пока я остаюсь полезной частью вашего плана. Ведь так?

Я посмотрела ему прямо в глаза — в эти глубокие алые очи, пылающие нечеловеческим огнём. И впервые за всё время они больше не внушали мне страха.

Каэль хранил молчание непривычно долго. Наконец он глухо, почти на грани слышимости, выдохнул:

— Прости меня. Тогда в самом начале мне необходимо было сломить волю Вивьен. Или той, кто столь искусно ею притворялась. Когда я осознал, что передо мной не она, ярость захлестнула меня. Видишь ли, драконья сущность — натура вспыльчивая, первобытная. Она не всегда подчиняется холодному разуму. Прости за ту слепую агрессию. За всё.

Дракон на мгновение замолк, тщательно подбирая слова, и когда заговорил вновь, его голос обрёл новую, почти торжественную глубину:

— Как я и обещал, я стану твоим щитом. Буду защищать тебя даже от самого себя, если потребуется. Разумеется, при условии, что ты в критические моменты сумеешь придержать свой чрезмерно прямолинейный язык, — он коротко усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло искреннее признание. — Не пойми превратно, я почти притерпелся к твоим дерзким выпадам, но ты всё ещё мастерски находишь способы меня изумить. Тем не менее даю слово: я больше никогда не причиню тебе вреда. Даже если твоё поведение станет совершенно невыносимым.

— Что ж, я приложу все усилия, чтобы быть чуть менее раздражительным дополнением к твоей жизни, — парировала я с лёгкой улыбкой. — Хотя твёрдых гарантий не даю.

Я помедлила, чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное тепло, и добавила уже серьёзнее:

— И, если уж мы заговорили о прошлом я хотела сказать спасибо.

— За что же? — в его взгляде отразилось неподдельное удивление.

— За то, что оставили мне жизнь, — просто ответила я, глядя ему прямо в глаза. — В той темнице я была абсолютно уверена, что мой путь окончен. В лучшем случае — побег в никуда, вечные скитания и постоянный страх. Но всё обернулось иначе. Несравненно лучше. Благодаря тебе я обрела право выходить к людям, видеть солнце и дышать полной грудью. Я больше не чья-то постыдная тайна, гниющая за запертой дверью. Я живу.

Каэль отвёл взгляд. В его алых глазах на мгновение промелькнула едва уловимая, щемящая грусть.

— Не стоит благодарности. Это не моя заслуга, а лишь прихотливое сплетение обстоятельств. Похить я в тот вечер настоящую Вивьен, мы бы, вероятнее всего, никогда не встретились.

«Ну, вообще-то, встретились бы» — лукаво подумала я про себя, вспоминая своё альтер-эго в академии. «Я бы всё равно нашла способ попасть в «Щит». Вот только ты вряд ли удостоил бы простого курсанта своим вниманием. И уж точно не пытался бы задушить».

— Для меня эти обстоятельства сложились на редкость удачно, — произнесла я мягче, чувствуя, как сон всё настойчивее берёт своё. — Думаю, стоит возвращаться

Каэль молча кивнул. Мы направились в наши покои. Я быстро юркнула под одеяло, а он лёг на свою сторону кровати, коротко пожелал мне спокойной ночи и отвернулся.

Я же ещё долго не смотря на сонливость не могла сомкнуть глаз. Лежала неподвижно, уставившись в бледное пятно потолка, и перебирала в уме варианты того, как могла бы сложиться моя судьба, если бы всё шло по заранее намеченной колее.

Не будь того безумного похищения, не случись фальшивой свадьбы и не возникни в моей жизни Каэль кем бы он был для меня? Наверное, я знала бы его лишь как сурового, недосягаемого директора академии «ЩИТ». Еще один высокородный лорд с громким титулом, ледяным взглядом и безупречной осанкой — фигура на пьедестале, к которой я бы и подойти не осмелилась.

Но капризная фортуна распорядилась иначе.

Она сплела наши пути в сложный, странный и порой совершенно нелепый узел. И, возможно, в этом хаосе скрывалась её самая ироничная забота: вырвать меня из одной клетки, чтобы дать крылья в другой.

Последний день нашего ускользающего «медового месяца» подкрался тихо и почти незаметно, словно не желал тревожить меня горечью скорого прощания. Завтра нам предстояло вернуться в поместье, в ту суровую реальность, от которой я так быстро и безоглядно отвыкла. И именно сегодня я наконец решилась: я задам Каэлю тот самый вопрос, что жёг меня изнутри, словно калёная игла.

Я хотела прикоснуться к его прошлому.

От одной этой мысли по спине пробегал холодок. Пугала даже не возможная тяжёлая правда, а вероятность того, что он просто замкнётся в своём привычном высокомерном молчании. Ведь мы до сих пор не были по-настоящему близки. У него не было ни единой причины впускать меня в потаённые уголки своей души.

Но ведь именно он предложил стать друзьями? А друзьям, кажется, позволено спрашивать о сокровенном или нет?

До наступления сумерек я запретила себе терзаться сомнениями. Сегодня я хотела без остатка раствориться в этом последнем дне у океана. Просто быть. Просто дышать. Просто чувствовать жизнь каждой клеточкой тела.

Мари, моя верная рыжеволосая стражница, вновь встала на пост, ревностно оберегая мою кожу от палящего солнца. Она старательно втирала в мои плечи и спину прохладный крем, то и дело приговаривая, что моя «лунная бледность» вспыхнет ярким маковым цветом, стоит мне лишь на миг забыться под этими лучами. Я не спорила. Её ворчливая забота давно стала для меня чем-то удивительно тёплым и родным.

Загар меня, впрочем, мало волновал. Я просто жаждала запомнить всё до мельчайших подробностей: пронзительную лазурь неба, мерный рокот прибоя, горьковато-солёный вкус ветра на губах. Хотелось навсегда сохранить в памяти это ощущение свободы и тепла, потому что завтра всё могло закончиться.

Хотя кто знает? Быть может, когда буря утихнет, контракт будет исполнен и мы навсегда попрощаемся, я найду в себе силы вернуться сюда одной. Эта мысль отозвалась в груди неожиданным уютным теплом. Я невольно улыбнулась своим дерзким мечтам и прикрыла глаза, позволяя тёплому песку нежно баюкать тело.

Позже, подхватив надувной матрас, я вошла в воду. Каэль уже покачивался на волнах неподалёку. Спустя некоторое время он бесшумно подплыл ближе и без лишних слов забрался ко мне. Мы медленно дрейфовали вдвоём, лениво доверившись течению. В эти минуты мне отчаянно хотелось, чтобы время остановилось и превратилось в бесконечность.

Ближе к закату мы в последний раз выбрались в город. Долго бродили по тенистым аллеям парка, то погружаясь в уютное, комфортное молчание, то перебрасываясь лёгкими, почти невесомыми шутками. Слов было немного, но каждое из них звучало удивительно уместно и правильно.

Вернувшись на виллу и закончив ужин, Каэль скрылся в наших покоях. А я ещё долго сидела за столом, медленно доедая нежное пирожное с вишнёвым кремом и не отрывая взгляда от бескрайнего моря. Я оттягивала тот разговор, который сама же и хотела начать.

Не знаю, чего я так боялась. Возможно, собственной уязвимости. В итоге вместо того, чтобы подняться в комнату, я тихо выскользнула за пределы поместья, прихватив с собой лёгкое невесомое покрывало.

