Czytaj książkę: «Полуночно-синий»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Главный редактор: Яна Грецова

Заместитель главного редактора: Дарья Башкова

Арт-директор: Юрий Буга

Руководитель проекта: Елена Холодова

Литературный редактор: Анна Синицына

Корректоры: Ольга Улантикова, Оксана Дьяченко

Дизайнер: Денис Изотов

Верстка: Максим Поташкин

Иллюстрация на обложке: stocknshares / iStock / Getty Images

Разработка дизайн-системы и стандартов стиля: DesignWorkout^®

© 2016 Simone van der Vlugt

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина Паблишер», 2026

* * *

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Глава 1

Де Рейп, март 1654 г.

Даже спустя неделю после похорон я чувствую в первую очередь облегчение. Понимаю, что этому нет оправдания, что мне следовало бы горевать, но не могу.

Скрестив руки на груди, я стою у двери с распахнутой верхней створкой и смотрю невидящим взглядом вдаль, на окружающие ферму луга и поля.

Всего этого вообще не должно было произойти. Возвращаясь мыслями в прошлое, я не понимаю, что на меня нашло в ту ночь, год назад. На протяжении многих лет я относилась к Говерту как к любому другому деревенскому парню, не обращая на него особого внимания. Просто-напросто не думала о нем. И не потому, что он был некрасив, – его даже можно было назвать привлекательным. Впервые я заметила это на ярмарке, когда он потянул меня танцевать и прижал к себе. Я была немного пьяна, конечно же, но не настолько, чтобы не осознавать, насколько его тело близко к моему, как тяжело он дышит и как осторожно держит меня своими сильными руками.

В каждом повороте мы соприкасались бедрами, и, пока мы лавировали между другими парами, он все крепче прижимал меня к себе. Это опьяняло еще больше. Я догадалась, что он в меня влюблен и что в том, как он, бывало, хмурил брови, неотрывно глядя на меня при встрече, выражалось не недовольство, а желание.

Неужели меня покорило его внимание ко мне? Или же, отказав многим женихам в надежде найти кого-то получше, я боялась остаться одна? А может, я и вправду влюбилась в него в тот момент?

Когда он крепко взял меня за руку и потянул за собой в укромное местечко в саду, я не сопротивлялась.

Спустя несколько месяцев, узнав, что я беременна, Говерт обрадовался и сразу же предложил пожениться. Он был неплохой партией: вдовец, около сорока лет и не без средств, но все же не совсем то, чего я желала.

Однако выбирать не приходилось. Один необдуманный поступок на ярмарке, один миг полного помутнения сознания – и мое будущее предопределено. Прощайте, мечты, прощай, шанс выбраться из деревни и начать новую жизнь.

Самое страшное, что я никак не могла вспомнить, что же такого я нашла в нем в ту ночь. Как бы то ни было, на следующее утро от этого не осталось и следа.

Спустя месяц мы поженились, а еще через шесть недель моя беременность окончилась преждевременными родами. Ребенок, мальчик, родился мертвым. С того дня прошел уже год.

Теперь и Говерт покоится в холодной темной земле. Единственное зеркало в доме развернуто к стене, и вот уже вторую неделю закрыты ставни. Сегодня я их наконец открываю. Радуюсь тому, как утренний свет разливается по комнате. В гостиной, где в течение нескольких дней было не протолкнуться от соболезнующих, непривычно тихо. Я живу в Де Рейпе всю жизнь, и поддержка родных, друзей и соседей в эти дни согревала мне душу. Только родственники мужа никак не проявились. Наверное, им тяжело смириться с тем, что после года брака с Говертом я унаследовала все его имущество. Я их понимаю, но что уж поделаешь. Видит Бог, это наследство я заслужила.

Я окидываю взглядом комнату – от круглого стола у окна до очага и мебели, которую разрисовала сама. На каменные плитки пола падает солнечный свет, но тепла от него немного: еще только начало марта. Дым от камелька поднимается вверх, к балкам, на которых подвешены колбасы и шпик, а затем идет на чердак, где еще осталась половина припасов на зиму.

Непривычно, что весь дом в моем распоряжении, но задумываться об этом некогда. Работа не ждет, и теперь, без Говерта, ее еще больше.

Несмотря на то, что у меня есть служанка и работник, дел приходится много и на мою долю. Дни недели ничем не отличаются друг от друга. Я дою коров, задаю корм свиньям и курам, вожусь в огороде, взбиваю масло и делаю сыр. Оставшееся время уходит на стирку и починку белья, на то, чтобы прясть и ткать, и иногда немного на рисование.

Порой, взглянув на отполированный до зеркального блеска бок медного котелка, в отражении я словно вижу свою маму: заплетенные косы убраны под белый чепец. Мама всегда чем-то занята, всегда уставшая. Мне двадцать пять, но я чувствую себя такой же старой, как она.

Потерпи еще немного, говорю я себе по дороге к хлеву. Траур длится всего шесть недель, ничего страшного.

Якоб, мой работник, уже начал доить коров. Он молча приветствует меня, вздернув подбородок. Я киваю ему в ответ.

– Я собираюсь наняться к Абраму Груну, – произносит он, когда я усаживаюсь на табуретку.

– Отлично.

– Вот только Яннет еще не нашла себе нового места.

– Найдет. Не здесь, так в Графте.

Какое-то время мы доим молча. Руки работают споро, молоко брызжет в ведро.

– Когда вы уезжаете? – вдруг спрашивает Якоб.

– Как только все продам. Аукцион на следующей неделе.

Якоб кивает.

– Яннет взяла бы себе маслобойную кадку. Так она сможет взбивать свое собственное масло.

– Не выйдет. Кадку я уже обещала матери.

– Вот как. Жаль.

Якоб вытаскивает ведро из-под коровы и выпрямляется. Стоит, будто хочет что-то сказать. Я смотрю на него вопросительно.

– Тут… это… насчет хозяина…

– Что такое?

– Его брат болтает всякое.

Я прекращаю доить.

– Что именно?

Якоб медлит.

– Ну говори же, Якоб.

Мой голос звучит резко, в нем сквозит нетерпение.

– Думаю, вы и сами знаете, – отвечает он и уходит.

Вчера я сделала из пахты процеженный творог. Сегодня за обедом я намазываю кисловатую массу на кусок ржаного хлеба. Якоб и Яннет сидят за столом вместе со мной. Все мы погружены в собственные мысли и не особо разговариваем.

После обеда я оставляю хозяйство на работников, а сама надеваю уличную обувь и поднимаюсь на дамбу, ведущую в Де Рейп. Моя ферма находится на обводном канале вокруг польдера¹ Бемстер, посреди болотистой низины. Чтобы добраться до дома родителей, мне нужно попасть на другую сторону деревни, и быстрее всего будет пройти через центр. Через Восточный предел я выхожу на Прямую улицу, где убогие постройки вскоре сменяются просторными домами с фасадами, выкрашенными в красный или зеленый. Ближе к середине деревни стоит даже несколько каменных домов со ступенчатыми щипцами² – такое впечатление, что их сюда занесло случайно.

Я то и дело здороваюсь со знакомыми, и они нерешительно приветствуют меня в ответ. Они что, меня сторонятся? Шепчутся у меня за спиной?

Оказавшись на Малой плотине, где расположена Весовая и люди снуют туда-сюда, я больше не могу обманывать себя. Да, на меня и впрямь все глазеют и перешептываются между собой за моей спиной. Лишь единицы подходят с вопросами, как у меня дела и правда ли, что я уезжаю.

Жители Де Рейпа гордятся своей деревней, где их семьи живут уже в течение нескольких поколений. Им и помыслить страшно об отъезде, здесь это почти что преступление. Но меня всегда считали чудаковатой, так что мои планы не должны их сильно удивить.

– Тот комод, который ты так красиво расписала, тоже будешь отдавать? – На меня с интересом смотрит скупщица Сибриг. – Я бы забрала.

– На следующей неделе будет аукцион, – отвечаю я с извиняющейся улыбкой и иду дальше.

Я сворачиваю на узкую Церковную улицу и выхожу из деревни. Вдали уже виднеется родительская ферма. Я добираюсь до размытой грязью дороги и ускоряю шаг.

– Мартин давеча приходил.

Склонившись над водокачкой, мама моет бидоны из-под молока. Освещенное тусклым зимним солнцем, ее лицо кажется изможденным и старым, а выпрямившись, она хватается за поясницу.

– Он хотел поговорить с тобой, но так расшумелся, что я его выпроводила.

Я беру бидон и ставлю его под струю воды.

– Услышал, что ты уезжаешь, Катрейн. Разозлился.

– С чего бы? Это мое дело.

– Да, но так быстро, сразу после похорон? Это многим кажется странным. Ну вот зачем тебе в Алкмар? У тебя есть ферма, скот, все теперь твое. От женихов отбоя нет. Вот, к примеру, Геррит. Объедините свое имущество и будете богаты.

– Я уезжаю в город.

– Чтобы служить там экономкой. А здесь была бы сама себе голова.

Я вздыхаю.

– Мы уже много раз говорили об этом, мама. Я не всегда буду экономкой. Скоплю денег, выйду замуж и останусь жить в городе.

– Да уж, ты всегда этого хотела. Еще совсем крошкой ты любила ездить с нами в город, когда мы возили сыр на рынок. Я этого никогда не понимала, да и, кроме тебя, никто туда не просился. Четыре часа в одну сторону, четыре часа в другую. И всё по воде. Только ради того, чтобы немного побыть в городе.

– А еще я плакала, когда пора было уезжать оттуда.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся.

– Что ж, поступай как знаешь. Ты уже не маленькая девочка, я не могу тебя удержать, – говорит мама после короткой паузы. – Вот только…

В наступившей тишине я выжидательно смотрю на нее.

– Что?

– Люди болтают…

– В деревне всегда болтают, поэтому я и хочу отсюда уехать. У меня все эти пересуды да сплетни уже в печенках сидят!

На мамином лице появляется смиренное выражение.

– Я буду по тебе скучать, – говорит она. – Но, может, тебе и впрямь лучше уехать.

Глава 2

Неделю спустя я распродаю свое имущество. Ферму и землю мы с Говертом арендовали, но скот и домашний скарб принадлежали нам самим. Во время аукциона, устроенного в амбаре, я наблюдаю, как мои пожитки переходят в чужие руки. Мне достается неплохая выручка: чуть больше ста гульденов. На эти деньги можно жить первое время и даже открыть собственное дело. Например, заняться росписью глиняной посуды. Это моя давняя мечта. Еще в детстве я украшала мебель узорами из свекольного сока. А потом начала использовать настоящую краску, и мне стали поступать заказы от зажиточных крестьян и именитых жителей деревни, для которых я расписывала комоды и жаровни для обогрева ног.

– Это похоже на знаменитую роспись из Хинделопена, – однажды заметил Корнелис Винк, нотариус. – У тебя талант, Трейн³. Ты могла бы и в городе продавать свои работы.

– Не выйдет, господин нотариус. Я ведь не член гильдии, – ответила я.

– На ежегодной ярмарке негорожанам разрешено торговать всем чем угодно. Главное, чтобы они не открывали своего дела.

И тогда я начала в редкие свободные минуты расписывать тарелки и табуретки – и они действительно хорошо продавались на ярмарке.

С тех пор я загорелась идеей переехать в город.

Из всех, кого я знаю, лишь несколько человек уехали из Де Рейпа: это были молодые парни, подавшиеся в матросы на судна Ост-Индской компании или занявшиеся китобойным промыслом. Одна девушка из Графта, соседней деревни, нашла себе место экономки в Алкмаре, и я тоже рассматриваю такой вариант. Конечно, работа прислугой не из легких, но мне хотя бы не придется жить посреди глины и тростника. В городе происходит все самое интересное, там кипит жизнь, там полно развлечений – и я хочу быть частью этого. От своих друзей Мелиса и Брехты, живущих в Алкмаре, я узнала, что одному богатому горожанину требуется экономка. Недавно, приехав в город на сырный рынок, я заодно дошла до Старого канала и предложила свои услуги. К моему удивлению и радости, меня сразу же наняли.

