Czytaj książkę: «Соннис»

Вместо предисловия

Роман является художественным произведением. Компания «Соннис», застройщик «Ладожский берег», дом на Пионерской улице в старом Кудрове и все персонажи книги вымышлены; любые совпадения с реальными людьми и организациями случайны.

Научные опоры романа реальны. Метод целевой реактивации памяти — когда тихий звук, проигранный спящему, оживляет связанные с ним воспоминания — изучается в лабораториях сна уже больше двадцати лет. Опыты по «инкубации» сновидений, то есть по заказу человеку определённого сна, ставились в Массачусетском технологическом институте. В 2021 году одна американская пивоварня провела рекламную кампанию, обещавшую зрителям сны о своём напитке, и вскоре несколько десятков учёных подписали открытое письмо с предупреждением, что реклама во сне перестала быть фантастикой.

Всё остальное — вымысел. Пока.

Пролог. Ночь без лица

Посёлок Кудрово. Ночь на 12 января 2003 года

Девочке снилось лето.

Речка, узкая и тёплая, с жёлтыми кувшинками у берега. Мама на мостках, в белом платке. Брат в панамке, сползающей на нос. Пахло скошенной травой и мокрыми досками.

Потом запахло иначе.

Сначала — как у бабы Зины, когда у неё подгорает каша. Потом — как на свалке за гаражами, где мальчишки жгут покрышки. Потом — никак. Запах стал таким густым, что перестал быть запахом и стал чем-то, что лезет в горло и не даёт вдохнуть.

Девочка открыла глаза.

В комнате было темно. Не так, как бывает ночью, — серо-темно, с жёлтым квадратом фонаря на потолке. А по-другому. Темнота стояла в комнате, как вода в ванне. Плотная. Шевелящаяся.

Фонаря на потолке не было.

Девочка села. Кашлянула. Ещё раз. Глаза щипало, как от лука.

— Мама?

Мамы не было. Мама на смене. Мама сказала: «Спи, Никуша, утром приду, а если что — стучи бабе Зине». Мама всегда так говорила. Мама уходила в восемь вечера и приходила в восемь утра, пахнущая больницей и холодом, и падала на диван прямо в пальто.

— Тёма?

Брат спал в маленькой комнате. Ему было четыре. Он всегда спал, раскинув руки, как будто летел.

Девочка спустила ноги с кровати. Пол был тёплым. Почему-то очень тёплым. Как песок на пляже в полдень.

Потом в дверь постучали.

Не в дверь комнаты. Во входную. Громко. Часто. Кулаком.

И голос. Старый, хриплый, знакомый.

— Никуша! Ника! Открой, деточка! Это я!

Баба Зина.

Девочка побежала. По коридору. В темноте. Держась за стену. Стена тоже была тёплой.

Замок — высоко. Она встала на цыпочки. Повернула. Как мама учила: два раза влево.

Дверь открылась.

И в квартиру вошёл дым.

Баба Зина стояла на площадке. В ночной рубашке. В валенках. С мокрым полотенцем в руке. Седые волосы — распущенные, длинные, до пояса; девочка никогда не видела её без платка.

За её спиной, на лестнице, — темнота. Не чёрная. Оранжевая. Внизу, далеко, где-то на первом этаже, что-то гудело и трещало.

— Где Тёмочка? — спросила баба Зина.

Девочка показала.

Баба Зина прошла мимо неё в квартиру. Быстро. Валенки шаркали. Через секунду вышла — с Тёмой на руках. Тёма не проснулся. Только чмокнул губами и обхватил её за шею.

Баба Зина присела перед девочкой. Сунула ей в руки мокрое полотенце. Холодное. Тяжёлое.

— Вот, — сказала она. — Прижми к лицу. Вот так. Дыши через него. Слышишь?

Девочка кивнула.

— Я Тёмочку снесу и вернусь за тобой. Сразу. Ты стой здесь. У двери. Никуда не уходи. Поняла? Стой у двери, и я приду.

Девочка кивнула.

— Скажи — поняла.

— Поняла.

Баба Зина поцеловала её в лоб. Сухими губами. Быстро.

И пошла вниз. В оранжевую темноту. С Тёмой на руках. Валенки шаркали по ступенькам. Шарк. Шарк. Шарк.

Потом их не стало слышно.

Девочка стояла у двери.

С полотенцем у лица.

Считала ступеньки, по которым ушла баба Зина. Их не было видно. Она считала по памяти. На их площадке — девять ступенек вниз до окна. Потом поворот. Ещё девять.

Дым шёл снизу. Густой. Серый. С жёлтыми прожилками. Он поднимался по лестнице медленно, как будто тоже считал ступеньки.

На площадке напротив — дверь бабы Зины. Тринадцатая квартира. Обитая коричневым дерматином. С медными гвоздиками. С цифрой «13» — белой, эмалевой, чуть косо привинченной. Дверь была открыта настежь. Внутри — темно.

Внизу что-то грохнуло.

Девочка вздрогнула.

А потом снизу, из оранжевой темноты, по ступенькам, медленно, тяжело, — пошли шаги.

Не шарканье валенок.

Другие. Тяжёлые. Гулкие. Как будто кто-то шёл в железных сапогах.

Он поднялся из дыма.

Большой. Очень большой. Чёрный. Блестящий. Как жук.

У него не было лица.

Там, где у людей лицо, было что-то гладкое, круглое, тёмное, со стеклянным пятном, в котором отражался оранжевый свет. И из-под этого пятна шёл звук. Хриплый. Свистящий. Как дышит больная собака.

Он остановился на площадке. Повернул голову. Медленно. Посмотрел своим стеклянным пятном на девочку.

Потом — на открытую дверь тринадцатой квартиры.

И шагнул туда.

Девочка не стала ждать у двери.

Она знала, что надо ждать. Баба Зина сказала. Она обещала. Она сказала «поняла».

Но человек без лица был на площадке. А баба Зина — нет.

Девочка развернулась и побежала обратно в квартиру. В свою комнату. Бросила полотенце. Легла на пол. Заползла под кровать. В самый угол. К стене. Где лежали старые сандалии и коробка с цветными карандашами.

Закрыла глаза. Зажала уши ладонями.

И запела. Шёпотом. Как баба Зина пела ей, когда мама была на смене.

«Баю-баюшки-баю…»

* * *

Её нашли через четыре минуты.

Она не знала, что через четыре. Она не считала. Она пела. Одну строчку, снова и снова, потому что дальше не помнила.

Кровать отъехала в сторону. С грохотом. Свет ударил в глаза. Белый. Резкий. Из лба человека без лица.

Чёрная рука в огромной перчатке потянулась к ней.

Девочка закричала. Изо всех сил. Без голоса — голоса уже не было, был только хрип.

И укусила руку. Там, где перчатка кончалась и начиналась куртка. Укусила изо всех сил.

Человек без лица не отдёрнул руку.

Он сгрёб её. Целиком. Прижал к себе. К жёсткой, горячей, мокрой куртке. Накрыл своей рукой её голову.

И понёс.

Она не видела лестницы. Не видела дыма. Не видела огня на втором этаже, который уже лизал перила. Она видела только чёрную куртку у самого лица и слышала только свистящее дыхание у себя над головой.

И ещё — на лестничной площадке четвёртого этажа, на повороте, — что-то белое. На ступеньках. Длинное. Неподвижное.

Седые волосы. До пояса.

Человек без лица перешагнул через них.

Не остановился.

Нёс её дальше. Вниз.

* * *

Потом был снег.

Холодный. Чистый. Много. Её положили на снег, и кто-то накрыл её одеялом, и кто-то светил ей в глаза фонариком, и кто-то кричал «дышит, дышит», и где-то плакал Тёма — громко, обиженно, как плачут дети, которых разбудили.

Она лежала на снегу и смотрела вверх.

Пятиэтажный дом. Белый кирпич. Пять рядов окон. Из окон второго и третьего этажа шёл чёрный дым. На пятом этаже — их окно. Тёмное. Рядом — окно бабы Зины. Тоже тёмное.

А из подъезда снова вышел человек без лица.

Он нёс кого-то на руках. Белое. Длинное. Седые волосы свисали до земли.

Девочка смотрела на него.

Он прошёл мимо. Совсем близко. Его стеклянное пятно повернулось к ней. На секунду.

Она не увидела лица.

Она так и не увидела его лица.

* * *

Ей было семь лет и десять месяцев. Она не помнила, как прошла следующая неделя. Она не помнила, как прошли следующие четыре месяца, — врачи потом говорили маме, что девочка за всё это время не сказала ни слова.

В мае она заговорила.

Первое, что она сказала, было: «А мы где живём?»

Мама сказала: «Во Всеволожске, Никуша. Мы всегда жили во Всеволожске».

И девочка поверила.

Она не помнила пятиэтажку. Не помнила лестницу. Не помнила бабу Зину, мокрое полотенце, дверь с медными гвоздиками.

Не помнила человека без лица.

Только иногда, раз в несколько лет, — во сне.

Часть первая. Три ночи
Глава 1. Ключевые слова

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года

«Запись № 4 118 302. 05:47. Женщина, 41 год. Голосом: опять этот дом. Третий раз. Пятиэтажка, белый кирпич, подъезд без двери. Я поднимаюсь по лестнице, и мне очень надо наверх, я не знаю зачем. На последнем этаже две двери. Одна моя. Я это знаю, хотя у меня никогда не было такой квартиры. А у второй стоит человек. Спиной. Нет, не спиной. Он ко мне повернулся, а лица нет. Просто нет. Как будто стёрли. Потом я проснулась. Что это значит?»

Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».

В восемь сорок утра Ника Ермолаева сидела перед тремя мониторами и смотрела на слово «лестница».

Оно было повсюду.

Не в одном отчёте, не в десятке. На главном экране, на графике частоты ключевых слов за ночь, оно стояло на четвёртом месте. Выше были только «дом», «дверь» и «лицо». «Пятиэтажка» шла пятой. «Тринадцать» — шестой.

Ника отпила кофе. Остывший. Она налила его сорок минут назад и забыла.

Потом открыла вчерашний график.

Те же слова. Чуть ниже. «Лестница» — на девятом месте.

Позавчерашний.

«Лестница» — на тридцать первом.

Она откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно.

Окно выходило на Европейский проспект. Седьмой этаж. Внизу — машины, стоящие в утренней пробке к Петербургу, мокрый асфальт, редкие пешеходы под зонтами. Напротив — двадцатипятиэтажные башни жилого комплекса, серые, одинаковые, с одинаковыми застеклёнными лоджиями. За ними — ещё башни. И ещё. До самого горизонта, где в ноябрьском тумане угадывалась кромка леса и стрелы башенных кранов.

Кудрово. Город, которого пятнадцать лет назад не было. Тогда здесь была деревня — несколько улиц, огороды, совхозные поля, речка Оккервиль в кустах ивняка. Теперь — сто сорок тысяч человек, сорок школ, ни одного старого дома. Ника жила здесь шестой год и ни разу не видела ничего, что было бы построено раньше две тысячи двенадцатого.

Город без снов, как говорил Глеб. Город, где людям нечего вспоминать.

Он придумал это для рекламы. Когда только начинали.

— Ника, ты видела?

Даша Ковальчук стояла у её стола. Двадцать пять лет, рыжая чёлка, свитер с оленями, кружка с котом. Начальница службы поддержки. Единственный человек в компании, который приходил на работу раньше Ники.

— Видела что?

— Почту. — Даша поставила кружку на край стола. — У меня с шести утра двести с лишним писем. Все про одно. «Почему мне снится чужой дом». «Это вирус?» «Вы нас взломали?» «Я третью ночь не высыпаюсь, верните деньги». — Она помолчала. — И одно от женщины из Мурина. Она пишет, что её сыну двенадцать и он проснулся в четыре утра и стоял в прихожей. В куртке. С ключами в руке. Говорил, что ему надо домой. Он был дома, Ник.

Ника посмотрела на график.

— Сколько всего писем про дом?

— Двести шестнадцать. На восемь сорок. — Даша глянула на телефон. — Двести двадцать.

— А отчётов о снах с этими словами?

Даша пожала плечами.

— Это твоё. Я только письма читаю.

Ника запустила запрос.