Босыми ногами я не спеша дошла до уже привычного места неподалёку от воды, расстелила ткань на ещё тёплом песке и легла, устремив взгляд в бескрайнее звёздное небо.

Слишком поздно я подумала, что стоило хотя бы предупредить Мари. Но возвращаться назад уже не хотелось. Да и не собиралась я задерживаться здесь надолго — просто полюбуюсь звёздами, подумаю о своём и вернусь в комнату. Возможно, именно там, с новыми силами, я наконец найду правильные, мягкие слова для того разговора. Не хотелось ранить его грубыми вопросами, зная, какую трагедию ему пришлось пережить.

Слишком поздно я услышала неспешные шаги по песку — мягкие, но уверенные. Они приближались ко мне. А затем сбоку нависла знакомая массивная фигура.

— Так и думал, что ты здесь, — раздался негромкий, чуть хрипловатый голос Каэля.

Я не повернула головы, продолжая смотреть в небо, словно пытаясь навсегда запечатлеть в памяти каждую звезду.

Лёгкий шорох песка и ткани — и он сел рядом, тоже устремив взгляд вверх. Спустя несколько мгновений я почувствовала, как он перевёл глаза на меня. А потом тёплые пальцы осторожно взяли в ладонь одну из моих прядей. Я медленно повернулась к нему.

Каэль смотрел на меня пристально, словно выискивая что-то важное в чертах моего лица, в выражении глаз. Я не смогла до конца прочитать его эмоции, но, к моему облегчению, в них не было и следа раздражения.

— Такие же белоснежные, как луна, — тихо произнёс он с лёгкой улыбкой, всё ещё пропуская мою прядь между пальцами.

Я перевела взгляд на его руку, а затем — на полную, сияющую луну в небе. Уголки моих губ невольно дрогнули в ответной улыбке.

— Такие же, как и у вас.

— Всё же твою первую идею с дочерью или сестрой мне стоило рассмотреть, — едва слышно произнёс он.

Я вопросительно вскинула брови, не понимая, почему он вдруг вспомнил то моё первоначальное предложение, которое сразу же отверг. Но Каэль не стал объяснять. Вместо этого он просто лёг рядом со мной на покрывало.

На какое-то время между нами повисло мягкое, почти уютное молчание. Я смотрела в бесконечное звёздное небо, надеясь, что оно подскажет мне нужные слова. И, кажется, помогло.

— Я хотела кое-что спросить, — выдохнула я на одном дыхании, пока страх окончательно не сковал горло. — Если тебе будет неприятно — можешь просто не отвечать.

Он ответил едва уловимым, почти призрачным кивком.

— Мне давно не даёт покоя один вопрос Как тебе удалось выжить, Каэль? Тогда, когда весь твой род считали погибшим?

Слова сорвались с губ, и я тут же внутренне сжалась от раскаяния. Они прозвучали резко — словно я ставила под сомнение само его право на жизнь. Слишком прямо. Слишком грубо.

— Тебе вкратце или со всеми подробностями? — уголок его губ тронула едва уловимая, чуть насмешливая улыбка.

— Подробно — выдохнула я, стараясь говорить как можно тише, почти робко.

И вдруг меня обожгла внезапная догадка, которой я почему-то до этого момента совсем не придавала значения. Те события произошли около века назад, а он был их непосредственным очевидцем Значит, этому статному, пугающе красивому мужчине уже за сто? Я вышла замуж за столетнего старца?!

Я так отчаянно бежала от брака с дряхлым богачом, чтобы в итоге оказаться рядом с ещё более древним существом?

Должно быть, весь этот внутренний шок ярко отразился на моём лице, потому что Каэль прищурился, и в его рубиновых глазах вспыхнуло неподдельное веселье.

— Я не старик, Элиара, — отчеканил он с холодным, странным блеском в глазах. Он не просто догадался — он буквально прочитал мои мысли. — У тебя всё написано на лбу, — добавил он с коротким тихим смешком. — Удивлён, что ты спохватилась только сейчас.

Он чуть подался вперёд, и его голос стал низким, вкрадчивым:

— У нас, драконов, как и у большинства высших сущностей, время течёт иначе. По нашим меркам я едва переступил порог совершеннолетия. Так что я даже моложе тебя.

Он произнёс это с лукавой улыбкой, словно речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Однако в моей голове продолжала бить тревожным набатом одна и та же мысль: он почти на полвека старше моего отца Как мне теперь с этим жить?

Я чувствовала, как щёки предательски теплеют от неловкости. Ещё совсем недавно я так откровенно любовалась его мощным телом а он, оказывается, старше меня почти на девяносто лет. Эта мысль вызывала странную смесь смущения и растерянности. Я постаралась взять себя в руки и перевела выжидающий взгляд на его красивое, в лунном свете почти скульптурное лицо.

— Мой род истребил дед нынешнего короля — Вильям Свидерик, — неспеша начал Каэль, и в его голосе проступил настоящий лед. — В те времена он был всего лишь герцогом, входившим в ближайшее окружение моего отца. Я смутно помню его лицо, но знаю, что их связывала многолетняя дружба, скреплённая кровью на войне. Возможно, когда-то это и было правдой Но цена такой «дружбы» оказалась слишком высока.

Он замолчал. Я заметила, как его пальцы непроизвольно сжали край покрывала. Потом он горько усмехнулся — безрадостно, почти беззвучно. В этой усмешке сквозила такая тяжёлая, древняя боль, что никакие слова не смогли бы её передать.

— Он предал моего отца, — произнёс Каэль, и его голос стал похож на треснувшую ветку. — Предал того, кто доверял ему безоговорочно и буквально по трупам взошёл на трон.

Он замолчал, и его взгляд подёрнулся дымкой, словно затянулся пеленой далёкого, кровавого прошлого. Я затаила дыхание, боясь даже малейшим движением спугнуть это хрупкое мгновение откровения. Всё, о чём он рассказывал, походило на мрачную легенду из старинных хроник, но рядом со мной лежал живой человек, чья вселенная когда-то в одночасье превратилась в пепел и руины.

— Дракона трудно лишить жизни, — продолжил он, и тон его стал жёстче, суше. — Обычная сталь нас не берёт. Только когти или кровь чудовищ из Мира Тварей, клинок, омытый драконьей кровью или пламя другого сородича.

Он перечислял способы собственного убийства с пугающей будничностью, будто зачитывал простой список ингредиентов. От этой холодной простоты по моей коже пробежал мороз. Неужели он совсем не боится, что я могу использовать это знание против него? Впрочем, мысль была глупой и мгновенно угасла — Каэль испепелил бы меня быстрее, чем я успела бы даже подумать о предательстве.

— Я плохо помню детали того дня, — тихо добавил он, и я заметила, как едва заметно дрогнули его длинные ресницы. — В памяти остался лишь удушливый запах горящей плоти. Крики, от которых закладывало уши. Густой, едкий дым, забивавший лёгкие при каждом вдохе. Сестра она спасала меня. Вела по потайным переходам, прятала в тёмных нишах, толкала в спину, когда я спотыкался от парализующего ужаса. В то время я был никем. Никчёмным ребёнком, не умеющим ни колдовать, ни держать меч. Просто слабым звеном.

Он резко, судорожно вдохнул, и я поняла: в этот миг он снова там — в пылающем замке, среди огня и смерти.

