Czytaj książkę: «Три судьбы Мадлен»

Name: Три судьбы Мадлен
Author: Шэна Эйби
ISBN: 978-5-04-253958-9

Шэна Эйби

Czcionka:

Венди Маккарди с глубочайшей благодарностью за возможность рассказать эту проникновенную историю

Серия «Novel. Маяк»

Shana Abe

THE SECOND MRS. ASTOR

Перевод с английского Ксении Карповой

Пролог

25 августа 1912

Мой милый Джеки!

Я назвала тебя его именем. У тебя его глаза и светлые вихры. А вот подбородок, похоже, мой. И это правильно. Твой отец, неординарный и одинокий, царил над всеми вокруг и, конечно, в моем сердце. Он был настолько необыкновенным, что повториться не может ни в ком… даже в тебе.

Сейчас ты уютно посапываешь в своей колыбельке – такой крошечный, такой безмятежный… Всякий раз, когда кружевные занавески тревожит ветер с улицы, пахнущий лошадьми и теплым летним дождем, твои губы складываются в подобие улыбки, от которой щемит сердце. Меня переполняют одновременно смятение и отчаяние, ведь ты никогда не узнаешь Джека, а он тебя. Прошло уже четыре месяца, но эта тягостная мысль то и дело настигает меня и ранит в самое сердце. Джек никогда не увидит твою улыбку с ямочками на щеках, не порадуется первым шагам, не умилится крошечным пальчикам, не влюбится в заливистый смех. И ты, мой славный, чудесный сын, не сохранишь о своем отце ни единого воспоминания.

Я же в воспоминаниях о нем тону. Они обрушиваются на меня, словно водопад… и тянут на дно. Поэтому ради тебя – и ради собственного спокойствия – я решила выплеснуть их на бумагу. Когда-нибудь, в один прекрасный день, я передам тебе эти страницы, чтобы мои воспоминания стали твоими.

Я не хочу начинать с печального финала, который и так у всех на слуху, – с той беззвездной, точно окутанной черным крепом, ночи, когда, лежа в постели, я почувствовала легкий толчок, настолько незначительный, что сначала показалось, будто ничего не произошло, – просто корабль вдруг случайно шаркнул по каменистому дну. Не до конца проснувшаяся, неловкая, отяжелевшая от уже Заметного на шестом месяце бремени, я долго не могла одеться.

Мы поднялись на палубу. Поначалу паники почти не было, но она стремительно разрасталась: толкотня и крики заполнили собой все, что еще не успела поглотить Северная Атлантика.

Мне пришлось лезть через окно в прогулочной палубе, я застряла. Руки твоего отца, крепкие и надежные, подтолкнули меня вперед. Женщины выли, рыдали, тянулись к своим мужчинам, оставшимся на корабле. Я с трудом нашла место в крохотной накренившейся спасательной шлюпке…

Ну вот, не хотела, а все же начала с конца… Повторюсь, о нем и так все знают, по его поводу уже было пролито довольно слез и высказано много непрошеных соображений. Начало же нашей истории принадлежало лишь нам.

И оно было восхитительным.

Несколько недель твой отец приглядывался ко мне: я чувствовала его взгляд всякий раз, когда нам случалось оказаться на одном пикнике или концерте, столкнуться в парке на конной прогулке или на ужине в клубе. Полковник Джек Астор имел, пожалуй, самое значительное состояние на Американском континенте, и не заметить его было трудно. Однако еще труднее было не попасть под обаяние спокойного взгляда его серых глаз, столь же ясных, как зимний рассвет. (Когда по наивности я сообщила ему об этом, он рассмеялся, поцеловал меня в щеку и сказал, что я ослеплена любовью. А я-то казалась себе такой искушенной…)

Моя мать, твоя бабушка, была заворожена перспективами столь завидной партии, отец тоже предвкушал скорую счастливую развязку, хоть и не терял своей обычной рассудительности. Казалось, никого из них не смущало, что Джек разведен и почти на тридцать лет старше меня…

– Для него будет удачей взять тебя в жены, – заверял отец.

– Не вздумай ему перечить, – наставляла мать.

– Пока мы только здороваемся, – возражала я, однако все мы понимали, что развитие событий не заставит себя ждать, едва подвернется случай. Да, я была юна, но многочисленные воздыхатели уже боролись за право сопровождать меня на пикники и чайные приемы. И я прекрасно отдавала себе отчет, что означает этот ясный, пристальный взгляд полковника Астора.

Вскоре он пригласил нас на выходные в свой загородный особняк в Бар-Харборе, когда мы проводили лето там же, на побережье в Мэне, в нашем – гораздо более скромном! – домике. Стоял жаркий август, воздух был напоен ароматами жимолости, скошенной травы и соленого моря. Общество собралось большое, однако, судя по обходительности слуг и великолепию выделенных нам комнат, мы оказались главными гостями.

Хозяин устроил танцы, ужин на семь перемен блюд, прогулку по гавани на собственной паровой яхте, названной «Нома» (меня тогда укачало, но, надеюсь, мне удалось это скрыть). Мы играли в вист и крокет, джентльмены – в покер. Время тянулось со сладкой истомой, и я почти ничего не помню из тех блаженных дней, кроме одного-единственного момента.

Была суббота. Мама, отец и Кэтрин отправились вздремнуть после обеда. Полковник обещал нам вечернюю прогулку на машине вдоль побережья, и мама хотела выглядеть безупречно, ведь уже тогда нас начали преследовать светские хроникеры. Я считала, что и так выгляжу лучше некуда, а перспектива целый час томиться в постели в неудобном корсете и с кучей шпилек в прическе вгоняла меня в тоску.

Поэтому я ускользнула из комнат, едва послышался храп, и укрылась в укромном уголке роскошной библиотеки, сияющей начищенной латунью и полированным красным деревом, прихватив с полки сборник греческой поэзии, насколько я могла судить. У меня за плечами осталась частная школа-пансион, и латынь я знала блестяще. Что же до греческого, то я лишь немного различала алфавит, но ни читать, ни говорить не умела. Поэтому, перелистывая страницы, я просто любовалась причудливой вязью букв и необычной структурой строф, пытаясь угадать их Звучание и смысл. И тут я почувствовала, что кто-то нарушил мое уединение.

Теперь я понимаю, что полковник, должно быть, наблюдал за мной, выжидая момент для разговора с глазу на глаз. Это было лестно и, в общем-то, предсказуемо. В конце концов, именно для этого нас и пригласили. Однако при его внезапном появлении единственной моей мыслью было: «О нет». Еще и эта книга так некстати! Если он спросит меня о ней, придется либо солгать, выдав что-то вроде: «Греческая поэзия божественно прекрасна…», либо признаться, что меня, словно ребенка, заворожили необычные начертания.

Он шел ко мне – высокий, угловатый, но очень привлекательный, с гладко зачесанными светло-каштановыми волосами и аккуратно подстриженными усами.

– Можно? – спросил он, указав на бордовое кожаное кресло напротив.

– Пожалуйста.

Я поспешно закрыла книгу и перевернула ее так, чтобы название и автор оказались скрыты в складках юбки. Он сел, скрестил ноги. Сияющее море, видневшееся в окне позади него, бросало платиновые блики на его прическу, накрахмаленный воротничок и домашний пиджак из серой саржи.

В тот момент залитый ярким солнечным светом хозяин дома, хоть и был намного старше меня, казался смущенным юношей, впервые решившимся на ухаживания.

– Какая вы очаровательная, мисс Форс, – сказал он, склонив голову и заглянув мне в глаза.

Я опустила взгляд, как меня учили, и пробормотала:

– Спасибо.

– И какая непроницаемая…

От удивления я уставилась прямо на него. Это что? Комплимент?

Полковник улыбнулся.

– Никогда прежде я не встречал таких, как вы. Ваш разум для меня загадка.

– О, порой для меня самой тоже! Но боюсь, на деле я не такая уж и загадочная.

Он рассмеялся, запрокинув голову. Рассмеялся совершенно искренне. И меня вдруг опьянило внезапное ощущение власти над таким человеком, как Джон Джейкоб Астор. Над его настроениями и эмоциями. Оно пронзило меня, словно молния.

Думаю, с этого мгновения судьба наша была решена.

Глава 1

Июнь 1907

Ньюпорт, штат Род-Айленд

При их первой – случайной – встрече Мадлен (или попросту Мэдди) была для него никем. Обычная тринадцатилетняя девчонка на каникулах. Мокрые, как у русалки, волосы не успели просохнуть после купания и липли к рукам и спине. Она сидела, поджав ноги, на крупном серебристом песке Бейлис-Бич. Купальный чепец беззаботно сброшен, нос жгло и пощипывало, но ей было все равно. Она наслаждалась ветром и солнцем, которое стояло так высоко, что казалось крошечной сияющей точкой в небе. Ей хотелось растянуться на песке, раскинуть в стороны ноги и руки, чтобы насквозь пропитаться теплом и светом. Увы, она уже была слишком взрослой для подобных глупостей.

В это предполуденное время на пляже могли находиться лишь женщины. Мать плескалась неподалеку в прибрежных волнах, пестревших красными водорослями. Она всегда была рядом. Всегда начеку. И наверняка уже заметила, что ее своевольная младшая дочь осмелилась снять чепец и подставить нос солнцу.

Над головой с криками носились чайки. Задрав подбородок, Мадлен следила за тем, как птицы выписывают неровные круги, взмахивая потрепанными крыльями. На фоне сияющего неба они казались беспокойными тенями драконов.

Стайка девочек помладше толкалась у берега, с визгом перебрасываясь песком и пеной. Они боялись зайти на глубину, но не могли удержаться от соблазна пройтись босыми ногами по прохладной воде. Шума от них было едва ли не больше, чем от чаек.

Мадлен, как и все прочие девочки, девушки и женщины на пляже, была облачена в купальный костюм: черные шаровары ниже колен, черная блуза с длинными пышными рукавами. Все целомудренно прикрыто. Словно в летний полдень на элитном пляже Бейлис-Бич собрались на шабаш модные, вымокшие насквозь ведьмы.

Показалась пара гнедых, запряженных в изящный экипаж. Лошади осторожно прошагали вдоль линии прилива по замысловатым арабескам из водорослей и остановились на последнем участке сухого песка. Выскочили лакеи в синих ливреях и принялись отстегивать загадочные узлы, увязанные сзади. По правилам, мужчинам не дозволялось в этот час находиться на пляже, но ведь то были всего лишь слуги, поэтому никто не обратил на них внимания. Они проворно установили шатер в шафрановую полоску, разместили под ним плетеное кресло с пледом и складной столик, а затем вернулись к экипажу, чтобы помочь спуститься хозяйке.

Седая сгорбленная дама сердито сощурилась под яркими солнечными лучами, однако была мгновенно сопровождена под тень шатра, так что Мадлен едва успела разглядеть мерцание стекляруса, которым было расшито ее платье, и гранатовую брошь, приколотую к груди. Как только почтенная леди опустилась в приготовленное для нее кресло, взъерошенная ветром служанка начала распаковывать корзинку с едой.

– Видела? – выдохнул кто-то на ухо Мадлен и шлепнулся рядом на песок.

Она оглянулась на подсевшую к ней старшую сестру (тоже без чепца, но с совершенно не обгоревшим носом и с широченной ухмылкой), а затем снова перевела взгляд на леди под тентом.

– Чувствуешь трепет? – шепнула Кэтрин, откинувшись на руки и глядя на волны. – И благоговение?

– А должна?

– Ну конечно, глупышка! Это же миссис Астор. Та самая… Посмей взглянуть ей в глаза – превратишься в камень. Или в столб пламени. Или… Нет, погоди! Тебя просто вычеркнут из светского общества, и ты умрешь сморщенной старой девой. – Она преувеличенно содрогнулась, но улыбаться не перестала. – Кошмар!

Естественно, Мадлен знала, кто такая миссис Астор. Все знали. Просто ей еще никогда не доводилось сталкиваться с этой почтенной матроной лично. Семейство Форсов не вращалось в кругах Никербокеров¹. И, честно говоря, Мэдди представляла себе «ту самую миссис Астор» совсем иначе: жилистой, язвительной и крепкой, с улыбкой, словно остро отточенный кинжал, и маникюром, напоминающим когти хищника. А вместо этого перед ней предстала тучная старуха, опасливо прячущаяся от солнца и поедающая с позолоченной фарфоровой тарелочки омара, заботливо нарезанного на кубики служанкой.

– А это кто? – поинтересовалась Мэдди, кивнув в сторону мужчины в шляпе, который размашистыми шагами направлялся к шатру. (Слугой он точно не был, при этом его никто и не думал останавливать.)

– О… – протянула сестра одновременно доверительно и надменно и стряхнула с бедра подсохший пучок водорослей. – Это, дорогая моя, ее сын, полковник.

У Мэдди перехватило дыхание.

Джон Джейкоб Астор был очень красив. Она знала об этом еще по школьным сплетням, хотя особо им не верила. «Красавцем» среди девочек-подростков мог прослыть любой, лишь бы у него не было полипов, лысины или пуза, как у мерина.

Красота полковника – джентльмена, изобретателя и героя войны – была зрелой, мужественной, ястребиной. Чем-то он напомнил ей отца… но не совсем. Отец был седым и гладко брился, полковник имел светлые волосы и элегантные усы. Высокий, стремительный, подтянутый… Нет, он не походил ни на одного из знакомых мужчин.

Увы, ей едва удалось разглядеть его, но то, что она заметила, запомнилось на всю оставшуюся жизнь. Грациозно и решительно шагая к матери по песку продуваемого ветром и залитого солнцем пляжа Род-Айленда, полковник вдруг повернул голову, поймал ее взгляд. Заметил… И улыбнулся. Словно луч летнего солнца пронзил грудь Мадлен. Словно прямо в сердце попала стрела, сладостная, томительная, роковая…

Затем он исчез в недрах шатра. Кто-то отвязал полог входа, и уже ничего нельзя было разглядеть. Остались лишь бело-желтые полосы да чайки, кружащие над головой.

– Мэдди! – Сестра потрясла ее за плечо. – Ты чего? С тобой все в порядке?

– Да, – откликнулась девочка, выпрямилась, провела ладонью по лбу, облизнула губы и ощутила соленый вкус моря и песка, который пропитал ее насквозь, до последней поры. – В полном порядке…

♦ ♦ ♦

При следующей их встрече Мадлен уже не была «никем». Ей исполнилось семнадцать, и она блистала. Платье было увито плющом, длинные темные косы украшены махровыми розами, маргаритками и яркими облачками ибериса (руту помощник режиссера раздобыть, увы, не сумел). Она пела, обезумевшая от горя, и кружилась по сцене так, что юбки вздымались, открывая новые нарядные туфельки, купленные специально для спектакля.

Она была Офелией – отчаявшейся, скорбящей – и репетировала свои безумные, печальные реплики до хрипоты (потом пришлось молчать два дня кряду, чтобы голос восстановился).

Ах, он умер, госпожа,
Он – холодный прах;
В головах зеленый дерн,
Камешек в ногах…²

Когда после недель изнурительных репетиций наконец все было готово, Женская благотворительная лига удостоилось чести представить своего «Гамлета» в Бар-Харборе. Было запланировано два показа. Арендовать театр «Казино» больше, чем на пару вечеров, оказалось накладно – слишком уж он был востребован.

Во время премьеры Мадлен буквально трясло от переживаний, однако теперь волнение отступило. Она ощущала себя эфемерным созданием, пропитанным музыкой и поэзией, сотканным из сияния софитов, благоухания цветов и жирного грима. Каблуки новых туфель так легко порхали над сценой, что порой ей казалось, будто она парит в воздухе.