Отчёты о снах за последние трое суток. Ключевые слова: «пятиэтажка», «лестница», «человек без лица», «тринадцать». Совпадение не меньше трёх слов из четырёх.

Экран подумал. Колёсико покрутилось.

Ночь с шестого на седьмое ноября, с субботы на воскресенье: две тысячи сто сорок отчётов.

Ночь с седьмого на восьмое: шесть тысяч семьсот девять.

Ночь с восьмого на девятое: девять тысяч восемьсот тридцать один.

Ника смотрела на цифры.

В обычную ночь пользователи «Сонниса» наговаривали около ста восьмидесяти тысяч снов. Одна сотая этого — тысяча восемьсот — уже было бы странно. Пять процентов — невозможно.

Почти десять тысяч человек за одну ночь рассказали один и тот же сон.

— Даш, — сказала Ника. Медленно. — Глеб пришёл?

— Глеб в Москве до четверга. Инвесторы.

— Лаптев?

— Лаптев в десять. У него созвон с застройщиком.

— Тимур?

Даша посмотрела в дальний конец зала. Туда, где за стеклянной перегородкой, в маленькой звукоизолированной комнате, обычно сидел звукорежиссёр.

— Тимур, кажется, не уходил, — сказала она. — Там свет горит с вечера.

Ника встала.

Прошла через зал. Сорок шесть столов, сорок шесть мониторов, кадки с монстерами, которые Глеб купил на первые инвестиции и которые никто не поливал. Большинство столов ещё пустовало. Программисты приходили к одиннадцати. Кто-то уже сидел — в наушниках, в капюшонах, с банками энергетика.

На стене, во всю ширину, — логотип. Белый полумесяц на тёмно-синем фоне, вписанный в букву «С». И название — мягкими, круглыми буквами, как будто написанными сонной рукой:

«СОННИС. Ваши сны — ваши».

Глеб придумал и это.

* * *

Тимур Сабиров спал на диване в звукорежиссёрской.

В наушниках. Сидя. Свесив голову на грудь. Перед ним на столе — пульт, два монитора, разбросанные листы с нотами и графиками, пустая коробка из-под пиццы. На экране — какая-то спектрограмма, медленно ползущая справа налево.

Ника постучала по стеклу.

Тимур не проснулся.

Она открыла дверь. Внутри было тихо — по-настоящему тихо, той ватной тишиной, которая бывает только в комнатах с толстыми стенами и войлоком на потолке. Пахло остывшим сыром и кофе.

— Тимур.

Он вздрогнул. Открыл глаза. Снял наушники.

Посмотрел на неё. Сначала не узнавая. Потом — узнавая.

— Ника. — Голос хриплый. — Который час?

— Без десяти девять. Ты ночевал здесь?

Он потёр лицо ладонями. Тридцать четыре года, тёмная щетина, тёмные глаза, вечно взлохмаченные волосы. Татарин из Казани, выпускник консерватории по классу композиции, который пять лет назад пришёл к Глебу «на месяц, посмотреть» и остался. Он писал для «Сонниса» все звуки: шум дождя, шорох волн, потрескивание камина, белый шум, розовый шум, колыбельные без слов. Полтора миллиона человек каждую ночь засыпали под его музыку и ни один из них не знал его имени.

— Ночевал, — сказал он. — Не специально. Слушал записи. Уснул.

— Какие записи?

Он помолчал.

— А ты зачем пришла?

Ника села на край стола. Развернула к нему свой планшет. График. Три столбика. Две тысячи. Шесть тысяч семьсот. Девять тысяч восемьсот.

— Один и тот же сон, — сказала она. — Три ночи подряд. Почти десять тысяч человек сегодня. Пятиэтажка, лестница, человек без лица, квартира номер тринадцать. Даше пишут с шести утра. У одной женщины сын пытался уйти из дома во сне.

Тимур смотрел на график.

Ника смотрела на Тимура.

И видела, как у него меняется лицо. Не сразу. Медленно. Как будто он тоже что-то считал в уме — и досчитал.

— С шестого, — сказал он. Не спрашивая.

— С ночи с шестого на седьмое.

Тимур закрыл глаза.

— Чёрт, — сказал он тихо.

— Тимур. Что было шестого?

Он не ответил.

Открыл глаза. Посмотрел на спектрограмму на своём мониторе. Медленно ползущую справа налево. Серые и жёлтые полосы. Тихие холмики звука.

— Можно я сначала тебя спрошу? — сказал он.

— Спрашивай.

— Тебе это ничего не напоминает?

Ника нахмурилась.

— Что — «это»?

— Пятиэтажка, — сказал Тимур. — Белый кирпич. Подъезд без двери. Лестница с поворотом у окна. Девять ступенек, площадка, ещё девять. На последнем этаже — две двери друг напротив друга. Одна обита коричневым дерматином. С медными гвоздиками. С номером «13».

Ника смотрела на него.

— Откуда ты знаешь про гвоздики? — спросила она. — Этого не было в ключевых словах.

Тимур молчал.

— Ника, — сказала Даша. Она стояла в дверях звукорежиссёрской. С телефоном в руке. Лицо странное. — Извини. Тут ещё одно.

— Что?

— Мне сейчас позвонили. Не написали — позвонили. На горячую линию. Женщина. Пожилая. Она плакала. — Даша помолчала. — Она сказала, что ей снится дом, в котором она жила тридцать лет назад. Пятиэтажка в старом Кудрове. На Пионерской. Которую снесли. Она сказала — это её подъезд. Её лестница. Она там каждую ступеньку знает. — Даша посмотрела на Нику. — А потом она спросила: «Откуда ваше приложение знает, как выглядел мой подъезд?»

Ника не ответила.

Пятиэтажка в старом Кудрове. На Пионерской. Которую снесли.

Что-то шевельнулось у неё в груди. Глубоко. Не мысль. Не воспоминание. Что-то вроде запаха, который чувствуешь на улице и не можешь вспомнить, где слышал его раньше.

Запах гари.

Нет. Это из коробки из-под пиццы. Подгорелая корочка.

— Ника, — сказал Тимур. — Тебе плохо?

— Нет, — сказала она. — Всё нормально.

Она встала.

— Даша. Попроси её оставить контакты. Скажи, что мы перезвоним. Скажи — разбираемся. — Пауза. — Тимур. Ты мне сейчас объяснишь, что было шестого ноября. Всё. С самого начала.

Тимур посмотрел на дверь. На Дашу. Потом — снова на Нику.

— Здесь — нет, — сказал он. — Не в офисе. — Пауза. — В обед. В «Шоколаднице» на углу. Я всё расскажу.

— Почему не здесь?

Тимур помолчал.

— Потому что в десять придёт Лаптев, — сказал он. — И если он узнает, что я тебе рассказал, меня уволят до одиннадцати.

Ника вернулась к своему столу.

Села. Посмотрела на график.

Девять тысяч восемьсот тридцать один.

Она открыла первый отчёт из сегодняшних. Наугад. Женщина, Всеволожск, тридцать восемь лет. Расшифровка голоса, записанная в шесть двенадцать утра.

«…и я опять поднимаюсь. И мне не страшно сначала, мне даже хорошо, я как будто домой иду. Там пахнет так… не знаю. Как у бабушки. Пирогами и мокрыми валенками. А на пятом этаже он стоит. У тринадцатой. Спиной ко мне. Нет, лицом. Только лица нет. И я знаю, что мне надо в свою дверь, напротив, в четырнадцатую, но я не могу пошевелиться. И тут кто-то поёт. Тихо так. Баю-баю. Старушечьим голосом. Откуда-то снизу. И я просыпаюсь».

Ника закрыла отчёт.

Открыла другой.

Мужчина. Кудрово. Пятьдесят один. «…пятый этаж. Двери. Тринадцать и четырнадцать. Он стоит у тринадцатой. Без лица. Я хочу убежать, а ноги ватные. И кто-то поёт колыбельную. Баю-баюшки. Я последний раз её слышал, когда мне было пять лет. Мать пела».

Другой.

Девочка. Пятнадцать лет. Кудрово. «…как будто кто-то меня зовёт. Ника. Ника. Это не моё имя, а я оборачиваюсь».

Ника перестала дышать.

Перечитала.

«Ника. Ника. Это не моё имя, а я оборачиваюсь».

Она запустила новый запрос. Ключевое слово: «Ника».

Девятьсот двенадцать совпадений. За одну ночь.

Позапрошлой ночью — сто четыре.

Первой — одиннадцать.

* * *

В девять пятьдесят восемь двери лифта открылись, и в зал вошёл Арсений Лаптев.

Высокий. Подтянутый. В тёмно-синем костюме без галстука. С кожаной папкой под мышкой. С телефоном у уха. Он шёл через зал быстро, кивая на ходу тем, кто поднимал головы, и говорил в трубку:

— …нет, Виталий, это отличные цифры. Это лучше, чем мы обещали. Я вам больше скажу — это лучше, чем мы сами ожидали. — Пауза. — Да. Да. Сегодня вечером пришлю. Со всей аналитикой. — Пауза. Смех. — Конечно, сон. Мы же «Соннис».

Он прошёл мимо Никиного стола.

Остановился. Обернулся. Посмотрел на её мониторы. На график. На три столбика.

Улыбнулся.

— Видели уже? — сказал он ей. Прикрыв телефон ладонью. — Впечатляет, правда?

И пошёл дальше. К своему кабинету в углу. Со стеклянной стеной и видом на Европейский проспект.

Ника смотрела ему вслед.

«Впечатляет».

На экране перед ней, в окне отчёта, всё ещё висела строчка пятнадцатилетней девочки из Кудрова:

«Ника. Ника. Это не моё имя, а я оборачиваюсь».

Глава 2. Пятиэтажка

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года, утро

«Запись № 4 119 877. 06:31. Мужчина, 29 лет. Голосом: ну короче, дом. Я в таких никогда не жил. У меня бабушка в хрущёвке в Колпине жила, но там было по-другому. А тут лестница с окном на площадке, и на подоконнике цветок в банке, алоэ, что ли. И перила крашеные, зелёные, облупленные. Я их трогаю, а они тёплые. Вот это странно. Почему перила тёплые?»

Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».

Женщину звали Галина Фёдоровна Шустова.

Ей было семьдесят четыре года, она жила в Кудрове, в новом доме на Ленинградской улице, на одиннадцатом этаже, вместе с дочерью и внуком. Внук и поставил ей «Соннис» — месяц назад, когда она пожаловалась, что плохо спит. Две недели назад внук оформил ей подписку. Бесплатную, пробную, на «Мягкие сны». Сказал — бабуль, там звуки красивые, будешь спать как младенец.

Всё это она рассказала Нике за первые три минуты разговора. Быстро, сбивчиво, перескакивая. Так говорят пожилые люди, которые давно ни с кем не разговаривали по-настоящему и боятся, что их сейчас перебьют.

Ника не перебивала.

Она сидела в переговорной — маленькой, без окон, с круглым белым столом и двумя креслами-мешками, которые Глеб тоже купил на первые инвестиции. Дверь была закрыта. На столе лежал телефон на громкой связи.

— …и вот третью ночь, — говорила Галина Фёдоровна. — Третью. Я сначала думала — совпадение. Мало ли. Старость. Вспоминается всякое. А на третью ночь я проснулась и полчаса плакала. Дочь прибежала, думала — сердце. А я ей говорю: Лена, я дома была. Понимаешь? Дома.

— В пятиэтажке на Пионерской, — сказала Ника.

— Дом три, — сказала Галина Фёдоровна. — Пионерская, три. Второй подъезд. Квартира семь. Третий этаж. Я там с шестьдесят девятого года жила. Тридцать лет. Мужа там похоронила. Дочку там вырастила. — Пауза. — А в девяносто девятом мы уехали. Дочь квартиру в городе получила, забрала меня. А дом потом снесли. В тринадцатом году. Я ездила смотреть, как сносят. Стояла и плакала, как дура. Соседки тоже стояли.

— Галина Фёдоровна, — сказала Ника. — Расскажите мне про дом. Пожалуйста. Всё, что помните.

Тишина в трубке. Долгая.

— Зачем вам? — спросила старушка. Тихо. Без обиды. Просто — зачем.

Ника подумала.

— Потому что вам снится ваш дом, — сказала она. — А ещё — тысячам людей, которые никогда в нём не были. И я пока не понимаю почему. Но хочу понять.