— Когда мы выбрались за пределы стен, нас настигли. Сестра приняла бой, заслоняя меня собой, не давая им даже приблизиться и погибла. Прямо у меня на глазах. Последнее, что она успела выкрикнуть — чтобы я бежал. Чтобы спрятался и выжил любой ценой.

Мне стало трудно дышать. Грудь сдавило невидимым железным обручем, будто я сама стояла там, маленькая и беспомощная, посреди кружащегося чёрного пепла и пламени.

— Но я не мог сдвинуться с места, — горько усмехнулся он, и в этом звуке было столько древней, неутихающей боли, что моё сердце болезненно сжалось. — Я просто застыл и смотрел, как полыхает мой дом. Видел в окнах лица матери, братьев отца. Они сражались до последнего вздоха в огненной ловушке. А я я просто смотрел.

Голос его оборвался. Тяжёлая, почти осязаемая тишина опустилась между нами, наполняя ночной воздух. Каждое его слово отзывалось во мне глухим, болезненным эхом. Я отчётливо представила его — маленького мальчика, в одночасье потерявшего всё: тёплые материнские объятия, строгие наставления отца, звонкий смех сестры. Стало невыносимо больно. За ту девочку, что стала его живым щитом. За всю его семью, чьи жизни поглотило алчное пламя предательства.

А он он выжил. Прошёл сквозь этот ад, чтобы стать тем, кто сейчас лежал рядом со мной — суровым, закрытым на сотни замков, но до дрожи живым и настоящим.

— До того дня я был свято уверен, что драконы непобедимы, — заговорил он вновь, и голос его стал глуше, будто каждое слово давалось с физическим усилием. — А потом жестоко осознал, насколько заблуждался.

Он помолчал, словно собираясь с силами.

— Я слышал их голоса — рыцари Вильяма шли по следу, прочёсывали сад, искали меня. Но я я не мог заставить себя пошевелиться. Часть меня отчаянно хотела остаться там, среди дымящихся обломков, и сгореть вместе с родными. Просто исчезнуть, раствориться в пепле. Но другая — жаждала жизни и до животного ужаса боялась смерти.

Каэль рваным движением провёл рукой по волосам.

— Думаю, если бы не отец я бы действительно остался там навсегда.

Он замолчал, заново переживая тот страшный миг. Его алые глаза сузились, превратившись в две тлеющие щёлочки.

— Я увидел его в окне верхнего зала. Он был весь в крови, едва держался на ногах но нашёл в себе силы подняться. Отец вознёс истинное пламя над садом, испепеляя всё живое в радиусе мили и воздвигая непроходимую огненную стену. Своим последним великим заклинанием он приказал мне бежать. Этот приказ впечатался в мой разум, как несмываемое клеймо. Он буквально вбил в моё сознание одну-единственную цель: я обязан выжить. И я я подчинился. Сбежал.

Я слушала, затаив дыхание, и казалось, моё сердце стучит в унисон с его — быстро, тревожно, почти болезненно.

— Я не хотел уходить, но ноги сами несли меня прочь. Я бежал куда глаза глядят. Люди Вильяма гнали меня, пока я не оказался на границе Проклятого леса.

При упоминании этого места по моей спине пробежал ледяной холодок. Проклятый лес В старых книгах его описывали как нечто живое, мрачное и вечно голодное. О нём старались не говорить в приличных домах, а те, кто осмеливался переступить его черту, — безумцы или герои легенд — почти никогда не возвращались. Шептались, что там обитают твари, не знающие пощады, и сокрыт призрачный проход в иной мир — тот самый, откуда когда-то пришли драконы.

— Я до последнего надеялся, что они отступят, — продолжал Каэль, и в его голосе вибрировало затаённое напряжение, — но преследователи были неумолимы. Один из лучников поймал меня в прицел. Стрела вошла глубоко, а наконечник был смазан ядом, смешанным с кровью твари из бездны. Сопротивляться стало невозможно: тело не слушалось, боль была адской. Мир поплыл и перед тем как потерять сознание, я заметил силуэт, что закрыл меня собой. А дальше — лишь темнота.

Каэль сделал долгую паузу, словно вновь переживая ту обжигающую агонию, прежде чем заговорить снова:

— Очнулся я в залитой светом комнате, окружённый незнакомыми лицами. Первая мысль была о смерти. Но судьба распорядилась иначе. Меня спас Тёмный Лорд — верховный правитель того мира. Он не просто дал мне приют. Он укрыл меня от бурь, подарил шанс начать всё с чистого листа и сделал своим учеником, а позже — официальным наследником. Именно ему я обязан каждым своим умением, каждым заклинанием, что когда-либо срывалось с моих пальцев.

На губах Каэля промелькнула мимолётная, почти детская улыбка — тёплая и непривычно искренняя.

— Он величайший маг, какого я только встречала. Но в быту — Каэль тихо хмыкнул, — в быту он бывал настолько рассеян, что порой напоминал городского сумасшедшего. Справедливость была его вторым именем. На тренировках он превращался в настоящего тирана: пока движение не становилось безупречным, о еде и сне можно было забыть. Но в остальное время его доброта не знала границ. Народ искренне любит его, ведь он правит по совести и чести.

— Вот как — я невольно улыбнулась, живо представив маленького беловолосого мальчика, который до крови кусает губы от досады, когда очередное заклинание рассыпается яркими искрами. — А как же трансформация? Облик дракона Я читала, что это требует колоссальных усилий. Обычно детей обучают родители, а без их наставлений пробудить эту способность почти невозможно.

— Это тоже заслуга наставника, — подтвердил он кивком. — Ты, наверное, знаешь из легенд, что тот мир — дом всех мифических существ. — Я кивнула. — Наш род берёт своё начало именно оттуда. Лорд знал наши тайны и понимал механику превращения. Но путь к первой смене облика оказался трудным. Я смог обернуться лишь к пятнадцати годам. По драконьим меркам — непростительно поздно. Однако со временем эта грань стёрлась. Сейчас перемена ипостаси для меня естественна.

Он ненадолго умолк. Когда заговорил вновь, его тон изменился — стал сухим и деловым, словно он захлопнул тяжёлую книгу воспоминаний и вернулся в настоящее.

— В двадцать пять я принял решение вернуться в этот мир. Жажда мести к тому времени уже перегорела, я сумел её обуздать. Мне казалось, моя семья меньше всего желала бы видеть меня рабом ненависти и жажды крови. Да и трон всё равно вернётся ко мне. Это лишь вопрос времени и стратегии. Тогда я решил втереться в доверие: помог справиться с монстрами из Бездны на границах. В итоге мне даровали титул графа.

Я знала эту историю. Это была одна из великих войн. Портал в Бездну прорвался, и чудовища хлынули из расщелин, неся хаос и смерть. Обычное оружие их не брало, и никто толком не знал, как с ними сражаться. Обычно этим занимались Древарны, но после их гибели твари на время стихли, а вместе с ними исчезла и возможность узнать, как их одолеть. Тогда и появился первый граф Варн — Эвилон Варн, выдающийся маг, который зачаровал своё оружие и сумел остановить волну монстров.

— Позже я заложил фундамент академии «Щит», а затем вернул себе истинный облик, официально став сыном графа Варна.

— Имя — тихо вырвалось у меня. — Ты был Эвилоном, сейчас — Каэль. А какое же твоё настоящее имя?

Я заметила, как он на мгновение замялся. Его пальцы слегка напряглись, а взгляд на долю секунды ушёл в сторону, словно он заново примерял на себя давно забытое звучание. В этот короткий миг я почувствовала, как в груди что-то болезненно сжалось — будто я невольно прикоснулась к самой сокровенной, давно запечатанной части его души.