Стоя посреди пустого амбара, я смотрю, как утренний свет падает на глиняный пол. Все имущество, которое тут было сложено, унесли новые владельцы. У меня осталась лишь одежда да несколько украшений.

На дворе в утреннем тумане ждут братья и родители. Как единственная выжившая дочь я всегда могла рассчитывать на поддержку и защиту родных, но по лицам братьев я вижу, что мое решение покинуть деревню им совсем не по душе. Между старшим, Дирком, и младшим, Лау, целая пропасть в возрасте: у мамы было несколько выкидышей, а все прочие наши братья и сестры умерли. Может быть, именно поэтому мы с Лау так близки: на нас возлагалась надежда, что мы восполним эту утрату.

Прощание длится недолго. Я всех обнимаю, родителей дольше всего. Лау как раз едет в Алкмар по делам и составит мне компанию. Это нелишне, учитывая, сколько у меня при себе денег.

– Скоро увидимся, – говорит отец. – На следующей неделе я повезу товар в Алкмар.

– Хорошо, пап. Ты знаешь, где я поселюсь.

Последний поцелуй, последние объятия, и мы расстаемся. Лау берет под мышку мешок с моими вещами, и мы поднимаемся на Восточную дамбу, ведущую к причалу. Я пару раз оборачиваюсь и машу родным рукой. Меня охватывают разные чувства, но сожаления среди них нет.

Путь до Алкмара долгий. Сидя посреди ящиков и корзин и прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, мы скользим взглядом по проплывающему мимо пейзажу. Тяжело груженный скиф⁴ движется не очень быстро, но я привыкла. Этот путь я проделывала уже много раз и знаю каждый изгиб реки, каждую деревушку на берегу. На некоторых отрезках ветер вовсе стихает и мы почти перестаем продвигаться, так что лодочнику приходится браться за шест. Он наваливается на него всем весом, загоняет его в илистое дно и толкает судно вперед.

Я то и дело указываю брату на берег, болтая о том, что привлекло мое внимание, но он не очень-то разговорчив.

– Ты ведь уже не вернешься? – спрашивает Лау, когда я почти отчаялась завязать беседу.

– Конечно, вернусь. Буду иногда приезжать.

– Я бы на твоем месте не стал надолго задерживаться в Алкмаре. Мартин настраивает против тебя всю деревню.

– Ему верят?

– Не знаю. – Лау ненадолго замолкает, а потом продолжает: – Ты можешь уехать в Харлем или Амстердам.

Теперь замолкаю я.

– Так далеко? – выговариваю я наконец.

– Ну, не так уж это и далеко. Я хочу сказать, Трейн, что ты не должна думать о нас. Если в другом городе тебе… будет лучше, то уезжай. Мы знаем, что то, что о тебе болтают, неправда, но остальные не так в этом уверены.

– Нужно было дольше носить траур, дольше плакать.

Я поднимаю глаза на брата.

– Как ты думаешь, радоваться чьей-то смерти – это грех?

Лау кладет руку мне на плечо и притягивает меня поближе.

– Нет, – отвечает он. – В твоем случае это более чем оправданно.

Скиф выходит на озеро Алкмардермер, и мы проплываем деревню Акерслот. Лучи солнца пробиваются сквозь туман, растворяют серую завесу и приносят долгожданное тепло. Сильный ветер раздувает паруса и гонит лодку вперед по волнам. Вдали уже виднеются башни и стены Алкмара. И виселицы.

При виде зловещих столбов с болтающимися на них мертвецами меня передергивает. Я быстро отвожу глаза и вглядываюсь в лодки, снующие неподалеку от Акцизной башни.

Перед нами простирается сверкающая в свете солнца широкая гладь реки Зеглис. С обеих сторон по берегу люди идут в город, кто-то гонит перед собой нескольких свиней. Телеги трясутся и громыхают на кочках, какой-то бродяга еле успевает отскочить в сторону и не попасть под колеса.

Приблизившись к городской стене, шкипер швартуется. Мы с Лау поднимаемся на ноги и расплачиваемся. И вот уже идем по узкому деревянному мосту к Бревенчатому барьеру. Около Акцизной башни мы прощаемся: у Лау назначена встреча в трактире на Пивной набережной.

Он смотрит на меня, будто хочет что-то сказать на прощание, но не может найти нужных слов.

– Ну что, сестра, желаю тебе счастья. Когда буду в городе, зайду тебя навестить.

Он прижимает меня к себе.

– Не забывай, чтó я тебе говорил.

Я целую брата в щеку и забираю у него свой мешок с вещами. Мы смотрим друг на друга, улыбаемся и расходимся в разные стороны. Обернувшись, я вижу, что он глядит мне вслед. Я машу ему и сворачиваю направо.

Еще чувствуя скованность от долгого вынужденного сидения и прижимая к груди свой мешок, я выхожу к Затопленной земле⁵. На этом канале почти нет свободного места от прамов⁶ и плоскодонок, повсюду грузят и разгружают товары.

Я иду по знакомым улицам на другой конец города, где над крышами возвышается Большая церковь. Через портал с Хоровой улицы захожу внутрь и медленно иду по величественному главному нефу с колоннами, мимо витражных окон к алтарю. Там я сажусь на переднюю скамью и закрываю глаза. Какое-то время я сижу так, прислушиваясь к собственному дыханию и неровному биению сердца.

И только успокоившись, вновь открываю глаза. Тишина, застывшая меж белых арок и стен, действует на меня умиротворяюще.

Я благоговейно складываю руки. Молюсь я о том же, что и в деревенской церкви Де Рейпа, но ощущается это по-другому. Как будто здесь, под могучими каменными сводами, мою молитву лучше слышно. Поможет ли она, я не знаю, но пока не чувствую облегчения. Склонив голову, выхожу из церкви. На улице я зажмуриваю глаза от яркого света и не сразу решаюсь вновь влиться в городскую суету.

Неподалеку от Большой церкви находится трактир и постоялый двор «Тринадцать балок», которым владеют мои друзья. Брехта со своим мужем Мелисом не бедствуют, потому что их заведение путешественники видят первым, когда входят в город через Песчаные ворота. Это большое здание со ступенчатым щипцом и кованой вывеской, призывно покачивающейся на ветру.

Холодными, почти окоченевшими руками я открываю дверь и облегченно вздыхаю, почувствовав окутывающее меня тепло. В небольшом обеденном зале яблоку негде упасть. Через толпу сидящих и стоящих людей я протискиваюсь к стойке, за которой Мелис разливает пиво. Брехта только что отошла к столикам с двумя кружками пенистого напитка в руках.

– Мелис! – Я перегибаюсь к нему через стойку.

– Трейн, привет! Как здорово, что ты здесь! У нас тут сейчас многовато народу, так что чуть позже поговорим, ладно? – спрашивает он, перекрикивая шум.

Я киваю и оборачиваюсь, оттого что кто-то положил руку мне на плечо. Это Брехта, ее темные кудри выбились из-под чепца и обрамляют лицо. Она целует меня в щеку и говорит:

– Вот ты и приехала! Есть будешь?

– Не откажусь.

Брехта скрывается на кухне и возвращается с куском хлеба и миской густого супа. Мне удается найти местечко за столом. Доев суп, я вижу, что в трактире стало поспокойнее, – и ко мне подсаживается Брехта с вопросом, как прошла поездка.

– Холодно и долго, – отвечаю я. – Лау тоже нужно было в город. Можно будет у вас переночевать? Я начинаю работать только с завтрашнего дня.

Лицо Брехты омрачается.

– Что случилось? У вас нет свободных мест? Ничего страшного, я могу пойти в «Голову мавра», – говорю я.

– Оставайся у нас сколько хочешь, но у меня для тебя дурные вести. Тот господин, что собирался взять тебя в услужение, Воллебрант Нординген, два дня назад скончался от недуга, что-то с легкими. Он, конечно, был уже не молод, но все же его смерть стала для всех неожиданностью.

Я даже не знаю, что на это ответить. Вот уж действительно дурная весть! И не только для господина Нордингена – он показался мне приятным человеком, – но и для меня самой.

– Что же мне делать? Вещи я все продала, от аренды фермы отказалась.

– Купи или сними себе дом здесь и найди место.

– Придется, больше делать нечего. В любом случае возвращаться назад я не собираюсь.

– Мы тебе поможем, – говорит Брехта. – Пока не подыщешь себе жилье, оставайся у нас. А мы разузнаем, нет ли для тебя какой-нибудь работы. Трактир для этого – самое подходящее место.

Приятно осознавать, что я не осталась с этими трудностями один на один, но поначалу я не могу свыкнуться с мыслью, что все пошло не так, как я запланировала. К счастью, у меня достаточно денег, чтобы первое время не беспокоиться.

Подойдя, Мелис обнимает меня за плечи.

– Что-нибудь обязательно подыщешь, – говорит он. – Работы в Алкмаре полно.

Глава 3

Целую неделю я только и делаю, что ищу место. Обошла весь город, от богатых домов на Минте⁷ до солеварен на Старом канале и пивоварни на Деревянной переправе. Сходила в Сиротский приют и примыкающую к нему шелкоткацкую мастерскую на Стрелковой улице, потом в монастырь Святой Екатерины и на всевозможные постоялые дворы и трактиры. Мне неважно, чем придется заниматься: уборкой, уходом за больными или быть на посылках; главное – найти работу.

В конце недели, разочарованная, я сижу в трактире напротив Брехты.

– Да уж, не думала, что будет так тяжело найти себе место, – говорю я. – Для мужчин работы достаточно, а вот женщине наняться куда-нибудь гораздо труднее.

– Может, тебе открыть собственное дело? Чем-нибудь торговать, например.

– И чем же? Горшками и кастрюлями? У вас и так весь город ими забит.

– Но ты же умеешь так красиво расписывать! И как жительница Алкмара получишь право начать собственное производство.

Я качаю головой.

– Это не так легко, как кажется, ты и сама знаешь. Мне придется идти в подмастерья, платить за учебу, делать пробную работу на звание мастера. И все равно это еще не значит, что меня возьмут в гильдию.

– Не так давно в гильдию Святого Луки приняли женщину, Изабеллу Бардесиус. Она сейчас работает как самостоятельный художник.

– Наверняка она из богатой семьи, которая смогла оплатить ее обучение. Нет, Брехта, если ты не учился, то тебя не возьмут. – Задумавшись, я смотрю перед собой. – Может, все-таки стоит согласиться на службу в Чумном бараке? Только там мне хоть что-то предложили.

– В Чумном бараке? Ты с ума сошла?

– Чумы-то все равно нет. Там сейчас лечат от других болезней.

– Столь же заразных и опасных. Я бы на такое согласилась лишь в крайнем случае.

– А это и есть крайний случай. Если я в ближайшем будущем ничего не найду, придется вернуться в Де Рейп.

Рядом с нами кто-то вежливо покашливает. У нашего стола стоит мужчина лет тридцати с русыми волосами до плеч:

– Привет, Брехта. Извини, что вмешиваюсь, но я случайно услышал ваш разговор.

– Маттиас, сколько лет, сколько зим! Как поживаешь? – Лицо Брехты расплывается в улыбке.

– Прекрасно, – отвечает он. – Я еду в Ден-Хелдер, и по пути нужно кое-что уладить в Алкмаре.

– Господин ван Нюландт – один из наших постоянных гостей, – объясняет мне Брехта.

Человек снимает шляпу и делает легкий поклон.

– Рад знакомству, – произносит он с любезной улыбкой.

Я киваю и называю свое имя. Маттиас усаживается напротив меня.

– Я не то чтобы случайно подслушал ваш разговор, – обращается он к Брехте. – О твоей подруге мне рассказал Мелис – и спросил, не могу ли я поспособствовать.

– И что? – сразу спрашивает Брехта.