Снова тишина.

Потом — вздох.

— Тысячам, — повторила Галина Фёдоровна. — Господи.

Дом построили в шестьдесят восьмом. Для совхоза. Единственный каменный дом во всей деревне — всё остальное было деревянное, частное, с огородами и сараями. Пятиэтажный, из белого силикатного кирпича. Три подъезда. Шестьдесят квартир. Без лифта, без мусоропровода, с газовыми колонками в ванных.

Стоял он на краю деревни. На Пионерской улице, которая была не улица, а просто дорога вдоль поля. За домом — поле, за полем — речка Оккервиль, за речкой — лес. Летом дети бегали купаться. Зимой катались с берега на санках.

Подъезды были без дверей. Двери когда-то были, но их сняли ещё в семидесятых — сгнили, а новые совхоз так и не поставил. Поэтому зимой на лестнице было холодно, а летом залетали ласточки.

Лестница — бетонная. Перила — железные, крашенные зелёной краской, которую каждые пять лет подновляли, и она облезала. На площадках между этажами — окна. Широкие подоконники. На подоконниках жильцы ставили цветы. В банках. Алоэ, герань, столетник.

— Алоэ, — сказала Ника.

— Что?

— Ничего. Продолжайте.

На каждом этаже — по четыре квартиры. Двери — деревянные, крашеные, у кого-то обитые дерматином. Номера — у кого какие. Кто-то писал краской. Кто-то привинчивал эмалевые таблички.

— Во втором подъезде на пятом этаже, — сказала Ника, — была квартира тринадцать?

— Была. Конечно. — Галина Фёдоровна помолчала. — Там баба Зина жила. Зинаида Андреевна. Миронова. — Пауза. Голос стал другим. Мягче. — Её все дети знали. Все. Со всего дома. Она с ними сидела, когда родители на работе. Не за деньги. Просто так. Своих детей у неё не было — муж на фронте погиб, она второй раз замуж не пошла. Так она чужих нянчила. Сорок лет. — Пауза. — Мою Лену тоже нянчила. Колыбельные им пела. «Баю-баюшки-баю». У неё голос был… такой. Низкий. Тихий. Дети под него засыпали за пять минут.

Ника сидела очень прямо.

— Галина Фёдоровна. Вам снится, что кто-то поёт?

— Снится, — сказала старушка. — Каждую ночь. В самом конце. Перед тем как проснуться. — Пауза. — Это её голос. Бабы Зины. Я его узнала. Сразу. С первой ночи.

— А что с ней стало?

Тишина.

Длинная. Ника слышала, как старушка дышит в трубку. Тяжело. С присвистом.

— Я уже уехала тогда, — сказала Галина Фёдоровна наконец. — Мне потом соседка рассказывала. По телефону. Там… — Она замолчала. — Знаете что, давайте не по телефону. Мне трудно по телефону. Вы приезжайте. Если вам правда нужно. Я вам фотографии покажу. У меня альбом есть. С домом.

— Приеду, — сказала Ника. — Обязательно.

— А это… — Галина Фёдоровна помедлила. — Это что-то плохое? Что нам всем снится?

Ника не ответила сразу.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Пока не знаю.

— А человек без лица? Он кто?

— Тоже не знаю.

— Я его боюсь, — сказала старушка. Просто. Как говорят дети. — Я ничего в жизни так не боялась, как его. Он стоит у Зининой двери. И я знаю, что это неправильно. Что ему там нельзя стоять. — Пауза. — И ещё. Только вы не смейтесь.

— Не буду.

— Мне кажется, он меня ждёт. Не просто стоит. Ждёт. И когда-нибудь он повернётся, и у него будет лицо. И я его узнаю.

Ника положила трубку.

Посидела.

Потом открыла ноутбук. Набрала в поиске: «Кудрово Пионерская улица дом 3».

Ничего. Карта показывала Пионерскую улицу — но не там. Новую. С двадцатиэтажками. С торговым центром. С детской площадкой в виде пиратского корабля. Старая Пионерская исчезла вместе с деревней.

Она набрала: «старое Кудрово пятиэтажка».

Два форума. Несколько фотографий. Чёрно-белая, восьмидесятых: деревянные дома, колодец, грунтовая дорога. Цветная, нулевых: поле, ржавый трактор, вдалеке — что-то белое. Пятиэтажное.

Ника увеличила снимок.

Белый кирпич. Пять рядов окон. Три подъезда — тёмных, без дверей.

Она смотрела на него долго. Очень долго.

У неё вдруг закружилась голова. Слегка. Как бывает, когда резко встаёшь после долгого сидения.

Она закрыла ноутбук.

Последнюю фотографию она нашла на сайте застройщика.

ГК «Ладожский берег». Раздел «История места». Красивые слова, мягкий шрифт, акварельные иллюстрации. «Кудрово — земля с историей. Здесь, на берегу реки Оккервиль, ещё в XVIII веке стояла деревня. Здесь жили и трудились поколения…» Под текстом — архивная фотография. Та же пятиэтажка. Сбоку. С подписью: «Дом на Пионерской, 1968–2013. На его месте мы строим квартал "Дом"».

И ниже — большой баннер. Новый. Свежий. Яркий.

Ночное небо. Звёзды. Месяц. На фоне неба — силуэт пятиэтажного дома. Мягкий, сказочный, светящийся тёплыми окнами. И буквы:

«СОН О СВОЁМ ДОМЕ. Квартал "Ладожский берег. Дом". Старт продаж — ноябрь 2027».

И внизу — совсем мелко:

«Совместный проект с приложением "Соннис"».

Ника сидела и смотрела на баннер.

Силуэт пятиэтажки на фоне звёзд. Тёплые окна.

Белый кирпич.

Три подъезда без дверей.

«Совместный проект с приложением "Соннис"».

Она вспомнила, как Лаптев прошёл мимо её стола. Как прикрыл трубку ладонью. Как улыбнулся.

«Впечатляет, правда?»

* * *

В одиннадцать сорок ей пришло сообщение от Тимура. Одно слово.

«Иду».

Ника взяла куртку.

В лифте она смотрела на своё отражение в зеркальной стене. Тридцать два года. Короткие тёмные волосы. Серые глаза с синяками под ними — третий год, с тех пор как бессонница вернулась. Худое лицо. Острый подбородок. Мама говорила — отцовский.

Отца она почти не помнила. Он ушёл, когда ей было девять. Работал вахтами на Севере, а потом просто перестал возвращаться.

Как и многое другое из детства, он остался где-то в тумане. Ника никогда об этом особенно не думала. Ну не помнит — и не помнит. Многие не помнят. Мама говорила — у тебя было тяжёлое детство, Никуша, ты болела много. Врачи говорили — у некоторых людей первые воспоминания начинаются с восьми-девяти лет, это норма.

Норма.

Лифт звякнул. Двери открылись.

Ника вышла на мокрую улицу. Подняла воротник.

И вдруг, уже на крыльце бизнес-центра, ни с того ни с сего, вспомнила одно слово.

«Никуша».

Так её называла мама.

И ещё кто-то. Давно. Низким тихим голосом.

Кто-то, кого она не помнила.

Глава 3. Мягкие сны

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года, обед

«Уважаемый подписчик! Поздравляем: вы в числе первых десяти тысяч, кому открыт режим "Мягкие сны". Каждый вечер — короткий ритуал засыпания. Каждую ночь — бережное звуковое сопровождение, подобранное нашей нейросетью для самых светлых сновидений. Вам ничего не нужно делать. Просто спите. Мы позаботимся об остальном».

Уведомление приложения «Соннис», 6 ноября 2027 года, 21:00.

«Шоколадница» на углу Европейского и Ленинградской была почти пустой.

Два студента у окна с ноутбуками. Женщина с коляской. Официантка, скучающая у кофемашины. Ника выбрала столик в самом дальнем углу, у стены, под картиной с какими-то абстрактными кофейными зёрнами.

Тимур пришёл через пять минут. Без куртки — в свитере, мокром на плечах. Сел напротив. Положил на стол телефон. Экраном вниз.

— Будешь что-нибудь? — спросила Ника.

— Чай. Чёрный. Покрепче.

Она заказала два.

Тимур молчал, пока не принесли чай. Смотрел в окно. На мокрую улицу. На людей под зонтами. На башенный кран вдали, медленно поворачивающийся над стройкой.

Потом обхватил чашку обеими руками. Как будто грелся.

— Ты помнишь письмо учёных? — спросил он. — Двадцать первого года?

Ника помнила.

Тогда, шесть лет назад, об этом писали все. Американская пивоварня перед большим футбольным матчем запустила рекламную кампанию: «Посмотрите наш ролик перед сном — и вам приснится наше пиво». Ролик был странный, медленный, мечтательный. Водопады, горы, бутылки, звуки. Пивоварня заявляла, что привлекла к проекту настоящего исследователя сновидений из большого университета. Обещала, что ролик «запустит сон» о свежести и прохладе.

Через месяц около сорока учёных, которые занимались сном, — серьёзных, из разных стран, — опубликовали открытое письмо. Короткое. Злое. Испуганное. Они писали: это уже не фантастика. Реклама во сне возможна. Методы есть. Они изучены. Ими уже пользуются в лабораториях — для того, чтобы помочь людям запоминать, учиться, справляться с кошмарами. И если их возьмут в руки рекламщики — у человека не останется последнего места, куда не могут залезть чужие.

— Помню, — сказала Ника. — Глеб нам его показывал. На первом общем собрании. Сказал — вот почему мы никогда не будем этого делать.

— Да, — сказал Тимур. — Сказал.

Он отпил чай.

— Мы это сделали, Ника.

Он рассказывал полчаса.

Тихо, ровно, не поднимая глаз от чашки. Как рассказывают на исповеди. Или следователю.

Весной Лаптев пришёл с предложением. Застройщик «Ладожский берег» выводил на рынок новый квартал в старом Кудрове. Большой. Дорогой. На месте бывшей деревни. Рынок стоял — ставки по ипотеке, кризис, никто не покупал. Застройщику нужно было что-то новое. Не просто реклама — что-то, о чём будут говорить.

Лаптев предложил им «Соннис».

Не рекламу в приложении — это было бы скучно. Рекламу во сне.

Глеб сначала отказался. Потом инвесторы надавили. Компания три года жила в минус, деньги кончались, следующий раунд не собирался. Застройщик предлагал сорок миллионов за пилотный запуск и долю в продажах. Лаптев принёс юристов, которые всё объяснили: никакого закона против нет, пользователи сами соглашаются, в условиях подписки будет пункт о «персонализированном звуковом сопровождении», всё честно.

Глеб согласился. С условием: ничего прямого. Никаких логотипов во сне. Никаких «купи квартиру». Только мягко. Только настроение. «Сон о своём доме». Тёплый, светлый, уютный. Чтобы человек проснулся с ощущением, что где-то есть дом, который его ждёт.

— А дальше — моя часть, — сказал Тимур.

Он написал три ноты.

Простые. Нисходящие. Ми, до, ля. Как будто кто-то тихо зовёт: «до-мой». Три ноты на старом расстроенном пианино, с лёгким эхом, как в пустой комнате.

Эти три ноты звучали в конце вечернего ритуала. Девяносто секунд перед сном: подписчик ложится, включает режим, и на экране медленно плывёт видео. Ночь. Звёзды. Тёплые окна. Силуэт дома. Голос, мягкий, женский: «Закройте глаза. Вы идёте домой». И три ноты.

А ночью, когда телефон по дыханию и движениям понимал, что человек вошёл в фазу быстрого сна — ту, в которой снятся сны, — приложение очень тихо, на самом пороге слышимости, проигрывало те же три ноты. Ми, до, ля. И вокруг них — звуковой фон. Шорох. Шаги. Дыхание дома.

— Целевая реактивация памяти, — сказала Ника. Медленно. — Как в лабораториях.

— Как в лабораториях, — кивнул Тимур. — Вечером ты связываешь звук с картинкой. Ночью звук будит картинку. Мозг подхватывает и достраивает. Это работает, Ника. Это давно работает. Вопрос был только — как сделать фон.

— И как?

Тимур поднял на неё глаза.

— Я его не делал, — сказал он.

Фон делала нейросеть.