— Аркаэль, — наконец произнёс он тихо, почти шёпотом.

Имя повисло между нами в ночном воздухе, словно древнее заклинание.

— Аркаэль — повторила я медленно, пробуя каждый звук на языке. Он звучал иначе — глубже, древнее, величественнее. Не сокращённое, удобное «Каэль», а полное, настоящее. В нём слышалась сила старого рода, холодный ветер горных вершин и тихий гул пламени. — Тебе идёт очень.

Улыбка невольно коснулась моих губ, но в груди одновременно разлилось странное, трепетное тепло. Сердце сделало неровный толчок. Сколько лет его называли чужими именами? Сколько раз он представлялся вымышленным Эвилоном, потом удобным Каэлем, пряча своё истинное «я» за слоями масок и вынужденных перевоплощений?

Аркаэль Древарн

Это имя звучало красиво. Гордо. По-настоящему. И от этой мысли внутри меня что-то мягко, почти болезненно дрогнуло. Мне вдруг стало невыносимо жаль того мальчика, который когда-то потерял не только семью, но и право носить своё собственное имя. Сколько же одиночества, сколько вынужденного притворства скрывалось за его спокойным лицом?

Я подняла взгляд к звёздному небу, пытаясь унять неожиданно нахлынувшие эмоции. В горле стоял ком. Как же это, должно быть, ужасно больно — лишиться всего в одно мгновение. Утром пить чай в залитой смехом и солнечным светом столовой, а вечером видеть лица родных в крови и агонии И после всего этого — отказаться от мести. Я до сих пор не понимала, как ему это удалось. Как можно было выжить в таком аду и не позволить ненависти сожрать себя изнутри?

— А дальше родилась идея о браке, который должен был связать потомков двух великих фамилий, — тихо продолжил он, словно почувствовав моё внутреннее смятение.

Каэль — нет, Аркаэль — посмотрел на меня. В глубине его алых зрачков ирония причудливо переплелась с чем-то новым, непривычно мягким и почти тёплым. Это тепло коснулось меня, словно лёгкое прикосновение летнего ветра.

— Но ты украл не ту невесту, — хмыкнула я, пытаясь скрыть за лёгкостью голоса то, как сильно у меня вдруг заколотилось сердце.

— Но я украл не ту невесту, — согласился он с едва заметным кивком. В его голосе тоже промелькнула тень улыбки — тихой, почти нежной.

— И впрямь, — усмехнулась я в ответ, чувствуя, как последние остатки напряжения медленно тают в ночном воздухе. — Редкая неудача для столь продуманного плана. Но и мы, как выяснилось, не лыком шиты. Наш нынешний план требует терпения, зато в глазах света он выглядит куда более правдоподобным.

— Твоя правда, — тихо хмыкнул Каэль.

Вдруг его лицо посерьёзнело. Прямой, пронзительный взгляд заставил меня невольно затаить дыхание.

— А тебе скажи честно, — произнёс он низко, — неужели в самом деле не было страшно? Оказаться в когтях зверя? Попасть в полную власть дракона?

«А можно подумать, мне было что терять» — горькая мысль привычно кольнула сердце, но я оставила её при себе.

— Как я уже говорила — нет, — ответила я спокойно. — Напротив, в тот миг вы стали моим единственным спасением. Да, признаю, полёт в ваших когтях был сомнительным удовольствием. А посадка что уж греха таить, вы меня довольно бесцеремонно швырнули на землю с приличной высоты. А потом ещё и Абий приложил палкой по затылку, — добавила я с лёгким смешком. — Кстати, раскрою маленькую тайну: сознание я тогда не теряла. Просто прикинулась. Хотела выгадать пару минут передышки, но в итоге сама не заметила, как провалилась в настоящий сон. Видимо, сильно устала в тот день.

С моих губ невольно сорвался тихий смешок, когда я вспомнила озадаченное лицо Абия в тот момент, когда я, полная недовольства, повернулась к нему.

На лице Каэля мелькнула сложная гамма чувств: мимолётная тень сожаления, глухое чувство вины или мне просто хотелось увидеть в нём раскаяние?

— Потом, помнится, состоялось наше первое «официальное» знакомство, — продолжила я, лукаво вскинув бровь. — Должна заметить, было слегка не по себе, когда вы пару раз всерьёз пытались меня придушить. Но в остальном вполне терпимо.

В сравнении с тем адом, который мне устраивала семейка герцога, его гнев казался лишь лёгким летним бризом.

— А со временем, — добавила я уже мягче, — мы всё же сумели нащупать точки соприкосновения. И страх отступил. Точнее возможно, он до сих пор затаился где-то в самых тёмных глубинах души, но это уже не тот парализующий, леденящий ужас, что прежде. Я теперь понимаю: вы не причините мне вреда. По крайней мере, пока я остаюсь полезной частью вашего плана. Ведь так?

Я посмотрела ему прямо в глаза — в эти глубокие алые очи, пылающие нечеловеческим огнём. И впервые за всё время они больше не внушали мне страха.

Каэль хранил молчание непривычно долго. Наконец он глухо, почти на грани слышимости, выдохнул:

— Прости меня. Тогда в самом начале мне необходимо было сломить волю Вивьен. Или той, кто столь искусно ею притворялась. Когда я осознал, что передо мной не она, ярость захлестнула меня. Видишь ли, драконья сущность — натура вспыльчивая, первобытная. Она не всегда подчиняется холодному разуму. Прости за ту слепую агрессию. За всё.

Дракон на мгновение замолк, тщательно подбирая слова, и когда заговорил вновь, его голос обрёл новую, почти торжественную глубину:

— Как я и обещал, я стану твоим щитом. Буду защищать тебя даже от самого себя, если потребуется. Разумеется, при условии, что ты в критические моменты сумеешь придержать свой чрезмерно прямолинейный язык, — он коротко усмехнулся, и в этой усмешке промелькнуло искреннее признание. — Не пойми превратно, я почти притерпелся к твоим дерзким выпадам, но ты всё ещё мастерски находишь способы меня изумить. Тем не менее даю слово: я больше никогда не причиню тебе вреда. Даже если твоё поведение станет совершенно невыносимым.

— Что ж, я приложу все усилия, чтобы быть чуть менее раздражительным дополнением к твоей жизни, — парировала я с лёгкой улыбкой. — Хотя твёрдых гарантий не даю.

Я помедлила, чувствуя, как внутри разливается странное, непривычное тепло, и добавила уже серьёзнее:

— И, если уж мы заговорили о прошлом я хотела сказать спасибо.

— За что же? — в его взгляде отразилось неподдельное удивление.

— За то, что оставили мне жизнь, — просто ответила я, глядя ему прямо в глаза. — В той темнице я была абсолютно уверена, что мой путь окончен. В лучшем случае — побег в никуда, вечные скитания и постоянный страх. Но всё обернулось иначе. Несравненно лучше. Благодаря тебе я обрела право выходить к людям, видеть солнце и дышать полной грудью. Я больше не чья-то постыдная тайна, гниющая за запертой дверью. Я живу.

Каэль отвёл взгляд. В его алых глазах на мгновение промелькнула едва уловимая, щемящая грусть.

— Не стоит благодарности. Это не моя заслуга, а лишь прихотливое сплетение обстоятельств. Похить я в тот вечер настоящую Вивьен, мы бы, вероятнее всего, никогда не встретились.