– А я как раз могу. Моему брату требуется экономка. Вам это подойдет? – Маттиас вопросительно смотрит на меня.

– Не знаю. То есть… Да, думаю, что подойдет. Но вы ведь меня совсем не знаете, – смешавшись, говорю я.

– Вас знают Мелис и Брехта, этого достаточно. И Мелис очень хорошо о вас отзывался.

Меня охватывает сильное волнение.

– Место экономки – это здорово. А кто ваш брат и где он живет?

– Его зовут Адриан ван Нюландт. Живет он в Амстердаме.

В Амстердаме! Судя по всему, на моем лице отражается страх, потому что Маттиас внимательно смотрит на меня.

– Это препятствие?

– Так далеко! Я там никого не знаю…

Маттиас пожимает плечами.

– Не так уж это и далеко, а оказавшись там, вы обязательно с кем-нибудь да познакомитесь.

Я обмениваюсь взглядом с Брехтой, которая выглядит немного расстроенной.

– Это твой шанс, Трейн, – говорит она. – Раз уж здесь тебе работы не сыскать. Решай: либо Амстердам, либо Де Рейп.

Думаю я не слишком долго. Хоть мне и не хочется уезжать ото всех, кто мне дорог, другого выбора нет. Да так даже и лучше. По собственной воле я бы не уехала дальше Алкмара. Может быть, это моя судьба.

Маттиас уходит по делам, а когда возвращается в трактир, я подхожу к нему.

– Я решилась. Буду очень благодарна, если вы меня порекомендуете.

– Конечно, я напишу хорошее рекомендательное письмо. Но сначала нам стоит получше познакомиться… Выпьешь со мной?

Мы садимся за столик в углу, и Маттиас заказывает графин вина.

– Расскажи-ка, почему ты уехала из деревни, – спрашивает он, наливая мне полную кружку.

И я рассказываю. О том, как всегда мечтала уехать в город, о той ярмарке в деревне, которая полностью изменила мою жизнь. О мертворожденном сыне и неожиданной смерти Говерта. Маттиас внимательно слушает.

– Стало быть, ты вдова, – резюмирует он, когда я заканчиваю. – Такая молодая. Жаль, что все так вышло.

– Ох, наш брак был не из счастливых. – Я гляжу перед собой, представляя, какой была бы моя жизнь, если бы Говерт не скончался. – Он меня бил. Сразу, как только поженились, а потом еще сильнее. Не знаю почему, никаких поводов к этому я не давала. Мы не ссорились, я ему не перечила, много работала. – Я хрипловато посмеиваюсь. – Я делала все, чтобы его не злить и не навлечь на себя его гнева, но он все равно меня бил. – В моем голосе сквозит обида, всплывающая каждый раз, когда я вспоминаю о тех побоях, и Маттиас смотрит на меня с участием.

– Бывают такие мужчины, – тихо произносит он. – Но мы не все одинаковы.

– Знаю… – отвечаю я со вздохом. – Беда в том, что этого никогда не поймешь заранее. А когда понимаешь, то уже поздно, ты замужем.

– В следующий раз, если до такого дойдет, тащи негодяя в суд. Ты же знаешь, что бить жену запрещено? Отношения между мужчиной и женщиной Господь задумывал по-другому.

– Ты женат?

– Нет, и не собираюсь. Я хочу путешествовать, повидать мир. Работаю в конторе своего брата. Он торговец и член правления Ост-Индской компании⁸. Самому ему заниматься разъездами неохота, так что вместо него это делаю я.

– И куда ты ездишь?

– В основном в Италию и Норвегию, не дальний свет. Но хотелось бы куда-нибудь подальше. На восток, в Китай и Ост-Индию. Вот тебе разве никогда не хотелось узнать, а что там, на другом конце мира? Какая там природа, как там люди живут?

– С меня бы хватило увидеть, как живут люди за пределами Де Рейпа и Алкмара, – отвечаю я, и он смеется.

Не знаю, в чем дело – может, в располагающей манере говорить, может, в том, как собирается лучиками кожа вокруг его глаз, когда он смеется, или в том, как звучит его голос, – но я придвигаюсь к нему все ближе. Он мне нравится. Очень нравится. И кажется, я ему тоже нравлюсь, потому что он все время наклоняется и мимоходом прикасается ко мне во время разговора. У него очень живая мимика, и я не могу отвести от него глаз. По телу проходит щекотная дрожь, как будто пузырьки воздуха разбегаются во все стороны под кожей.

Вечер переходит в ночь, и мир постепенно сужается до нашего стола, освещаемого трепещущим огоньком свечи. Уже перевалило за полночь, когда я предпринимаю попытку пойти спать. Маттиас вместе со мной поднимается по лестнице. Наверху он смотрит на меня вопросительно. От выпитого вина я потеряла благоразумие, и когда его губы прикасаются к моим, я не отворачиваюсь. Губы у него упругие и в то же время осторожные. Во мне пробуждается желание, и я обхватываю Маттиаса руками. В ответ он проводит рукой по моей спине, затем спускается ниже, а потом опять ведет рукой сбоку вверх.

И лишь когда он тянется к шнуровке моего корсета, я мягко, но решительно отталкиваю его. Он огорченно улыбается.

– Ты мне нравишься, Катрейн. – Его губы у самого моего уха. – Очень нравишься. Я рад, что мы встретились. Надеюсь, вновь увидимся в Амстердаме.

– Я тоже.

– Если вдруг мой брат окажется таким ослом, что не наймет тебя, передай через горничную, где тебя найти.

Я киваю и обещаю, что так и сделаю. Мы снова целуемся, сначала легонько, но потом все более и более страстно. Я опять чувствую, как отзывается мое тело, настолько сильно, что решаю прекратить и отступаю на шаг назад. Открываю свою дверь, улыбаюсь Маттиасу на прощанье и захожу в комнату. Прежде чем я успеваю закрыть дверь, он посылает мне воздушный поцелуй.

– Увидимся в Амстердаме, – говорит он.

Когда на следующее утро я спускаюсь в обеденный зал, еще рано, но, к моему разочарованию, Маттиас уже уехал.

– Он спешил попасть в Ден-Хелдер. Вот, просил тебе передать. – И Мелис протягивает мне свернутый в трубочку лист бумаги.

Рекомендательное письмо. Я кручу его в пальцах.

– А больше он ничего не сказал?

– Сказал искать дом в начале Императорского канала⁹ и что он надеется на скорую встречу.

Я немного умею читать: когда я была маленькой, пастор из Де Рейпа открыл читальный класс – он считал, что девочкам важно уметь читать, чтобы они, когда вырастут, могли учить своих детей Закону Божьему. Я бы многое отдала за то, чтобы узнать, что там в письме, но оно скреплено печатью.

– Вы вчера нашли общий язык, – полувопросительно говорит Мелис.

– Да, – с улыбкой соглашаюсь я. – И впрямь. – Притворившись, что не заметила любопытного взгляда Мелиса, я выбираю себе стол у окна.

Позавтракав хлебом с сыром, я прощаюсь с друзьями.

– Мои наверняка встревожатся, когда узнают, что я уехала из Алкмара, – говорю я, обнимая Брехту.

– Мы им всё объясним. Пиши, как только получишь место.

Я обещаю написать, прощаюсь с Мелисом и ухожу. По Длинной улице я выхожу на Минт и к рыбным прилавкам, где толпится куча народу и очень грязно. Пытаясь не поскользнуться на рыбных потрохах, я покупаю себе несколько селедок в дорогу. Потом иду в сторону Затопленной земли и, дойдя до берега Зеглис, не могу скрыть облегчения. Я, конечно, люблю городскую суматоху, но с непривычки мне тяжело.

Вскоре, порасспросив людей, я уже нахожу себе подходящий скиф.

– Но только дальше Харлема я не поплыву, барышня, – предупреждает шкипер. – Из Харлема нетрудно добраться до Амстердама, вы там сможете пересесть на трешкоут¹⁰.

О трешкоутах я уже слышала, но еще никогда на них не плавала, потому что в Алкмаре их нет. Шкипер уверяет меня, что сообщение отлажено идеально. У деревни Халфвег прорыт длинный прямой канал, по берегу которого легко может идти лошадь, тянущая за собой трешкоут.

– До самого Амстердама, – добавляет шкипер.

Я плачу ему те несколько стюверов, которые он просит, передаю ему в руки свой мешок с одеждой и сажусь в лодку. Нахожу себе место между корзинами и ящиками и уютно устраиваюсь на одном из одеял, подготовленных шкипером специально для пассажиров.

Кутаясь в плащ и натянув почти на самые глаза капюшон, я наблюдаю, как Алкмар остается позади. Я еще никогда не уезжала от дома дальше, чем сейчас, и не могу представить, что ждет меня в Амстердаме. Но я знаю лишь то, что отныне мне не на кого рассчитывать, кроме как на саму себя.

Глава 4

Дорога в Харлем занимает весь день. Лишь миновав Бевервейк, откуда мы выплыли на озеро Вейкермер, скиф быстро продвигается вперед. Оставив позади Спарндам, мы вновь долго преодолеваем шлюзы и каналы; радует только то, что Харлем уже видно. День клонится к вечеру, и я чувствую себя изможденной. Когда лодка причаливает у Замкового моста, я с трудом встаю на ноги и схожу на набережную. Шатаясь от усталости, захожу в первый попавшийся трактир. К счастью, у них есть свободная койка. А то, что придется спать в одной комнате с другими постояльцами, меня сейчас не беспокоит.

Сидя за столом в обеденном зале, разомлев от тепла и горячей еды, я наконец-то начинаю приходить в себя. Краем глаза замечаю, что на меня пялятся какие-то мужчины. Стараясь не встречаться с ними взглядом, я пытаюсь выглядеть как можно более неприступной, что легко удается при моей-то усталости. К счастью, они быстро теряют ко мне интерес. Ближе к ночи разгул пирующих нарастает, но к тому времени я уже лежу в закрытом алькове¹¹. Несмотря на то, что день выдался таким длинным, я долго не могу заснуть. Лежа с закрытыми глазами, слушаю храп и дыхание соседей по комнате и шум, доносящийся из харчевни. Я думаю о своих родных, и вдруг в памяти всплывают картинки из раннего детства.

Ребенком я однажды чуть не утонула. Штормовой северо-западный ветер пробил Ватерландскую морскую дамбу, а затем и плотину вокруг Бемстера. Погибло много людей и скота, глинобитные фермы с тростниковыми крышами снесло потоком воды. Расположенный на возвышении центр Де Рейпа стихия пощадила, но даже богатые и именитые жители деревни не смогли, что называется, выйти сухими из воды.

Когда произошло это наводнение, мне было всего пять лет, и детали случившегося известны мне только по рассказам. Но я хорошо помню, какой беспомощной себя чувствовала, когда крыша нашего дома, на которую мы забрались всей семьей, обрушилась и нас увлекла за собой вода. Плавать я не умела, но мне бы это и не помогло. Как только море начало отступать, неумолимый отлив утащил за собой всех. Те, кому не посчастливилось намертво вцепиться во что-нибудь, пропали. Меня выудил из волн и затащил на борт скифа сосед. Родителям и братьям удалось спастись. Алтье и Йоханна, мои старшие сестры, утонули.

Едва забрезжил рассвет. Я уже не сплю, но тихо лежу и вновь думаю о своей семье. Прочие постояльцы выбираются из своих альковов. Слышно, как они зевают и желают друг другу доброго утра. Кое-кто тихо переговаривается.

Я тоже встаю и начинаю не спеша одеваться: льняная рубаха, юбка, фартук, корсет, жакет, платок на плечи и чепец. Время от времени поглядываю в окно. Несмотря на ранний час, на набережной уже полно народу. Грузовые и пассажирские суда отплывают с первыми лучами солнца.