Не та, что толковала сны пользователям по утрам. Другая. Внутренняя. Её Глеб с программистами строил два года — ещё для научных целей, когда «Соннис» только начинался и они думали, что будут помогать людям избавляться от кошмаров. Нейросеть училась на всём, что было в базе. На миллионах отчётов о снах. На данных с головных повязок, которые носили первые тестовые пользователи, — электрическая активность мозга, ночь за ночью, сотни ночей. На том, какие звуки звучали в комнате, когда человек видел тот или иной сон.

Она умела делать одно: по описанию сна подбирать звук, который этот сон вызовет.

— Лаптев дал ей задание, — сказал Тимур. — «Сон о своём доме». Тёплый. Светлый. Чтобы снилось жильё. И чтобы сон был яркий — яркость она тоже умеет оценивать. И она пошла по базе. Искать самые яркие сны о доме. Самые сильные. Те, после которых у человека электрическая активность мозга зашкаливает. Те, которые снятся снова и снова.

Он помолчал.

— Она нашла. И собрала из них фон.

— Один сон?

— Нет. Сотни. Тысячи. Но один — сильнее всех. С огромным весом. Он лёг в основу. Всё остальное — вокруг него.

— Вчера вечером, — сказал Тимур, — Даша сказала мне про первые письма. Про дом. Про лестницу. Я пошёл в звукорежиссёрскую и выгрузил фон. Тот, который нейросеть сделала. Который каждую ночь играет десяти тысячам человек. Я его раньше целиком не слушал. Только кусками. Проверял громкость, частоты. Он длинный — сорок минут. Он меняется. — Пауза. — Я надел наушники и слушал до утра.

— И?

Тимур долго молчал.

— Шаги, — сказал он. — По бетонной лестнице. Медленные. Шаркающие. Как будто в валенках. — Пауза. — Потом — пауза. Скрип двери. Старой. На пружине. Потом — что-то потрескивает. Далеко. Как дрова в печке. Или… — Он не договорил. — Потом — дыхание. Тяжёлое. Хриплое. Со свистом. Как будто через что-то.

Ника не дышала.

— А в самом конце, — сказал Тимур, — на последних двух минутах — голос. Женский. Старый. Очень тихий. Поёт. «Баю-баюшки-баю». Одну строчку. Снова и снова.

— Я этого не записывал, — сказал Тимур. — Ничего из этого. Ни шагов, ни двери, ни голоса. У нас таких записей нет в библиотеке звуков. Я проверял. — Он смотрел на неё. — Нейросеть это не взяла из библиотеки. Она это сделала. Сама. По описаниям. Она взяла чей-то сон — очень подробный, очень яркий, рассказанный сотни раз — и восстановила из него звук. Так точно, как могла.

— Чей сон? — спросила Ника.

Голос был чужим.

Тимур не ответил.

— Чей сон, Тимур?

— Я не знаю, — сказал он. — Я не вижу этого. У меня нет доступа к базе. Только к звукам. Это может посмотреть Глеб. Или… — Он запнулся. — Или аналитик с полным доступом.

Ника смотрела на него.

— Ты думаешь, я знаю?

Тимур молчал долго.

— Ника, — сказал он наконец. Очень осторожно. — Ты была тестовым пользователем номер один. Ты два года спала с повязкой. Каждую ночь. Каждое утро наговаривала сны. Я помню, Глеб говорил — у Ники самая длинная серия в базе. Шестьсот с лишним ночей. Никто больше столько не выдержал.

— Шестьсот сорок, — сказала Ника.

— Шестьсот сорок, — повторил Тимур. — И Глеб говорил, что твоим данным поставили особый вес. Потому что ты первая. Потому что ты аналитик и рассказывала очень подробно. Потому что повязка у тебя была лабораторная, а не домашняя, как у остальных. — Он помолчал. — Твои сны для нейросети — как учебник. С них она училась понимать, что такое сон.

Ника смотрела в окно.

На мокрую улицу. На людей под зонтами. На кран вдали.

— Тимур, — сказала она. — Я не помню, что мне снилось.

— Совсем?

— Совсем. — Она повернулась к нему. — Я наговаривала сны каждое утро. Два года. Сразу как просыпалась — включала запись, говорила, выключала. Так Глеб просил. Сразу, пока не забыла. И забывала. Через пять минут. Это нормально — сны быстро забываются. Я никогда не переслушивала. Никогда не читала расшифровки. Мне было неинтересно. — Пауза. — Я думала — мне снится обычное. Работа. Мама. Всякая ерунда.

Тимур смотрел на неё.

— А тебе снилась пятиэтажка? — спросил он. Тихо.

Ника открыла рот.

И закрыла.

Она не знала.

Она правда не знала.

— У меня есть доступ, — сказала она. — К своим записям. Они в базе. Под моим номером.

— Посмотришь?

Она молчала.

За окном кран повернулся ещё на несколько градусов. Где-то там, за серыми башнями, у реки Оккервиль, строили квартал «Дом». На месте пятиэтажки, которую снесли четырнадцать лет назад.

— Тимур, — сказала Ника. — Почему ты остался на ночь? Вчера. Ты мог послушать фон и пойти домой. Почему ты до утра сидел в наушниках?

Он долго не отвечал.

Потом взял телефон. Перевернул экраном вверх. Открыл что-то. Протянул ей.

Это было приложение «Соннис». Раздел «Мои сны». Его собственный аккаунт. Тестовый — он, как все сотрудники, тоже был подписан на «Мягкие сны».

Три записи. Три утра подряд.

Ника прочитала последнюю.

«Пятый этаж. Тринадцать. Он стоит. Без лица. Я не могу двинуться. Кто-то поёт снизу. А потом, перед тем как проснуться, — голос. Не старушечий. Детский. Девочка. Где-то в квартире напротив. Совсем тихо. Как будто из-под кровати».

Ника положила телефон на стол.

— Я хотел услышать, где в фоне эта девочка, — сказал Тимур. — Я слушал всю ночь. Каждую секунду. Её там нет, Ника. В звуке её нет. — Пауза. — Она есть только во сне.

Глава 4. Тестовый пользователь номер один

Кудрово. Вторник, 9 ноября 2027 года, вечер

«Пользователь № 000001. Статус: тестовый (лаборатория). Период наблюдения: 14.03.2025 — 12.12.2026. Ночей с повязкой: 640. Отчётов о снах: 611. Средняя длина отчёта: 214 слов. Весовой коэффициент при обучении: 20,0 (решение Г. Р., протокол от 02.04.2025)».

Служебная карточка в базе данных «Сонниса».

Два с половиной года назад «Соннис» помещался в одной комнате.

Коворкинг на первом этаже новостройки на Ленинградской улице. Двенадцать квадратных метров. Окно во двор, на детскую площадку. Два стола, три стула, кофеварка, доска с маркерами. На доске Глеб каждое утро писал одно и то же: «Сон — последняя свобода». И каждый вечер стирал, потому что уборщица жаловалась.

Их было трое. Глеб Ракитин, программист, тридцати четырёх лет, восемь лет проработавший в лаборатории сна при одном петербургском институте и ушедший оттуда, потому что «наука двигается со скоростью ледника». Вадик Пестов, второй программист, который через год уехал в Сербию. И Ника.

Ника пришла третьей. По объявлению. «Ищем аналитика данных в проект о снах. Зарплата смешная. Будущее — нет».

Она пришла не из-за будущего.

Она пришла, потому что не спала.

Бессонница началась у неё в двадцать девять. Без причины. Просто однажды она легла в одиннадцать — и в четыре утра всё ещё лежала с открытыми глазами. И на следующую ночь. И через неделю.

Врачи разводили руками. Анализы были хорошие. Щитовидка в норме. Депрессии не находили. Выписывали таблетки — от таблеток она спала, но просыпалась как после наркоза, с ватной головой и чужим ртом. Она бросала таблетки, и бессонница возвращалась.

Работать она не могла. Тогдашняя работа — аналитик в большом банке, отчёты, совещания, цифры — стала невыносимой: к обеду она засыпала над таблицами. Её не уволили — она ушла сама.

И увидела объявление Глеба.

На собеседовании он спросил её, почему она хочет работать в проекте о снах. Она сказала правду. Что не спит. Что ей интересно, почему.

Глеб посмотрел на неё долго. Внимательно. У него были светлые, почти белые ресницы и очень внимательные серые глаза.

— Хотите быть первой? — спросил он.

— Первой — кем?

— Тестовым пользователем. — Он кивнул на коробку в углу. Картонную. С какой-то наклейкой. — У меня там повязка. Лабораторная. Я её из института забрал — мне её подарили, когда уходил. Она снимает электрическую активность мозга. Шесть каналов. Как в настоящей лаборатории сна. — Пауза. — Вы будете в ней спать. Каждую ночь. Сколько выдержите. А каждое утро — рассказывать, что снилось. Сразу. В диктофон. А я буду смотреть, что у вас в голове происходит, пока вы спите. И, может быть, пойму, почему вы не спите.

— А если не поймёте?

Глеб пожал плечами.

— Тогда у меня будут лучшие данные о сне в этой стране, — сказал он. — А у вас — работа.

Она согласилась.

Повязка была мягкой, серой, с проводами, уходящими в маленькую чёрную коробочку размером с пачку сигарет. Её надо было надевать на лоб, плотно, чтобы датчики касались кожи. Первую неделю Ника не могла в ней уснуть совсем. Вторую — засыпала под утро. На третью — вдруг начала спать.

Не всю ночь. Пять часов. Иногда шесть. Но — спать.

Глеб говорил — это потому, что мозгу стало интересно. Что за ним наблюдают. Мозг любит внимание.

Ника думала, что дело в другом. В том, что каждое утро она просыпалась, включала диктофон и говорила. Две, три, пять минут. Что снилось. Всё, что помнила. И — отпускала. Как будто сон, рассказанный вслух, переставал быть её. Уходил в маленькую коробочку. В базу. К Глебу.

Она никогда не переслушивала. Ни разу.

Шестьсот сорок ночей.

* * *

В декабре двадцать шестого она перестала носить повязку.

«Соннис» к тому времени вырос. Переехал в бизнес-центр на Европейском. Нанял сорок человек. Выпустил приложение — и за год набрал миллион пользователей. Тестовые повязки больше были не нужны: данные шли от миллиона телефонов.

Глеб сказал — спасибо, Ника. Ты сделала для компании больше, чем все инвесторы вместе.

Она сказала — пожалуйста.

И вернулась к бессоннице.

Не сразу. Через месяц. Как будто её мозг, лишившись внимания, обиделся и перестал спать снова.

Она никому об этом не сказала.

* * *

Вечером девятого ноября Ника сидела дома.

Девятнадцатый этаж. Однокомнатная квартира с кухней-нишей и лоджией. Белые стены. Серый диван. Стол с ноутбуком. Книжная полка — полупустая, Ника читала с экрана. Окно во всю стену — на Кудрово, на огни башен, на чёрную ленту КАД вдалеке, по которой ползли красные и белые точки.

На столе — ноутбук. Открытый.

На экране — база данных «Сонниса». Служебный вход. Её логин. Её пароль. Полный доступ — у аналитика полный доступ ко всему, иначе он не может работать.

Поисковая строка.

Номер пользователя: 000001.

Она смотрела на эту строку уже полчаса.

Потом нажала ввод.

Шестьсот одиннадцать записей. Даты. Время. Длина. Расшифровка голоса. Сам голос — маленький треугольник «воспроизвести» рядом с каждой.

Она не стала читать подряд. Она сделала то, что умела. Запустила поиск по ключевым словам.

«Пятиэтажка».

Сорок шесть совпадений.

«Лестница».

Сто двенадцать.

«Тринадцать».

Шестьдесят восемь.

«Без лица».

Восемьдесят семь.

«Баю».

Тридцать одно.

Ника сидела и смотрела на эти числа. Они были её. Её ночи. Её голос. Её мозг в маленькой серой повязке. Два года.

Восемьдесят семь раз человек без лица.

Она ничего не помнила.

Она открыла самую первую.

Двадцать первое марта двадцать пятого года. Семь утра. Две минуты сорок секунд.

Нажала на треугольник.

Её собственный голос. Хриплый со сна. Медленный. Немного удивлённый.