«Ну, вообще-то, встретились бы» — лукаво подумала я про себя, вспоминая своё альтер-эго в академии. «Я бы всё равно нашла способ попасть в «Щит». Вот только ты вряд ли удостоил бы простого курсанта своим вниманием. И уж точно не пытался бы задушить».

— Для меня эти обстоятельства сложились на редкость удачно, — произнесла я мягче, чувствуя, как сон всё настойчивее берёт своё. — Думаю, стоит возвращаться

Каэль молча кивнул. Мы направились в наши покои. Я быстро юркнула под одеяло, а он лёг на свою сторону кровати, коротко пожелал мне спокойной ночи и отвернулся.

Я же ещё долго не смотря на сонливость не могла сомкнуть глаз. Лежала неподвижно, уставившись в бледное пятно потолка, и перебирала в уме варианты того, как могла бы сложиться моя судьба, если бы всё шло по заранее намеченной колее.

Не будь того безумного похищения, не случись фальшивой свадьбы и не возникни в моей жизни Каэль кем бы он был для меня? Наверное, я знала бы его лишь как сурового, недосягаемого директора академии «ЩИТ». Еще один высокородный лорд с громким титулом, ледяным взглядом и безупречной осанкой — фигура на пьедестале, к которой я бы и подойти не осмелилась.

Но капризная фортуна распорядилась иначе.

Она сплела наши пути в сложный, странный и порой совершенно нелепый узел. И, возможно, в этом хаосе скрывалась её самая ироничная забота: вырвать меня из одной клетки, чтобы дать крылья в другой.

Глава 19. Рыцарь и дракон

***

8 сентября

Вчера, когда сумерки уже густо легли на воду, мы покинули остров. Так тихо и почти незаметно завершился наш недельный «медовый месяц» — хрупкая, будто сотканная из закатного золота и солёного ветра сказка, полная редких минут настоящего покоя.

В поместье мы приехали глубокой ночью. Я сразу же ускользнула в свои покои, измотанная дорогой. В поезде я так и не сомкнула глаз, упрямо прячась от реальности за тонкими страницами книги. Каэль хранил такое же сосредоточенное молчание. Мы сидели друг напротив друга, разделённые лишь узким столиком купе, но в этой тишине уже не было прежней колючей напряжённости. Вместо неё пульсировало что-то новое — странное, почти нежное спокойствие.

Отпуск оставил после себя не только едва заметные солнечные поцелуи на коже, но и лёгкое, щемяще-тёплое послевкусие. На несколько коротких дней мне позволили заглянуть за край той холодной маски, которую обычно носит Каэль. Я увидела проблески чего-то живого, мятежного, почти ранимого. И всё же я отчётливо понимала: чтобы по-настоящему постичь глубины его беспокойной души, мне потребуются годы. А возможно, он так и останется для меня неразгаданным шифром, прекрасным и недоступным.

Он предложил мне дружбу — тонкую, почти невесомую нить искренности в нашем тщательно разыгранном спектакле. Я до сих пор не уверена, смогу ли когда-нибудь по-настоящему назвать его другом и есть ли в этом вообще смысл. Ведь когда истечёт срок нашего контракта, я исчезну за горизонтом, и наши пути, скорее всего, больше никогда не пересекутся.

И всё же попытаться стоит. Возможно, тогда, в день неизбежного расставания, мы сможем посмотреть друг другу в глаза без фальши и искренне поблагодарить за эту короткую, но ставшую для меня по-настоящему судьбоносной главу жизни.

***

Утро началось с неожиданной вести, которую принесла Мари. Рыжеволосая буквально сияла, а её глаза искрились тем самым заговорщицким блеском, который обычно предвещал, что в стенах особняка вот-вот разыграется очередная интрига.

— Сегодня к господину на аудиенцию пожаловал красавец-рыцарь, — пропела она, лукаво улыбаясь и явно наслаждаясь произведённым эффектом.

Я скептически вскинула бровь, отставляя чашку в сторону.

— Прямо-таки красавец?

— О да! Высокий, статный, форма сидит как влитая, а на бедре — тяжёлый меч. Истинный герой из рыцарских романов, — хихикнула Мари, и воздух в комнате наполнился тёплым ароматом свежезаваренного чая.

Догадка обожгла меня мгновенно. Джимми.

Он ведь предупреждал, что намерен искать встречи с Каэлем и попытаться поступить к нему на службу. Я ждала этого визита, но никак не предполагала, что он случится уже в первый день после нашего возвращения. Мы не обменивались письмами во время отпуска, и он вполне мог бы хотя бы черкнуть короткую записку: «Я еду». Да, он приходил к моему клону в академию, узнал, куда мы отправились, но так и не обмолвился, что появится именно сегодня.

И всё же я не смогла сдержать радостной улыбки, которая сама собой тронула губы. Мой друг наконец-то был здесь.

Я почти закончила завтракать в одиночестве, когда дверь столовой внезапно распахнулась. В комнату вошёл Каэль — как всегда холодный и невозмутимый. Следом за ним шагал Джимми: с привычно взъерошенной шевелюрой, будто вольный ветер до сих пор не желал выпускать его из своих ласковых объятий.

— Полагаю, представлять его тебе нет никакой нужды, — произнёс Аркаэль, даже не удостоив меня взглядом. — Для официальных бумаг и остальной прислуги: бывший рыцарь дома Ванстенов, отныне состоящий на службе дома Варнов — Джимми Эристо. Абий, проводи его, покажи жилые помещения и введи в курс дела. — бросил мужчина темноволосому парнишке, когда тот появился из-за широких спин мужчин.

Когда мужчины покинули столовую, Каэль наконец перевёл на меня взгляд. Его глаза были колючими, пронзительными и почти подозрительными.

— Решила перетянуть в мой дом своих старых знакомых? — В его голосе не было ярости, лишь ледяное спокойствие, которое ранило острее любого кинжала. — И выбрала не кого-нибудь, а личного рыцаря Вивьен. Не боишься, что он станет «глазами и ушами» Ванстенов в этих стенах? Лично мне, признаться, всё равно. А вот твоя безопасность

— Ему можно доверять безоговорочно, — выпалила я слишком быстро, почти рефлекторно, защищая единственного верного друга.

Каэль медленно сократил расстояние между нами, заглядывая мне в самую душу.

— Откуда такая уверенность, графиня? — произнёс он тихо, но в этом тихом голосе уже звенела сталь.

— Полагаю, он уже успел доложить, что нас связывают узы дружбы, — выдохнула я, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул. — В том доме он был единственным кого я вообще могла назвать человеком. Он мой единственный друг.

Слово «единственным» сорвалось с губ прежде, чем я успела его удержать. Я украдкой взглянула на Аркаэля, ощутив мимолётный укол совести. Ведь теперь и он вошёл в этот тесный, почти священный круг. Однако его лицо осталось непроницаемым: ни тени досады, ни намёка на задетую гордость. Неужели те ночные откровения на острове для него ничего не изменили? Сердце сжалось от этой мысли, как от внезапного холода.

— Люди имеют свойство меняться, Эли, — произнёс он негромко, но в его голосе отчётливо звенел металл.

— Безусловно, — я согласно кивнула, упрямо вскинув подбородок. — Но я верю Джимми. И буду верить до тех пор, пока не почувствую остриё его ножа в своей спине. В этом жестоком мире должен же быть хоть кто-то, на кого можно положиться без оглядки.