Я собираю в мешок свои вещи. Письмо Маттиаса лежит среди одежды – при взгляде на него я улыбаюсь. Если получу место в доме его брата, то вновь увижусь с Маттиасом. Чуть приободрившись при мысли о переезде в Амстердам, я расправляю плечи. Если потороплюсь, успею на первый трешкоут.

По сравнению со вчерашней поездкой сегодняшнее плавание до Амстердама сущий пустяк. До него не только ближе, но и трешкоут гораздо удобнее, чем открытый скиф, на котором я добиралась из Алкмара. Здесь есть каюта со скамьями, где пассажиры могут укрыться от непогоды. Так как от ветра мы не зависим, то и движемся с постоянной скоростью. Вдоль маршрута много трактиров, где можно сменить лошадь и подкрепиться. Харлемский канал-трекварт¹² по прямой ведет в Амстердам, по польдерам, мимо мельниц и ферм.

Иногда я выхожу из каюты, чтобы подставить лицо свежему ветерку и солнечным лучам и полюбоваться красотой облаков на небе и пастбищ по обе стороны от канала. По дамбе вдоль него бредут молочницы и коробейники, проезжают люди верхом и в телегах. Бывает, кто-то из них машет мне, тогда я с улыбкой машу в ответ.

Однако по мере приближения к Амстердаму страх возвращается. Я много слышала об этом городе, о его размерах, о том, какой он шумный, и невольно задаю себе вопрос: а место ли там мне, простой деревенской женщине?

Когда перед глазами возникают высокие стены, моя неуверенность сменяется радостным волнением. С замиранием сердца я смотрю на крутящиеся крылья ветряных мельниц, возвышающихся на больверках¹³.

На подступах к городу и на воде царит такое столпотворение, будто в Амстердам съехалось полмира. В заливе Эй некуда плюнуть от лихтеров¹⁴, прамов, судов регулярных рейсов и рыбацких лодок. В стороне, за рядом свай, ограждающих порт, стоят на якоре торговые суда, их транцы¹⁵ блестят на солнце. Последний отрезок пути идет вдоль берега залива, и у Башни селедочников¹⁶ мы причаливаем.

Я беру свои вещи, и мне помогают сойти на берег. Лучше всего было бы сразу пойти искать Императорский канал и нужный мне дом, но я устала и голодна, так что решаю сначала зайти куда-нибудь поесть. В городском трактире¹⁷ на пристани на берегу Эй заказываю себе простой обед.

Быстро расправившись с рыбой и хлебом, я плачу у стойки и выхожу на набережную.

Так вот он какой – Амстердам, центр мира! Сколько народу, сколько жизни! Куда ни глянь, в небо взмывают корабельные мачты, вся набережная уставлена тюками, ящиками и корзинами, тут и там раздаются крики.

Мне не терпится увидеть сам город, и я сворачиваю направо, иду вдоль канала под названием Дамрак и выхожу на большую площадь со зданием ратуши и Весовой палатой. Повсюду мне встречаются купцы, слышится иноземная речь. Мимо проходит человек в диковинной одежде, с замотанной шарфом головой и с обезьянкой на плече, дамы в роскошных нарядах здороваются друг с другом и останавливаются поболтать. Я дышу полной грудью. Меня вовсе не пугает царящий в городе шум и гам, он, скорее, доставляет радость. Здесь кипит жизнь, здесь встречаются разные миры.

Посреди площади я останавливаюсь, окидываю взглядом этот головокружительно новый для меня мир и понимаю, что ни за что не вернусь в родные края.

В отличие от Дамрака, Императорский канал выглядит совершенно новым. На швах между кирпичами сложенных домов еще нет следов грязи, краска, которой выкрашены двери и рамы, ярко блестит, а булыжники мостовой выглядят так, будто их только что вытесали. Вдоль канала высажены молодые липки – думаю, когда-нибудь они придадут Императорскому каналу еще большее величие, но пока что жалко жмутся к шестам, к которым подвязаны.

Я расспросила прохожих, где живут господин и госпожа ван Нюландт, и, подойдя к фасаду их большого дома, смотрю на него снизу вверх. Немного волнуясь, поднимаюсь на крыльцо и опускаю дверной молоток. Совсем юная девушка открывает дверь и вопросительно смотрит на меня.

– Я Катрейн Барентсдохтер, у меня письмо для господина Нюландта от его брата.

Девушка протягивает руку за свитком, но я качаю головой.

– Лучше, если я сама его отдам.

– Я сообщу хозяину. – Она впускает меня в дом, а сама уходит по коридору.

Тем временем я осматриваюсь в прихожей: наверх ведет украшенная резьбой винтовая лестница, на стенах висят картины, на столиках стоят дорогие с виду вазы.

Открывается одна из дверей, и мне навстречу выходит мужчина лет сорока, одетый в строгий черный костюм. Я делаю книксен и повторяю свое сообщение.

– Письмо от моего брата? Неужели что-то случилось? – встревоженно спрашивает Адриан ван Нюландт.

– Нет, всё в порядке, не беспокойтесь, господин, – отвечаю я. – Мы с ним встретились в Алкмаре, где он останавливался на ночлег, и разговорились. Ваш брат узнал, что я ищу службу, и дал мне рекомендательное письмо к вам.

Адриан ван Нюландт берет свиток, взламывает печать и читает. На середине письма он поднимает взгляд на меня, а затем продолжает.

– Стало быть, вы ищете место экономки, – произносит он, дочитав.

– Да, господин.

Он опять смотрит на меня, на этот раз подольше.

– Следуйте за мной, – говорит Адриан наконец.

Он приводит меня в красиво убранную комнату. Там стоит дубовый стол с шестью стульями, но господин ван Нюландт не придвигает к себе один из них, а просто присаживается на краешек стола, оставив меня стоять. Расправив плечи, я стою под его оценивающим взглядом.

– Назови одну причину, по которой мне следует дать тебе место, – он переходит на «ты».

– Я привыкла много работать, господин.

– Брат пишет, что ты крестьянка. Но на крестьянку ты не похожа.

Вместо ответа я показываю ему свои грубые мозолистые руки. Едва скользнув по ним взглядом, господин ван Нюландт пристально всматривается в мои глаза. От этого мне становится не по себе, но я не подаю вида и в ответ смотрю на него как можно спокойнее до тех пор, пока мне не начинает казаться, что это уже неприлично.

Наконец господин ван Нюландт прерывает молчание:

– Расскажи о себе. Зачем ты приехала в Амстердам?

– Я вдова, сударь. Могла бы заново выйти замуж, но мне всегда хотелось жить в городе. Друзья нашли для меня место в Алкмаре, но там ничего не вышло. Когда уже не оставалось другого выхода, кроме как возвращаться в Де Рейп, я встретила вашего брата, как будто мне его послал Господь.

Последние слова я прибавила для того, чтобы казаться более набожной. Картины, которые я вижу вокруг, все на религиозные темы, так что ван Нюландту это должно понравиться. Я встречаюсь с ним глазами и вижу, что в его взгляде свозит уважение. Это придает мне смелости.

– Вы могли бы взять меня на несколько дней, а там видно будет, – говорю я.

Его лицо остается непроницаемым.

– Застенчивой тебя не назовешь, Катрейн дочь Барентса.

– Господин, я в себе не сомневаюсь.

Ван Нюландт еще раз пробегается глазами по письму, а потом поднимает взгляд.

– Мне нужен человек, который бы вел хозяйство и руководил служанкой. Я могу платить тебе 20 стюверов в месяц, с проживанием и питанием. Раз в две недели у тебя будет выходной. Когда сможешь начать?

– Сразу же, сударь.

– Хорошо, Катрейн, тогда действительно так и поступим: возьмем тебя, а там видно будет, – говорит Адриан. – Пойдем, я представлю тебя жене.

Глава 5

Адриан ван Нюландт ведет меня через холл в комнату, расположенную в передней части дома. Сквозь окна льется солнечный свет и доносится шум с набережной и канала.

У окна за мольбертом стоит женщина, она полностью погружена в работу. Услышав шаги, она сердито оборачивается.

– Бригитта, познакомься с нашей новой экономкой. Ее зовут Катрейн Барентсдохтер, – говорит Адриан.

Я делаю несколько шагов вперед и приседаю в книксене. Госпожа ван Нюландт совсем молода, примерно моего возраста, и смотрит на меня без особого интереса.

– Очень рада, госпожа, – говорю я, не дождавшись от нее приветствия.

– Она приступает сегодня? – спрашивает Бригитта мужа. – Прекрасно, значит, Грита больше не будет меня беспокоить. А сейчас прошу меня извинить, мне надо работать. – Она внимательно смотрит на картину, которую пишет, и макает кисточку в краску.

Адриан жестом просит меня выйти и затем показывает мне дом. Он огромный: наверху расположены спальни, а еще выше чердак с альковами для прислуги. На первом этаже находятся холл и парадная приемная, а в задней части дома – гостиная, столовая и кухня. Адриан рассказывает, что парадная комната используется только для приема гостей и что в мои задачи входит поддерживать ее в чистоте. Служанке туда заходить запрещено.

– Будь особенно осторожна вот с чем, – и он показывает на две блестящие бело-синие вазы, стоящие на полу по обе стороны от камина. – Их не передвигай, убирайся только вокруг. И следи, чтобы не задеть их. Вазы очень дорогие.

Я восхищенно смотрю на них.

– Понимаю. Они бесподобны.

– Они привезены из Китая и сделаны из фарфора, это особый вид керамики.

– Можно рассмотреть их поближе?

– Главное – не трогай.

Я осторожно и почтительно присаживаюсь на корточки у одной из ваз и изучаю причудливые изображения, нанесенные синей краской разных оттенков на белоснежную основу. Такой идеально белой керамики я еще никогда не видела.

– Из Китая, – повторяю я. – Он ведь далеко?

– На другом краю мира. Ну что, идем?

Я встаю и следую за ним. Странно, что распоряжения по поводу ведения домашнего хозяйства мне дает сам господин, а не его супруга. Судя по всему, Бригитте ван Нюландт до таких вещей совсем нет дела.

Хозяин рассказывает, что да как, а я внимательно слушаю и с огромным удивлением смотрю по сторонам. Вот, значит, как в Амстердаме живут богатые люди: в их домах повсюду картины, восточный фарфор и серебро. Дубовая мебель украшена резьбой, альковы скрыты от глаз бархатными занавесями, пол выложен черно-белым кафелем, а стены либо отделаны плиткой, либо обшиты деревянными панелями по низу.

Удивляет меня и кухня: она гораздо больше, чем я привыкла, и оснащена судомойней. Оловянная и керамическая посуда убрана в буфеты, а не стоит на полках, прибитых к стенам. Очаг занимает значительную часть стены, а посередине кухни установлен длинный стол. Дверь с распахнутой верхней створкой ведет во внутренний дворик.

Адриан выходит во двор, я иду следом. Девушка, развешивающая на веревке белье, оборачивается к нам.

– Грита, познакомься, это наша новая экономка. Она будет работать прямо с сегодняшнего дня. Ты ей тут все покажешь лучше меня.

Девушка робко мне кивает.

Не говоря больше ни слова, Адриан уходит. Мы с Гритой какое-то время молчим.

– Ну что ж, за работу, – наконец произношу я. – Как закончишь развешивать белье, Грита, помоги мне на кухне. Там и поговорим.

Я ласково ей улыбаюсь, отворачиваюсь и возвращаюсь в дом.

Грите только что исполнилось пятнадцать. За то время, что она была вынуждена справляться без экономки, она привыкла к свободе, однако ей приходилось выполнять в два раза больше работы.

– Хашье заболела и через несколько дней умерла. Она уже старая была, лет сорок где-то, – докладывает она мне по дороге на овощной рынок на канале Принца¹⁸. – Я рада, что вы к нам нанялись. Одна я с трудом управлялась.

– Если тебе нужно что-то уточнить, ты идешь к хозяину или к хозяйке? – задаю я интересующий меня вопрос.

– К хозяину, хотя он не так часто бывает дома. А госпожа сердится на меня, если я мешаю ей рисовать.