В темноте, за светом рампы, под потушенными витражными люстрами затаилось притихшее, многоголовое существо – публика. Если не считать приглушенного покашливания и едва заметного блеска бриллиантов, оно оставалось невидимым и неслышимым. Словно его и не было вовсе… Пока не раздавались аплодисменты, естественно.

И вдруг…

На очередном пируэте («Ведь ты меня, пока не смял, Хотел женой назвать!» Он отвечает: «И было б так, срази нас враг…»³) Мадлен увидела его. Удивительно, как она не заметила его раньше! Демон или призрак не смогли бы материализоваться из тени так внезапно. Полковник Астор сидел в первом ряду, сложив руки на колени, и смотрел на нее, не отрывая взгляда. В отблеске софитов его черты казались резкими и драматичными.

Ноги перестали ее слушаться. Мадлен споткнулась. Застыла на месте. Оглянулась в растерянности в повисшей тишине. И поняла, что остальные артисты смотрят на нее выжидающе.

Должно быть, теперь ее реплика. В голове все плыло. Она беспомощно еще раз обвела сцену взглядом. Кровь шумела в ушах.

В зале кто-то кашлянул. Один раз. Другой…

Дороти Крэмп, которая грозилась выйти из лиги, когда узнала, что роль Офелии отдали не ей, хмуро взглянула на Мадлен из-под жестяной короны короля Клавдия и повторила, словно сплевывая каждое слово:

– Давно ль она такая?

Морок рассеялся. Мадлен вспомнила про свои безумные песни и танцы. Вспомнила, что надо делать. Произнесла реплику и унеслась со сцены в вихре лепестков и листьев. И до конца пьесы все свободное время торчала в правой кулисе, подглядывая за полковником сквозь щелочку в занавесе.

♦ ♦ ♦

После поклона, сопровождавшегося овациями и летящими на сцену букетами, вся труппа собралась за кулисами, чтобы с восторгом обсудить свой успех. Стройные девушки в париках и брюках сновали туда-сюда, уворачиваясь от грозящих рухнуть на них куч реквизита, освобождались от деревянных мечей и объемных курток, обнимались, целовались и говорили друг другу, как все прекрасно прошло, и как в следующем году они возьмутся за Мольера или Марло, и как весь мир будет им рукоплескать.

Мадлен случайно задела плечом Дороти и улыбнулась – немного виновато, но не без вызова. Та лишь молча отвернулась и отошла.

У задрапированного бархатом входа в зрительный зал возникла миссис Огден Миллс, дама настолько важная и внушительная, что могла позволить себе пренебречь правилами: Мадлен ни разу не видела ее без драгоценностей (хотя бы нескольких нитей жемчуга) даже днем. Среди радостной суматохи, царившей после спектакля, она своей холодной, неподвижной отстраненностью напоминала кладбищенскую статую, и даже восторженные дебютантки лиги, упивающиеся триумфом, не осмеливались к ней приблизиться.

– Мисс Форс, – провозгласила эта матрона и, приподняв брови, кивнула в сторону мужчины, стоявшего чуть позади нее. – Вы знакомы с полковником?

Вопрос, очевидно, был задан исключительно из вежливости. Мадлен еще даже не начала выходить в свет, и не было никаких причин, чтобы кто-то вроде Джона Джейкоба Астора IV раньше почтил ее своим вниманием.

За болтовней и сутолокой Мадлен не успела переодеться и привести себя в порядок. Косы растрепались, увядшие лепестки и листья сыпались под ноги, цветки ибериса скатывались по плечам, словно крошечные белые звезды. Она быстро, украдкой взглянула в прямоугольное зеркальце, прикрепленное к заднику декорации: лицо густо покрыто белилами, бледно-голубые глаза подведены сурьмой, щеки нарумянены, губы алеют, как кровь.

Полковник перехватил ее взгляд, чем окончательно вогнал в краску.

– Джек, – продолжала как ни в чем не бывало миссис Миллс, – хочу представить вам мисс Мадлен Форс, дочь Уильяма и Кэтрин Форс из Бруклина, а ныне из Манхэттена. Вы имели удовольствие видеть ее сегодня в роли Офелии. Мадлен, познакомься: полковник Джон Джейкоб Астор.

Мадлен пришлось протянуть руку. Он подхватил ее своей крепкой теплой ладонью.

– Приятно познакомиться, – едва слышно проговорила она.

– Очень приятно, – откликнулся он мягко.

У Мадлен все плыло перед глазами: она не могла разглядеть своего нового знакомого, несмотря на то что он стоял прямо перед ней. Она не видела, а, скорее, чувствовала его присутствие: теплое сияние загорелой кожи, искушенный изгиб губ – близость мужчины, который знает, чего хочет, и не боится своих желаний, ибо все, к чему бы он ни прикоснулся, и так уже принадлежит ему.

Мадлен вновь почувствовала себя тринадцатилетней девчонкой на каменистом пляже – как тогда, когда их взгляды впервые встретились и он улыбнулся ей. Ей одной…

За ее левым плечом что-то вспыхнуло и тут же погасло. Она не стала оборачиваться.

– Вы были великолепны, – проговорил полковник, отпуская ее руку.

Ладонь покалывало. Она еле сдержалась, чтобы не провести ею о платье.

– Боюсь, недостаточно.

– Вы слишком к себе строги, – сказал он и, кивнув миссис Миллс, отошел. Его поглотил людской водоворот.

Светская дама бросила на Мадлен многозначительный взгляд; девушка натянуто улыбнулась, пробормотала слова благодарности и с облегчением вернулась к толпе приятельниц.

♦ ♦ ♦

Лишь много позже – несколько часов спустя, лежа без сна в постели и наблюдая в окно за посеребренными луной облаками, Мадлен вдруг осознала, что всполох света у нее за спиной был, вероятнее всего, магниевой фотовспышкой. А значит, момент, когда полковник Астор впервые взял ее за руку, стал достоянием светской хроники.

Глава 2

На следующее утро твой отец прислал мне букет и продолжал присылать по одному каждый день, пока длились ухаживания.

Когда-нибудь, мой мальчик, я научу тебя языку цветов, чтобы ты с учтивостью настоящего джентльмена мог добиться расположения понравившийся девушки. Начинать надо осторожно – со скромного букета, лишь деликатно намекающего: «да, я вас заметил». Тут подойдут миниатюрные желтые розы, обернутые в папоротник, или фиалки – небольшой простой букетик, который можно легко приколоть к корсажу, если юная леди того пожелает. Цветы должны быть милые и скромные, чтобы ни одна матушка, даже самых строгих правил, не усмотрела в нем неприличный намек.

Следующий шаг можно сделать не сразу. Придется выдержать не менее четырех недель совместных чаепитий, пикников и котильонов (поверь, мой родной, я знаю, как это утомительно), прежде чем переходить к более пышным цветам, например к жемчужным опьяняющим гардениям или к роскошным гвоздикам персикового, лимонного или вишневого цвета. В Европе многие относятся к гвоздикам пренебрежительно, считая их вульгарными, но, по-моему, нет цветка более изысканного, благоуханного и манящего.

Дарить крупные красные розы позволяется лишь спустя несколько месяцев ухаживаний. И только если твои намерения честны! У этих цветов лишь одно значение, поэтому с ними следует быть очень осторожным. Случайные оплошности недопустимы!

Что следует за розами, после завоевания ее сердца? Орхидеи. Но об этом уже в свое время тебе, мой сын, расскажет любимая…

Июль 1910

Бар-Харбор, штат Мэн

Коттедж из кирпича и кедра, служивший летней резиденцией семейства Форс, мог бы стать отличной метафорой жизни Мадлен в родительской семье – это было очень элегантное, сдержанное узилище. И хотя стоял он в стороне от просторных особняков на «набережной миллионеров», тем не менее был идеально респектабельным и абсолютно не оригинальным: несколько картин старых мастеров на стенах; натуралистичная фреска с Персефоной, принимающей гранатовое зернышко – в столовой; обюссонские ковры и безупречно отполированные тиковые перила. Окна, конечно, смотрели на океан, но были настолько крошечными, что через них внутрь почти не проникало ни яркого света, ни соленого ветра.

В доме семейства Форс – как и в жизни Мадлен – все было устроено в строгом соответствии с приличиями и неуклонно подчинялось им до последних мелочей. Всегда! Сколько Мадлен себя помнила, все вокруг оставалось неизменным. Разве что три года назад матушка привезла из Парижа несколько золоченых кресел в стиле Людовика XVI, потому что их обивка из клюквенно-алого атласа идеально сочеталась с дорожкой в прихожей.

Удивительно, как в этой цитадели благочинной стабильности Мадлен умудрялась меняться и расти, постепенно превращаясь из девчушки в молодую женщину. Глядя в зеркало, она не могла не подмечать происходящие метаморфозы, хотя порой сомневалась, уж не иллюзия ли они, – настолько все вокруг было неизменным. Да, комнаты и коридоры словно сжимались, ощущались более тесными, чем в детстве, но в остальном ее мир казался безнадежно застывшим.

И все же времена года сменяли друг друга. Жизнь текла вперед, будто ручей по ровному, надежному руслу.

Лето вступило в свои права. Лениво тянулись жаркие недели, в море на волнах качались яхты, улицы Бар-Харбора заполнили отдыхающие в соломенных шляпах и светлых льняных костюмах. В магазинах, очнувшихся от зимнего затишья, вновь кипела жизнь. На центральной улице запестрели и захлопали на ветру яркие вывески, зазывающие отведать свежих моллюсков, угоститься импортной сигарой или примерить эксклюзивные чайные платья прямиком из Парижа. И если в Ньюпорте знатные дамы строго блюли светские порядки из своих мраморных дворцов, то в Бар-Харборе в благословенные благоухающие месяцы публика чувствовала себя чуть более свободной и дерзкой.

С недавних пор (как только Кэтрин начала выезжать в свет) каждый завтрак в доме Форсов – будь то в Бар-Харборе или в Нью-Йорке – неизменно начинался с того, что дворецкий торжественно вносил в столовую букеты, доставленные для молодой мисс, и расставлял их по заранее заготовленным вазам: розовый душистый горошек – у блюда с яичницей-болтуньей, рубиновые георгины – на дальнем конце буфета, циннии, бархатцы и гиацинты – между статуэтками из ведж-вудского фарфора на каминной полке, два букета роз (одни – кремового, другие – канареечно-желтого цвета) – в хрустальные чаши рядом с солонками на столе.

К каждому букету непременно прилагалась небольшая карточка с посланием от отправителя. За время завтрака у сестриного бокала с водой их скапливалась целая стопка. И хотя ее поклонники никогда не появлялись раньше полудня (вероятно, из-за того, что любили поспать, как полагала Мадлен), Кэтрин с самого утра одевалась так, словно в любой момент один из них – или все разом – могли неожиданно выскочить из холла или гостиной с пылким намерением ангажировать ее на следующий танец.

К завтраку Кэтрин спускалась в кружевах и шифоне, напудренная и безупречная. Собственно, как и к обеду. К ужину ее великолепие и вовсе достигало ошеломительных высот. Сестрица была воплощенным совершенством. Неудивительно, что молодые джентльмены опустошали из-за нее местные цветочные лавки.

Яркие живые бутоны делали мрачную столовую чуть приветливее, однако давно уже не вызывали у Мадлен восторга. Она к ним привыкла и почти не поднимала глаз, когда рядом появлялась какая-нибудь новая, искусно составленная композиция.

Вдруг рядом с ее тарелкой легла карточка. Мадлен взглянула на нее искоса и застыла, не донеся до губ кофе с молоком.

– Мисс, – пробормотал дворецкий и отступил в тень.

Мадлен вернула чашку на блюдце.

– От кого? – небрежно поинтересовалась Кэтрин, прихлебывая свой кофе.

На плотной кремовой бумаге темно-синими чернилами было выведено:

«А вот троицын цвет, это для дум⁴.

Дж. Дж. А.»

Мадлен замерла, веред глазами все поплыло. Моргнув, она огляделась: небольшой букет стоял на буфете, озаренный одним из немногих солнечных лучей, сумевших пробиться в комнату. Лиловые края лепестков блестели, будто засахаренные.

– Мэдди, от кого цветы? – снова спросила Кэтрин, не отрываясь от завтрака.

– От полковника Астора…

Кэтрин отложила вилку и недоверчиво взглянула на сестру; отец опустил газету; мать охнула и молча протянула руку, желая прочитать записку лично. Мадлен поднялась, словно освобождаясь от невидимых цепей – от самой силы притяжения, – обошла стол и передала матери карточку.

– Боже, – пробормотала та, разглядывая ее со всех сторон и будто выискивая на полях скрытое послание. – Что это значит?

– Это цитата из «Гамлета». Одна из реплик Офелии, – ответила Мадлен и замолчала, чтобы перевести дыхание. Она втянула воздух – ей почудился сахарный аромат. Неужели опять разыгралось воображение? – Я ведь говорила о нашем вчерашнем знакомстве, помнишь?

– Ты сказала, что тебя представили ему в толчее за кулисами. Я думала, он поздравлял всех с выступлением.

Мадлен поспешно кивнула.

– Мы почти не разговаривали. Пожали друг другу руки. И все.

– Все да не все, – хмыкнула Кэтрин и перегнулась через стол, чтобы стащить карточку у матери; шифоновые воланы ее утреннего туалета скользнули в опасной близости от тарелки с яичницей. – Очевидно, рукопожатие было весьма красноречивым.

– Думаю, он послал цветы всем девушкам из труппы, – пролепетала Мадлен, перебирая складки своего платья, очаровательного, но совершенно повседневного, из простого муслина. – Это не более чем обычная любезность…

Кэтрин постучала краем карточки по полированной поверхности стола и подтолкнула записку обратно к Мадлен.

– Сестренка, даже ты не настолько наивна, чтобы действительно так думать.

И она, как обычно, оказалась права.

♦ ♦ ♦

Умение сохранять неподвижность было, по мнению миссис Форс, непременным признаком истинной леди. Мадлен, однако, к неудовольствию матери, не сильно преуспела в этом искусстве, потому как считала его совершенно бесполезным. Застывать на месте, считала она, имеет смысл, только если ты дичь и за тобой по пятам идут охотники. Когда она высказала это мнение вслух на уроке хороших манер в школе мисс Эли, ее учительница невозмутимо парировала, что для мужчин нет «дичи» более желанной, чем молодая, хорошенькая наследница.

С этим было не поспорить.

И все же в глубине души Мадлен жаждала совсем иного. Она восхищалась кротостью сверстниц, которые могли погрузиться в состояние абсолютного внешнего покоя: говорили тихо и ровно, сидели неподвижно, не качали ногой, не теребили украшения, не нарушали прическу. Даже во сне они, должно быть, оставались такими же идеальными: на лице приятное невозмутимое выражение, руки аккуратно сложены на животе, ноги вытянуты и сжаты.

Такое самообладание поражало ее, но отнюдь не прельщало: ей хотелось не размеренной рыси, а бешеного галопа. Не мягкого, безопасного уюта салонов, чаепитий и вечерних приемов, а простора и свободы, чтобы солнце жгло лицо и ветер трепал волосы.

Однако приходилось держать себя в руках…

На вечер было запланировано событие, которого ждал весь город, – званый ужин под открытым небом на вилле, названной на французский манер «Бо-Дезер». Семейство Форс получило приглашение несколько недель назад, и проигнорировать его было решительно невозможно.

Низкие облака, растянувшиеся после полудня по небу, наконец рассеялись. Горизонт очистился, и казалось, будто раскаленное небо сливается с темными водами бухты. Вдали виднелись изрезанные очертания островов Поркьюпайн, пестревших зеленью, охрой и угольной чернотой.