«Мне снился дом. Какой-то старый. Пятиэтажка. Я стою на лестнице. Ну, не я. Я маленькая. Мне лет шесть, может, семь. На мне ночнушка. Ноги босые. Пол тёплый. Почему-то очень тёплый. Наверху две двери. Одна наша, я знаю, что наша. Вторая — напротив. Обитая чем-то коричневым. С гвоздиками. Номер тринадцать. И там кто-то стоит. Большой. Я не вижу лица. Не потому что темно. Его просто нет. И я понимаю, что должна стоять у двери. Мне кто-то сказал стоять у двери. А я не стою. — Пауза. — Всё. Больше не помню».

Ника остановила запись.

Её руки лежали на столе. Неподвижно. Она смотрела на них. Как на чужие.

«Мне кто-то сказал стоять у двери».

Она слушала до двух ночи.

Не все. Двадцать. Тридцать. Выбирая по ключевым словам. Перескакивая через месяцы.

Сон повторялся. Не каждую ночь. Раз в две недели. Раз в месяц. Иногда — три ночи подряд. И каждый раз — чуть-чуть по-другому. Где-то было больше подробностей: алоэ в банке на подоконнике, зелёные перила, медный гвоздик, который отошёл от дерматина. Где-то — меньше. Иногда она во сне спускалась по лестнице, и внизу был снег. Иногда — поднималась, и наверху было жарко. Иногда кто-то пел. Старушечий голос. «Баю-баюшки-баю». Одну строчку.

И всегда — человек без лица. У тринадцатой двери.

И всегда — это чувство. Которое её голос описывал снова и снова, разными словами, иногда — почти плача:

«Я должна была стоять у двери».

«Мне сказали ждать, а я не ждала».

«Это из-за меня».

В записи от двенадцатого сентября двадцать шестого года её голос сказал:

«Сегодня он ко мне повернулся. Человек. Первый раз. Повернулся и посмотрел. И у него было лицо. — Долгая пауза. Шорох. Как будто она села в кровати. — Я не помню какое. Помню, что было. Помню, что я его знаю. Помню, что я закричала. — Пауза. — Глеб, если ты это слушаешь, я не хочу больше этот сон. Можно его как-нибудь убрать?»

Ника остановила запись.

Глеб.

«Глеб, если ты это слушаешь».

Она этого не помнила. Ни этого утра, ни этих слов, ни этой просьбы.

А Глеб — слушал?

Она взяла телефон. Набрала его номер. Половина третьего ночи. Москва.

Длинные гудки. Пять. Шесть.

— Да?

Голос сонный. Глухой.

— Глеб. Это Ника.

Пауза. Шорох. Голос стал яснее.

— Ника? Что случилось? Который час?

— Глеб, ты слушал мои записи? Тестовые. Два года назад.

Тишина.

Долгая.

— Ника, — сказал Глеб. Осторожно. — Что случилось?

— Ответь. Ты их слушал?

— Не все, — сказал он. — Некоторые. Первые месяцы — да. Потом данных стало много, я уже не успевал. Смотрел только графики. — Пауза. — Почему ты спрашиваешь?

— Двенадцатое сентября двадцать шестого года. Я просила тебя убрать сон. Ты слышал?

Снова тишина.

— Ника, — сказал Глеб. — Я не знаю. Может быть. Я не помню. Это было больше года назад. — Пауза. — Что происходит?

Она смотрела в окно. На огни.

— Ты знаешь про «Мягкие сны»? — спросила она. — Про то, что они сейчас снятся людям?

— Лаптев присылал цифры, — сказал Глеб. — Вовлечённость выше ожидаемой. Застройщик доволен. — Пауза. — Ника. Что им снится?

— Мой сон, — сказала Ника.

И отключилась.

Она легла не раздеваясь.

На диван. Поверх пледа. С телефоном в руке. С ноутбуком на полу рядом — открытым, светящимся, с последней записью на экране.

Она не собиралась спать. Она знала, что не уснёт. Она не спала нормально уже год.

Она лежала и смотрела в потолок. Белый. С жёлтым квадратом отражённого света от башни напротив.

Потом квадрат дрогнул.

Расплылся.

Где-то очень далеко, на самом краю слуха, кто-то пошёл по лестнице. Медленно. Шаркая. Как будто в валенках.

Ника закрыла глаза.

Последнее, что она услышала, прежде чем провалиться, — свой собственный голос, двухлетней давности, тихий, из ноутбука на полу. Она не выключила запись. Она играла по кругу.

«Мне кто-то сказал стоять у двери. А я не стою».

Глава 5. Четвёртая ночь

Кудрово. Ночь на среду, 10 ноября 2027 года

«Запись № 4 131 006. 04:19. Девушка, 15 лет. Голосом, шёпотом: он повернулся. Он повернулся, и у него лицо. Женское. Молодое. Короткие тёмные волосы. Глаза серые. Она смотрит на меня, и она плачет, и она говорит: "Я должна была стоять у двери". Мама, я боюсь. Мама, можно я к тебе».

Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».

Алисе Гречко было пятнадцать лет, и она не верила в сны.

Она верила в химию, в которой была лучшей в классе, в группу, которую слушала третий год, и в то, что после девятого уйдёт в колледж в городе и больше никогда не будет жить в Кудрове. Сонник ей поставила мама. Мама вообще ставила всё подряд: шагомеры, счётчики воды, приложения для медитации. Алиса не спорила. Наговаривала сны раз в неделю, чтобы мама отстала.

Подписку на «Мягкие сны» мама оформила себе. Но мама работала в ночную смену на складе, и телефон с подпиской каждый вечер оставался на зарядке в Алисиной комнате — потому что у Алисы своя розетка над кроватью, а у мамы в комнате сломалась. Девяносто секунд вечернего ритуала Алиса не смотрела. Телефон показывал свои звёзды и окна в темноте, на тумбочке, и говорил женским голосом «вы идёте домой», а Алиса в это время лежала в наушниках и слушала свою группу.

Три ночи ей снился дом.

Во вторник вечером она всё-таки посмотрела ритуал — от скуки, пока в наушниках грузилась новая песня. Звёзды. Месяц. Тёплые окна. В одном окне на секунду мелькнула женщина и пропала. Алиса даже не обратила внимания.

В ту ночь человек без лица повернулся.

Она проснулась в четыре девятнадцать.

Не от страха. От того, что лицо было очень близко. Как бывает, когда во сне кто-то наклоняется над тобой, и ты просыпаешься, а ощущение чужого дыхания на щеке ещё остаётся.

Женское лицо. Молодое. Бледное. Короткие тёмные волосы. Серые глаза, мокрые. Острый подбородок.

Алиса лежала и смотрела в потолок.

Потом нащупала мамин телефон на тумбочке. Он ещё светился — значит, приложение как раз что-то играло. Тихое. Почти неслышное. Она поднесла телефон к уху. Три ноты. Ми, до, ля. И что-то под ними. Шорох. Шаги.

Она выключила.

Потом, не очень понимая зачем, открыла «Мои сны». Нажала «записать». И наговорила, шёпотом.

Потом встала, пошла в мамину пустую комнату, легла на мамину кровать и до семи утра смотрела на дверь.

* * *

Ирине Мельник было двадцать девять. Её дочери Соне — четыре месяца.

Ирина не спала по ночам с тех пор, как родилась Соня. Не потому что Соня плакала — Соня была спокойным ребёнком. Потому что Ирина всё время проверяла: дышит? Подходила к кроватке, наклонялась, слушала. Дышит. Ложилась. Через полчаса — снова.

«Мягкие сны» ей подарил муж. Сказал: тебе надо отдохнуть.

Ей снился дом, и в нём было тепло, и на подоконнике стоял алоэ, и пахло пирогами. Три ночи она просыпалась с ощущением, что была где-то, где её любили. Она даже написала в отзыве: «Спасибо, впервые за полгода выспалась».

На четвёртую ночь человек без лица повернулся, и у него было лицо незнакомой женщины, и женщина сказала: «Я должна была стоять у двери».

И Ирина в ту же секунду поняла, что за дверью, у которой надо было стоять, — ребёнок.

Она проснулась с криком. Бросилась к кроватке.

Соня спала. Раскинув руки. Как будто летела.

* * *

Николаю Савельеву было пятьдесят один. Он водил фуру — Петербург, Москва, Казань, обратно. Спал в кабине, на стоянках, по четыре-пять часов. Подписку ему оформила дочь — она за него беспокоилась.

В ночь на десятое он стоял на стоянке под Тверью. Проснулся в четыре двадцать. Сидел за рулём, вцепившись в него обеими руками, и смотрел в тёмное лобовое стекло.

В стекле отражалось его лицо. Небритое. Старое. Испуганное.

А ему казалось, что там — другое. Женское.

Он вышел из кабины. Постоял на морозе. Выкурил две сигареты подряд. Хотя бросил шесть лет назад.

В шесть тронулся. Не выспавшись.

* * *

Ника спала.

Впервые за много месяцев — глубоко, без пробуждений, как падают в колодец.

Ей ничего не снилось. Или снилось, но она не помнила.

В четыре двенадцать телефон в её руке завибрировал.

Она не проснулась.

В четыре пятнадцать — снова.

В четыре двадцать — непрерывно. Короткими толчками. Как будто кто-то стучал изнутри.

Она открыла глаза.

Потолок. Жёлтый квадрат. Ноутбук на полу — погасший. Запись больше не играла: батарея кончилась.

Она поднесла телефон к лицу.

Сорок одно сообщение. Даша.

«Ника, ты не спишь?»

«Ника, срочно»

«Ника, у нас тут что-то»

«Я не могу дозвониться до Лаптева»

«Ника, их уже три тысячи за полчаса»

«Ника, ОНИ ВИДЯТ ЛИЦО»

«Ника пожалуйста ответь»

«Ника я посмотрела описания»

«Ника это ты»

Она позвонила.

Даша взяла сразу. Голос — высокий, дрожащий. Она была на работе. Она пришла в офис в три — не могла уснуть, решила разобрать письма. Сидела одна в пустом зале.

— Он повернулся, — сказала Даша. — Человек без лица. Сегодня ночью. У всех. Почти у всех. И у него лицо. Они описывают. Женщина. Молодая. Короткие тёмные волосы. Серые глаза. Худая. Острый подбородок. — Пауза. — Ника. Они описывают тебя.

Ника сидела на диване. В джинсах и свитере, в которых уснула.

— Это может быть кто угодно, — сказала она. Голос был ровным. Она сама удивилась, какой он ровный. — Короткие волосы, серые глаза. Таких тысячи.

— Ника. — Даша почти плакала. — Одна девушка нарисовала. Прямо сейчас. Выложила на форум «Кудрово сегодня». Ты знаешь этот форум? Двадцать тысяч человек. Тема называется «Кто ещё видел дом?». Там сейчас восемьсот сообщений. — Пауза. — И кто-то… Ника, кто-то нашёл наш сайт. Раздел «Команда». Твою фотографию. И выложил рядом с рисунком.

Ника открыла форум.

Тема висела первой. Красным. «Кто ещё видел дом? (ЧИТАТЬ ВСЕМ)».

Восемьсот сорок два сообщения. Восемьсот сорок три. Восемьсот сорок семь.

Она пролистала вниз. Быстро. Не читая. Сообщения неслись мимо — короткие, длинные, с ошибками, с восклицательными знаками, с фотографиями экранов.

«и у меня!!!!»

«четвёртую ночь подряд, я с ума схожу»

«он повернулся. я не могу спать больше»

«кто-нибудь знает что это за дом??»

«это пятиэтажка на пионерской, моя бабушка там жила, её снесли»

«а как мы все её видим если мы там не были»

«это из-за приложения, у всех стоит соннис, проверьте»

«точно соннис!!! у мужа нет приложения и ему ничего не снится»

«мягкие сны, у всех подписка мягкие сны»

А потом — рисунок.

Карандашный. Неумелый, но старательный. Сфотографированный на телефон при плохом свете — лист из тетради в клетку, тени по краям. Женское лицо. Худое. Стрижка до ушей. Большие глаза. Острый подбородок. По щекам — штрихи. Слёзы.

Под рисунком подпись: «вот она. я её не знаю. я никогда её не видела. она сказала "я должна была стоять у двери". мне 15 и я в ужасе. Алиса».

А под рисунком — следующее сообщение. От пользователя с ником «Правда_есть». Без текста.