– Неужели она целыми днями пишет картины?

– Нет, но ей не хочется ни во что вникать, даже когда она уже закончила. Домашние дела ее не интересуют. Такое впечатление, что она в этом мире лишь наполовину.

Я вспоминаю отсутствующий взгляд Бригитты и понимаю, чтó Грита имеет в виду.

– Кажется, у хозяина есть брат. Он здесь часто бывает?

– Да, когда он не в плавании, то живет у нас. У него есть своя спальня в задней части дома. Господин Маттиас очень милый. Однажды он привез мне гребень. Не помню откуда, но точно издалека.

– Здорово. А когда господин Маттиас приедет в следующий раз?

– Кажется, он уехал на неделю.

– Понятно. А ты сама откуда, Грита?

– Из Слотердейка. Это деревня недалеко отсюда.

– Часто видишься с родными?

– Как получится, но с тех пор, как умерла Хашье, я еще ни разу не была дома.

Я искоса смотрю на погрустневшую девушку.

– Уверена, что в скором времени тебе разрешат съездить домой. Я поговорю с хозяином.

Грита тут же приободряется.

– О, было бы хорошо! Видите рынок на мосту? Там я всегда покупаю овощи. А рыбу – на площади Дамплейн, но сельдь лучше брать у Башни селедочников. Молочный рынок – у Сушильни¹⁹. Пиво я беру здесь, за углом, на Пивоваренном канале, у Хасселаров. – От ее застенчивости не осталось и следа, она болтает без умолку, просвещая меня обо всех известных ей пройдохах и честных торговцах.

Когда мы с полными корзинками провизии возвращаемся домой, я наливаю две кружки столового пива²⁰ и ставлю их на стол.

– Присядь, Грита, давай передохнем.

Она смотрит на меня с удивлением и садится.

– Что ж, – говорю я. – Всему свое время, и работе, и отдыху. Кажется, ты последние недели трудилась не покладая рук.

– От Хашье мне крепко доставалось, если она видела, что я ничем не занята.

– От меня можешь такого не ждать, – отвечаю я. – Главное, чтобы работа была сделана. А уж вдвоем-то мы с ней справимся.

Отдыхаем мы недолго. Из мастерской сначала доносятся звуки, как будто что-то швыряют, а затем рыдания. Я встревоженно смотрю на Гриту.

– Это госпожа, – говорит она. – С ней такое случается.

– Схожу посмотрю. – Я отодвигаю стул от стола.

– Возьмите вот это. – Грита встает, берет кувшин и наполняет кружку. – Это лекарство для нее.

– Что за лекарство?

– Все время забываю, как оно называется. Его растворяют в вине.

Я киваю, беру кружку и иду в сторону холла. Из мастерской Бригитты опять доносится шум. Я ускоряю шаг и, не постучавшись, открываю дверь.

Хозяйка стоит у окна, на ее синем платье видны следы краски, волосы растрепаны. Она сорвала с себя чепец и кинула его на пол, к баночкам с краской и кисточкам. Мольберт валяется посреди комнаты, прямо на картине, над которой Бригитта работала.

Несколько баночек краски она швырнула в стену, отчего на той образовался своеобразный натюрморт.

Я быстро оглядываю комнату и принимаю решение, что уборкой займусь потом, сначала помогаю Бригитте сесть на стул и протягиваю ей вино.

– Выпейте, госпожа, вам станет легче.

Как будто вдруг резко обессилев, Бригитта опускается на стул. Безучастно берет у меня из рук кружку.

– Ведь все шло так хорошо. Мне целых два дня не требовалось лекарство.

– А обычно вы принимаете его каждый день?

– Муж считает, что так лучше. Сама бы я не стала. Но если не принимать… – Бригитта смотрит вокруг и, словно только теперь понимает, что натворила, разражается рыданиями.

Осторожно – ведь я не знаю, как она к этому отнесется, – я кладу ей руку на плечо.

– Ничего. Я мигом все уберу. А картина ваша, кажется, не пострадала.

Бригитта презрительно фыркает.

– Какая разница! Все равно получилась дрянь. Все, что я делаю, – дрянь.

– А мне, насколько я успела разглядеть, понравилось.

– Это потому, что ты служанка и в искусстве не разбираешься. А в моем круге подобную мазню лучше никому не показывать.

Я молчу. Вообще-то я почти не успела рассмотреть картину, когда господин ван Нюландт представлял меня Бригитте, но мне показалось, что сказать так будет правильно. Пока Бригитта маленькими глотками допивает вино, я поднимаю мольберт, ставлю на него картину и отхожу на несколько шагов.

Картина действительно не представляет из себя ничего особенного. Этому натюрморту с букетом недостает глубины, и цвета выглядят неестественными.

– Вот видишь, тебе тоже не нравится. У тебя это на лице написано. – Бригитта со стуком опускает кружку на стол. Какое-то время она не шевелится, уставившись в пустоту перед собой, а потом начинает тихонько плакать. – Не могу представить, что бы я делала, если бы не живопись. Сидела бы целыми днями в четырех стенах, изредка выбиралась на рынок, время от времени играла на клавесине да надеялась, что муж вернется пораньше… Что это за жизнь? Я бы просто умерла со скуки.

– Зачем же тогда бросать? Ведь важен не только результат, но и удовольствие, которое вы получаете от процесса, госпожа.

– Конечно же, важен именно результат. Не хочешь ли ты сказать, что мне нравится тратить много дней усердного труда, чтобы в итоге получилось нечто недостойное? Такому человеку, как ты, это сложно понять, но у меня есть амбиции. И поэтому совершенно нормально относиться к себе критически. Знаешь ли ты, что художники – люди очень чувствительные и ранимые?

– Я слышала об этом, госпожа.

– Тогда ты понимаешь, как тяжело живется живописцу, который к тому же стремится к совершенству. Творчество – это целый процесс, со своими взлетами и падениями.

Я тщательно взвешиваю свои слова.

– Одна девушка в деревне, откуда я родом, тоже любила рисовать. Ей все говорили, что у нее талант. Жаль только, что он ей так и не пригодился.

– Отчего же?

– Оттого, что на той ферме, где она росла, всегда было много работы. Если у нее выдавалось свободное время, она рисовала свекольным соком на деревянных панелях, которые отшлифовывала до гладкости. Все ее мысли были только о рисовании. Она как бы смотрела на мир через палитру, как сама однажды выразилась. Во всем она видела сюжет: вот солнце освещает пастбища и каналы, вот ферма, утопающая в зелени, да что там, сюжет ей виделся даже в выставленных на дворе бидонах из-под молока. Но у нее не было ни времени, ни материалов, чтобы писать пейзажи.

Бригитта вытирает слезы рукавом.

– А что с ней было дальше?

– Она вышла замуж, и времени у нее стало еще меньше.

Мы смотрим друг на друга.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, Катрейн. Конечно, я должна благодарить Бога за то, что родилась в богатой семье и что муж разрешает мне целыми днями сидеть у себя в мастерской. Но живопись для меня больше, чем просто любимое занятие. Да, мне не приходится зарабатывать ремеслом на жизнь, но это еще не значит, что можно позволить себе небрежное отношение. Ты слышала о Рембрандте ван Рейне? У нас в доме висит несколько его полотен. Этими произведениями искусства восхищаются все, но сам он, когда увидел их снова, был недоволен. Настоящий художник никогда не бывает удовлетворен результатом своего труда.

– Это так, госпожа, но не может же каждый быть Рембрандтом ван Рейном. Мне кажется, стоит радоваться тем талантам, которые нам дарованы.

Бригитта молча смотрит на улицу сквозь витражное окно.

– Я хочу сказать, что рисовать можно и для себя самой. Ради того удовольствия, какое доставляет вам эта работа. Тогда требования к самому себе могут быть не такими высокими.

Бригитта очень медленно поворачивается лицом ко мне. На секунду мне становится страшно, что я зашла слишком далеко. Она смотрит на меня в течение нескольких секунд, а затем встает.

– Приберись в мастерской, Катрейн, а я пройдусь по саду. Мне нужно подумать.

Я киваю и начинаю подбирать баночки из-под краски. Хозяйка, шелестя юбками, выходит из комнаты, и в ней становится тихо. Я открываю верхнюю створку окна, чтобы впустить воздух, и приступаю к уборке. Когда все сделано, отмываю кисточки. Провожу кончиком пальца по мягким волоскам. Хотелось бы ощутить, каково это – опустить эту красивую кисточку в краску и тронуть ею полотно. Уж наверное, не то же самое, что работать самодельным помазком из свиной щетины. Я аккуратно промакиваю все кисточки и складываю их рядочком на столе.

Глава 6

Днем все идет своим чередом. Я встаю с первыми лучами солнца и приступаю к многочисленным обязанностям, а ложусь спать уже затемно. Работа отвлекает меня от непрошеных мыслей, от тишины, в которую я не хочу вслушиваться. Но то, что при свете дня можно оттеснить на задний план, тем ярче проявляется в ночные часы. Какими бы холодными ни были ночи, дверцы алькова я никогда не закрываю, иначе кажется, что меня похоронили заживо. Я часто просыпаюсь от кошмара, в котором мне снится, что я отбиваюсь от кого-то руками и ногами и не могу дышать. Тогда я быстро встаю с постели и подхожу к окну, чтобы освежиться и прийти в себя. Густая ночная синева всегда меня успокаивала. Дома, если не спалось, я тоже любила сидеть у окна, смотреть на звезды и думать о том, что там, над нами. Рай? Что нужно сделать или, наоборот, чего не делать, чтобы туда попасть? А за что точно попадешь в ад?

Раньше я не слишком долго ломала голову над такими вопросами. А теперь они не дают мне покоя.

– Ну как ты, уже пообвыклась у нас? – Адриан ван Нюландт пригласил меня к себе в кабинет. Он смотрит на меня, сидя за письменным столом.

– Да, господин. Грита очень мне помогла.

– Прекрасно. А как вы ладите с госпожой?

– Хорошо. Она очень добра.

– Добра… – Адриан задумчиво смотрит в окно, выходящее на Императорский канал. – Да, она добрая. Но не всегда. Во всяком случае, не по отношению к самой себе.

– Она строга к себе в том, что касается живописи.

Адриан вздыхает.

– Она слишком серьезно к этому относится. Я хочу сказать, это прекрасное занятие и я с удовольствием увешал бы весь дом ее картинами, но этого ей недостаточно. Ей во что бы то ни стало нужно, чтобы ее хвалили другие художники и чтобы ее картины продавались. Но как этого добиться, если свои работы она все время уничтожает?

– Могу ли я спросить, какое лекарство принимает ваша супруга?

– Растительную настойку. Она успокаивает, облегчает боль и стимулирует творчество. Кажется, слишком сильно стимулирует: Бригитта не занимается ничем другим.

– Одну из жительниц Алкмара приняли в гильдию Святого Луки. Она получила там образование и теперь работает как полноправный художник в своей собственной мастерской.

Адриан откидывается на кресле назад, теребя бородку.

– Я понимаю, куда ты клонишь, но не может быть и речи, чтобы моя жена пошла ученицей в гильдию.

– Я не это имела в виду, господин. Я просто хотела сказать, что в последнее время все чаще случается, что для женщин это не просто увлечение. Я думала… – Тут я останавливаюсь.

– Что ты думала? Говори, не стесняйся, я ничуть не возражаю.

– Госпожа могла бы брать уроки на дому, чтобы улучшить свою технику. В Амстердаме много прекрасных художников, которые могли бы ей помочь. И тогда ей, как мне кажется, уже не понадобится эта настойка.

Какое-то время Адриан молчит, и я боюсь, что позволила себе лишнего. Но на его лице отражается скорее работа мысли, чем раздражение, и в конце концов он произносит:

– Мне нужно об этом подумать.

После я занимаюсь разными делами. Когда оттираю на кухне чайник, туда приходит Бригитта.

– Хочется чего-нибудь съесть. У нас есть сыр? – спрашивает она.