Великолепный сад с пышными клумбами и благоухающими травами уже был готов к приему гостей. По аккуратным дорожкам, посыпанным ракушками и гравием, сновали официанты с бокалами шампанского и холодными закусками на серебряных подносах. В беседке под соснами играло струнное трио. Над головой причудливыми светлячками покачивались на ветру бумажные фонарики. На лужайках между дорожками белели столы под камчатными скатертями с тончайшим фарфором (миссис Форс предусмотрительно заставила дочерей надеть туфли на низком каблуке, чтобы не увязнуть в рыхлом газоне). В сгущающихся сумерках среди цветов и деревьев, подобно призракам, скользили дамы в светлых шелковых платьях и господа во фраках. Доносился шелест светской болтовни и приглушенного смеха. Несмотря на фонарики, укромных уголков в саду было предостаточно.

Мистер и миссис Форс потягивали шампанское и болтали с хозяевами у шпалеры, увитой жимолостью. Сестра скрылась из вида через пять минут после прибытия: Мадлен и глазом моргнуть не успела, как та уже направлялась к лабиринту из розовых кустов под руку с двумя поклонниками. Повелительная, безоговорочно уверенная в себе королева званых ужинов и мужских сердец, Кэтрин знала, что до того, как всех пригласят к столу, у нее есть не меньше двадцати минут, чтобы предаться невинному греху кокетства.

В отличие от сестры, Мадлен королевой себя не ощущала. Она стояла, одинокая и потерянная, среди оживленной толпы, хотя знала всех этих людей с детства, и оглядывалась в поисках… Кого? Ну конечно же, не его, а кого-нибудь из Женской лиги: Кэрол, Натали или Литы. Увы, подружек видно не было: они или еще не приехали, или, как Кэтрин, уже успели разбрестись с кавалерами по укромным уголкам.

Мадлен отпила шампанское из своего бокала и побрела между деревьями, превратившись в одного из призраков в сгустившихся сумерках. Дорожка, посыпанная раздробленными раковинами, поблескивала под ногами и убегала в темноту серебряной лентой. Дохнуло вечерней прохладой, открытое платье из нежнейшего кораллового шелка, отороченного тонким кружевом, совсем не грело. Мадлен передала бокал проходившему мимо лакею и вздрогнула, когда ветер взъерошил ей волосы, уложенные в «узел Психеи», и скользнул по обнаженным плечам и шее, превратив жемчужное ожерелье в ледяной ошейник.

Струнное трио заиграло баркаролу из «Сказок Гофмана» Оффенбаха. Мадлен замерла под золотым качающимся фонарем и закрыла глаза, чтобы насладиться музыкой. Она слушала и представляла, как будет танцевать с ним… И почти не удивилась, когда, открыв глаза, заметила, что на ее тень накладывается чья-то еще.

– Мисс Форс, – произнес полковник у нее за спиной. – Простите. Надеюсь, я вас не напугал.

Мадлен обернулась.

– Ничуть.

Элегантный черный фрак удивительно шел его статной высокой фигуре. Мадлен пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться взглядом со своим нежданным визави. Для нее это было непривычно: достаточно рослая, она обычно смотрела на сверстников если не свысока, то напрямую. «Вот каково это – чувствовать себя хрупкой», – пронеслось у нее в голове.

Они стояли и смотрели друг на друга в мерцающем золотистом свете фонарей. Полковник выглядел почти так же, как накануне вечером: аккуратная прическа, безупречный черный фрак, в глазах – выражение предельной серьезности и сосредоточенности, точно в данный момент в мире нет для него ничего более важного, чем она.

Ей вспомнился ветреный день на пляже в Ньюпорте и то, каким красивым он показался ей при первой встрече. «Красивый» – не совсем подходящее слово, подумала она теперь, слишком простое, слишком поверхностное. Полковник не походил ни на молодых, мускулистых, загорелых и дерзких ловцов омаров, на которых Мад лен заглядывалась украдкой, проходя мимо доков, ни на бледных, рыхлых джентльменов из круга ее отца, которые с ленцой играли в гольф, с аппетитом поглощали обед и болтали лишь о колебаниях рынка, ценах на недвижимость и заманчивых перспективах индустриализации.

Во время испано-американской войны, когда она еще носила детские переднички, полковник Астор снарядил целый полк и отправился с ним воевать на Кубу. Он принадлежал к самой знатной семье на континенте, владел огромным капиталом и состоял в родстве (пусть и не близком) с президентом Рузвельтом. Он объездил весь мир, бывал в таких странах, каких она и вообразить не могла. На мгновение Мадлен даже показалось, что она уловила пьянящий аромат диких, экзотических приключений, который окутывал этого удивительного человека, словно парфюм. Ей мерещился запах пороха, острых пряностей и пыли дальних дорог.

От уголков его глаз разбегались веером тонкие морщинки. Гораздо заметнее были складки, залегшие вокруг губ, под изящными усами. Мадлен поймала себя на том, что смотрит на них с восхищением. «Как идет ему это загорелое, немного обветренное лицо».

Бриллиант в булавке галстука сверкнул оттенками сепии. Полковник откашлялся.

– Чудесный вечер, не правда ли? Я наслаждался сумерками, предзакатным часом… и увидел вас. Извините, если побеспокоил.

Мадлен улыбнулась.

– Вы меня не побеспокоили, полковник Астор.

– О… Прекрасно.

Два сверчка завели свой трескучий напев – сначала робко, потом все увереннее и радостнее. Мадлен обхватила себя за локти, однако тут же расцепила руки, побоявшись, что помнется платье.

– Я слушала музыку и немного увлеклась.

Полковник снова откашлялся.

– Вы любите оперу?

Мадлен с изумлением отметила про себя, что он, похоже, волнуется.

– Мы были на «Сказках Гофмана» в прошлом году в Париже, – ответила она. – Вы слышали эту оперу?

– Давно. Боюсь, я почти ничего не помню.

– А я почти ничего не поняла, но мне понравилось.

Он кивнул и отвел взгляд. За его спиной в темноте мелькали бледные призраки, болтали, потягивали игристое и хихикали. В небе одна за другой просыпались звезды.

Полковник не торопился продолжать разговор, но и уходить, казалось, не собирался. Молчание тяготило Мадлен.

– Я впервые вижу вас в Бар-Харборе, сэр, – проговорила она. – Вы не часто сюда наезжаете?

– Я бывал здесь раньше у друзей и родственников… Но Ньюпорт – это…

Он замолчал, нахмурившись.

– Что?

– Это мое обычное летнее пристанище, – закончил он и снова взглянул на свою собеседницу. – А вы проводите сезон здесь?

– Сколько себя помню.

– И вам нравится?

– Ну… – Она пожала печами. – Ничего другого я никогда не знала.

– Понимаю.

Снова молчание. Сгорая от неловкости, Мадлен смотрела снизу вверх на своего визави и жалела, что не оставила при себе бокал шампанского – тогда ей хотя бы было, чем занять руки…

– Уверена, с Ньюпортом наш городок не сравнится, – нашлась она. – Говорят, там все особняки внутри и снаружи отделаны мрамором и золотом, словно храмы олимпийских богов.

Полковник склонил голову, потер подборок и наконец улыбнулся.

– Не все. Помпезный стиль ценят лишь некоторые семьи. Большинство домов все же построены из известняка. Штукатурка и кирпич гораздо практичнее. Да и внутри, как правило, позолоченная медь, а не золото.

– Пускай, зато похоже на небеса – все белое, голубое и сияющее.

– Полагаю, так и задумывалось.

– Должно быть, это великолепно.

– Да, – откликнулся он, словно вдруг проникнувшись ее пылом. – Да, мисс Форс, так и есть.

Завязавшийся было разговор прервал звон колокольчика, приглашающего гостей к ужину. Они оба невольно взглянули в сторону ярко освещенного сердца сада, где были накрыты столы, а затем снова повернулись друг к другу. Не говоря ни слова, полковник Астор предложил Мадлен руку, и она приняла ее. Крошечная ладонь, затянутая в перчатку, легла на черный рукав фрака. Ее макушка едва доставала до его подбородка.

– Кстати о театре, – сказал он, медленно шагая рядом, – мне очень понравилось ваше вчерашнее выступление.

– Правда?

– Вы играли… с воодушевлением.

– О! – Мадлен смущенно усмехнулась. – Знаю, я не очень-то искусна, зато воодушевления мне не занимать. Все шло неплохо, пока я не забыла реплику.

– Неужели?

– Ну конечно. Все это заметили.

Они остановились. Он повернулся к ней, но руки не выпустил.

– Я заметил лишь, как глубоко вы вжились в роль и заставили меня поверить в трагедию Офелии. В ее чудовищную утрату. А ведь это самое главное для актера: убедить зрителя в том, что все происходящее на сцене – правда.

Мадлен вглядывалась в его лицо, ожидая увидеть насмешку, однако полковник смотрел на нее все с тем же пристальным, серьезным вниманием. Тени сгущались, вечерняя заря, которой он так восхищался, выцвела, превратившись в темную ночь. Подул прохладный ветер, по коже побежали мурашки, и Мадлен отчаянно пожалела, что у нее нет ни шали, ни остроумной реплики для ответа, ни незыблемого самообладания сестры.

– Простите меня. – Полковник покачал головой, хмуро глядя на тропинку. – Кажется, я неудачно выразился.

– Нет, что вы. Я благодарна вам за честное мнение. И за анютины глазки, – добавила она. – Прекрасные цветы.

– Мисс Форс, – сказал он, кинув на нее исподлобья потемневший взгляд, – уверяю, что у вас не будет ни единой возможности усомниться в моей честности.

– Полковник Астор, – откликнулась она, – уверяю вас, что я никогда в ней не усомнюсь.

Как ни странно, этот ее спонтанный ответ совершенно его удовлетворил. Он непринужденно улыбнулся, отчего внутри у нее все затрепетало.

Снова из-за пышных клумб, кустов и деревьев послышался звон колокольчика. Но они так и продолжали стоять.

«Вот каково это – чувствовать, что тебя понимают», – подумала Мадлен.

Наконец они двинулись дальше, и призрачные фигуры, бродящие по саду, замолкали, провожая их взглядами.

♦ ♦ ♦

Мадлен и полковник, конечно же, сидели не за одним столом и даже не за соседними, а почти в противоположных концах сада. Их разделяли куртины дельфиниумов и маков и одинокая плакучая береза, длинные ветви которой свешивались, как занавес. Однако Мадлен видела его – видела сквозь листья, чужие фигуры и ночные тени. Иногда ей даже казалось, что она разбирает его голос.

Рассадка была продумана до мелочей. Ее место оказалось между юношей с жирафьей шеей из старинной богатой филадельфийской семьи и рыжеволосым сыном нувориша, сколотившего состояние на перевозках иностранных товаров (примерно тем же занимался и ее отец). Следом за ним сидела Лита Райт, одна из ее подружек – дерзкая, энергичная и прямолинейная.

– Гарольд, – обратилась та к своему рыжему соседу, – а ведь ты кое-что забыл сделать сегодня утром.

Парнишка нервно выпрямился.

– Э-э…Да?

Лита подцепила бокал с милой улыбкой, не предвещавшей ничего хорошего, и добавила:

– Ты был на спектакле вчера вечером, не так ли? И видел меня в роли королевы Гертруды?

– Конечно! Ты же знаешь, я бы никогда не пропустил твое выступление.

– Ну и как? Понравилось?

– Да! Еще бы!

– Я так и думала.

Она сделала глоток кларета и вновь улыбнулась своему собеседнику.

– Представь, каково же было мое удивление, когда среди букетов, доставленных нынче утром от самых разных очаровательных поклонников моего таланта, я не нашла ни одного от тебя, Гарольд, милый. Ни одного лепесточка!

– Я…

– Был букет от Олли. Букет от Морриса. И даже от Эрнеста и Уолтера Оуэнсов, а ведь я им почти и не нравлюсь! Валентино Луи прислал ромашки, мои любимые. – Лита заглянула бедняге прямо в глаза и припечатала: – И ничего от тебя!

– Лита, боже правый, мне так жаль… Я просто…

– Мэдди, – не слушая его оправданий, она нагнулась над столом и спросила: – Ведь это так приятно получать букеты от тех, кому нравишься, правда? И так естественно?

– Ну… – начала было Мадлен, однако Лита перебила и ее.

– Уверена, сегодня утром поклонники твоей Офелии завалили тебя цветами. Верно?

Мадлен смущенно поджала губы, но все же кивнула.

– Вот видишь, Гарольд? Не такая уж это непосильная задача. От кого был букет, Мэдди? Только, пожалуйста, не говори, что от этого тихони.

Мадлен опустила глаза и уронила прибор на тарелку. К бульону, поданному на первое, она почти не притронулась, и тартар из лосося не вызвал у нее никакого аппетита. Внутри все сжалось, словно ей перетянули корсет.

– От полковника Астора, – пробормотала она.

– От кого? – переспросила подруга, оправившись от первого изумления.

– От Джона Джейкоба Астора.

Гарольд охнул. Лита радостно захлопала в ладоши.

– Как интересно! И что это были за цветы?

– Анютины глазки.

– Идеально! – выдохнула подруга, мгновенно оценив ситуацию. – Полагаю, ты была просто в восторге.

– Я была… удивлена.

– Ну, а твоя мама? Уж она-то, по крайней мере, пришла в восторг? Как она отреагировала?

Мадлен опустила взгляд и поковыряла вилкой в тартаре.

– Даже не знаю… Подозреваю, она уже мысленно подыскивает свадебного портного.

– Хочешь сказать, что вы с полковником Астором… – вмешался в разговор филадельфийский наследник, окинув ее взглядом из-под полуопущенных ресниц. – Серьезно?

– Еще как! – с вызовом вступилась за подругу Лита. – Мэдди достойна и короля, не то что полковника.

– Только не из такой знатной семьи, – не унимался длинношеий. – Поверь мне. В любом случае, он слишком стар для нее, да и разведен к тому же.

– Возраст не помеха, – стояла на своем Лита.

– И развод нынче не редкость, – вставил Гарольд. – У меня дядя с тетей разошлись, и ничего.

– Потому что они не из Никербокеров, – отрезал филадельфиец и, прожевав кусочек маринованного лосося, добавил: – Тебе не понять…

– Что может быть непонятного в обычном снобизме, – не сдалась Лита. – Нет ничего плохого в том, что полковник Астор посылает Мэдди цветы. По мне, это очень романтично.

– А по мне, очень глупо.

Лита скептически хмыкнула.

– Вот, значит, как? Ты даже не допускаешь мысли, что можно неожиданно влюбиться и связать жизнь с тем, кто не принадлежит к твоему маленькому мирку? Никогда-никогда?

Филадельфиец пожал плечами и снова принялся за еду.

– Так не принято, – бросил он.

Мадлен откинулась на спинку стула, уронила руки на колени и втайне пожелала этому длинношеему снобу подавиться.

Все пространство вокруг нее заполнял гул светской болтовни, то спадая, то нарастая, подобно волнам, омывающим гавань. За ним слышался шелест ветра в листьях и сосновых иголках, стрекот сверчков и нежные ноты струнного трио, плывущие под сводом озаренной огнями ночи. Однако для Мадлен существовал лишь волнующий баритон того самого небожителя – слишком взрослого для нее, слишком знатного, который прислал ей букетик скромных фиолетовых цветов, проводил к столику на глазах у всего общества и умолял не сомневаться в честности его намерений.