Я осеклась, понимая, что ступила на опасную почву. Стоило бы смягчить тон, но Каэль уже поймал мою мысль.

— Значит, мне ты всё же не доверяешь? — спросил он вкрадчиво, и в глубине его алых глаз вспыхнул опасный, почти хищный огонёк.

— Пока наши пути едины — я верю тебе безоговорочно, — ответила я, тщательно подбирая каждое слово. — Но мы оба прекрасно понимаем: наступит день, когда и ты можешь стать моим врагом

«Замолчи, Элиара, — строго приказал внутренний голос. — Будь мягче». Он не враг. Мне меньше всего хотелось в одночасье разрушить ту хрупкую, едва зародившуюся близость, что расцвела между нами у моря.

— Отрадно слышать, что хотя бы «пока» я удостоен твоей веры, — с долей горькой иронии отозвался Дракон.

Повисла короткая, натянутая пауза. Собираясь с духом, я решилась озвучить свою главную просьбу:

— А что если назначить Джимми моим личным рыцарем?

Ответ последовал незамедлительно — резкий и сухой, словно щелчок хлыста:

— Нет.

— Но почему? — я непонимающе моргнула.

Он промолчал. Это было тяжёлое, гранитное молчание человека, который не привык объяснять свои решения. Я не выдержала первой:

— Каэль, послушай. Мне в любом случае потребуется надёжная охрана, стоит только переступить порог поместья. Нужен тот, кто способен пресечь любую угрозу, и — что важнее — тот, кому я доверяю. Ты не сможешь сопровождать меня повсюду: у тебя слишком много дел в академии и при дворе. Джимми был одним из лучших выпускников «Щита». Неужели ты сомневаешься в его мастерстве?

— В его силе я не сомневаюсь, — отрезал он, чётко чеканя каждое слово.

— Тогда в чём же истинная причина?

— Он — мужчина, Элиара.

— Ты тоже, — парировала я, не задумываясь.

— Я твой муж.

— А он — мой друг, — я чуть прищурилась, чувствуя, как внутри закипает знакомая строптивость. — И, к слову, я знаю его гораздо дольше, чем тебя.

В комнате воцарилась звенящая тишина. Я кожей ощущала, что перегибаю палку, вторгаясь на территорию, где его драконья натура не терпит возражений. Но упрямство — штука заразительная, и я не собиралась отступать.

— Я не допущу, чтобы вокруг моей жены роились грязные сплетни, — наконец произнёс он, и в его голосе проступил лёд.

— О каких слухах ты говоришь? — я искренне не понимала.

Каэль сделал шаг ко мне, глядя в упор своими опаляющими алыми глазами, от которых по коже пробежали искры.

— А ты сама как думаешь? — Его тон стал ниже. — Что вообразит свет, когда узнает, что бывший личный рыцарь Вивьен Ванстен внезапно превратился в тень графини Варн?

— Подумают, будто Ванстены подослали шпиона в дом Варнов, чтобы следить за «разлучницей», которая увела чужого жениха? Что ж, пусть тешатся этой мыслью. Не вижу в этом ни малейшей проблемы, — я осеклась, заметив в его взгляде странную, почти озадаченную тень. — Неужели ты всерьёз допускал, что нас примут за любовников?

Я не сдержала короткой, чуть насмешливой улыбки, но Каэль ответил лишь тяжёлым молчанием.

— Каэль, ты это серьёзно? — Я подалась вперёд, заглядывая ему в лицо, пытаясь прочесть хоть что-то за этой маской. — Ты, кажется, забыл: за пределами поместья Ванстенов о моём существовании не знал ни один человек. Никто не ведал моего имени, и уж тем более никто не мог заподозрить меня в знакомстве с Джимми. До недавнего времени меня, если ты запамятовал, для этого мира и вовсе не существовало.

— И впрямь я об этом совершенно не подумал, — он неловко провёл ладонью по затылку, и на мгновение в его облике проступила такая несвойственная ему растерянность, что мне захотелось рассмеяться в голос. Видеть великого Дракона в замешательстве было непривычно и почти трогательно — словно на миг из-под чешуи показалось живое, человеческое тепло. — Просто сейчас вокруг твоей персоны поднялось столько шума, что я совсем упустил из виду твоё безликое прошлое.

Сердце на миг потеплело. Я почувствовала, как в груди разливается тихая надежда.

— Раз уж мы прояснили этот досадный момент, ты наконец назначишь Джимми моим личным рыцарем? — Я затаила дыхание, глядя на него с открытой, почти умоляющей надеждой.

— Нет, — последовал всё тот же молниеносный, сухой ответ.

— Да почему?! В чём теперь причина?

— Не хочу, — отрезал он, скрестив руки на груди.

— И это всё? Весь твой аргумент? — возмущение во мне вспыхнуло ярче.

— Вы чересчур близки, Элиара. Подобная привязанность неизбежно станет проблемой.

— Да какой ещё проблемой?! — Я уже не на шутку закипала, чувствуя, как праведный гнев разгорается в груди жарким пламенем. — Я ведь не собираюсь нарушать приличия и панибратствовать с ним на глазах у света. Мы будем общаться свободно только наедине!

— Было бы вдвойне славно, если бы вы и наедине оставались как можно реже, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе скользнула неприкрытая резкость.

— О боги, да почему же?! — Я уже по-настоящему кипела, чувствуя, как его упрямство душит все мои доводы, словно тяжёлая рука.

— Я ещё не изучил его достаточно, чтобы доверять. И я не могу позволить постороннему мужчине находиться с тобой с глазу на глаз. Он может навредить тебе.

— Не может! Он мой единственный настоящий друг!

Я и глазом моргнуть не успела, как красноглазый в одно мгновение преодолел разделявшее нас расстояние и оказался вплотную ко мне. Его тепло обдало меня, как внезапная волна жара, а взгляд прожёг насквозь, заставив сердце сорваться с бешеного ритма.

— Неужели ты всерьёз полагаешь, что он видит в тебе всего лишь друга? — словно шипение вырвалось из него, низкое и опасное.

Я растерянно моргнула, совершенно сбитая с толку этим внезапным выпадом.

— Что?.. Разумеется. Мы мы просто друзья.

— Ты не можешь знать наверняка, какие демоны пируют в душе другого человека, — его голос стал хриплым, вибрирующим от сдерживаемого напряжения.

— Я знаю Джимми десять лет. Я видела его в самые разные моменты и знаю, чем он дышит. А вот что творится в твоей голове — для меня тайна за семью печатями. Если ты вообразил, будто у него могут вспыхнуть ко мне романтические чувства, то ты глубоко заблуждаешься, — отчеканила я, глядя ему прямо в полыхающие алые глаза. Мой голос звучал твёрдо, хотя где-то глубоко внутри шевельнулось едва заметное, неприятное сомнение. — Этого просто не может быть.

Каэль слегка склонил голову набок, и в его глазах промелькнула тень снисходительной, почти болезненной насмешки.

— Откуда в тебе эта непоколебимая уверенность?

Я уже разомкнула губы, чтобы вновь привести свой главный аргумент, но он бесцеремонно перебил меня:

— Да-да, те самые десять лет знакомства. Я слышал. Но не забывай, Элиара: всё это время вы существовали в удушливом поместье Ванстенов. Там царили вечный надзор и некие ограничения. Он мог попросту молчать, скованный обстоятельствами. А теперь он на воле. Больше нет ни тотальной слежки, ни угрозы наказания, ни родовых интриг. Подумай сама: если в его сердце и теплилось нечто большее разве сейчас не идеальное мгновение, чтобы позволить этому пламени разгореться?