– Конечно, госпожа. Отрезать вам кусочек?

– Не надо, я сама. – Бригитта берет оловянную тарелку, на которой лежит сыр, отрезает кусочек, кладет его в рот и осматривается:

– А здесь чисто. Гораздо лучше, чем раньше.

– Благодарю вас, госпожа.

– Из тебя вышла хорошая экономка, Катрейн. Мы тобою очень довольны. – Она подходит к окну и выглядывает в сад. – Откуда ты приехала?

– Из Де Рейпа.

– Так далеко отсюда! А почему ты отправилась в Амстердам?

– Мой муж скончался два месяца назад, госпожа.

Бригитта оборачивается ко мне:

– Какой ужас. Но все же из-за этого люди не уезжают из родной деревни.

– Мне хотелось уехать. Я всегда мечтала жить в городе.

– Могу себе представить. – Она задумчиво смотрит на меня. – Ты вышла замуж по любви?

От этого вопроса мне делается не по себе. Я не знаю, что сказать, и Бригитта сочувственно вздыхает.

– Конечно же, нет. Люди редко женятся по любви. Завидую тем, кому это удалось.

На эту реплику, как мне кажется, отвечать не стоит.

– Стало быть, твой муж умер, – говорит Бригитта. – А от чего?

– Однажды он просто не проснулся.

– Ничем не болел?

Я качаю головой и добавляю:

– Зато пил. Очень много.

– Тогда нужно радоваться, что ты от него избавилась. От пьяницы ничего хорошего не жди.

Легкость, с которой она решила за меня, что мне чувствовать, ничуть не удивляет. Богачи зачастую не считают свою прислугу людьми из плоти и крови. В ответ я только улыбаюсь и продолжаю молчать.

Бригитта хочет добавить что-то еще, но тут слышится стук дверного молотка. Я вытираю руки о фартук и направляюсь в прихожую. Бригитта идет за мной и остается стоять у лестницы, чтобы посмотреть, кто пришел.

Открыв дверь, я чувствую, как по телу пробегает радостная дрожь. Это Маттиас. Он разговаривает с кем-то из прохожих и поворачивается ко мне. На одно мгновение кажется, что широкая улыбка, появившаяся у него на лице, предназначается мне, но затем я вижу, что он смотрит поверх моего плеча. Появившаяся у меня за спиной Бригитта бежит его обнимать.

– Вот она, самая красивая женщина Амстердама! Надеюсь, это не изменилось? – Отойдя на шаг, он осматривает ее с ног до головы. – Нет, всё по-прежнему! Видеть тебя, дорогая невестка, одно удовольствие!

Бригитта смеясь хлопает его по руке.

– Тебя всего неделю не было!

– За неделю столько всего могло произойти! – Маттиас устремляет взор на меня и снимает шляпу. Я думаю, что сейчас он взмахнет шляпой и отвесит поклон, но он просто-напросто сует ее мне в руки.

– Это Катрейн, наша новая экономка, – представляет меня Бригитта.

– Я знаю, это же я ее Адриану рекомендовал. Добро пожаловать, Катрейн.

Мы встречаемся глазами на несколько мгновений дольше необходимого. Мне чудится в его взгляде более ласковое приветствие, но это ощущение пропадает, когда он вместе с Бригиттой уходит по коридору.

– Катрейн, подай в гостиную сыра и вина, – кидает мне Бригитта через плечо. Она берет деверя под руку и тащит его за собой.

Я возвращаюсь на кухню, где чайник так и стоит на столе. Тру его изо всех сил. А сыр и вино поручаю отнести Грите.

Весь остаток дня я провожу на кухне. Бригитта с Маттиасом сидят в гостиной, их веселые голоса и смех доносятся до меня сквозь стены. Я работаю даже усерднее обычного и строго выговариваю сама себе. Я экономка. Если меня не прельщает вероятность вновь оказаться беременной вне брака, то лучше мне об этом помнить.

Уже поздно вечером, проверяя запоры и накрывая огонь колпаком, я наконец чувствую, что взяла себя в руки.

Но стóит Маттиасу войти на кухню, я тут же вздрагиваю. В тусклом свете луны и свечи в моей руке я вижу разве что его силуэт.

– Катрейн, я ждал, когда смогу поговорить с тобой наедине. – Его голос звучит мягко и ласково.

Меня подмывает учтиво спросить его, чем я могу быть полезна, но вместо этого я в лоб задаю вопрос:

– Зачем?

– Затем, что было бы крайне безрассудно приветствовать тебя на людях так, как бы мне хотелось. – Он медленно приближается ко мне.

Я держу подсвечник перед собой, так чтобы Маттиас не мог подойти вплотную. Не говоря ни слова, он отбирает его, ставит на стол и притягивает меня к себе. Ото всех благих намерений не остается и следа. Одного его голоса достаточно, чтобы они полностью улетучились. Я хочу ощущать его, и как только его губы примыкают к моим, я забываю обо всем. Сначала наши губы едва касаются, но вот прошло мгновение – и мы уже целуемся страстно и безоглядно. Вдруг ко мне возвращается способность соображать. Я отталкиваю Маттиаса, и мы смотрим друг на друга, восстанавливая дыхание.

– То, что мы делаем, неразумно, – произношу я.

– Ты права. Я сожалею, нет, я не то чтобы сожалею, но… – Он проводит рукой по волосам, от чего они еще больше ерошатся. – Катрейн, я все время о тебе думал.

– И поэтому сделал вид, что мы незнакомы, когда вернулся.

– А как нужно было поступить? Поздороваться с тобой так же, как только что?

Несмотря на всю мою решимость, я не могу не рассмеяться, отчего приободрившийся Маттиас опять заключает меня в объятья.

– Если бы я поздоровался с тобой раньше, чем с Бригиттой, она бы тебя уволила. Я просто не мог уделить тебе больше внимания. Но больше всего мне хотелось, как только ты открыла дверь, сделать вот что. – Он целует меня долгим поцелуем, и я не сопротивляюсь. Спустя некоторое время я высвобождаюсь из его объятий и серьезно смотрю на него.

– Мы не можем так продолжать, Маттиас. Это ни к чему не приведет. Я здесь служанка и не хочу потерять место.

– Ты и не потеряешь.

– Нет, так не пойдет. Ты из знатного рода, зачем тебе я?

– Ну, мой род не такой уж и знатный. У родителей была гончарная мастерская, им деньги доставались тяжелым трудом. Если бы мой отец не прикупил акций одной из экспедиций Ост-Индской компании, я сейчас был бы простым горшечником и нам с тобой можно было бы не церемониться.

Хоть мне и нравится то, как он смотрит на вещи, но самой мне трудно закрывать глаза на различия между нами.

– Больше мы не должны допускать такого, – произношу я спокойно и решительно. – Случись что, для тебя не изменится ничего, а для меня изменится всё.

– Ты права. – Легкомысленные нотки в его голосе теперь сменились серьезным тоном. – Я не хочу, чтобы у тебя из-за меня возникли неприятности. Пока ты остаешься здесь, я буду держаться на расстоянии. Через месяц я отправляюсь в Антверпен, а когда вернусь, мы поговорим. Хорошо? – Он прижимает руку к моей щеке и смотрит проникновенно.

– Хорошо. Тогда и посмотрим, – отвечаю я.

Глава 7

В последующие дни мы сталкиваемся лишь ненароком. Тогда нам удается подмигнуть друг другу, невзначай прикоснуться или шепнуть несколько слов, но этого достаточно. Как ни влечет меня к Маттиасу, сохранить место мне важнее. Что бы он ни говорил, я все-таки не настолько наивна, чтобы поверить, что такой важный господин может всерьез мной заинтересоваться. Слишком уж часто я вижу, как его чары воздействуют на женщин. Даже Грита от него без ума. В чем же заключается его секрет? Может быть, в том неподдельном участии, с которым он тебя слушает и на тебя смотрит? Или в его веселом характере и красивой наружности? Ему прекрасно известно, насколько он привлекателен. Я замечаю это по тому, как он поправляет свой наряд перед зеркалом, какие элегантные костюмы выбирает – серые и светло-коричневые, в отличие от большинства амстердамских купцов, предпочитающих старомодный черный цвет. Может, он отличается от прочих потому, что много путешествует, например в Италию? Вот он и носит не плоеный воротник «мельничный жернов», а тонкое кружево, прикрывающее лишь плечи, не высокую черную шляпу, а более изящный головной убор с пером.

– Он и впрямь немало внимания уделяет своему внешнему виду, – говорит Бригитта, стоя за мольбертом. – Если бы Адриан так одевался, он выглядел бы нелепо, но Маттиасу подобный наряд к лицу.

Приготовив обед, я подаю его в мастерскую и наливаю молоко в кружку. Что-то в голосе Бригитты заставляет меня замереть.

– Господин Маттиас очень современно одевается. На него все женщины засматриваются, – говорю я.

– Да уж. Интересно, кому в конце концов удастся его заполучить.

– Разве у господина Маттиаса еще нет планов относительно женитьбы?

Бригитта смеется.

– С чего бы? Ему и так хорошо, он наслаждается своей свободой. Ты можешь представить Маттиаса, в ближайшем будущем ведущего размеренную жизнь?

– С трудом, сударыня.

– Вот и я нет. Именно по этой причине я вышла замуж не за него, а за его брата.

У меня перехватывает дыхание.

– Господин Маттиас хотел жениться на вас?

– Официально он не просил моей руки, но и так все было понятно. Ты же видишь, как он на меня смотрит? Так и не смирился с тем, что я выбрала Адриана.

Я смотрю на нее сверху вниз, прижимая кувшин молока к груди.

– А как к этому относится ваш супруг?

Бригитта равнодушно пожимает плечами.

– Понятия не имею. Должно быть, ему это не особо по нраву. Но я ведь за него вышла замуж, так что беспокоиться ему не о чем. Он хороший человек и очень мне дорог. Знаешь, что он для меня придумал?

Я качаю головой.

– Уроки живописи! Меня будет учить Николас Мас, ученик Рембрандта ван Рейна.

– Как чудесно, госпожа!

Бригитта поднимает взгляд на меня.

– Вот именно, – произносит она и через несколько секунд добавляет: – Кажется, Рембрандт узнал о моем таланте и навел справки. У него нет времени давать мне уроки самому, но он очень настаивал, что мне нужно совершенствоваться дальше. Поэтому рекомендовал одного из своих учеников. Сегодня мы с Адрианом едем к нему в мастерскую.

– Вы будете заниматься там?

– Нет, конечно. Мы закажем ему картину. А Николас будет раз в неделю приходить сюда, в мою мастерскую. Мне с ним находиться наедине было бы неприлично, так что тебе придется присутствовать на уроках, Катрейн. Если боишься заскучать, бери с собой штопку.

Бригитта не сводит глаз с моего лица, и я, спохватившись, изображаю улыбку.

– Не беспокойтесь, госпожа.

Я познакомлюсь с учеником самого Рембрандта ван Рейна! Имя Рембрандта, великого художника нашего времени, знает каждый, кто хоть немного интересуется искусством. Может, однажды я увижу и его. В любом случае с Николасом Масом я точно встречусь. О нем я никогда не слышала, но если он ученик великого мастера, то значит, и сам хороший художник.

– Какой у тебя радостный вид, – говорит Маттиас.

Он застал меня за развешиванием постиранного белья, и я тут же оборачиваюсь на его голос.

– Я скоро увижу ученика Рембрандта ван Рейна.

Маттиас вынимает изо рта курительную трубку.

– Что ты о нем слышала?

– Об ученике? Ничего. Зато о Рембрандте знают все.

– Я думал, он знаменит только в Амстердаме. Стало быть, тебе понравилась идея присутствовать на занятиях Бригитты?

– Очень. У себя дома в Де Рейпе я тоже рисовала.

– Правда?

– Да, но не на холсте. Я расписывала узорами мебель и тарелки.

Маттиас смеется.