Она прислушивалась к едва различимым звукам его голоса… И у нее перехватывало дыхание.

Глава 3

Анютины глазки.

Космея.

Дельфиниумы.

Астры.

Львиный зев.

Колокольчики.

Тюльпаны.

Незабудки.

Паша история с твоим отцом началась с цветов. И по Зловещей, чудовищной иронии ими же и закончилась. Конечно, роковая точка была поставлена тем промозглым Звездным утром на волнах Атлантики, однако последние воспоминания о Джоне для меня навсегда связаны с лилиями. Ничего не могу с собой поделать, даже теперь их запах меня преследует. Тысячи бутонов на крышке его гроба, вокруг церкви, под колесами похоронной процессии, под копытами вороных коней, в руках у незнакомых людей на обочинах, пришедших проститься. Даже в поезде, на котором его тело перевозили из Райнбека на Манхэттен, были эти цветы…

Липкий аромат лилий. Гнетущая, приторно-сладкая вонь. При одной мысли о них мне становится дурно…

Июль 1910

Бар-Харбор

Рукоятка ракетки вжалась в ладонь, грубо надсаживая кожу оплеткой. Привычная, необходимая мука. Когда Мадлен взмахнула рукой и кетгутовые струны соприкоснулись с несущимся мячом, сила удара отдалась во всем ее теле, всколыхнув сердце и легкие, мышцы и кости – до самых ступней.

По инерции она сделала несколько размашистых шагов вперед, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы удержать равновесие, – стремительный и опасный танец. Длинная юбка путалась в ногах, корсет врезался в грудь, но она игнорировала боль.

Мяч скользнул над сеткой. Соперница сделала выпад, замахнулась и… не попала.

– Гейм, сет, матч! – выкрикнул судья на вышке. – Победа за мисс Форс!

Взрыв аплодисментов взметнулся в пасмурное небо.

Мадлен наклонила голову, чтобы смахнуть пот со лба, повернулась и сделала быстрый реверанс зрителям – респектабельной публике из местного плавательного клуба, расположившейся под зонтиками на раскладных стульях вдоль теннисного корта. Подойдя к сетке, она переложила ракетку в левую ладонь, чтобы освободить правую для рукопожатия. Соперницы ударили по рукам.

– Отличная игра, – пропыхтела Стелла Митчелл, все еще задыхаясь после финального рывка.

– Согласна.

Мадлен всегда втайне завидовала Стелле – ее утонченности, лоску, сдержанной элегантности в любых обстоятельствах. Что бы ни происходило вокруг, Стелла выглядела как девушка с портрета Гибсона и вела себя как воплощенная поэтическая мечта об идеальной женственности. Казалось, она только и делала, что читала, вышивала узоры да мечтала о том, как подарит мужу толпу бойких, очаровательных наследников. Возможно, она и вправду была такой (Мадлен знала ее еще со времен пансиона мисс Эли, и, боже правый, им там немало пришлось исколоть пальцы за вышивкой), однако в теннисе Стелла забывала о всякой кротости и становилась беспощадной. Сегодняшней победой Мадлен по праву могла гордиться. Это была редкая удача.

– Мне повезло, – сказала она, отступая.

– Неудивительно, ведь рядом твой талисман, – откликнулась Стелла, бросив многозначительный взгляд на ряды зрителей.

Мадлен снова отерла лицо. Только бы щеки не слишком раскраснелись. Только бы волосы не слишком растрепались. Только бы под мышками не проступили пятна пота. Потому что да, так и есть – вот он, полковник Джон Джейкоб Астор собственной персоной, стоит в конце ряда стульев, в одной руке трость, в другой – поводок с большой рыжей собакой.

Их взгляды встретились, она кивнула, полковник ответил, собака посмотрела на нее исподлобья.

Виделись они нечасто, в последний раз – неделю назад и то мельком у частного клуба «Маунт-Дезерт», располагавшего собственной библиотекой. Семейство личным визитом полковник еще ни разу не удостоил, однако цветы с его карточкой неизменно приходили каждое утро. И за завтраком, пока дворецкий не вносил долгожданный букет, миссис Форс буквально трясло от нетерпения.

– Это всего лишь цветы, – осмелилась сказать Мадлен матери три дня назад.

– Полковник Астор не слепой и не слабоумный, – парировала та, жадно осматривая только что внесенные свежайшие хризантемы. Она взяла за привычку ставить эти букеты рядом со своей тарелкой – словно они предназначались ей, а не дочери. И оглядывала их с таким пристрастием, будто они могли нашептать ей ответ на давно волнующий ее вопрос.

– Просто я думаю, нам не стоит слишком уж надеяться. Вот и все.

Мать вскинула на нее взгляд.

– Мэдди, дорогая. Ты имеешь в виду меня или себя? Мадлен неловко пожала плечами.

– Потому что в данном случае, – продолжила миссис Форс, – только твои надежды имеют значение. Надеюсь, ты это понимаешь.

– У меня идея, – вмешалась Кэтрин. – Отчего бы нам просто не заехать к нему?

– Глупости, – вздохнула мать.

– Но почему? На дворе двадцатый век. Можем зайти и оставить карточку. Спросить его, для чего он шлет все эти дурацкие цветы каждый день, хотя давно уже пора было бы перейти к шоколаду и украшениям!

– Кэтрин…

– Я хочу сказать, что мы больше не обязаны соблюдать все эти допотопные правила, которые были в ходу при старой миссис Астор. Ведь, по сути, – увлеченно подытожила сестра, – сейчас и нет никакой миссис Астор…

При этих словах мать бросила быстрый взгляд на Мадлен, и та моментально поняла, что пронеслось у нее в голове.

Пока нет…

♦ ♦ ♦

– Мисс Форс, – приветствовал ее полковник, приподняв набалдашник трости к полям шляпы.

Мадлен направилась к нему неторопливой, расслабленной походкой, слегка помахивая ракеткой у бедра, как делала Стелла, болтая с поклонниками.

– Полковник Астор. Вижу, вы с другом. Это ваша собака?

– Да. Ее зовут Китти.

Мадлен не смогла сдержать улыбку, услышав имя.

– Китти, познакомься с мисс Форс.

– Здравствуй, – пробормотала Мадлен, подходя ближе и протягивая раскрытую ладонь. Собака потянулась навстречу и обнюхала ее пальцы. – Здравствуй, малышка.

В породах Мадлен не разбиралась и решила, что это эрдельтерьер. Китти опустилась на задние лапы и посмотрела настороженным взглядом.

– Великолепная игра, – сказал полковник. – Вашим талантам просто нет числа. Вы и актриса, и спортсменка. Интересно, что еще припрятано у вас в рукаве?

– Надеюсь, дар очаровывать незнакомых собак, – откликнулась Мадлен с улыбкой. – А вы, сэр? Кто вы?

– Теннисист-дилетант. – Он опустил взгляд и потрепал Китти по голове, в ответ та подняла подбородок и тяжело задышала. – Яхтсмен и, хотелось бы думать, искатель приключений…

– Интригующее описание. До вас мне доводилось встречать не так уж много подобных людей.

Он вскинул бровь.

– Но все же доводилось?

Корсет, казалось, еще крепче стиснул грудь, легкие горели от недостатка воздуха, по спине скользнула капля пота.

– Нет, – ответила Мадлен, из последних сил старясь сохранять невозмутимость. – Никогда.

Время замедлилось. Это было одновременно и странно, и пугающе, и томительно прекрасно. Что бы там Мадлен ни говорила матери, она вдруг осознала, что стоит, замерев, на краю пропасти и всего шаг отделяет ее от полета в небеса или от гибели в бездне.

Луч солнца пронзил облака. Краем глаза Мадлен заметила приближающиеся фигуры и с облегчением обернулась к ним.

– Похоже, мать и сестра нас заметили, – сказала она, помахав в ответ Кэтрин. – Вы не против, если я вас представлю?

– Ничуть.

– Мама давно хотела с вами познакомиться. Цветы, которые вы присылаете, произвели на нее огромное впечатление, – тихо пробормотала Мадлен.

– Только на нее?

– Нет. Не только…

После необходимых приветствий все обменялись рукопожатиями. Мадлен улыбалась, произносила дежурные фразы безукоризненно светским тоном, но словно бы не участвовала в происходящем, а наблюдала со стороны, мыслями все еще балансируя на краю обрыва и гадая, что же будет дальше.

Внезапно реальность обрушилась на нее хриплыми криками бакланов, кружащих в небе, детским визгом, ворчанием нянь и плеском воды из бассейна с морской водой, отгороженного от залива. Люди глазели на их небольшую группку. Мать что-то говорила. Кэтрин пыталась поймать взгляд сестры. Полковник Астор постукивал концом трости по газону и переступал с ноги на ногу. Впервые Мадлен уловила аромат его одеколона.

Густой и пьянящий сандал. Амбра. Бергамот.

– Мне казалось, в клуб нельзя с собаками, – заметила Кэтрин.

Полковник поднял бровь и невинно поинтересовался:

– Неужели? Как жаль.

В этот момент, словно желая продемонстрировать безразличие к правилам, Китти зевнула, обнажив длинный язык и ряд острых зубов. Мадлен и Кэтрин разом прыснули. Смех ярче всего выдавал их родство – низкий, раскатистый, громкий и безудержно искренний, он страшно раздражал их мать (она считала, что это демонстрирует не самое высокое происхождение), однако для сестер, зорко подмечавших несуразности жизни, был таким же естественным, как дыхание.

Сестры, обе голубоглазые шатенки, были удивительно похожи. Когда они были помладше, мать любила подчеркивать это сходство, наряжая их в одинаковые платья – к немалому разочарованию обеих. И все же Кэтрин всегда была чуть выше, чуть веселее, чуть ярче. И все же взгляд полковника то и дело возвращался к Мадлен, не задерживаясь на более яркой звезде.

– Мисс Форс! Полковник Астор! Одна фотография в память о победе на турнире?

Незнакомый голос вернул Мадлен к реальности. Молодой человек в канотье и белых теннисных туфлях уже устанавливал фотоаппарат прямо напротив них на лужайке. Должно быть, он был членом клуба, хотя лицо его казалось незнакомым.

– Вы не против? – осведомился полковник, бросив быстрый взгляд на Мадлен.

– Конечно, нет, – вмешалась миссис Форс, заправила дочери за ухо выбившуюся прядь и встала рядом.

Кэтрин ухмыльнулась. Мадлен заправила волосы за другое ухо. Все четверо развернулись и придвинулись ближе друг к другу, чтобы попасть в кадр.

От случайного, легчайшего соприкосновения рукавами с полковником Мадлен словно пронзило разрядом. Она плотнее прижала к себе руки, надеясь, что от нее не пахнет потом и жареной треской, которую подавали на обед. Незнакомец снял шляпу, наклонился над камерой, поднял кулак и начал по одному разжимать пальцы: один, два, три…

Потом в течение многих лет Мадлен не раз мысленно возвращалась к тому случаю: вспоминала, обдумывала, анализировала и гадала, могло ли все сложиться иначе, осмелься она тогда возразить матери. Просто заявить: «Нет, мне бы не хотелось, чтобы он нас фотографировал. Пожалуйста, давайте развернемся и уйдем». Так сказать, создать прецедент…

В моменты наиболее горьких раздумий она сетовала на то, что Джек не вмешался и не предупредил ее о последствиях тихим словом или хотя бы взглядом. В конце концов, он, опытный светский человек, должен был понимать, к чему все это приведет. Должен был хотя бы заподозрить неладное. Но вместо этого лишь спросил, не против ли она. Возможно, это и было его предупреждением, но она не смогла – просто была не способна! – тогда его уловить. Ей едва исполнилось семнадцать – она была подростком, потным, растерянным и неискушенным. Тонкости светского кодекса высшего общества были ей еще неизвестны.

Тем не менее Мадлен понимала: даже уйди она тогда, это вряд ли бы что-то изменило. Ведь она уже сделала свой выбор, вернее, ей просто не оставили иного морской ветер, луч солнца, пробившийся сквозь облака, его серые глаза и его собака. Она сделала шаг со скалы, готовая взмыть ввысь.

И в этот момент щелкнул затвор, запечатлев их счастливые, залитые светом лица, к которым вскоре будет приковано внимание всего мира.

♦ ♦ ♦

Три дня спустя зернистая фотография появилась под передовицей бульварной газеты «Городские новости» с подписью «Полковник Джон Джейкоб Астор…6 лет, и мисс Мадлен Т. Форс, 17 лет, с семьей отдыхают в плавательном клубе в Бар-Харборе», и оказалось, что в момент, когда щелкнул затор, собака снова зевнула, а миссис Форс расплылась в счастливой улыбке.

♦ ♦ ♦

После этого Мадлен начала замечать незнакомцев, которые незаметно отирались в сторонке при любом ее выходе в свет. Шляпа надвинута на глаза, под мышкой камера или блокнот. Ее раздражало неотступное преследование, неусыпный надзор, постоянное полоскание ее имени в светской хронике. Перехватывая взгляд Мадлен, непрошеные соглядатаи подносили ладонь к шляпе и кивали, и тогда она сразу отворачивалась: не хотела, чтобы они запомнили ее лицо.

В конце концов, жизнь заставила ее овладеть искусством сохранять неподвижность – на нее началась «охота».

С момента той встречи у корта прошло две недели, полковник больше не появлялся и визита так и не нанес, однако цветы по-прежнему присылал каждое утро. Никто в доме о нем не заговаривал. Газетчики попадались на глаза все реже.

Самый богатый человек Америки, по-видимому, покинул их края, унеся с собой ненасытный интерес публики. Что вполне устраивало Мадлен. Ну конечно же, устраивало… Ведь было бы безумием полагать, будто та толика внимания, которой он ее одарил, являлась чем-то большим, чем банальная любезность (или даже жалостливое участие). Он прислал ей букетик, она искренне поблагодарила, и они невольно оказались в замкнутом круге: он чувствовал себя обязанным продолжать дарить цветы, потому что она была так признательна.

В прессе писали, что Джон Джейкоб Астор отдыхает в Ньюпорте, на борту своей яхты.

На Манхэттене, в своей резиденции на Пятой авеню.

За границей, в Вест-Индии, с сыном.

В своем поместье в Райнбеке.

И снова в Ньюпорте.

Впрочем, последнее было неправдой. Тут газетчики ошиблись.

♦ ♦ ♦

Мадлен стояла вместе с отцом у ограждения ипподрома «Робин Гуд Парк» в ожидании очередного заезда. Матери и сестры с ними не было: они предпочли спокойно отобедать в клубе. Отец же и младшая дочь, оба заядлые лошадники, обожали скачки – острый землистый запах арены, комья, летящие из-под копыт, радостное возбуждение ликующей толпы, нарастающее при каждом круге. Только тут приличная публика Бар-Харбора позволяла себе беззастенчиво шуметь и горячиться, и Мадлен с удовольствием добавляла к общему хору свой негромкий голосок.

Как и многие из присутствующих дам, она была в шляпке, подвязанной шарфом. Широкая полоса непрозрачного кремового шелка, накинутая поверх тульи и накрепко затянутая под подбородком, не давала ветру сорвать головной убор и прикрывала лицо от посторонних любопытных взглядов. Концы шарфа то и дело взмывали вверх под резкими порывами ветра. Возможно, именно из-за этого Мадлен не сразу заметила приблизившуюся к ней фигуру, или гонка так поглотила ее внимание… Он появился внезапно, точно так же, как тогда в зрительном зале на «Гамлете». Просто возник из ниоткуда между двумя ударами ее сердца.

– Мисс Форс. Рад снова вас видеть.