— Каэль — я медленно покачала головой, чувствуя, как раздражение и глухая растерянность сплетаются в тугой, болезненный узел под рёбрами. — Ты несёшь сущую нелепицу. Даже если — допустим на миг невозможное — он действительно влюблён в меня для меня он навсегда останется братом. Близким человеком, но не более.

Аркаэль усмехнулся, и эта ухмылка полоснула по нервам — в ней сквозило нечто почти жестокое, торжествующее.

— Неужели? — вкрадчиво протянул он. — А хватит ли у тебя хладнокровия и того самого «сестринского» благородства, чтобы оттолкнуть человека, который тебе столь дорог? Сможешь ли ты смотреть, как в его глазах гаснет свет, когда ты вдребезги разобьёшь ему сердце?

Я замерла. Меня ударили не сами слова, а та пугающая точность, с которой они вонзились в самое слабое, самое уязвимое место. А что, если правда? Если однажды Джимми посмотрит на меня уже не как защитник и друг, а как влюблённый — с надеждой, немой мольбой и обжигающим теплом в глазах? Найду ли я в себе силы произнести это холодное, окончательное «нет»?

— По глазам вижу — не сможешь, — довольно хмыкнул Дракон, словно читал открытую страницу моей души. — Вот ты и выдала себя, Элиара.

— Тогда — я рвано выдохнула, чувствуя, как отчаянная, почти безумная идея сама собой оформляется в слова, — тогда пусть будет так: если вдруг если когда-нибудь это безумие случится, я скажу ему, что влюблена в тебя.

Каэль резко вскинул брови. На мгновение его непроницаемая маска равнодушия треснула, пропуская искреннее, неподдельное изумление.

— Разумеется, безответно, — поспешно уточнила я, стараясь не смотреть ему в лицо, пока щёки предательски потеплели. — Пусть верит, что я не могу ответить на его чувства лишь потому, что моё сердце уже отдано другому. Так будет проще. Меньше ненужной боли.

— Прекрасно, — фыркнул мужчина, возвращая себе привычный скептический тон. — Значит, теперь роль «козла отпущения» отведена мне?

— Это лучший выход, чем заставить его поверить, будто он мне безразличен, — я говорила быстро, почти торопливо, боясь замолчать и осознать, какую глупость только что предложила. — Послушай, а вдруг ты ошибаешься? Вдруг в его мыслях нет и тени романтики? Но если ты окажешься прав я не вынесу его страданий. Пусть винит судьбу или мою «любовь» к тебе. Это хотя бы не станет сокрушительным ударом по его мужскому самолюбию.

— И ты готова лгать ему в лицо? С лёгким сердцем? — он прищурился, пытаясь поймать мой взгляд.

— Если иного выбора не останется да. Я буду лгать.

Дракон наконец отошёл от меня и откинулся в глубоком кресле, небрежно скрестив руки на груди. Его голос звучал обманчиво спокойно, почти лениво, но я кожей чувствовала скрытую за этой вкрадчивостью холодную и злую решимость, готовую в любой момент вырваться наружу.

— Ты ведь осознаёшь, Эли, — произнёс он, чеканя каждое слово, — что даже в этом случае он обречён на муку? Только теперь это будет изнуряющая пытка безответной любовью к женщине, которая всегда находится на расстоянии вытянутой руки. Это ударит по нему стократ больнее. Не милосерднее ли просто избавить его от своего присутствия?

Я промолчала. Колючие слова застревали в горле и каждый из них болезненно царапал душу. Сердце сжалось от внезапной, острой жалости к Джимми — человеку, который столько лет был моей единственной опорой. Что этот высокомерный Дракон мог знать о нашей с ним связи, закалённой годами, общих секретов и тихих, почти братских объятий в темноте? Ничего. Абсолютно ничего.

— Либо ты назначаешь Джимми моим рыцарем, либо не приставляй ко мне никого вовсе, — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает гнев. — Ты слишком сгущаешь краски, Каэль. Между нами никогда не было, нет и не будет ничего, кроме преданности. Но если однажды случится невозможное — я исполню уговор и скажу, что люблю тебя. Всё. Тема исчерпана. Хватит превращать серьёзный разговор в детский спор, если у тебя нет более веских доводов для отказа.

Каэль медленно поднялся и сократил расстояние между нами. Его алые глаза, казалось, прошивали меня насквозь, заглядывая в самые потаённые уголки души.

— Ты стала до забавного смелой, Элиара, — его голос внезапно обрёл почти ласковые, бархатные нотки, от которых по спине пробежал ледяной холодок. — Что ж я принимаю твой вызов. Джимми Эристо станет твоим личным рыцарем. Но при одном условии.

Я прищурилась, нутром почуяв подвох:

— Каком ещё условии?

— В моём присутствии ты будешь разыгрывать роль влюблённой дурочки. Безраздельно преданной, обожающей своего мужа. Чтобы он сразу всё уяснил.

Я онемела, во все глаза уставившись на него.

— Ты это серьёзно?

— Ты сама предложила эту легенду, — он безразлично пожал плечами, возвращаясь к привычному холодному тону. — Так давай доиграем партию до финала.

— Ладно — выдохнула я после мучительно долгой паузы, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я не до конца понимаю, какую выгоду ты ищешь в этом балагане, но пусть будет так.

— Вот и отлично, — хмыкнул он, отходя к массивному обеденному столу. — Договорились, дорогая жена.

Он невозмутимо вернулся к трапезе, словно наш разговор был лишь досадным пустяком, не заслуживающим долгого внимания. А я я чувствовала, как внутри всё клокочет от невысказанного протеста. Аппетит испарился мгновенно, сердце глухо бухало в рёбра, а мысли путались, мешая дышать. Вместо того чтобы послушно занять своё место за столом, я резко развернулась и стремительно покинула столовую.

На пути к своим покоям, у самого поворота на террасу, я нос к носу столкнулась с Абием и Джимми. Ворвавшийся в коридор сквозняк дерзко разметал мои волосы; я раздражённым жестом заправила непослушную прядь за ухо, пытаясь унять кипевшую во мне злость на Каэля — и одновременно пряча от Джимми то смятение, которое всё ещё бурлило в душе.

— Абий, ты уже успел показать ему сад? — спросила я, замирая перед ними.

— Ещё нет, госпожа, — негромко отозвался темноволосый парень, растерянно переводя взгляд с меня на рыцаря.

— В таком случае я возьму это на себя, — выпалила я, не давая ему опомниться и не дожидаясь ничьего дозволения. — Полагаю, господин не станет возражать.

Скорее всего, Каэль будет возражать Но пусть. Порой идти наперекор — единственный способ почувствовать себя живой, а не послушной куклой в чужой игре.

Абий с явным облегчением поклонился и поспешил скрыться, оставив Джимми на мою опеку. Рыцарь шагнул ближе. Я, не оборачиваясь, повела его к выходу. Мы ступили на дорожку из ослепительно белого камня, миновали увитую розами арку и углубились в тенистую сень сада — в моё тайное убежище, где воздух всегда был чуть слаще, а время текло медленнее.

С достоинством хозяйки я провела его по поместью: показала уединённую беседку, напоенную утренней свежестью, зеркальный пруд, в чьей неподвижной глади в тихие дни засыпали облака, и, наконец, привела к дверям оранжереи.