– Это не то же самое. – Он опять берет трубку в рот и затягивается. – Сегодня Адриан с Бригиттой едут в мастерскую ван Рейна. Хочешь поехать с ними?

Я с изумлением смотрю на него.

– А можно?

– Я скажу, что неприлично будет прийти в гости без подарка. И что ты его понесешь.

Адриан не возражает против того, чтобы я сопровождала их с Бригиттой. Он считает, что у каждого должна быть возможность увидеть величайшего художника нашего времени, даже у прислуги.

– Однако стой в сторонке, – предупреждает он.

Мы садимся во взятую напрокат карету и едем вдоль Императорского канала на Широкую улицу, где живет и работает ван Рейн. Мастерская находится в западной части города, где я еще ни разу не была. Но я вообще мало где бывала в Амстердаме, ведь мои редкие вылазки ограничиваются лавками в близлежащих кварталах. Поэтому я так радуюсь этой поездке сквозь хаотичное движение лошадей, карет и пешеходов. В конце Императорского канала мы упираемся в стройку, где позже должно появиться кольцо каналов. Свайщики и плотники заняты подготовкой фундамента в сырой почве. Мельницы откачивают воду, и в тех местах, где фундамент уже заложен, спешно работают каменщики и строгали. На это зрелище стекается много зевак.

– Пешком мы добрались бы быстрее, – говорит Бригитта, когда нам наконец-то удается свернуть налево и возобновить движение.

– Я так не думаю, идти все-таки далековато. Особенно тебе, в твоих шелковых туфельках. К тому же их потом пришлось бы выбросить, – отвечает ее супруг.

На улицах действительно страшная грязь: мы уже покинули роскошный новый район вдоль каналов. На Дамплейн только что завершилась торговля на рыбном рынке, и к колесам нашей повозки прилипают рыбьи головы и чешуя. Лошадь протискивается на Дамстрат, где проехать почти невозможно из-за прилавков, откинутых прямо из окон домов и уставленных товаром. В конце Старой Стрелковой улицы мы сворачиваем направо, и вот уже карета громыхает по Широкой улице.

– Приехали. – Адриан выходит из экипажа и протягивает руку жене.

Я спускаюсь без его помощи, прижимая к груди кувшин вина, который было решено привезти в подарок, и в восхищении смотрю вверх. Мы остановились у прекрасного здания с красными и зелеными ставнями по фасаду.

Нам открывает служанка, которая провожает нас в холл, выложенный черно-белой плиткой, куда выходит несколько дверей. Она ведет нас по лестнице на третий этаж. Окна мастерской смотрят на улицу, это просторная светлая комната, где занимаются пятеро учеников мастера. Сам он стоит перед мольбертом и ни на что не обращает внимания. Лишь когда служанка осторожно покашливает, он откладывает кисть в сторону.

– Господин ван Нюландт, госпожа ван Нюландт, прошу! – Обернувшись, Рембрандт ван Рейн вытирает испачканную в краске руку о рубашку и изображает поклон.

– Рада знакомству, – произносит Бригитта, залившись румянцем.

Ван Рейн только улыбается, и все молчат. Вот-вот пауза уже станет неловкой, но тут Адриан показывает на полотно на мольберте.

– Вижу, вы заняты.

– Полноте, я всегда занят. Всегда. Этот заказ должен быть готов через месяц. – Ван Рейн смотрит на холст, и в его взгляде читается желание как можно скорее вернуться к работе.

– Мы не будем вас надолго задерживать. – Адриан подзывает меня к себе. Я отдаляюсь от дверного проема и протягиваю Адриану кувшин вина, который он с поклоном передает ван Рейну.

Завязывается обязательный в таких случаях разговор, обмен дежурными фразами – я к нему не прислушиваюсь. Я полностью поглощена картиной, над которой сейчас работает Рембрандт. С полотна на меня взирает молодая женщина, чьи глаза написаны настолько правдоподобно, что кажется, будто она заглядывает мне прямо в душу. Как такое возможно? Как ему удается настолько точно передавать то, что он видит? Уму непостижимо.

Ван Рейн, кажется, замечает мой интерес и вдруг обращается ко мне:

– Тебе нравится?

Этот прямой вопрос ненадолго выбивает меня из колеи, но я быстро собираюсь с духом.

– Эта женщина смотрит так, словно что-то обо мне знает. Даже страшно, – отвечаю я с большим почтением. – А как падает свет, какие цвета! Красивее я ничего в жизни не видела.

Лицо Рембрандта озаряет улыбка.

– Ты любишь искусство?

Я быстро киваю, но тут замечаю лица своих нанимателей и отхожу в сторону. Адриан и Бригитта вновь вступают в разговор, а я тихонько брожу по мастерской. Тут царит беспорядок, ученики растирают краски, моют кисточки или пишут картины. Дольше всего я рассматриваю полотна самого мастера, расставленные вдоль стен.

Адриана и Бригитта начинают прощаться – слишком скоро, на мой взгляд. Из мастерской я выхожу позже всех и напоследок оборачиваюсь. Ван Рейн улыбается мне, и я улыбаюсь ему в ответ.

– Подумать только, – недовольно произносит Бригитта, когда мы рассаживаемся в карете, – я ожидала совсем другого. Какой грубиян, даже не предложил нам чего-нибудь выпить.

– Мне показалось, что мы пришли некстати. Он был очень занят.

– Ну и что? Мы же заказчики, он вполне мог потратить на нас немного времени.

Бригитта обращается ко мне:

– А ты что думаешь? Что за несносный человек!

– Ему и впрямь стоило предложить вам освежиться, госпожа. Однако, когда вы сами увлечены работой, вы тоже сердитесь, когда вас отвлекают.

Бригитта задумчиво смотрит перед собой.

– Пожалуй. Настоящие художники не могут позволить себе тратить драгоценное время на пустую болтовню. Но он был уж очень нелюбезен. Даже не знаю, по нраву ли мне господин ван Рейн.

Я смотрю на спешащих по улице людей и чувствую на себе тепло улыбки Рембрандта.

Глава 8

Через несколько дней Маттиас уезжает в Антверпен, и я чувствую, что уже соскучилась, несмотря на твердое решение держать себя в руках. В доме тихо, не слышно ни веселого насвистывания, ни смеха, и бывает, что по нескольку дней подряд я разговариваю только с Гритой и Бригиттой, при том что последняя обращается ко мне лишь в крайнем случае. Госпожа Нюландт работает еще больше с тех пор, как начала брать уроки. Николас Мас приходит обучать ее два раза в неделю. Это очень приятный юноша, еще совсем молодой. Однажды, когда он пришел и я открыла ему дверь, а Бригитта немного заставила себя ждать, мы разговорились. Он рассказал, что ему двадцать и родом он из Дордрехта. И хотя ему нравится в Амстердаме, он собирается вернуться в родной город уже в этом году, после того как сдаст экзамен на звание художника.

– Ничего не поделаешь, меня тянет обратно в Дордрехт, – произносит он с извиняющейся улыбкой.

– Прекрасно вас понимаю, – улыбаюсь я в ответ, открывая ему дверь в мастерскую.

Из уголка, где я сижу с корзиной для белья – штопка никогда не заканчивается, – мне хорошо видно картину, над которой работают Бригитта и Николас. Они сидят ко мне спиной и потому не замечают, что я внимательно слушаю объяснения.

Иногда, когда появляется свободная минутка, я вспоминаю, как сомневалась, стоит ли ехать в Амстердам, и улыбаюсь. Лучшее решение принять было просто невозможно. С того самого момента, как я ступила на набережную, я чувствую сердцебиение этого города, его жажду жизни.

Этот ритм заразителен. То, что работать приходится тяжело и помногу, меня не пугает. Неважно, иду ли я вдоль Императорского канала, глядя, как блестит водная гладь на весеннем солнце, или по шумному рынку, или стою в порту, наблюдая за тем, как возвращается корабль Голландской Ост-Индской компании, – я всюду наслаждаюсь бурлением жизни вокруг. Недели летят быстро, я и опомниться не успеваю, как настает май.

Когда у меня случается выходной, я иду за город, в деревню, к полям и огородикам. И если вижу фермеров, плывущих в Амстердам на скифах, уставленных бидонами с молоком и заваленных сырами, всегда чувствую укол тоски по родным местам.

Я написала родителям и братьям короткое письмо и получила ответ в несколько слов. Негусто, но ничего не поделаешь, приходится довольствоваться тем, что есть.

По воскресеньям мы ходим в церковь. Хозяин с хозяйкой сидят на передних скамьях, предназначенных для господ. Люди попроще должны стоять. Не то чтобы я возмущаюсь. Как бы у меня ни болели ноги и колени, я стою неподвижно, направив взгляд на кафедру, и молюсь и пою вместе со всеми.

Адриан хвалит мою набожность.

– Ты всю службу проводишь на ногах и все равно выходишь из церкви последней. Многим стоило бы брать с тебя пример.

Они с Маттиасом родились в Делфте, и там до сих пор живет их старший брат Эверт. У их родителей была гончарная мастерская, причем дела в ней шли хорошо. Вложить деньги в первое плавание на восток было со стороны Кунрада ван Нюландта очень рискованно, экспедиция почти ничего не принесла, зато вторая обернулась огромной прибылью. Было решено расширить дело, открыв филиал, который также стал приносить выгоду. После смерти родителей Эверт продолжил семейное дело в первой мастерской, а вторую младшие братья продали. Адриан со своей частью наследства уехал в Амстердам и добился поста в Совете Ост-Индской компании. Маттиас, которому на момент смерти родителей еще не было и двадцати, растратил значительную часть своего капитала и затем стал работать на Адриана.

Одним ветреным июньским днем Адриан объявляет, что едет в Делфт навестить старшего брата.

– Меня не будет неделю. Позаботься о моей жене.

– Разумеется, господин. Вам не стоит беспокоиться.

– Как продвигаются ее уроки живописи?

– Господин Мас дает ей ценные указания.

– Стало быть, хорошо? Он доволен ее успехами?

– У госпожи получается все лучше.

– Прекрасно. Можешь идти, Катрейн. Спасибо.

Я поспешно ухожу, направляясь в гостиную, которую давно пора привести в порядок. Натереть мебель воском и надраить полы может и Грита, но от фарфора ей велено держаться подальше.

Я приношу тряпки и выставляю на стол все предметы, наполняющие шкаф. Смахиваю с них пыль, начищаю серебро и протираю набор фарфоровых ваз. Они не такие большие, как те, что выставлены в парадной приемной, но столь же красивые. Выдохнув от облегчения, что ничего не разбила, я отхожу на шаг назад. Заканчивая эту работу, я дарю себе возможность полюбоваться узорами из кобальтовой сини.

Взгляд на вазы – это взгляд в другой мир. Каждый раз меня завораживают фигурки человечков с остроконечными бородками и в свободных одеяниях, горные пейзажи, диковинные птицы и странного вида здания.

Все детали настолько тонко прописаны, даже не верится, что это дело человеческих рук. Чтобы работать с такой точностью, нужно иметь по-настоящему твердую руку. Линии, изгибы и завитки везде совершенно одинаковые. Краска нигде не смазана и нигде не нанесена более толстым слоем, и благодаря этому изображения смотрятся настоящим чудом. Странно осознавать, что над этой росписью корпел кто-то на другом конце мира и что вазы потом несколько месяцев пролежали в трюме корабля, прежде чем оказались здесь на полке.

– Катрейн?

Вздрогнув от неожиданности, я оборачиваюсь и вижу Бригитту. Она стоит в дверях, лицо изможденное, прическа растрепалась.

– Поможешь мне растереть краску? У меня все запасы вышли.

– Разве мне не следует сначала закончить уборку, госпожа?

Бригитта нетерпеливо отмахивается.

– Ну ее, эту комнату, ты мне нужна прямо сейчас.

– Я дам указания Грите и тотчас же приду.