Он стоял слева, совсем близко. Порыв ветра в очередной раз взметнул вверх длинные концы ее шарфа, она подхватила их и вернула на место, он склонился ниже и заглянул ей в лицо.

– Полковник Астор! Простите! Не заметила…

«Я думала, вы в Ньюпорте», – чуть не сболтнула она, но вовремя прикусила язык. Ни к чему ему знать, что она следит за его перемещениями по газетам.

Он широко улыбнулся и приподнял котелок.

– Ничего удивительного. Мне говорили, что порой я перемещаюсь с бесшумностью кошки.

Пронзительный трепет, охвативший Мадлен, стал для нее неожиданностью. Конечно, она думала о полковнике… Думала каждый день с момента их последней встречи. Да и мудрено ли? Он позаботился о том, чтобы напоминание о нем всегда было у нее перед глазами: букеты от его имени доставляли каждое утро. Она высматривала его имя в газетах и его фигуру на улицах. И вот теперь он снова возник перед ней без предупреждения, словно джинн из лампы, исполнив ее самое сокровенное желание.

Полковник отступил на шаг и указал рукой на юношу, молча стоявшего рядом.

– Позвольте представить моего сына Винсента. Он решил присоединиться ко мне – подозреваю, лишь для того, чтобы держать меня в узде. Винсент, это мисс Мадлен Форс.

Они обменялись быстрым рукопожатием, едва соприкоснувшись ладонями, и молодой человек тут же отстранился.

Винсент Астор, насколько знала Мадлен, был примерно ее возраста. Она не раз видела его фото в светской хронике: ему приписывали романы то с одной, то с другой красавицей и трезвонили о скорой помолвке, хотя молодой человек лишь недавно поступил в Гарвард.

Поговаривали, что его мать, скандально известная Ава, была в свое время необыкновенной красавицей (Мадлен не знала этого наверняка, потому как та практически все время проводила за границей и в прессу ее фото попадали нечасто). Скорее всего, слухи не врали. Ее сын, угрюмый, задумчивый молодой джентльмен, выглядел старше своих лет и не слишком походил на отца, но, безусловно, был очень привлекателен, пусть и неулыбчив.

Он обжег ее пристальным, почти вызывающим взглядом в тот момент, когда их руки соприкоснулись. Глаза у него были серые, как у полковника, только темнее. Более мрачные.

«Будь с ним осторожна», – предупредил ее внезапный и очень отчетливый внутренний голос.

За спиной Мадлен раздалось тихое покашливание.

– Ой! – всполошилась она, заливаясь краской. – Извините! Не знаю, что со мной сегодня. Полковник Астор, мистер Астор, познакомьтесь, пожалуйста, с моим отцом Уильямом Форсом.

Она подалась назад, чтобы джентльмены могли поприветствовать друг друга. Ее трясло от волнения. Она разглядывала подол своего платья, блестящие носки черных туфель и боялась, что не найдет в себе сил поднять глаза. Было очевидно: все трое ждут, что она заговорит, но разум ее оставался пуст. Вот бы здесь оказалась Кэтрин! Уж она-то всегда знала, как разрядить обстановку остроумной фразой. «Тогда будь как Кэтрин, – приказал внутренний голос. – Сыграй эту роль».

Она взмахнула ресницами и вовремя заметила, как по другую сторону дорожки фотограф вскинул камеру, направив объектив прямо на нее. Мадлен прислонилась спиной к ограждению, представила себя невозмутимой и безупречной девушкой с полотен Гибсона и с улыбкой промолвила:

– Как чудесно, что вы решили провести здесь остаток сезона. Уже что-то запланировали? Говорят, в эти выходные в заливе Френчмен состоится парусная регата. Любительская, естественно.

По счастью, ее план сработал. Все вернулось на круги своя. Насколько вообще можно было говорить о нормальности, когда Джек Астор и его наследник стояли совсем рядом, непринужденно болтали о морских милях и приливах и обсуждали, у кого в Бар-Харборе самая быстрая яхта.

Вдали раздался гудок, и Мадлен снова повернулась к дорожкам. Земля у нее под ногами задрожала, а через мгновение показались кони. Весь мир заполнился оглушительным ритмичным топотом, словно обнажился мощный, неутомимый мотор, толкающий вперед всех этих разгоряченных скакунов и наездников. Его жар, напор, пульсация затопили ее чувства.

Еще мгновение, и скакуны исчезли. Пронеслись мимо. Она смотрела им вслед, в волнении вцепившись в металлические перила. Спереди на кромке подола остались комочки земли. Отец вытянул шею, чтобы осмотреть дорожку. Мадлен наконец разжала пальцы.

Полковник Астор наклонился к самому ее уху и шепнул:

– Вы ярая болельщица?

Она подняла на него глаза, и вдруг весь мир с конями, жокеями и толпами зрителей перестал для нее существовать – осталось лишь его улыбающееся лицо с сияющими глазами, обрамленными длинными ресницами, и тенью от полей шляпы, мягко прочерченной вдоль скул.

Ей хотелось ответить честно, а не отстраненно-вежливо, как предписывали приличия.

– Откровенно говоря, я бы предпочла участвовать, а не наблюдать.

– Вы человек действия? Понимаю…

– Скорее человек, легко впадающий в скуку.

– Неужели?

Она почувствовала, что перешла черту, нарушила вежливую условность, и судорожно попыталась придумать способ все замять, но не смогла.

– Моя мать так считает…

– Надеюсь, – тихо откликнулся полковник, – я вам не наскучу.

Мадлен снова вперила взгляд в носки ботинок. Когда она наконец собралась с силами, чтобы ответить, ее голос был еще тише, чем его.

– Полковник Астор, сложно представить мужчину более интересного, чем вы.

Не сговариваясь, они повернулись друг к другу. Толпа гудела, снова приближались кони. Ветер подхватил концы ее шарфа и взметнул их вверх. Кремовый шелк затрепетал между ними. Она перехватила взгляд своего визави и невольно облизнула губы.

– Как ваша собака?

Полковник не сводил глаз с Мадлен. Кони прогрохотали мимо.

– Не находит себе места, – наконец нарушил он затянувшееся молчание. – Как и вы, она предпочитает не наблюдать со стороны, а быть в гуще событий.

– Милая малышка.

– Да, очень.

Полковник отвел взгляд, отступил на пару шагов и сунул руки в карманы. Мадлен физически ощутила, как между ними вновь выстраивается дистанция. Он лукаво усмехнулся, а затем повернулся к ее отцу.

– Мистер Форс, позвольте взять на себя смелость пригласить вас с семьей провести ближайшие выходные в моем особняке в Бар-Харборе. Мы всегда рады гостям, а с задней лужайки открывается чудесный вид на гавань: можно будет в полной мере насладиться регатой.

– Что ж, – пробормотал ее отец с лицом пресным, как рисовый пудинг. – Очень любезно с вашей стороны, полковник Астор. Очень радушно. Конечно, мне нужно сначала посоветоваться с женой, но, думаю, мы сможем принять ваше приглашение. – Он взглянул на дочь. – Признаться, я большой поклонник парусного спорта. Мы будем рады воспользоваться вашим гостеприимством.

– Замечательно. – Полковник кивнул и отвернулся к опустевшим дорожкам.

Рев гонки снова начал нарастать. Винсент Астор ни сказал ни слова и лишь мрачно осматривал трибуны.

♦ ♦ ♦

Настырный фотограф все же умудрился снять Мадлен и полковника в тот момент, когда они смотрели друг на друга и ветер трепал концы ее шарфа. Голова девушки запрокинута назад, мужчина склоняется к ней чуть ближе, чем допускают приличия. Момент беспечной, бесхитростной близости… Однако из-за широких полей ее шляпки, развевающегося шарфа и большого расстояния, с которого был сделан снимок, единственное, что смог подписать под ним осторожный редактор, было: «Разведенный полковник Астор наслаждается скачками в компании юной красавицы».

Глава 4

Я думала, меня не удивить роскошью и высокомерием высшего света.

В школе вместе со мной училось несколько девочек из самых знатных нью-йоркских семей, и по их лицам недвусмысленно читалось, как им неприятно было дышать с нами, простыми смертными, одним воздухом. Они вели себя так, будто меня не существовало, и удостаивали меня своим вниманием, лишь когда того требовал учебный процесс. Говорили, что наши миры разделяет непреодолимая пропасть, однако до тех выходных в особняке твоего отца в Бар-Харборе все это казалось… надуманным. Несущественным. Напускным. Простой уловкой, позволяющей тем неприятным, колючим девицам чувствовать себя увереннее и отсеивать неугодных.

Я помню, как изумилась, когда наш учитель истории однажды написал на доске фразу из Декларации независимости: «…все люди созданы равными». И, откровенно говоря, не я одна была обескуражена. Пожалуй, единственное, в чем мы, наследницы нуворишей, были совершенно согласны с отпрысками Никербокеров, это то, что равны мы не были.

Видишь ли, мой маленький Джеки, с одной стороны, если речь идет о внутреннем потенциале, стремлениях и верховенстве закона, то все люди, безусловно, равны, но с другой стороны, светское общество живет по своим правилам, где значение имеет прежде всего «из какого ты круга, дорогая».

Ты и сам скоро все об этом узнаешь.

Итак, что же случилось в те памятные выходные…

Арендованный Джеком особняк выходил окнами на Залив. Он весь был наполнен солнечным светом и морским бризом. Внутри позолота и гранит, вощеный паркет и красное дерево. Было так приятно скользить из одной просторной, роскошной комнаты в другую.

Море и лес. Простор и свобода посреди одного из самых фешенебельных городов страны, на одном из самых престижных островов в живописной гавани. Ниже на пологом склоне дома теснились гораздо плотнее, городские улицы становились уже и наконец завершались нагромождением деревянных хижин на сваях у кромки воды.

В заливе покачивались лодки для ловли омаров, прогулочные катера, паромы, однако все они казались комками грязи по сравнению с великолепными яхтами, занявшими позиции перед регатой.

К роскошному особняку прилагались конюшни, гараж, садовники, смотрители, горничные и лакеи, готовые выполнить любой каприз по одному мановению пальца.

Подлить еще чая? Положить лимон? Не любите с сахаром? Хорошо, мисс. Потеряли крокетный мяч в кустах? Сейчас достанем, мисс. Нужна накидка, мисс? Из тафты или из чесучи? Я немедленно пошлю за ней горничную.

Дворецкий (Бэрд, по-моему, его звали, он шел в комплекте с особняком) вырастал будто из-под земли, когда был нужен. Простые рабочие круглые сутки поддерживали жизнь поместья… Наверняка они тоже понимали, что отнюдь не все люди равны.

Тем сияющим летом 1910 года все общество, собравшееся в особняке, а может быть, и весь Бар-Харбор, очарованный твоим отцом, казалось, существовали только для того, чтобы служить и угождать ему.

Август 1910

Бар-Харбор

Воскресное утро одарило отдыхающих на вилле чистым лазурным небом и соленым атлантическим ветром, от которого щипало глаза. Прищурившись и осторожно придерживая шляпку, Мадлен повернулась к нему боком. С лужайки открывался прекрасный вид на яхты, заполнившие гавань. Они неспешно разрезали темную гладь воды, оставляя за собой белые полосы пены.

Казалось бы, ничего необычного: гавань с кораблями и лодками была видна практически из любой точки города. И все же здесь, в этом недоступном для простых смертных месте, все ощущалось совсем иначе. Лучи солнца падали под каким-то особым углом, заставляя кожу сиять. Высоко над головой плыли роскошные, пухлые облака, будто скопированные с полотен эпохи Ренессанса. Даже море выглядело по-другому, напоминая прозрачный пласт цветного стекла. И представлялось, что стоит вспорхнуть со стайкой воробьев, носящихся над заливом, – и удастся заглянуть в бесконечность.

Кэтрин держала Мадлен за руку. Ветер трепал их юбки. Сестры наблюдали, как яхты медленно занимают исходные позиции.

– Какие у тебя на него планы? – спросила Кэтрин, не отрывая взгляда от гавани.

– Посмотреть регату. Пообедать. А потом танцевать.

– Не глупи, ты прекрасно поняла, о чем я. Ты собираешься за него замуж?

– Кэтрин! – возмутилась Мадлен.

Сестра отпустила ее руку и без улыбки повторила вопрос:

– Да или нет, Мэдди? Лучше поскорее определиться, потому что все это организовано с единственной целью: чтобы он присмотрелся к тебе, а ты – к нему.

Гости, рассеявшиеся группками по холмистой лужайке, болтали и наблюдали за яхтами. Хозяин задержался на террасе, поглощенный беседой с бледным подтянутым мужчиной, которого чуть раньше представил Форсам как своего личного секретаря Уильяма Доббина.

Полковник что-то быстро говорил, изредка сверяясь с карманными часами, однако жесты его отнюдь не выглядели суетливыми, он был спокоен и собран. Мистер Доббин внимательно слушал и кивал, очевидно соглашаясь со всем, что ему говорили. Надо думать, Джек Астор нечасто слышал «нет» от своего секретаря. Да и от кого бы то ни было еще, если уж на то пошло.

Солнце ослепляло, и стоило ветру хоть немного стихнуть, накатывала соленая, влажная жара. Мадлен рассматривала свои кружевные перчатки – свет так причудливо преломлялся, что каждый узелок, каждая ниточка были видны с необычайной четкостью. Похоже, завтра этот узор отпечатается на коже.

– Оглянись, – потребовала Кэтрин. – Посмотри. Сколько здесь гостей? Человек пятнадцать-двадцать. Возможно, кто-то еще приедет вечером. Все в основном из Ньюпорта, отсюда лишь немногие. Нет ни твоих, ни моих друзей. Единственный наш ровесник – очаровательный Винсент. Это все для тебя, Мэдди. Для тебя одной.

– Для нас, – возразила Мадлен.

– Я лишь необязательное приложение.

У южного края пристани на двух лодках ударили в колокола, всполошив чаек. Сестры какое-то время молча наблюдали за разлетающимися птицами, а потом Мадлен тихо призналась:

– Он нашел меня вчера в библиотеке после обеда и сказал, что я очаровательна.

Кэтрин вздохнула.

– И ты еще сомневаешься?

Мадлен всплеснула руками.

– Наткнись он на тебя, сказал бы то же самое.

– Неужели ты сама в это веришь?

– Конечно! Ты же… ты лучше меня во всех отношениях! Умнее, красивее, элегантнее…

– Лучше? – перебила Кэтрин, прищурившись. – Хочешь сказать, я лучше для него?

– Да! Я это вижу, и он наверняка тоже.

– Порой ты меня изумляешь…

– Сама знаешь, что я права.

– Я знаю, – холодно отрезала Кэтрин, – что, когда мы стоим с тобой бок о бок перед полковником, я становлюсь твоей тенью. Дымкой, потемневшим зеркалом, невидимкой! Потому что он видит лишь тебя. Глаз отвести на может!

Подул соленый ветер. Кэтрин подставила ему лицо, закрыла глаза и обеими руками откинула волосы со щек.

– Если ты сама не веришь в свою значимость, Мэдди, то хотя бы не запрещай верить другим.

– Добрый день, мисс Форс и мисс Форс, – раздалось у них за спинами.

Сестры разом обернулись. К ним подплывали миссис Джеймс Кардеза и миссис Август Хекшер – грозные светские фурии – в безупречных бежевых нарядах, бриллиантах и необъятных соломенных шляпах, отбрасывавших кружевную тень на их надменные лица. Мадлен видела этих знатных дам лишь однажды и то мельком. Несколько месяцев назад они почтили своим присутствием благотворительное чаепитие, организованное обществом помощи переселенцам на Манхэттене, прошлись между столиками, пренебрежительно рассматривая публику, и вскоре удалились.