Только две картинки рядом.

Слева — рисунок Алисы.

Справа — фотография с сайта «Сонниса». Раздел «Команда». Белый фон. Ника в сером свитере, с полуулыбкой — Глеб уговаривал её улыбнуться, а она не хотела. Подпись: «Вероника Ермолаева, ведущий аналитик данных».

Под картинками — двести четырнадцать ответов. За двадцать минут.

Ника не стала читать ответы.

Она закрыла форум.

Посидела.

Встала. Пошла в ванную. Включила свет. Посмотрела в зеркало.

Худое лицо. Стрижка до ушей. Серые глаза. Острый подбородок. Отцовский.

Под глазами — синяки.

«Я должна была стоять у двери».

Она смотрела на себя. Долго. Пока лицо в зеркале не начало казаться чужим. Как бывает, если слишком долго повторять одно слово, — оно рассыпается на звуки и теряет смысл.

Она выключила свет.

* * *

В шесть утра она поехала в офис.

Такси не вызывала — пошла пешком. Десять минут по Европейскому. Темно. Мокро. Фонари отражались в лужах. Машин почти не было.

Она шла и смотрела на окна.

В башнях вокруг — тысячи окон. Большинство тёмные. Но не все. Сегодня — не все. Она шла и считала светящиеся. Сто. Двести. Больше, чем обычно в шесть утра. Намного больше.

В каждом светящемся окне, думала она, кто-то сидит на кухне. Пьёт чай. Не может уснуть. Боится закрыть глаза.

Потому что за глазами — лестница. И дверь тринадцать. И человек, который повернулся.

С её лицом.

У входа в бизнес-центр её телефон звякнул.

Сообщение. С незнакомого номера. Не в «Соннисе» — в обычном мессенджере. Значит, номер её кто-то уже нашёл.

Ника остановилась на мокром крыльце. Под козырьком. Открыла.

Без имени. Без аватарки. Одна строчка.

«Я тебя видела. Ты стояла у тринадцатой квартиры».

Ника смотрела на экран.

Потом телефон звякнул ещё раз.

С другого номера.

«Ты что с нами сделала?»

И ещё раз.

«Ведьма».

Часть вторая. Лицо
Глава 6. Совещание

Кудрово. Среда, 10 ноября 2027 года

«Ритуал засыпания, версия 4 (автоматическое обновление от 09.11.2027, 18:00). Изменения: добавлен элемент "Тёплое присутствие" — силуэт хозяйки дома в освещённом окне (длительность 2,4 с, кадры 61–118). Ожидаемый прирост вовлечённости: +12 %. Согласовано: А. Лаптев».

Журнал изменений, внутренняя система «Сонниса».

Глеб прилетел первым утренним рейсом.

В одиннадцать сорок он вошёл в офис — в мятой куртке, с рюкзаком на одном плече, небритый, с красными глазами. Прошёл через зал, ни на кого не глядя. Сорок шесть человек подняли головы и проводили его взглядом. Никто не работал. Все читали форум.

Глеб остановился у Никиного стола.

Посмотрел на неё. Долго.

— Ты как? — спросил он.

— Нормально.

— Врёшь.

— Вру.

Он кивнул. Положил руку ей на плечо. На секунду. Убрал.

— В два, — сказал он. — Переговорная. Все.

В переговорной было шестеро.

Глеб — во главе стола. Лаптев — справа от него, свежий, выбритый, в белой рубашке, с ноутбуком. Марина Олеговна, юрист — полная, спокойная, в очках, с толстой папкой. Игорь Кравец, начальник безопасности — пятьдесят лет, седой ёжик, широкие плечи, бывший оперативник, который за три года в компании ни разу не улыбнулся. Тимур — у стены, на стуле, сгорбившись. Ника — напротив Глеба.

Дверь закрыли. Жалюзи опустили.

— Арсений, — сказал Глеб. — Начинай.

* * *

Лаптев открыл ноутбук. Развернул к столу. На экране — графики. Цветные. Растущие.

— Коротко, — сказал он. — Пилот «Мягких снов» стартовал шестого ноября. Десять тысяч подписчиков. За четыре ночи — показатели, которых не было ни у кого в отрасли. — Он щёлкнул. — Удержание в режиме — девяносто восемь процентов. Время сна — плюс сорок минут в среднем. Запоминаемость сновидений — плюс триста процентов. — Щёлкнул ещё. — И главное. Застройщик. Входящие запросы по кварталу «Дом» за трое суток — плюс триста сорок процентов к прошлой неделе. Звонки. Заявки на сайте. Записи на просмотр шоу-рума. — Он посмотрел на Глеба. — Это работает, Глеб. Это работает лучше, чем мы мечтали.

— Это работает, — сказала Ника, — потому что десять тысяч человек видят один и тот же кошмар.

Лаптев повернулся к ней. Улыбнулся. Вежливо.

— Вероника Сергеевна, давайте по порядку. Я дойду и до этого.

Он дошёл.

По его словам, «сюжетное совпадение сновидений» было «неожиданным, но объяснимым побочным эффектом высокой эффективности звукового модуля». Нейросеть сделала очень сильный фон. Сильный фон даёт похожие сны. Похожие сны люди обсуждают в сети. Обсуждение в сети, в свою очередь, усиливает внушаемость. Классический вирусный эффект.

— Половина того, что они пишут на форуме, — сказал Лаптев, — они пишут, потому что прочитали у соседа. Вы же аналитик, Вероника Сергеевна. Вы знаете, как это работает.

— Я знаю, — сказала Ника. — Поэтому я посмотрела время. Девятьсот двенадцать человек написали про лицо до того, как на форуме появилась первая запись об этом. Между четырьмя и четырьмя двадцатью. Они не читали соседа. Они спали.

Лаптев не перестал улыбаться.

— Хорошо, — сказал он. — Допустим. Что вы предлагаете?

— Остановить, — сказала Ника. — Сегодня. Сейчас. Отключить модуль. Написать людям правду. Что мы проигрывали им звуки во сне. Что звуки вызвали этот сон. Что мы просим прощения.

Тишина.

Марина Олеговна сняла очки. Протёрла. Надела снова.

— Вероника Сергеевна, — сказала она. Мягко. Как говорят с ребёнком, который предложил поджечь дом, чтобы согреться. — «Правду» — это что именно? Что компания без явного согласия пользователей воздействовала на их психику во время сна? Вы понимаете, какая это формулировка для прокуратуры?

— Это и есть правда.

— Нет, — сказала юрист. — Правда в том, что пользователи подписали условия. Пункт четыре-семь. «Персонализированное звуковое сопровождение в период сна, подобранное алгоритмами сервиса». Они согласились. Юридически компания чиста. — Пауза. — Если только компания сама не напишет обратное.

— Они не читали пункт четыре-семь.

— Это их проблема, — сказала Марина Олеговна. — Не наша.

Глеб молчал.

Он сидел во главе стола и смотрел на свои руки. Сложенные. Пальцы переплетены. Костяшки белые.

— Глеб, — сказала Ника.

Он не поднял глаз.

— Глеб. Ты же сам говорил. На первом собрании. «Вот почему мы никогда не будем этого делать».

— Я помню, что я говорил, — сказал Глеб. Тихо.

— Тогда скажи им.

Глеб поднял голову. Посмотрел на неё. Потом на Лаптева. Потом на Марину Олеговну.

— Сколько у нас денег на счёте? — спросил он. Лаптева.

Лаптев помедлил.

— Без застройщика — на два месяца, — сказал он. — С застройщиком — на год. Плюс следующий раунд, который под этот пилот уже практически согласован. — Пауза. — Если мы сейчас напишем «простите, мы воздействовали на вашу психику», раунда не будет. Застройщик подаст на нас за срыв контракта. Пользователи подадут за моральный ущерб. Сорок шесть человек, Глеб. У Даши ипотека. У Тимура мать болеет. У Вероники Сергеевны…

— Не надо про меня, — сказала Ника.

— Есть ещё одно, — сказала она.

Она открыла свой ноутбук. Развернула к столу.

— Ритуал засыпания, — сказала она. — Видео, которое подписчики смотрят перед сном. Девяносто секунд. Позавчера в шесть вечера оно автоматически обновилось до четвёртой версии. — Она нажала на воспроизведение. — Смотрите на окно. Второе слева. Пятый этаж. Шестьдесят первый кадр.

Видео поплыло. Звёзды. Месяц. Силуэт пятиэтажки. Тёплые окна.

Ника остановила.

Увеличила.

Второе окно слева на пятом этаже. За стеклом, в мягком жёлтом свете, — женский силуэт. Едва заметный. Размытый. Две с половиной секунды. Женщина стоит у окна и смотрит наружу. Короткие тёмные волосы. Худое лицо. Острый подбородок.

— «Тёплое присутствие», — сказала Ника. — Хозяйка дома в окне. Добавлено во вторник. Ожидаемый прирост вовлечённости — двенадцать процентов. Согласовано: А. Лаптев.

Она посмотрела на Лаптева.

— Дизайнер, который это делал, — Лиза Ким. Я ей позвонила утром. Она сказала, что нейросети для генерации лица нужен был образец. «Живое, естественное, не модельное». Ей сказали взять кого-нибудь из сотрудников. С сайта. Она взяла первую фотографию в разделе «Команда».

Пауза.

— Я там первая, — сказала Ника. — По алфавиту. Нет. Не по алфавиту. По номеру сотрудника.

Лаптев смотрел на экран.

Улыбки больше не было.

— Я согласовывал концепцию, — сказал он. Ровно. — Не лицо. Я не видел, чьё там лицо.

— Ночью десять тысяч человек увидели это лицо в окне перед сном, — сказала Ника. — Две с половиной секунды. На фоне дома. А потом — три ноты. Ми, до, ля. А потом нейросеть проиграла им мой кошмар. Тот, который мне снился восемьдесят семь раз за два года. — Она смотрела на Лаптева. — Их мозг сделал то, что всегда делает. Соединил. Лицо из окна — и человека у двери. И в четвёртую ночь он повернулся.

Тишина.

— Твой кошмар? — сказал Глеб. Медленно.

Ника повернулась к нему.

— Мой, — сказала она. — Пятиэтажка. Лестница. Тринадцатая квартира. Человек без лица. Колыбельная. Восемьдесят семь записей, Глеб. Под номером пользователя ноль-ноль-ноль-ноль-ноль-один. С весом двадцать. По твоему протоколу от второго апреля двадцать пятого года.

Глеб побелел.

Дальше говорили долго.

Глеб — тихо. Лаптев — уверенно. Марина Олеговна — формулировками. Кравец не говорил ничего: сидел, сложив руки на груди, и смотрел на Нику.

Решили так.

Модуль «Мягкие сны» приостанавливается с сегодняшнего вечера. Официальная причина — «технический сбой звукового сопровождения, вызвавший у части пользователей нежелательные эффекты». Подписчикам — извинения и бесплатный месяц обычной подписки. Видео ритуала — откатить ко второй версии. Без «Тёплого присутствия».

Застройщику — объяснение: пауза на неделю, доработка.

Ника хотела сказать, что «технический сбой» — это ложь.

Она посмотрела на Глеба.

Глеб смотрел на неё. И в его глазах было что-то такое — усталое, испуганное, просящее, — что она промолчала.

— И последнее, — сказал Лаптев. — Вероника Сергеевна.

— Да?

— Ваше лицо сейчас на форуме с двадцатью тысячами участников. Вам пишут незнакомые люди. — Он посмотрел на Кравца. — Игорь Валентинович, сколько?

— Мы зафиксировали девяносто семь сообщений на её личный номер с семи утра, — сказал Кравец. Голос — низкий, без интонаций. — Восемь — с угрозами. Её домашний адрес пока не опубликован. Пока.

— Вот, — сказал Лаптев. — Я предлагаю, чтобы Вероника Сергеевна взяла отпуск. Оплачиваемый. На две недели. Пока всё не уляжется. Для её же безопасности. — Пауза. — И на время отпуска, разумеется, доступ к базе будет приостановлен. Стандартная процедура. Ничего личного.

— Глеб, — сказала Ника.

Глеб молчал. Потом кивнул.

— Это правильно, Ника, — сказал он. — Тебе надо отдохнуть. Я сам тебе позвоню. Вечером.

Она вышла из переговорной последней.