— Проходи скорее, это моё самое любимое место, — бросила я через плечо, ускоряя шаг под стеклянными сводами. Джимми следовал чуть медленнее, впитывая влажный, густой аромат экзотических цветов. Я на миг обернулась, чтобы убедиться, что он не затерялся в изумрудных зарослях.

Но вместо того чтобы идти следом, он вдруг решительно перехватил мою ладонь и мягко, но властно притянул к себе. От неожиданности я замерла, однако уже через секунду всё напряжение последних дней растаяло, словно лёд под весенним солнцем. Я обмякла в его объятиях, словно вернулась в тихую гавань после долгого, изнурительного шторма. Это было до боли знакомое, родное чувство защищённости — тёплое, надёжное, без единой трещины.

— Ну наконец-то, — приглушённо пробормотал он, уткнувшись лбом в моё плечо. Его дыхание согревало кожу сквозь тонкую ткань. — Сначала два месяца ищи ветра в поле. Потом — бесконечное ожидание аудиенции у этого чешуйчатого ящера.

В памяти некстати всплыли слова Каэля его ядовитые подозрения о чувствах, якобы скрытых за годами службы. Я тряхнула головой, отгоняя наваждение. Нет. Это не то. Мы с Джимми — семья.

Я чуть отстранилась, пытливо заглядывая ему в глаза:

— Только скажи, что ты не проболтался ему о наших уроках фехтования?

— Эли, ну за кого ты меня принимаешь? — усмехнулся он, и в его взгляде заплясали знакомые озорные искорки. — Я же не самоубийца. Сказал, что втайне обучал тебя грамоте, подтягивал чтение и подкармливал, когда ты сидела под замком.

— Ха А ведь я как-то обмолвилась, что научилась читать сама, без посторонней помощи. Ну и пусть, спишем на мою девичью забывчивость — якобы не сочла нужным упоминать твои «героические заслуги».

Джимми улыбнулся — той самой открытой, искренней улыбкой, от которой на душе становилось светло и спокойно, будто кто-то наконец убрал тяжёлый камень с груди. Рядом с ним я наконец-то могла дышать полной грудью, не опасаясь подвоха или удара в спину.

— Я рад, что здесь к тебе относятся по-человечески, — тихо произнёс он, обводя взглядом пышную, буйную зелень оранжереи. — Абий отзывался о тебе с большой теплотой. Даже о «господине» обронил пару слов мол, он по-своему заботлив.

— Он и вправду такой, — я на мгновение задумалась, подбирая слова. — Просто привык это скрывать. Кстати, у меня есть новости: ты станешь моим личным рыцарем. Я его убедила.

— Убедила? — Джимми изумлённо вскинул брови. — Поразительно. Когда я заикнулся ему о нашей дружбе, он смотрел на меня так, будто всерьёз намеревался прожечь в моей груди дыру одним лишь взглядом.

— Согласился он далеко не сразу, — я гордо вскинула подбородок, наслаждаясь маленьким, но таким важным триумфом. — Но в итоге я добилась своего. Сама.

— Молодец — он негромко рассмеялся и привычным, ласковым жестом потрепал меня по волосам.

Я снова позволила себе искренне улыбнуться. Когда Джимми привлёк меня к себе, я с готовностью растворилась в этом объятии, чувствуя, как уходит накопленная за утро тревога — тяжёлая, колючая, словно мелкие осколки стекла под кожей. Мы простояли так несколько долгих мгновений, будто время в оранжерее застыло специально для нас, укутав нас в тёплый, влажный аромат цветов. Наконец я мягко сбросила оцепенение и довела экскурсию до конца, показав ему самые потаённые, экзотические уголки нашего стеклянного сада. После этого мы неспешно вернулись в дом.

Джимми, как в старые добрые времена, проводил меня до самых дверей спальни. Коротко попрощавшись, он скрылся в коридоре, оставив после себя лёгкое, светлое послевкусие. Всё ещё пребывая в плену приятных воспоминаний, я с тихой улыбкой переступила порог своей комнаты и тут же наткнулась на голос, разрезавший тишину подобно острому лезвию.

— Я ещё не успел официально назначить его твоим стражем, а вы уже вовсю наслаждаетесь совместными прогулками.

Каэль стоял в центре комнаты, скрестив руки на груди. Его взгляд был обжигающе холодным — словно ледяной ветер, сорвавшийся с заснеженных горных пиков и ударивший прямо в лицо.

— Я всего лишь показала ему сад, — отозвалась я, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость и ровный тон.

— Я поручил это Абию, а не тебе, — отрезал он.

— Мы столкнулись случайно, — пояснила я, чувствуя, как раздражение перерастает в тихий, но упрямый гнев. — Тем более, вопрос с его назначением мы уже закрыли. И вообще позволь спросить, что ты делаешь в моих покоях?

Возможно, я вела себя излишне дерзко, но его покровительственный тон начинал переходить все границы.

— Ты сбежала, даже не притронувшись к своим любимым десертам, — произнёс он, кивнув в сторону изящного столика у окна.

Там, на серебряном подносе, окутанный ароматным паром, стоял чайник, а рядом — тарелка с теми самыми миниатюрными пирожными, к которым я успела привязаться всей душой. Сердце предательски сжалось от этого неожиданного, почти заботливого жеста. В груди разлилось странное, тёплое смятение — смесь благодарности и лёгкой растерянности.

— Спасибо — едва слышно прошептала я, подходя к столу.

Каэль опустился в кресло напротив, наблюдая за каждым моим движением с пристальным вниманием.

— Ты уже приступала к ответам на приглашения? — спросил он, резко меняя тему.

— Нет ещё. Планировала заняться письмами сегодня вечером.

— Если пожелаешь, я помогу тебе с формулировками. Я всё же лучше ориентируюсь в том, с кем из этих господ нам действительно стоит укреплять связи.

— Твоя правда — признала я, понимая, что в делах высшего света я всё ещё слепой котёнок, беспомощный и неуклюжий. — Сейчас я закончу с чаем и принесу корреспонденцию.

— Не утруждай себя, — бросил он, уже поднимаясь. — Я распоряжусь, чтобы Мари доставила их сюда.

Мари вскоре принесла внушительную стопку конвертов, пахнущих дорогим парфюмом и тяжёлым сургучом. Пока я наслаждалась нежнейшим десертом, Каэль методично вскрывал письма и читал их вслух, перемежая текст едкими, но удивительно точными комментариями. Мы превратили это в своеобразный военный совет: взвешивали каждое «за» и «против», осторожно выбирая, куда ступить в этом опасном, блестящем мире.

В итоге наш выбор пал на благотворительный раут графини Лайн — женщины, чьё слово в столичных гостиных весило едва ли не больше, чем указы министров. Следом шло приглашение в ложу баронессы Ривер: её супруг снабжал двор эксклюзивными тканями, и такие связи для молодой графини были далеко не лишними. Календарь стремительно заполнялся датами светских раутов и приёмов.

Предстоящий месяц обещал превратиться в изматывающий марафон по тонкому льду ослепительного, но беспощадного света. От одной мысли об этом перехватывало дыхание, а в груди поселялся тревожный холодок. И всё же я справлюсь. У меня нет иного выбора.

Всё будет хорошо. Теперь, когда рядом был не только холодный расчёт Дракона, но и верный меч Джимми, я верила в это почти искренне.