Миссис Кардеза промокнула виски платком.

– Какая неожиданная встреча. Я и не знала, что ваши родители знакомы с полковником. В последние годы не припомню, чтобы встречала их в Ньюпорте, – протянула она и посмотрела на свою спутницу, словно ища подтверждения.

Та задумчиво кивнула и изрекла:

– И в Райнбеке тоже.

Кэтрин украдкой бросила взгляд на сестру. Мадлен, поначалу стушевавшаяся, решительно ответила:

– Да, мэм. Мы обычно проводим лето здесь.

– Ну конечно. Ваша семья весь сезон живет в Бар-Харборе, – припечатала миссис Хекшер, произнеся название городка с такой изысканной язвительностью, чтобы всем присутствующим сразу стало ясно, какого она мнения о местных завсегдатаях.

– Мы считаем, что здесь очень мило, – вставила Кэтрин и, заслонившись ладонью от солнца, окинула взглядом цветущий сад, небо с ренессансными облаками и огромный особняк. – Разве нет?

Миссис Кардеза по-птичьи склонила голову, солнечные блики заплясали по складкам ее шеи.

– Расскажите, откуда ваш отец знает полковника Астора. Они вместе ведут дела?

– Нет, – откликнулась Мадлен машинально, – это я их познакомила.

Повисло неловкое молчание.

– Ясно, – протянула миссис Кардеза, снова проводя платком по виску, щеке, подбородку.

На Мадлен вдруг накатило жгучее безрассудство, внутри все сжалось от смешанного чувства гнева и освобождения. Если сестра права и ее действительно здесь испытывают, похоже, придется пройти через испытание огнем. Что же, она готова войти в пекло!

– Полковник увидел, как я танцую на сцене, и сам инициировал знакомство, – нарушила она затянувшуюся паузу.

– В постановке «Гамлета», – пояснила Кэтрин. – Женская благотворительная лига давала несколько спектаклей в прошлом месяце в театре «Казино» в Бар-Харборе. Все имели большой успех. – Кэтрин постучала пальцем по подбородку. – Напомни, милая, именно тогда полковник и начал присылать тебе цветы?

Мадлен вспыхнула.

– Цветы? – фыркнула миссис Кардеза. – Как… необычно.

– Да, уверена, именно тогда все и началось, – не обращая внимания, продолжила Кэтрин. – Мэдди играла Офелию, и, надо признать, играла великолепно. Полковник Астор, несомненно, это заметил. А вы? Имели счастье видеть?

Ноздри миссис Кардеза раздулись, уголки губ упали, отчего она стала похожа на недовольную овцу.

– Увы, нет.

И обе фурии удалились, подгоняемые порывом свежего ветра.

– Чертовски жаль, что они пропустили представление, – покачала головой Кэтрин. – Держу пари, о нем скоро будет болтать весь город.

Мадлен даже не стала делать вид, будто шокирована сестриной бранью. Она смотрела вслед удаляющимся дамам. Их тени, длинные и надменные, колыхались на стриженом газоне. Тиски, сжимавшие грудь, внезапно ослабли, уступив место гнетущей тяжести, а затем тошноте.

Что же она натворила? Если мама узнает… Или, еще хуже, если их разговор дойдет до полковника…

Сестра взяла ее за руки, прижала к себе и поцеловала в щеку.

– Не унывай. Сегодня ты снова будешь танцевать, моя хорошая, но на этот раз с ним перед всеми. И пусть тогда попробуют задирать нос.

♦ ♦ ♦

Танцы, запланированные на вечер, по сути, не были балом, вроде тех, что проводили в специальной зале в плавательном клубе, театре «Казино» или в Доме искусств. Это было камерное мероприятие исключительно для гостей полковника. Под него в особняке выделили зал с паркетным полом, где, вероятно, обычно устраивали концерты или театральные постановки. В тот вечер там расположился небольшой оркестр, установили столы с пирожными и пуншем и повесили гирлянды из алых роз – они были повсюду: на стенах, стеклянных дверях и даже вокруг латунных канделябров.

Гости проходили мимо этого великолепия, словно не замечая пьянящего аромата тяжелых распустившихся бутонов, – их благоухание, одновременно густое и невесомое, висело в воздухе, преображая все вокруг. Мадлен чувствовала его очень остро. Пока другие болтали и рассматривали убранство, она тихо стояла у столика с шампанским, глубоко вдыхала дурманящий запах и гладила лепестки особенно роскошного цветка. Увы, перчатки мешали ощутить его бархатистую нежность.

Вечер был в разгаре: оркестр играл уже четвертую пьесу, однако полковник до сих пор не пригласил ее ни на один танец. Он вместе с сыном поприветствовал всю их семью, когда они только вошли в зал, и больше к ней не приближался. Мистер Форс застрял в толпе джентльменов, обсуждающих за стаканчиком бренди курсы акций на бирже. Кэтрин танец за танцем ангажировал клубничный магнат из Калифорнии («Тысячи акров земли прямо на побережье!» – радостно прошептала мама). Мадлен же допивала второй бокал пунша. Ее так ни разу никто и не пригласил, даже стоящий напротив курсант морского училища, неотступно прожигавший ее взглядом. Словно у нее на шее висела табличка, невидимая ей, но приметная всем остальным: «Не прикасаться».

– А вот и он, – предупредила мама.

Мадлен подняла голову. Полковник стоял в нескольких шагах от нее и пожимал руку рыжебородому мужчине в адмиральской форме… но взгляд его был прикован к ней. Быстро свернув разговор, он приблизился.

– Прекрасный вечер, – восторженно воскликнула миссис Форс. – Ужин был просто великолепен, а теперь еще и это!

– Спасибо. Рад, что вам нравится.

– Мэдди, – сказала мама, – разве ты не находишь, что вечер прекрасен?

– Да, безусловно, – пробормотала Мадлен, проводя рукой по розам. – И чудесные цветы.

Полковник бросил взгляд на одну из гирлянд и слегка нахмурился. В свете канделябров рубиновые запонки отбрасывали сноп разноцветных, искрящихся бликов на его безупречно отглаженную накрахмаленную рубашку цвета слоновой кости.

– Вам нравится? Я боялся, что это будет чересчур. Бедняге Доббину пришлось организовывать все буквально на ходу, так что я не могу винить его за некоторые излишества.

– Все идеально. Этот сорт, «американская красавица», – мой любимый.

– Правда? Моя мать тоже его обожала.

Естественно, Мадлен знала об этом из газетных статей; что бы ни болтала Кэтрин, наивной простушкой она вовсе не была.

– Ваша матушка отличалась превосходным вкусом.

– Потанцуете со мной, мисс Форс? – Полковник протянул ей руку.

– С удовольствием, – ответила Мадлен, передала бокал матери и вложила свою ладонь в его.

На ней было плиссированное, расшитое бисером платье-хитон от Фортуни из серо-голубого шелка – совершенно новое и, возможно, немного помпезное для танцевального вечера, однако, по мнению Кэтрин, сидящее идеально. Длинная многоярусная верхняя юбка струилась и колыхалась, как крылья парящего мотылька, когда Мадлен шла за полковником.

Они повернулись друг к другу. Разговоры вокруг стихли, все взгляды устремились на них, но Мадлен уже было все равно. Половник вздернул подбородок, поднял ее руку и сделал шаг, подстраиваясь к такту вальса.

Мадлен танцевала отлично, и партнер ни капли ей не уступал. Он вел ее легко и уверенно, не чета неуклюжим юнцам, которые обычно приглашали ее на балах, краснели, как свекла, оттого что им пришлось положить руку на девичью талию, и нещадно оттаптывали ей ноги. С полковником она скользила по натертому паркету так непринужденно, словно репетировала годами: шаги безупречно выверены, темп идеально подогнан. «Как единое целое», – подумалось ей, только в ее воображении эта избитая фраза чуть преобразилась и стала еще лучше: «они кружились в объятиях друг друга, как единое целое под пологом из роз».

Мадлен невольно улыбнулась, полковник ответил. Алые розы, позолота, стены цвета морской волны – все было так чудесно… Они скользили в танце посреди зала под любопытными взглядами, и ничего не имело никакого значения, потому что он был рядом.

Полковник протянул ей новый бокал пунша. В нем, в отличие от того, что она пила с матерью, шампанского было гораздо больше, чем фруктового сока, и это, как ни странно, ей понравилось. Музыка все еще играла, пары кружились в танце, но они покинули зал и вышли на балкон, посеребренный лунным светом. Прохладный ветер освежал.

Здесь не было полного уединения: люди входили и выходили, переводили дух, любовались видом и возвращались. По обе стороны от высоких французских дверей неподвижно стояли, ожидая приказов, два лакея в черных костюмах и строгих галстуках.

Внизу, за перилами, был обрыв. Толстые кедровые опоры, поддерживавшие балкон, упирались в скалу из розоватого гранита, у подножия которой начинался лес, густой и таинственный. Мадлен вглядывалась в его черноту, в которой изредка мелькали золотистые мерцающие огоньки, но не могла угадать, что это: факелы, хижины или блуждающие духи. Она сделала еще глоток пунша, смакуя на языке лопающиеся пузырьки.

– Могу ли я попросить вас об одолжении, мисс Форс? – нарушил молчание полковник. – Называйте меня Джеком.

– Хорошо, если вы пообещаете обращаться ко мне Мадлен.

– Не Мэдди? Я слышал, ваши мать и сестра зовут вас именно так.

Она рассмеялась, ощущая себя необычайно легкой и дерзкой.

– Пожалуйста, только не это! Я годами пытаюсь их отучить. «Мэдди» звучит унизительно, я ведь уже не ребенок.

– Мадлен – прекрасное имя, – кивнул полковник и повторил его шепотом.

– Спасибо. Хоть кто-то относится ко мне как ко взрослой.

Он отвернулся к обрыву с задумчивой улыбкой, которая неожиданно тронула ее и запала в самое сердце.

– Иногда семьям бывает трудно принять нас как отдельных личностей, – проговорил Джек. – В детстве нас учат во всем подражать старшим: беречь то, что им дорого, и верить в то, во что верят они. И, безусловно, поначалу это необходимо, однако, взрослея, мы неизбежно обретаем собственные желания и надежды, которые могут не совпадать с представлениями наших родителей.

– У вас были ссоры и разногласия?

Он сжал челюсти, а затем глубоко вздохнул.

– Да… Это неизбежный этап. Мы с отцом постоянно спорили обо всем: куда мне поступать, что учить, с кем дружить, к чему стремиться… Он считал, что знает, как будет лучше. А я, естественно, был уверен, что он ошибается. – Джек покачал головой. – Лишь спустя много лет я понял, что мы оба были правы и неправы по-своему. Как бы мне хотелось сказать ему об этом сейчас!

В лесу раздался глубокий и настойчивый совиный крик. Потом еще один в ответ, ближе к морю. Среди темных деревьев мерцали золотистые огоньки.

– Ваш отец, должно быть, очень гордился вами, – сказала Мадлен. – Только посмотрите, чего вы достигли.

– А чего я достиг, по-вашему?

Вопрос застиг ее врасплох.

– Вы Джон Джейкоб Астор, – пробормотала она растерянно. – Вы… Вам нет равных… Весь мир знает о вас и восхищается вами.

– Точнее, моими деньгами, – пожал плечами Джек, отвернувшись, но она все равно почувствовала горечь в его словах.

– Нет! Не только. Конечно, и это тоже, но не только… Вам принадлежит несколько изобретений – очень полезных! – я читала о них. Машина для дорожных работ. И еще… еще велосипедные тормоза. Вы добровольно пошли на войну, хотя могли остаться дома. Вы поддерживаете благотворительные организации, которые помогают нуждающимся. Вы…

– Прошу вас, хватит, – прервал он ее с улыбкой. – У меня голова идет кругом.

– Вы написали книгу, – не слушала она. – Целую книгу!

– Мимолетная прихоть.

– Настоящий роман о путешествии на космическом корабле по Солнечной системе к Сатурну и Юпитеру. О поиске внеземной жизни. Это требует недюжинного ума!

Джек подался вперед, упершись обеими руками в перила, словно проверяя их прочность, и покачал головой.

– Это было так давно. Кажется, целую вечность назад.

Мадлен сделала еще глоток из бокала – восхитительный вкус! – и повернулась к своему собеседнику.

– Можно мне прочитать? Вы не возражаете?

– Боюсь, вы разочаруетесь. Это просто набор идей, которые занимали меня в молодости.

– Прекрасно! Я хочу узнать их, чтобы лучше понять вас. Я хочу узнать о вас все, Джек Астор! В здешней городской библиотеке есть эта книга?

– Нет, – ответил он после долгого, озадаченного молчания, а затем добавил: – Или да. Вполне возможно. Но не трудитесь, я пришлю вам экземпляр.

– Спасибо.

Он поднял на нее свои серые глаза цвета морозного зимнего неба, и она ответила на его взгляд отважно, без колебания. Они словно парили вдвоем в коконе из музыки и теплого света. И все восхитительные фантазии, которые она лелеяла о нем в последние месяцы, внезапно стали реальностью.

Джек первым отвел взгляд и отвернулся к обрыву, а когда снова заговорил, голос его звучал серьезно и задумчиво, словно он взвешивал каждое слово, прежде чем его произнести.

– Мы живем в чудесную эпоху, Мадлен. На наших глазах появляются идеи и вещи, доселе невообразимые. В науке, философии, искусстве. Огромное счастье наблюдать за всеми этими изменениями и меняться самим под их влиянием.

– Прекрасно сказано, – откликнулась она. – Вы меня просто покорили.

Джек провел рукой по волосам и бросил на нее взгляд, который она не сумела прочесть, – мимолетный и, кажется, смущенный.

Глава 5

Есть люди, которые одним взглядом могут заставить тебя почувствовать, что ты единственный, самый важный для них человек во вселенной. Они смотрят тебе в глаза, улыбаются прямо и искренно – и ты очарован на краткий миг или на всю жизнь. Они затягивают тебя в свой мир, заражают своим идеями, приобщают к своим привычкам. Все, что они говорят, становится жизненно важным. Каждое их действие кажется непререкаемо верным.

Некоторые рождаются с подобным даром и порой даже не в полной мере осознают его. Но есть и другие, для которых он ремесло, искусная манипуляция, – они стремятся заманить и соблазнить тебя просто из прихоти или ради выгоды. Увы, не всегда получается отличить одних от других.

Твой отец обладал таким даром, и я верю, что он был врожденным. Джек не пытался соблазнить меня или кого-либо еще. Он был неспособен на подлость или гнусность. В его взгляде, наклоне головы, сдержанной очаровательной улыбке ощущалось нечто такое… И дело даже было не в его богатстве, опыте или уме, а в том, что его глубокий голос обволакивал тебя, словно патока. Одно его прикосновение, даже обычное рукопожатие, и ты ощущал собственную важность, чувствовал, что имеешь значение, независимо от имени, состояния или происхождения.

В этом и заключался талант Джека Астора. Одно его присутствие – его внимание, взгляд его пронзительносерых глаз ^– придавало значимость всему вокруг.

После выходных на побережье он предложил устроить пикник. Я сказала, что было бы здорово полюбоваться приливными бассейнами, прогуляться по прибрежной тропе, провести полдня на пляже. Он заехал за нами на машине. Это был его первый визит к нам. Он взял с собой Винсента и собаку.

Август 1910

Бар-Харбор

– На улице какой-то странный тип, – объявила Кэтрин, она стояла у окна гостиной, раздвинув мизинцем занавески из ирландского кружева.