Растирать краску. Как будто у меня на это есть время. Глубоко вздохнув, я иду на кухню, объясняю Грите, что ей нужно сделать, и вхожу в мастерскую.

Бригитта уже стоит у стола, уставленного маленькими чашами.

– Я тебе покажу, как правильно это делать. – Она берет каменный пестик и кусочек жженой слоновой кости.

– Я знаю, как готовить краску, госпожа. Раньше уже растирала.

– Прекрасно. Мне нужны только синяя и черная. Будь поосторожнее с лазуритом, он дорогой. Не опрокинь ступку.

– Хорошо, сударыня.

Мы принимаемся за работу – пестиком растираем в порошок кусочки черной слоновой кости и лазурита. Под конец добавляем капельку льняного масла, которое следует размешивать с получившимся порошком до тех пор, пока не образуется однородная блестящая масса.

Зайдя попрощаться, Адриан застает жену в переднике, перепачканном синим и черным, и с такими же руками. Он смеется.

– Ты точно не хочешь поехать со мной в Делфт? Справишься тут одна? Меня не будет целую неделю.

– Конечно, справлюсь, – решительно говорит Бригитта. – Взял с собой картину, которую я написала для Эверта?

– Она упакована вместе с остальным багажом. Ты не переутомляешь себя работой? Какая-то ты бледная.

– Я прекрасно себя чувствую. Увидимся на следующей неделе, милый. – Бригитта прекращает растирать краску, чтобы поцеловать мужа на прощание, но тут же возвращается к своему занятию. У двери Адриан оборачивается, но, увидев, что Бригитта больше на него не смотрит, уходит.

Глава 9

Почти весь остаток утра мы работаем, ни на что не отвлекаясь. В какой-то момент, установив холст на мольберт, Бригитта начинает расхаживать по мастерской, подбирая, что бы ей использовать в качестве предмета для натюрморта.

– Букеты не подойдут, – размышляет она. – Николас просит написать один предмет и чтобы было как можно меньше вариантов цвета.

– Вы могли бы взять одну из тех прекрасных ваз, что стоят на витринном шкафу.

Бригитта задумывается, потом кивает.

– Да, хорошая мысль. Принеси.

Я вытираю руки о передник, иду на кухню и отмываю их с мылом, а затем возвращаюсь в гостиную. Осторожно снимаю вазу со шкафа и отношу в мастерскую.

– Поставь ее туда. Только не урони. – Бригитта кивает на столик, стоящий по диагонали от мольберта.

Я аккуратно ставлю вазу в указанное место.

– Просто невероятно, что ее привезли из самого Китая. Я даже не знаю, где это.

– В гостиной на стене висит карта мира, можешь как-нибудь посмотреть. Китай действительно страшно далеко. На корабле плыть не меньше полугода.

Ваза стоит надежно, и я отхожу на пару шагов назад.

– Сколько же стóит такая ваза, госпожа?

– Эта? Кажется, около ста гульденов. А те две, что побольше и стоят в парадной приемной, в два раза дороже, не меньше. – Бригитта смеется. – Если бы муж увидел, что ты взяла ее в руки, его бы удар хватил.

Я возвращаюсь за рабочий стол и вновь принимаюсь растирать синюю краску. Нельзя сказать, что эта работа мне не по душе, но я беспокоюсь о том, что нужно заняться пополнением запасов. Грита не сможет сама донести все необходимые покупки.

Краем глаза я замечаю, что Бригитта держится за край стола.

– Всё в порядке, сударыня?

– Не понимаю. Как-то странно себя чувствую.

– Что с вами? – я смотрю на нее с тревогой.

Бригитта никогда не отличалась здоровьем, но сейчас она совсем побелела, а под глазами стали видны круги. Вдруг она начинает шататься, и я обхожу стол, чтобы поддержать ее.

– Вам нехорошо?

– Ничего страшного, просто голова закружилась.

– Может быть, оттого что вы так долго стояли, склонившись над столом.

– Вполне возможно. – Я помогаю ей сесть на стул, она стонет.

Я опускаюсь перед ней на корточки, оглядываю ее мертвенно-бледное лицо и прикасаюсь ко лбу.

– Госпожа, да вас лихорадит! Вы больны.

– Нет, не может быть. Ничего… – Бригитта вновь издает стон и смотрит на меня жалобно. – Ты права, мне действительно нехорошо.

– Вам нужно прилечь. Я помогу.

– Нет, так нельзя. Мне необходимо закончить картину. Сегодня придет Николас, он просил меня применить камеру-обскуру, а я…

– Как же вы в таком состоянии будете заниматься? Я пошлю к господину Масу сказать, что вы больны и урок не состоится.

Я решительно помогаю встать Бригитте, которая продолжает слабо протестовать, и отвожу ее в гостиную, где есть альков. Там она перестает возражать. Пока я ее раздеваю и укладываю в постель, она дрожит.

– Меня знобит, – произносит она.

– Я разведу огонь в камине и наполню грелку. Принести вам еще одно одеяло?

Я торопливо выхожу из комнаты и иду на кухню.

– Грита, хозяйка заболела. Наполни грелку горячими угольками и принеси ей одеяло.

Грита уходит, а я наливаю кружку разбавленного пива и отношу в гостиную, где ставлю ее на столик у алькова. Трогаю лоб Бригитты и ужасаюсь, какой он горячий. При этом она лежит, натянув на себя одеяло, и стучит зубами.

– Я поставила питье у кровати. Если понадоблюсь, зовите, я буду рядом. Попытайтесь поспать.

Я беру стул, ставлю его у алькова и сажусь.

Спустя некоторое время дыхание Бригитты выравнивается, и, удостоверившись, что она уснула, я встаю и жестом подзываю Гриту, ожидающую за дверью гостиной.

– Я хотела сегодня пойти с тобой на рынок, но хозяйку нельзя оставлять одну. Сходи ты, а то, что не сможешь донести, попроси доставить на дом. Пойдем посмотрим, чего нам недостает, – тихо говорю я.

– Мне нужно убраться на верхнем этаже.

– Уборка подождет. Кроме нас с тобой, все равно никто не видит, что там грязно. Зайди еще к врачу, попроси его проведать госпожу. Не нравится мне этот жар.

– Это заразно?

– Не думаю. Просто хозяйка совершенно запустила свое здоровье. Теперь мы позаботимся о ней.

– А то лекарство, которое она принимает? Как там ее…?

– Настойка. Спасибо, что напомнила, она почти закончилась. Сходи в аптеку на Рокин и возьми у них новый флакончик. И еще – знаю, что путь неблизкий, но нужно будет зайти к господину Масу, предупредить его, что урок живописи отменяется.

На улице стоит прекрасная погода, так что, накидывая шаль и беря корзину, Грита выглядит довольной. Когда входная дверь за ней закрывается, я оглядываю комнату. Чем бы мне заняться? Закупки поручены Грите, растирать новую порцию краски пока незачем. Тут я вспоминаю о том, что налет порошка в мастерской на полу и на столе так и остался неубранным.

И вот я уже иду по коридору с ведром мыльной пены. Зайдя в мастерскую, останавливаюсь у картины, над которой работала Бригитта. Она карандашом наметила контуры вазы и росписи на ней, а часть изображения уже написана красками.

Протирая пол под столом, я все время возвращаюсь глазами к полотну на мольберте. Освещение передано как-то неправильно. Не могу сказать, в чем дело, но что-то не в порядке. Я внимательно изучаю картину. Синий слишком темный, сбоку Бригитте следовало бы выбрать гораздо более светлый оттенок. А на самых светлых местах нужен был белый. Николас совсем недавно это объяснял.

Я подхожу еще на несколько шагов ближе к картине и рассматриваю мазки вблизи. Может быть, если Бригитта соскребет излишки синего и запишет холст поверх, эту работу еще можно будет спасти, хотя лучше начать заново и использовать ту часть холста, которая осталась чистой. Сама бы я начала совсем по-другому.

Свет, льющийся внутрь комнаты сквозь витражные окна, согревает мои беспокойные пальцы. Я могла бы осмелиться. Не то чтобы написать целую картину, у меня не хватит времени. Хотя бы часть. Просто для того, чтобы понять, что чувствуешь, когда работаешь настоящей кисточкой по настоящему холсту. Я могла бы взять тот, маленький, который Бригитта всегда откладывает в сторону, потому что предпочитает работать с размахом. Потом нужно будет раздобыть новый холст на замену, но пока Бригитта болеет, она и не заметит, что чего-то не хватает.

Умом я понимаю, что нельзя поддаваться такой глупой затее, но руки уже заняты делом. Они берут эскиз Бригитты, отставляют его лицом к стене, находят холст поменьше и закрепляют его на мольберте. Меня немного потряхивает, но все же искушение сильнее страха. Все во мне кричит о том, как я жажду провести кисточкой по полотну. Сначала я делаю набросок: легкими движениями наношу тонкие линии кусочком угля. Изображение самой вазы быстро появляется на полотне, а вот фигурки на ней передать сложнее. Поэтому я рисую только самое важное, а детали опускаю.

Тщательно выбираю кисточку.

Первое время мазки получаются нетвердыми, но затем ко мне приходит уверенность. Писать на холсте совершенно другое дело! Пористая керамика впитывает краску, а работа с полотном гораздо более тонкая. А кисточка! Она гладит холст и, кажется, выводит линии сама по себе. Ведя кисточкой с нажимом или же, наоборот, позволяя ей лишь едва прикасаться к полотну, а также регулируя количество добавляемой в краску воды, я могу играть с различными оттенками синего, что дает тот же эффект, что и на самой вазе. С каждым мазком люди и животные на картине все больше оживают.

Я сосредоточенно работаю, забыв о времени, и поднимаю глаза от холста, только когда слышится стук дверного молотка. Это точно не Грита, прислуга пользуется черным ходом. Я быстро откладываю кисточку в сторону, проверяю, не запачканы ли руки в краске, и иду открывать. За дверью оказывается уже немолодой человек в черном костюме с круглым плоеным воротником и в шляпе.

– Я доктор Гелвинк, – представляется он. – Мне сообщили, что госпожа ван Нюландт больна.

– Как хорошо, что вы так быстро пришли! Я вас провожу. – Я закрываю за ним дверь и иду в гостиную.

Бригитта просыпается от наших шагов.

– Катрейн? – хрипло произносит она.

– Я здесь. И со мной доктор.

– Здравствуйте, госпожа Нюландт, как ваше самочувствие? – Гелвинк проходит к алькову и смотрит на лежащую больную.

Она пытается привстать, но без сил падает обратно на подушку.

– У меня кружится и болит голова.

Пока врач осматривает Бригитту, я стою, сложив руки на животе. Не может быть и речи, что я оставлю хозяйку наедине с посторонним мужчиной, даже если это лекарь.

Пощупав больной лоб, поглядев на язык и задав ей пару вопросов, Гелвинк выходит из комнаты, чтобы дать Бригитте возможность сходить на ночной горшок. Вернувшись, он переливает немного мочи в склянку, рассматривает ее на свету и нюхает.

– Ничего серьезного, – заключает он. – Цвет и запах в норме. Подозреваю, что вы опять довели себя до изнеможения, госпожа ван Нюландт. Вы слишком усердно трудитесь и слишком мало гуляете. Для здоровья отнюдь не полезно сидеть целый день в испарениях краски и лака. – Он обращается ко мне. – Проследите, чтобы она отдыхала, а как только жар спадет, выводите на свежий воздух в сад.

Он прощается с Бригиттой и вместе со мной выходит из комнаты.

– А настойку ей давать? – спрашиваю я.

– Обязательно. Она снимает напряжение и успокаивает нервы. В ней содержатся целебные вещества. Даже от чумы помогает. Я всегда ее принимаю, когда случается эпидемия. – Гелвинк заглядывает в открытую нараспашку дверь мастерской. Его лицо безучастно, как будто он посмотрел в ту сторону совершенно случайно, но вдруг в его глазах появляется интерес. – Это она писала картину? Прекрасная работа. Очень впечатляющая.