Тимур ждал её у кулера. Сделал вид, что наливает воду.

— Ника, — сказал он. Тихо. Не поворачиваясь.

— Что?

— Фон. Сорок минут. Я его вчера выгрузил к себе. На флешку. Он у меня. — Пауза. — Если тебе понадобится.

Она посмотрела на него.

— Зачем ты это сделал?

Тимур пожал плечами.

— Не знаю, — сказал он. — Звукорежиссёрская привычка. Всегда сохраняй исходник.

Ника собрала сумку. Ноутбук. Зарядку. Кружку с полумесяцем — подарок Глеба на первый день рождения компании.

Когда она шла к лифту, Даша догнала её. Обняла. Молча. Крепко. Пахнущая апельсином и растворимым кофе.

— Я никому не скажу, где ты живёшь, — прошептала Даша ей в ухо. — Никому. Даже если будут пытать.

— Спасибо, Даш.

Лифт открылся.

Ника вошла. Повернулась. Двери начали закрываться.

В щели между дверями, в последнюю секунду, она увидела стеклянную стену кабинета Лаптева. Он стоял у окна. С телефоном у уха. А рядом с ним — Кравец. Лаптев что-то говорил. Кравец кивал.

* * *

Этого Ника не слышала.

Это ей рассказал Тимур, много позже. Он стоял у кулера рядом со стеклянной стеной, а стена была не такой толстой, как думал Лаптев.

— Её записи, — сказал Лаптев. — Тестовые. Шестьсот штук. Из основной базы — убрать. В архив, в холодное хранилище, под замок. Если кто-то будет проверять, откуда фон, — его не должно быть видно. Понял?

— Понял.

— И проверь журнал выгрузок. Что она успела скачать к себе. За последние сутки.

— Если успела?

Лаптев помолчал.

— Тогда выясни, — сказал он, — куда она с этим пойдёт.

Глава 7. Форум

Кудрово. Четверг, 11 ноября 2027 года

«Уважаемые пользователи! Из-за технического сбоя в работе звукового сопровождения режим "Мягкие сны" временно приостановлен. Приносим извинения за доставленные неудобства. В качестве компенсации всем подписчикам начислен бесплатный месяц. Команда "Сонниса" заботится о вашем сне».

Уведомление приложения «Соннис», 10 ноября 2027 года, 19:00.

Тема на форуме «Кудрово сегодня» к утру четверга разрослась до четырёх тысяч сообщений, и модератор разбил её на шесть.

«Кто ещё видел дом? (часть 1–4, архив)».

«Дом на Пионерской: история, фото, воспоминания старожилов».

«СОННИС: что они с нами делают? (юридическая помощь, коллективный иск)».

«Как не спать / как спать без снов (советы)».

«Женщина у двери: кто она?»

И шестая — без названия. Только три цифры.

«13».

Ника читала с утра.

Сидела на полу в комнате, спиной к дивану, с ноутбуком на коленях. Шторы задёрнуты. Телефон выключен — она выключила его в шесть утра, когда пришло двести тридцатое сообщение. Кофе в кружке с полумесяцем давно остыл.

Она знала, что не надо читать. Любой психолог сказал бы: не надо. Закрой. Выйди на улицу. Позвони маме.

Она читала. Она была аналитиком. Она не умела не смотреть на данные.

В теме «Как не спать» обменивались рецептами. Кофе. Энергетики. Холодный душ каждые два часа. Кто-то советовал таблетки от давления, кто-то — снотворное «чтобы спать без снов», кто-то ругался, что снотворное как раз и даёт самые яркие сны. Женщина из Янино писала, что третьи сутки не спит, потому что боится, и что у неё начали трястись руки. Ей советовали обратиться к врачу. Она отвечала, что врач сказал — пройдёт само.

В теме про иск было двести человек. Кто-то собирал подписи. Кто-то нашёл юриста. Кто-то выложил пункт четыре-семь из условий подписки — крупно, с красными стрелками. «Персонализированное звуковое сопровождение в период сна». Под ним — три сотни ответов, от «я это подписывал???» до «в суд их всех».

Ника читала и думала: Марина Олеговна была права. Они подписали. Юридически компания чиста.

И думала: Марина Олеговна была неправа. Совсем.

В теме про дом было тише.

Туда пришли старожилы. Не много — человек двадцать. Те, кто жил в старом Кудрове до того, как его снесли и застроили. Они выкладывали фотографии. Старые, отсканированные, с коричневыми пятнами. Пятиэтажка зимой. Пятиэтажка летом, с бельём на верёвках. Дети на санках на берегу Оккервиля. Свадьба у второго подъезда — невеста в фате и в валенках.

Ника смотрела на эти фотографии и чувствовала, как что-то внутри неё сжимается. Медленно. Как кулак.

Ничего не узнавала.

И всё узнавала.

В теме «Женщина у двери» обсуждали её.

Не только её. Там было много версий. Женщина — призрак, погибший в доме. Женщина — ведьма, наславшая сон. Женщина — актриса из рекламы. Женщина — сама нейросеть, «лицо искусственного интеллекта». Женщина — вообще не женщина, а «символ», как писал кто-то, начитавшийся сонников.

Но больше всего ответов было под одним сообщением. От «Правда_есть». Того самого, который нашёл её фотографию.

«Её зовут Вероника Ермолаева. Работает в Соннисе с самого начала. Ведущий аналитик. Имеет доступ ко всем нашим снам. Ко всему, что мы им рассказывали. Два года. Вопрос: почему именно её лицо? Совпадение? Не думаю. Думаю, она что-то знает про этот дом. Думаю, она там была».

Под ним — пятьсот ответов.

«Ведьма».

«Надо найти, где она живёт».

«Она в Кудрове, я её видел в "Перекрёстке" на Европейском».

«Не надо травли, люди, она тоже человек».

«Человек?? Она нам в головы залезла!!!»

«Кто-нибудь знает её адрес?»

Ника закрыла ноутбук.

Посидела в тишине.

За окном — серый день. Дождь со снегом. Где-то внизу, девятнадцатью этажами ниже, сигналила машина.

Она встала. Подошла к двери. Проверила замок. Закрыто. На два оборота. Посмотрела в глазок. Пустая площадка. Лифт. Мусоропровод. Дверь соседей напротив.

Чужие двери.

Она вернулась в комнату.

В шестой теме — «13» — было меньше всего сообщений. Но они были другими.

Там писали те, кто продолжал видеть сон.

Ника сначала не поняла. «Мягкие сны» приостановили вчера вечером. Модуль выключен. Три ноты больше не звучат. Фон не играет. Ночь на одиннадцатое была первой ночью тишины.

А в теме «13» к утру было сто сорок сообщений.

«Модуль выключили, а мне всё равно снилось».

«Подтверждаю. Телефон вообще в другой комнате был. Снилось».

«Только короче. Только лестница и дверь. Он стоял спиной. Как в первый раз».

«У меня тоже. Как будто начал сначала».

«А у меня — нет. Мне дальше снилось. На четвёртом этаже что-то лежит. На ступеньках. Белое. Я не видела что. Я проснулась».

Ника перечитала последнее сообщение.

Три раза.

«На четвёртом этаже что-то лежит. На ступеньках. Белое».

Ей стало холодно. Резко. Как будто открыли окно.

Этого не было в её записях.

Она точно помнила — она проверяла вчера. В восьмидесяти семи записях не было ни одной про четвёртый этаж. Ни одной про что-то белое на ступеньках.

Тогда откуда?

Она запустила поиск снова. Не по форуму — по собственной памяти.

Закрыла глаза. Попробовала представить. Лестница. Зелёные перила. Окно на площадке. Алоэ в банке. Девять ступенек вниз. Поворот. Четвёртый этаж.

На ступеньках…

Ничего.

Туман.

Белый туман. Как будто кто-то поставил заслонку. Чем сильнее она пыталась туда посмотреть, тем плотнее становилась заслонка.

Она открыла глаза.

Руки дрожали.

Нужен был кто-то, кто знает.

Не Глеб. Глеб был программистом, а не врачом, хоть и восемь лет проработал в лаборатории сна. Глеб так и не позвонил вчера вечером, хотя обещал.

Ника открыла поиск. Набрала: «целевая реактивация памяти Петербург исследования».

Статьи. Научные. На английском, на русском. Несколько лабораторий. Одна фамилия повторялась чаще других. В русских статьях — почти в каждой. Соавтор, научный руководитель, автор обзора.

«В. И. Ланина. Лаборатория сна и сновидений. Санкт-Петербург».

Ника нашла сайт лаборатории. Маленький, старомодный, с серым фоном и фотографией кирпичного особняка. Петроградская сторона, улица Рентгена. Список сотрудников. Ланина Вера Игнатьевна, доктор медицинских наук, профессор, заведующая. Фотография: пожилая женщина с короткими седыми волосами, в очках на цепочке, с внимательным, чуть насмешливым взглядом.

Внизу страницы — ссылка. «Подписанты открытого письма 2021 года о недопустимости рекламы во сне».

Ника нажала.

Сорок фамилий. Из разных стран. Русская — одна.

Ланина В. И.

Ника включила телефон.

Двести шестьдесят сообщений. Сорок пропущенных звонков. Она не стала смотреть. Нашла на сайте лаборатории номер. Набрала.

Длинные гудки. Потом — женский голос. Сухой. Быстрый.

— Лаборатория сна. Слушаю.

— Здравствуйте. Мне нужна Вера Игнатьевна Ланина.

— Слушаю, — повторил голос. Тот же.

Ника помолчала.

— Меня зовут Вероника Ермолаева, — сказала она. — Я работаю… работала… в компании «Соннис». Аналитиком. Вы, наверное, слышали, что сейчас происходит в Кудрове.

Пауза в трубке. Короткая.

— Слышала, — сказал голос. — Мне вчера звонили из двух газет. Спрашивали, возможно ли, чтобы десять тысяч человек видели один сон. Я сказала — нет. Невозможно. — Пауза. — А потом посмотрела их форум. И теперь думаю, что поторопилась.

— Вера Игнатьевна, — сказала Ника. — Это мой сон.

Тишина.

Долгая.

— Приезжайте, — сказала Ланина. — Завтра. В десять. Рентгена, пять. Позвоните снизу, я спущусь. — Пауза. — И, Вероника. Возьмите всё, что у вас есть. Все записи. Всё.

* * *

Глеб позвонил в одиннадцать вечера.

Ника уже лежала. Не спала. Смотрела в потолок.

— Ника. — Голос глухой. Как будто он сидел в машине с закрытыми окнами. — Прости. Я обещал вчера.

— Ничего.

— Нет. Чего. — Пауза. — Я не позвонил вчера, потому что сидел и слушал твои записи. Всю ночь. И сегодня весь день. Я… — Он замолчал.

Ника ждала.

— Двенадцатое сентября, — сказал Глеб. — Ты спрашивала. Слышал ли я. — Долгая пауза. — Слышал, Ника. В тот же день. Я тогда ещё слушал некоторые. Выборочно. Я услышал, как ты говоришь «Глеб, можно его как-нибудь убрать». Я подумал… — Голос сорвался. Выровнялся. — Я подумал — это просто кошмар. У всех бывают. Я подумал — поговорю с тобой. Спрошу. Может, тебе к врачу. И не поговорил. Был выпуск приложения. Были инвесторы. Я забыл.

Ника молчала.

— А весной, — сказал Глеб, — когда мы обучали внутреннюю модель, я поставил твоим данным вес двадцать. Потому что они были лучшие. Самые подробные. Самые яркие. — Пауза. — Я не подумал, почему они такие яркие.

— Почему, Глеб?

Он долго не отвечал.

— Потому что это не просто сон, — сказал он наконец. — Обычные сны так не повторяются. Восемьдесят семь раз. С одними и теми же деталями. С одними и теми же словами. Так повторяется только одно. — Пауза. — То, что было на самом деле.

Ника лежала и смотрела в потолок.

— Ника, — сказал Глеб. — Ты знаешь этот дом?

— Нет, — сказала она.

И впервые за всю эту неделю — не была уверена, что это правда.

Глава 8. Горячая линия

Кудрово, Европейский проспект, 7-й этаж. Пятница, 12 ноября 2027 года, вечер

«Служба поддержки "Сонниса". Ваш звонок очень важен для нас. Время ожидания — более сорока минут. Вы можете оставить сообщение после сигнала или написать нам в приложении».