Мать настороженно подняла взгляд от вышивки.

– Полковник? Рановато.

– Нет же! Вон тот джентльмен, что прячется напротив под старым дубом у Паттерсонов. Делает вид, будто не замечает, как я за ним наблюдаю.

Мад лен, только что вошедшая в комнату и ставшая невольной свидетельницей этого разговора, приблизилась к окну и шире распахнула занавески. Мать нахмурилась.

– Дорогая, ты уже собралась? – спросила она.

– Да.

– Поедешь в этом? Для муслина сегодня слишком прохладно. Может, лучше надеть атласное оливковое платье?

Мадлен ближе придвинулась к стеклу, всматриваясь в тени деревьев на дороге.

– Это пикник, мама, а не выход в оперу. Я буду нелепо смотреться в атласе у моря.

Кэтрин пальцем указала сестре на незнакомца, и Мадлен наконец разглядела его: широкоплечий мужчина стоял, небрежно привалившись к стволу дерева, боком к их дому, словно тот его вовсе и не интересовал. На нем были темно-серый костюм и шляпа-котелок. Незнакомец поднес сигариллу к губам, медленно вдохнул и выпустил длинную струйку сизого дыма. Был ли у него при себе фотоаппарат, Мадлен увидеть не удалось.

– Это ведь не сын Паттерсонов? – спросила она. – Нед ниже ростом. И не курит.

Мать встала, бросив вышивку на стул.

– Жаль, что вашего отца нет дома. Ненавижу, когда он уезжает по будням!

– Откуда ему было знать? – вступилась Мадлен. – Никто не ожидал, что Джек приедет.

Мать не обратила внимания, что дочь назвала полковника так запросто по имени, но от Кэтрин ничего не укрылось.

– Уже Джек, да? – переспросила она с едва заметной ухмылкой.

Мадлен пожала плечами.

– У меня две версии, – сменила Кэтрин тему, не дождавшись от сестры ответа и снова переводя взгляд на незнакомца. – Либо кто-то из слуг полковника продает информацию газетчикам…

Она замолчала, а у Мадлен снова сжалось в груди, словно ее затягивало под воду.

– Либо этот тип ничего не знает и торчит тут просто так. Потому что здесь ты.

– Еще хуже.

– Да уж, – согласилась Кэтрин. – Не поспоришь.

– Я прикажу Мэтьюзу выпроводить его, – заявила мать у них за спиной. – Должен же полковник Астор хотя бы тут, в нашем доме, рассчитывать на приватность.

Сестры переглянулись. Мэтьюз, их дворецкий, был учтив, расторопен, но очень стар.

– Уже поздно, – вздохнула Кэтрин, отпуская занавеску. – Полковник здесь.

Респектабельную тишину улицы нарушил резкий треск мотора. Незнакомец оттолкнулся от ствола, бросил сигариллу на траву и раздавил ее каблуком. Мадлен принялась натягивать перчатки.

– Мэдди, – всполошилась мать. – У нас приличный дом. Позволь полковнику Астору хотя бы подойти к двери.

– Нет! Мы встретим его снаружи. Иначе, чего доброго, этот тип станет заглядывать в окна, и завтра во всех газетах напишут про наши обои и расстановку мебели. Ты готова, Кэтрин? Тогда идем.

Мать вздохнула.

– Кухарка полдня готовила заварные пирожные. Она расстроится, если их так и не попробуют.

– Передай ей мои искренние извинения. Мне правда жаль. Но, думаю, у нас будет вдоволь и пирожных, и сэндвичей, и всего прочего. Мы ненадолго. Пока, мам.

И Мадлен устремилась к выходу, не утруждая себя дальнейшими объяснениями, не обернувшись проверить, идет ли за ней сестра, и не дожидаясь, пока Мэтьюз распахнет перед ней дверь. Она натянула перчатки, поправила шляпку и окунулась в солнечный день с ощущением полного на него права. И, черт побери, у нее было это право! Это был ее дом, ее улица, и никакие незнакомцы не могли ее испугать.

Она рискнула мельком взглянуть на мужчину под дубом – тот строчил что-то в блокноте. Однако потом смотрела только на полковника. В дорожном плаще и кепи он сидел за рулем открытого автомобиля и расплылся в улыбке, едва заметив Мадлен. На высоком заднем сиденье рядом с Винсентом суетилась и радостно махала хвостом Китти.

– Чудесно, – проворчала Кэтрин, догнав сестру. – Полагаю, мне придется расположиться сзади с сэром Молчуном, чтобы ты могла сесть рядом с Джеком.

– Зато с вами будет собака. Как по мне, отличная компания.

♦ ♦ ♦

Они долго ехали вдоль побережья. Трескучий рев мотора, терзающий уши Мадлен, то спадал, то усиливался, когда Джек переключал передачи, чтобы разогнать или притормозить свой сияющий желтый «Атлас». Разговаривать можно было только криком. Одной рукой Мадлен ухватилась за ремешок на двери, а другой придерживала шляпку. И любовалась прибоем и… полковником. Небо и море сияли ослепляющей синевой, чистой и прозрачной, однако на горизонте, там, где они сходились, висела легкая дымка.

Время от времени Китти, взбудораженная поездкой, с широко распахнутыми глазами и высунутым языком протискивала голову между передними сиденьями, и тогда Джек, не отрывая взгляда от дороги, трепал ее за ухо.

Насколько Мадлен могла судить, незнакомец с сигариллой остался позади: машину никто не преследовал.

На дороге им попались лишь две неспешные повозки да одноконный экипаж, управляемый старушкой.

Для пикника Джек выбрал уединенную бухту, о существовании которой Мадлен даже не догадывалась. Съезд к ней был частично скрыт стволами сосен и зарослями дикой сарсапариллы. Укромное место. Стайка синиц, вспугнутая ревом мотора, взлетела и рассеялась по верхушкам деревьев, когда они пронеслись мимо, а заяц-русак едва не угодил под колеса, вдруг выпрыгнув перед ними на гравийную насыпь. К счастью, зверек быстро скрылся обратно в зеленые дебри, где кипела своя неприметная жизнь.

Дорога сужалась, пока наконец не превратилась в каменистую тропинку, заросшую калиной и грушанкой. Джек оставил «Атлас» на обочине, чтобы не перегораживать проезд, хотя вряд ли кто-то еще забрался бы сюда, подхватил обеими руками тяжелую корзину с едой и повел всех к морю. Его сын взял одеяла.

Китти уносилась вперед, возвращалась и снова убегала.

Мадлен и Кэтрин в элегантных многослойных юбках и модных туфлях на каблуках, увы, не могли двигаться с той же легкостью. Они осторожно пробирались вперед по неровной, извилистой, круто сбегающей вниз тропе под аккомпанемент из птичьего щебета, хруста гравия и мерного, низкого гула прибоя.

После очередного поворота деревья расступились, и перед ними открылось широкое пространство: уединенный песчаный пляж в обрамлении суровых светлых утесов и бескрайнее море, накатывающее на берег прозрачными солеными волнами с брызгами и пеной. Вдали виднелись зазубренные, выбеленные солнцем скалы, которые защищали бухту от сильных волн. Они высились над поверхностью воды, словно цепочка гигантских акульих зубов.

Винсент принялся расстилать шерстяные одеяла. Китти с разгона влетела в воду, выскочила, подбежала к хозяину, отряхнулась, обдав того с ног до головы брызгами, и снова бросилась скакать по мелководью. Кэтрин наблюдала молча, скрестив руки, Мадлен хохотала, а Джон Джейкоб Астор IV невозмутимо стряхнул влажный песок со своего жилета и наклонился, чтобы распаковать провизию.

Мадлен не ошиблась: всяческих лакомств в корзинке для пикника было припасено предостаточно. Сначала полковник достал сэндвичи с ветчиной, чеддером и маринованными огурчиками. Вслед за ними появились грозди красного и зеленого винограда, холодный салат с курицей и канапе с копченым лососем. Заварных пирожных, правда, не было, зато нашлись румяные, рассыпчатые тарталетки с ежевикой. А также две бутылки прохладного лимонада и одна светлого эля для Винсента. Сервировано все это великолепие было на лиможском фарфоре, настолько нежном и тонком, что сквозь тарелку виднелся абрис пальцев.

Компания расположилась на одеялах и принялась за еду. Китти, набегавшись, рухнула между Мадлен и полковником и с интересом поглядывала на тарталетки.

– За ней нужен глаз да глаз, – предупредил Джек.

Он сидел, вытянув ноги, откинувшись на руки и подняв лицо к солнцу. Без пиджака, с закатанными рукавами, расстегнутым воротничком и ослабленным галстуком он походил не на светского гранда, каким представал в обществе, а на провинциального землевладельца, присевшего отдохнуть. Его лицо озаряла улыбка, мягкий свет выгодно подчеркивал загар, в распахнутом вороте рубашки виднелась волнующая ложбинка в основании шеи, безупречная прическа была растрепана ветром. Мадлен нравилась эта непринужденность – так он больше походил на человека, чем на небожителя. И ему это очень шло – там, на уединенном пляже, в тот чудесный ветреный день.

Он украдкой разглядывал ее из-под полуопущенных золотистых ресниц и казался таким близким и простым. Однако Мадлен прекрасно понимала, что лишь казался…

– Китти – сладкоежка и, увы, бесстыжая воровка, – сообщил Джек, кивнув в сторону собаки.

Мадлен отодвинула коробку с тарталетками подальше.

– Несправедливо, что у нас столько лакомств, а для нее – ничего.

Винсент, который почти не притронулся к еде, презрительно хмыкнул и бросил на Мадлен хмурый взгляд.

– Это всего лишь собака. Может и поголодать пару часов.

– Но почему бы не поделиться с ней, если нам все равно этого не съесть? – не сдалась Мадлен.

Юноша презрительно усмехнулся. Его прическа растрепалась, рубашка пошла складками, однако ему, в отличие от отца, небрежность совсем не шла. Было видно, как ему жарко и неудобно. Помада, которой были уложены его волосы, источала тяжелый, смолистый запах.

– Это ведь даже не ваша собака, – буркнул он, не глядя на Мадлен. – Не понимаю, почему она вас так заботит.

– Винсент, – тихо одернул его отец.

Юноша отвернулся и уставился на море. Мадлен быстро взглянула на Джека, потом на коробку.

– Возможно, одна штучка… С вашего позволения… Не хочу показаться навязчивой…

– Нисколько, – сказал Джек, выпрямляясь. – Полагаю, у нас есть кое-что получше. Кухарка сварила для нее курицу. Вот она, на самом дне. Как я мог забыть! Надо было первым делом накормить собаку.

– Она вовсе не голодна, – с ожесточением вмешался Винсент, резко повернувшись к отцу. Темноволосый и темноглазый, он мало на него походил. – Ты ее балуешь. Портишь. Она все время что-то ест.

– А теперь, – откликнулся Джек, – она будет есть курицу.

В повисшей тишине Кэтрин невозмутимо произнесла:

– Ничто так красноречиво не говорит о характере человека, как его обращение с животными.

Джек выудил из корзины сверток, развернул вощеную бумагу, высыпал нарезанное мясо в свою тарелку и поставил ее на песок перед собакой. Китти оживилась, вскочила на ноги и замахала хвостом. На шерсти все еще поблескивали капельки влаги. Курица исчезла в ее пасти за считанные секунды.

Джек наклонился, взял едва надкушенную тарталетку с тарелки сына и протянул собаке. Та вытянула шею и проглотила ее одним духом.

– Все равно начинка была слишком кислой, – буркнул Винсент, поднимаясь и отряхивая брюки. Щеки его пылали.

Он сунул руки в карманы и направился к тропе. Оставшиеся смотрели, как он удаляется, пока его фигура не скрылась за колючими сосновыми лапами. Еще одна птичья стайка вспорхнула в небо, вспугнутая приближением человека. Прозрачная волна набежала на берег, вздохнула и отступила.

Полковник крутил в руке стакан с лимонадом. В его застывшем лице, в заострившейся линии подбородка ощущалось сдерживаемое недовольство. Он поднес стакан к губам.

– Вон там, за кустом черемухи, виднеется приливная лужа, – заметила Кэтрин, поднимаясь. – Обожаю их. Раковины, морские звезды, все такое…

– Прошу прощения, – сказал Джек, едва Кэтрин удалилась на достаточное расстояние. Он поставил стакан на одеяло, но не отводил от него взгляд, водил пальцем по краю.

Мадлен отмахнулась от пролетавшей мухи.

– Вам не за что извиняться. Сегодня прекрасный день. Возможно, Винсент предпочел бы заняться своими делами вместо того, чтобы сопровождать нас. Кто бы мог его за это осудить?

– Обычно я держу себя в руках. Знаете, ему ведь нелегко пришлось.

– Правда? – не удержалась Мадлен. Ей-то казалось, что сын Джека Астора не был обделен ничем: ни богатством, ни привилегиями, ни привлекательностью.

Джек поднял свой пиджак, отряхнул его, аккуратно сложил и вернул на одеяло.

– Винсент похож на свою мать. Умный, но слишком вспыльчивый. Быстро обижается и долго не прощает. – Джек глубоко вздохнул и наконец решился поднять глаза. – Он тяжело переживал наш развод в прошлом году. Откровенно говоря, нелегко было всем. Ава ожесточилась, и это не могло не сказаться…

Он замер, и Мадлен чуть было не пробормотала что-то банальное, вроде «я сожалею» или «как ужасно», однако солнце светило так нежно, волны сверкали так ярко, а Джек смотрел на нее так тревожно, захваченный болезненными воспоминаниями и все еще подавленный былым крахом, что она промолчала. Не говоря ни слова, она наклонилась к нему и накрыла его ладонь своею. Выражение его лица не изменилось, но он перевернул руку так, что их пальцы переплелись.

Казалось, Джек сделал это машинально, не обратив особого внимания. Но она… О, она была полностью поглощена этим новым ощущением. Его длинные тонкие пальцы, тепло прикосновения на ее коже. На один безумный миг ей подумалось, что даже поцелуй менее интимен. Она едва смела дышать. Ощущая себя глупой, потерянной, одурманенной, Мадлен с трудом вернулась к реальности и прислушалась к его словам: он все еще рассказывал свою историю, и его голос, низкий и мелодичный, вливался в шум моря.

– Алисе, нашей дочери, всего восемь. Сейчас она живет с матерью, и, думаю, это правильно – Алиса хотела уехать, так что… Но Винсент… – Джек вздохнул. – Винсент замечал все наши разногласия, которые Алиса просто не могла понять в силу возраста. Думаю, это его надломило. Озлобило. Сделало раздражительным. Он знал, что между нами не все ладно, но не мог ничего изменить. Боюсь, он до сих пор держит в себе ту боль.

– Представляю, какая это мука.

– Я бы помог ему, если бы знал как. Я пытался, клянусь. Но ему восемнадцать, и он хочет все решать сам. Надеюсь, учеба в университете немного его образумит. Проблема в том, что он уже слишком взрослый, чтобы его опекать, но еще слишком юный, чтобы дать ему полную свободу.

– Отрезанный ломоть…

– Вроде того.

Муха, досаждавшая Мадлен, села на один из сэндвичей. Джек разжал пальцы и отнял руку, чтобы смахнуть ее. Мадлен откинулась назад с напускной невозмутимостью. Ее спутник принялся сосредоточенно разламывать хлеб и отделять ветчину от сыра. Китти, не сводящая глаз с хозяина, нервно гавкнула.

– Хотя ваша связь с Винсентом ослабла, думаю, со временем все наладится.

Джек едва заметно улыбнулся.

– Мне бы вашу уверенность. Порой мне кажется, что дистанция между мной и сыном только растет. Я не могу изменить прошлое – развод и все остальное. Могу лишь попытаться… – Он помолчал. – Попытаться стать для него лучшим отцом. – Он осекся. – И я пытаюсь, видит бог. Пытаюсь…

Мадлен придавила пальцем крошку и отбросила ее на песок.

– Знаете… иногда легче разобраться в ситуации, когда смотришь со стороны, а не находишься внутри. И я, как сторонний наблюдатель, могу лишь сказать, что вы авторитет для сына. С вашей поддержкой он наверняка найдет свой путь.

Джек будто выдохнул, его взгляд смягчился.

– Дружеское напутствие, да, мисс Форс?

Мадлен смутилась.

– Дружеское…

Джек озадаченно посмотрел на разломанный сэндвич, который все еще держал в руках. Китти осторожно положила лапу на одеяло и вопросительно заглянула в глаза хозяину, он ссыпал перед ней крошки и отряхнул ладони.

– Спасибо, Мадлен.

– За что?

– За то, что выслушали. Уже так давно… В общем, приятно, когда тебя слышат. Я и забыл насколько.

Мадлен выпрямилась, ощущая под собой податливый песок, и вытянула ноги так же, как он. Идеальный, будто с открытки, летний день на побережье в штате Мэн принадлежал им двоим. Только им.

– Пожалуйста, Джек.

Глава 6

Бар-Харбор на деле не так уж велик, со временем ты и сам это поймешь. Респектабельный городок на живописном – идиллическом! – острове. Вокруг океан… Несомненно, в этом есть свои плюсы, но, увы, и издержек предостаточно. Весь летний сезон здешнее общество варится в собственном соку (за исключением, пожалуй, отцов семейств – эти суетливые бизнесмены обычно отбывают на материк вечером воскресенья, чтобы заняться делами, а затем постепенно, к четвергу или пятнице, возвращаются обратно к женам и детям). Все друг друга знают и проводят время за одинаковыми занятиями – U30 дня в день, пока не кончится курортный сезон и не настанет момент отбывать в большие города.

(Никто в здравом уме не захочет зимовать на острове, продуваемом арктическими ветрами, когда снег летит горизонтально и лед покрывает толстой коркой дома, дорожки и колючие засохшие сады.)

В общем, все друг друга знают: и местные, и курортники. И все придерживаются заведенных привычек: и джентльмен, дремлющий в гамаке под шелест ветра в березах, и слуга, подносящий ему сэндвичи с омаром, и посыльный, доставивший свежий улов повару, и рыбак, каждый день выходящий в море. Чужаков в Бар-Харборе почти не бывает.

Вот почему все заметили, когда в городе стали появляться газетчики.

Август 1910

Бар-Харбор

К сожалению, Мадлен почти не запомнила, какую музыку Бостонский симфонический оркестр играл на том незабываемом концерте в Доме искусств. Она собиралась сохранить программку, сберечь ее, вложив меж страниц какой-нибудь книги, чтобы потом, спустя время, найти и окунуться в воспоминания. Но, увы, оставила ее где-то, поглощенная волнующими событиями вечера, и заметила пропажу слишком поздно, чтобы пытаться раздобыть замену.

Зато в ее памяти навсегда запечатлелось, каким нежным – освежающим, но еще теплым – был воздух, когда она шла рядом с матерью по дорожке, ведущей к величественному мраморному входу. И как закатный свет окрашивал огромные ионические колонны в золотисто-персиковые тона и отражался от окон ослепительными лучами. И как все пришедшие любезно приветствовали друг друга и единодушно восхищались погодой, закатом и предстоящим аншлагом.

Помнила Мадлен и где располагались их места: в задней трети партера, но не слишком далеко от сцены, ее – у самого прохода. Помнила она и как сидела там с матерью, обмахиваясь программкой и мечтая снять перчатки.

Миссис Форс улыбалась и внимательно оглядывала публику, потому как главной целью ее похода на концерт, естественно, было не насладиться музыкой, а на других посмотреть и себя показать. В тот вечер она выгуливала новехонькое вечернее платье из жемчужного шелка от Редферна, только утром доставленное из Парижа. Мадлен, ее повзрослевшая и внезапно ставшая заметной в свете дочь, прилагалась к наряду как блистательный аксессуар, оттеняющий зрелый лоск матери семейства.

Кэтрин, заподозрив подвох, предусмотрительно отказалась идти. Отец сбежал в Нью-Йорк несколько дней назад. А Джек…

Джек тоже оказался там – вырос перед ними, держа в руке шляпу. Его загорелые пальцы отчетливо выделялись на фоне безупречного черного фетра. Он улыбнулся Мадлен сверху вниз, словно они договаривались об этой встрече и он не пропадал где-то несколько дней. Она оглянулась по сторонам – Джек был один, без сына… Он кратко поклонился миссис Форс, снова поднял взгляд на Мадлен и пожелал дамам приятно провести вечер.

– Рады видеть вас, полковник! – всполошилась миссис Форс. – Мы и не знали, что вы снова в городе.

– Партнер, с которым у меня была запланирована деловая встреча, опоздал на поезд в Питтсбурге, так что я смог выбраться чуть раньше. Я хотел успеть к концерту. Ваша дочь упоминала, что вы собираетесь прийти, и я надеялся на встречу. Вы прекрасно выглядите сегодня, Мадлен. Этот оттенок зеленого очень вам идет.

– Благодарю, – пролепетала девушка в ответ, отчетливо ощущая, как затихли, прислушиваясь, люди, сидящие поблизости.

– Где ваше место, полковник Астор? – невозмутимо поинтересовалась ее мать.

– Я буду стоять сзади, – откликнулся он, махнув шляпой в конец зала. – Остальные билеты распроданы. Это цена, которую я плачу за свое опоздание.

– Ну уж нет! Вы сядете на мое место, – заявила миссис Форс.

– Мадам, я никогда не позволю…

– Я настаиваю! Взгляните, вон там моя подруга миссис Сайлас Рейнольдс. Ее муж не смог пойти, рядом с ней есть свободное место.

Мать повернулась и помахала даме, сидевшей в другом конце зала. Та ответила ей с такой молниеносной готовностью, что Мадлен поняла: этот маневр был спланирован заранее. В груди стало жарко, щеки залил румянец. Эта незатейливая хитрость не смогла бы обмануть даже самого наивного юнца, не говоря уж о таким проницательном человеке, как Джек.

– Видите! Я сяду рядом с ней, а вы останетесь здесь. И всем будет хорошо.

Мадлен не смела посмотреть на Джека. Вообще не могла заставить себя поднять взгляд. Сидела и рассматривала свои стиснутые ладони, затянутые в белый атлас.

– Вы уверены? – переспросил Джек с такой серьезностью, словно она предлагала пожертвовать своей рукой или жизнью.

– Разумеется. Я попросту не смогу наслаждаться музыкой, зная, что вам придется торчать среди простолюдинов. Вы составите Мадлен прекрасную компанию. Она говорила, что очень по вам скучает, хотя прошло всего несколько дней.

Мадлен закрыла глаза. Ее щеки пылали огнем.

– Мама, пожалуйста…

– Ну это же правда. А тут такая возможность.

Миссис Форс поднялась.

– Позвольте мне хотя бы проводить вас, – предложил Джек.

– Не беспокойтесь…

– Ну что вы. Я настаиваю.

Мадлен встала, чтобы пропустить мать, и на мгновение их с Джеком взгляды пересеклись. Он улыбнулся ей, искренне, по-настоящему, но словно тайком: губы сжаты, лишь уголки слегка приподняты. В его глазах искрилась радость; впрочем, возможно, его просто позабавила наивная хитрость ее матери.

– Прости, – прошептала она беззвучно.

Его улыбка стала шире. Он повернулся к даме и предложил руку.

– Миссис Форс? Поспешим, пока на сцену не вышли музыканты.

И они удалились. Ее мать, едва достававшая Джеку до плеча, вышагивала прямо и гордо, с неизменной осанкой балерины – сколь бы ни были очевидны ее интриги, она никогда не опускала голову.

Мадлен вернулась на место и заставила себя поднять подбородок. Нашла программку и снова принялась ею обмахиваться – непринужденно и небрежно, словно ничего не произошло. Она телом ощущала любопытные взгляды со всех сторон: ее рассматривали, оценивали и обсуждали, прикрывая рты руками. Любопытство, презрение и восторг, казалось, щекочут ее кожу.

Джек вернулся, как раз когда стали тушить свет – знак публике, что пора прекратить сплетничать, глазеть и рисоваться и хотя бы на час-полтора сделать вид, что они пришли насладиться великолепием музыки и мастерством исполнителей.

Мадлен заставила себя поднять взгляд на своего спутника, когда он опустился в бархатное кресло. Программку пришлось вернуть на колени, однако беспокойные пальцы сами потянулись к тонкому серебряному браслету на левом запястье и принялись его крутить.

– Порой маме не хватает деликатности, – виновато шепнула Мадлен.

Джек поправил жилет.

– Я привык к атакам напористых матерей. Ваша, по крайней мере, была достаточно любезна, чтобы прочитать мои мысли.

– Неужели?

Его губы снова тронула та же потаенная улыбка, он искоса взглянул на свою спутницу.

– Да. И я искренне поблагодарил ее за это.

Мадлен откинулась на спинку со смешанным чувством облегчения и смущения. Огни в люстрах под потолком стали гаснуть, выцветая до тлеющих угольков, золы, пепла.

– Если вы станете ее поощрять, – шепнула Мадлен, помедлив, – она так и будет все время пытаться свести нас вместе.

– Что заставляет вас думать, будто я этого не хочу? – тихо ответил он, склонившись к ней.

♦ ♦ ♦

Вот почему Мадлен не запомнила, какую музыку в тот вечер исполняли выдающиеся музыканты Бостонского симфонического оркестра, – в ее памяти не осталось ничего, кроме первых патетических нот Фантазии соль минор Баха, потому что, едва зал погрузился во тьму, Джек взял ее за руку – не рассеянно, как тогда на пикнике, а осознанно – и не отпускал, пока звучала музыка, от чего щеки Мадлен снова залило краской, а сердце распустилось, словно дикий цветок.

♦ ♦ ♦

Публика, выплескивающаяся из Дома искусств после окончания очередного спектакля, концерта или лекции, имела обыкновение не сразу разъезжаться по домам, а неспешно фланировать при свете фонарей мимо расторопных торговцев, расположившихся на газоне вдоль дорожек с горячими сосисками, лимонадом из сарсапариллы, устрицами, жареной кукурузой и прочей снедью. Дети тут же принимались тянуть родителей за руки, выпрашивая мелочь, и, разжившись монетками, устраивали настоящий хаос, перебегая от тележки к тележке в поисках самого вкусного лакомства. Даже нарядные дамы в вечерних туалетах и драгоценностях не отказывали себе в удовольствии угоститься – конечно, не брызжущей соком устрицей или маслянистым початком кукурузы, а, скажем, кусочком пирога и стаканчиком чего-нибудь освежающего.

В детстве Мадлен всегда отдавала предпочтение кукурузе, острым хот-догам с горчицей и сладкому лимонаду. Но, по ее же собственному утверждению, ребенком она уже больше не была, а была молодой женщиной в белых атласных перчатках и в платье из нефритового шелка. Поэтому, когда Джек Астор повернулся к ней под вечерним небом и поинтересовался, не желает ли она чего-нибудь, Мадлен не спеша оглядела все тележки и ткнула пальчиком в ту, где лежали яблочные пончики, просто потому что их подавали в бумажных кульках – никаких крошек, и руки останутся чистыми.

– Чудесно, – сказал Джек. – Мои любимые.

– Правда?

– Да. Миссис Форс, вам взять то же самое?

Мать Мадлен покачала головой: она не собиралась рисковать новым платьем при первом же выходе.

Пончики жарила днем жена рыбака, а по вечерам продавала дочь, веснушчатая девушка лет пятнадцати. У них они всегда были сочными, упругими и с приятной фруктовой кислинкой. Мадлен сделала первый укус и зажмурилась от удовольствия. Джек смотрел на нее, даже не развернув свой кулек. Между ними пробежали мальчишки с леденцами в руках, принеся за собой прохладный ветер, пахнущий сладостью и близким дождем.

– У вас… – начал было Джек и осекся.

Он сделал шаг навстречу и поднял руку к ее лицу, однако, прежде чем успел коснуться, она сама поспешно стряхнула крошку с нижней губы. В этот момент всего в нескольких футах от них вспыхнул яркий свет. Мадлен отвернулась, а Джек, напротив, подался к ослепительному всполоху.

– Сэр, – бросил он с раздражением, – вынужден вас предупредить…

Едкая химическая вонь заглушила запах дождя и сладости.

– Прошу прощения, полковник, – хмыкнул фотограф. – Кадр вышел отменный.

Джек загородил собой Мадлен. У нее перед глазами висело бледное пятно, которое не удавалось сморгнуть.

– Вы получили, что желали, а теперь мы с моими спутницами хотели бы продолжить вечер, если не возражаете.

– Еще один снимок с мисс Форс, полковник? Только один, когда вы будете готовы.

Джек оглянулся на Мадлен, она слегка покачала головой, но возможно, он этого не заметил.

– Хорошо, только если потом вы оставите нас в покое.

– Договорились, – бросил незнакомец, сыпанул порошка для вспышки и снова поднял камеру. – Посмотрите сюда, мисс Форс. Вот так, спасибо. Улыбку? Обещаю, это совсем не больно.

И снова всполох!

♦ ♦ ♦

Он соврал – больно было. Каждая фотография, каждая статья, где упоминалось ее имя, ранили – нарушали неприкосновенность частной жизни и отнимали контроль над собственным лицом, телом, судьбой.

Спустя всего два года с того памятного вечера Мадлен станет вдовой – пожалуй, самой известной на планете – и молодой матерью. Тогда она выработает собственные, суровые и непреклонные, правила общения с прессой. Пока же ей оставалось полагаться на советы Джека.

«Старайся запоминать имена, чтобы понимать, кто и как о тебе пишет».

«Выясни, где они работают. Существуют и приличные издания».

«Никогда не говори больше, чем нужно. Слова легко исказить».

«Не ври. Хороший газетчик всегда распознает ложь».

«Не теряй самообладания, как бы тебя ни провоцировали. Скандалы им только на руку, они лучше продаются».

«И, наконец, если ты в безвыходном положении, торгуйся. Предложи что-то, чего они хотят, – самый минимум, – чтобы получить то, что нужно тебе».

«К этому стоит относиться как к неизбежной жертве ради большего блага», – подытожит он, целуя ей руку.

В тот знойный августовский вечер после концерта «большим благом» для Джека была, очевидно, возможность спокойно прогуляться с ней, наслаждаясь пончиками и болтая о пустяках, – возможность узнать друг о друге, пожалуй, самое важное: между ними есть лад, есть единение, и даже молчание между ними легко и отрадно.

Надо признать, уловка Джека сработала: сделав еще один снимок (Мадлен бледная, с нервной улыбкой, Джек как всегда непринужденный, мать полностью обрезана), незнакомец поправил кепку и отбыл восвояси. Однако на следующее утро через дорогу под крепким дубом топталось уже двое неприметных мужчин.

И это было только начало.

1.Никербокерами называли коренных нью-йоркцев, в идеале ведущих свою родословную от первых голландских переселенцев. – Здесь и далее прим. перев.

2.У. Шекспир, «Гамлет». – Здесь и далее в переводе М. Л. Лозинского.

3.Там же.

4.Троицын цвет – анютины глазки.

Darmowy fragment się skończył.