Автоответчик горячей линии, 12 ноября 2027 года.

Даша Ковальчук осталась в офисе на ночь не потому, что её попросили.

Её никто не просил. Наоборот. В шесть вечера Лаптев прошёл мимо её стола и сказал — Дарья, идите домой, звонки после девяти переводятся на автоответчик, это нормально. Она сказала — да, Арсений Владимирович. И не пошла.

Потому что автоответчик говорил «время ожидания — более сорока минут». А люди ждали. По сорок минут. По часу. Она видела на экране: очередь. Сто двенадцать человек в очереди в семь вечера. Сто сорок — в восемь.

Сто сорок человек сидели где-то в Кудрове, в Мурине, во Всеволожске с телефоном у уха и слушали музыку ожидания. Ту самую. Тимурову. Шум дождя и тихое пианино.

Даша сидела и смотрела на этот счётчик.

Потом надела гарнитуру.

Служба поддержки «Сонниса» состояла из пяти человек. Днём. Ночью — ни одного. Никогда не было нужно. Люди не звонят в приложение для снов по ночам. Ночью люди спят.

Раньше спали.

В девять ушла последняя из Дашиных девочек — Полина, двадцать два года, студентка, которая работала на полставки и плакала в туалете после каждого третьего звонка. Даша её отпустила. Сказала — иди, Поль. Я посижу.

Зал опустел. Сорок шесть столов. Свет — только над её столом. Мониторы спят. Монстеры в кадках — чёрными силуэтами. Логотип на стене — белый полумесяц. «Ваши сны — ваши».

Даша нажала «принять вызов».

— Алло? Алло, это «Соннис»? Это живой человек?

Женщина. Немолодая. Голос — испуганный, сиплый.

— Живой, — сказала Даша. — Меня зовут Дарья. Я вас слушаю.

— Господи. Я сорок минут… Я думала, никто не ответит. — Пауза. Всхлип. — Девушка, у меня мама. Восемьдесят два года. Ей внук поставил ваши сны. Она третью ночь не спит. Сидит на кухне. Говорит — боюсь закрыть глаза, там лестница. Давление двести. Я ей скорую вызывала вчера. — Пауза. — Как это отключить? Насовсем? Я не понимаю, где кнопка.

Даша объяснила. Медленно. По шагам. Открыть приложение. Нажать на значок в углу. «Настройки». «Мягкие сны». «Отключить». Потом — удалить приложение совсем. Удерживать палец на значке.

— А сниться перестанет?

Даша помолчала.

Она не знала. Никто не знал. Режим остановили позавчера вечером, а форум «13» к утру вырос на сто сорок сообщений. Без звука. Само.

— Должно перестать, — сказала она. — Постепенно.

Это была неправда. Или не совсем правда. Даша не знала.

— Спасибо, — сказала женщина. — Спасибо, девушка. Вы первая, кто со мной по-человечески.

Отбой.

Следующий.

* * *

К одиннадцати Даша приняла сорок семь звонков.

Она записывала. Не в систему — в тетрадку. Обычную, школьную, в клетку, с котом на обложке. Почему-то ей показалось важным — записывать от руки. Имя. Возраст. Что снится. Что случилось.

«Анна, 34, Мурино. Муж ходит во сне. Нашла его на балконе в три часа. Открыл окно».

«Пётр, 61, Кудрово. Не спит четыре ночи. Боится. Работает водителем автобуса. Спросила — вы сегодня за рулём? Сказал — да, в шесть утра. Попросила — не надо. Сказал — а кто за меня пойдёт?»

«Света, 19, Янино. Беременна, 30 недель. Ребёнок толкается каждую ночь в 4:12. Каждую. Врач говорит — совпадение».

«Мальчик, лет 10, имя не сказал. Звонил с бабушкиного телефона. Бабушка спит, а он боится её будить, потому что во сне она кричит. Спросил — это бабушка теперь всегда так будет? Сказала — нет. Он сказал — вы врёте, у вас голос врёт».

Даша остановилась на этой строчке.

Перечитала.

«У вас голос врёт».

Она отложила ручку. Посидела.

Сняла гарнитуру. Пошла к кулеру. Налила воды. Выпила. Налила ещё.

Вернулась.

Очередь — девяносто три человека.

* * *

В одиннадцать сорок звонок был другой.

Женщина. Молодая. Голос — тихий, ровный. Слишком ровный. Как у человека, который держится из последних сил.

— Здравствуйте. Меня зовут Ирина. Ирина Мельник. Я из Кудрова. — Пауза. — Мне не нужно ничего отключать. Я уже. Муж удалил. Мне нужно спросить.

— Спрашивайте, — сказала Даша.

— Там, во сне. Под кроватью. — Пауза. — Там ребёнок?

Даша молчала.

— Мне кажется, там ребёнок, — сказала Ирина. — Девочка. Я её не вижу. Я слышу, как она поёт. — Голос дрогнул и выровнялся. — У меня дочь. Соне четыре месяца. Я каждую ночь просыпаюсь и бегу к кроватке. Каждую. Проверяю, дышит ли. — Пауза. — Мне надо знать. Это была настоящая девочка? С ней что-то случилось? Она… она живая?

Даша сжала ручку.

Она знала. С понедельника. С тех пор, как Ника сказала на совещании: «Мой. Мой кошмар». С тех пор, как Даша сидела дома и смотрела на её фотографию на форуме рядом с карандашным рисунком.

Она знала, кто была девочка.

— Живая, — сказала Даша. — Она живая, Ирина. Она выросла.

Тишина в трубке. Долгая.

— Вы правда знаете?

— Правда.

— Откуда?

Даша посмотрела на пустой стол Ники. Через зал. Чистый. Кружки с полумесяцем на нём не было — Ника забрала.

— Я с ней работаю, — сказала Даша. — Работала. Она… она хороший человек, Ирина. Ей самой страшно. Больше, чем нам.

Ирина помолчала.

— Спасибо, — сказала она наконец. Голос — уже не ровный. Живой. — Вы не представляете… Спасибо. — Пауза. — Можно я ещё спрошу?

— Спрашивайте.

— А кто тогда… кто тогда тот, без лица? Если девочка живая. Если её не… — Она не договорила.

Даша подумала.

— Не знаю, — сказала она. Честно. — Пока не знаю. Но я думаю… — Она запнулась. — Я думаю, если девочка живая — значит, кто-то её оттуда вытащил.

Ирина молчала.

— Спасибо, Дарья, — сказала она. — Я пойду. Соня проснулась.

Отбой.

Даша сидела и смотрела в тёмный монитор.

Потом взяла тетрадку. Записала:

«Ирина, 29, Кудрово. Дочь 4 мес. Спросила — живая ли девочка. Сказала — живая. Это правда».

И подчеркнула последнее слово. Два раза.

Без пяти двенадцать в зал вошёл Кравец.

Даша услышала лифт. Звякнул. Двери открылись. Шаги. Тяжёлые. Ровные. По ковролину.

Она не обернулась. Сидела в гарнитуре. Слушала очередного — старик из Всеволожска, бывший военный, говорил медленно, обстоятельно, по-военному: время сна, время пробуждения, симптомы.

Шаги остановились у неё за спиной.

Даша закончила разговор. Сняла гарнитуру. Обернулась.

Кравец стоял в двух шагах. В тёмной куртке. Руки в карманах. Смотрел на неё. Сверху. Без выражения.

— Ковальчук, — сказал он. — Поздно сидите.

— Люди звонят, Игорь Валентинович.

— Звонки после девяти идут на автоответчик.

— Я знаю, — сказала Даша. — Я отключила автоответчик. Сама. Под свою ответственность.

Кравец посмотрел на её экран. На очередь. Восемьдесят один человек.

Потом — на тетрадку с котом.

— Что пишете?

— Звонки, — сказала Даша. — Для себя.

Кравец протянул руку.

Даша накрыла тетрадку ладонью.

Они смотрели друг на друга.

Кравец не убрал руку. Даша не убрала ладонь.

— Это служебная информация, — сказал Кравец. Ровно. — Данные пользователей. Их нельзя записывать на бумагу и уносить. Это нарушение.

— Тут нет данных, — сказала Даша. — Тут имена. Возраст. Что снится. — Пауза. — Тут люди, Игорь Валентинович.

Кравец помолчал. Убрал руку. Сунул обратно в карман.

— Я не за этим, — сказал он. — Мне нужен номер Ермолаевой. Личный. Новый. И адрес, если знаете.

— Зачем?

— Для её безопасности, — сказал Кравец. — Ей угрожают. На форуме. Компания должна знать, где находится сотрудница, которой угрожают. Это моя работа.

Даша смотрела на него.

Она вспомнила — Ника говорила. На совещании. Кравец сказал тогда: «Её домашний адрес пока не опубликован. Пока». Даша тогда подумала — какое странное слово. «Пока».

— Не знаю, — сказала Даша.

— Вы с ней дружите.

— Дружу. — Даша пожала плечами. — Она мне не сказала. Сказала — никому не скажу, даже тебе. Чтобы ты не врала, если спросят.

Кравец смотрел на неё долго. Очень долго. Даша выдержала. Не моргнула. Она сама не знала, откуда это в ней. Она боялась Кравца три года. Обходила его в коридоре. Опускала глаза в лифте.

— Хорошо, — сказал Кравец наконец. — Если узнаете — сообщите. Мне. Лично.

— Конечно, Игорь Валентинович.

Он ушёл. К лифту. Шаги — ровные.

Двери звякнули. Закрылись.

Даша сидела неподвижно минуту.

Потом выдохнула. Руки тряслись. Она прижала их к столу. Ладонями.

Номер Ники она знала. Ника дала его сегодня утром. Новый — купила симку в переходе. Про адрес Ника сказала: «Если придётся съехать — я тебе скажу куда. Но ты не спрашивай». Даша не спрашивала. Не хотела знать. Чтобы не врать, если спросят.

А теперь — соврала. Первый раз в жизни. Начальнику безопасности.

И почему-то ей не было стыдно.

* * *

В двенадцать сорок Даша зашла в систему кадров.

Не специально. Ей нужно было проверить, как зовут ту студентку, что звонила в десять — Даша не расслышала фамилию, а студентка сказала, что работала у них летом стажёром. Даша открыла раздел «Сотрудники». Пролистала.

И увидела вверху, в углу экрана, маленький значок. Журнал доступа. Кто и когда последний раз открывал карточки.

Она открыла. Сама не зная зачем.

«Ермолаева В. С. Личная карточка. Просмотр: 23:42, 12.11.2027. Пользователь: i.kravets. Раздел: адрес регистрации, адрес проживания, контактный телефон».

Даша смотрела на эту строчку.

Двадцать три сорок две. За пятнадцать минут до того, как Кравец подошёл к ней.

Он уже знал адрес. Её старый. На Европейском. Который был в карточке.

Он пришёл не за адресом. Он пришёл за новым.

Даша взяла телефон. Сфотографировала экран.

Потом взяла тетрадку с котом. Открыла на последней странице. Записала. От руки. Мелко.

«12.11, 23:42. Кравец смотрел Никин адрес в кадрах. Потом пришёл спрашивать новый. Я сказала — не знаю».

Закрыла тетрадку. Положила в сумку. На самое дно.

Надела гарнитуру.

Очередь — семьдесят четыре человека.

Нажала «принять вызов».

— Служба поддержки «Сонниса». Меня зовут Дарья. Я вас слушаю.

Она просидела до шести утра.

Двести одиннадцать звонков. Тетрадка с котом кончилась в четыре — она продолжила на обороте распечаток.

В четыре двенадцать очередь замерла.

Даша видела: на экране счётчик звонков стоял на месте — тридцать два человека. А потом, за минуту, — шестьдесят. Девяносто. Сто сорок.

Люди просыпались. В одну и ту же минуту. И звонили.

Она отвечала до шести.

В шесть пришла Полина. Увидела Дашу за столом — в гарнитуре, с красными глазами, с пустыми стаканчиками из-под кофе вокруг клавиатуры.

— Даш, — сказала Полина. — Ты что, всю ночь?

— Всю ночь, — сказала Даша.

— Зачем?

Даша сняла гарнитуру. Посмотрела на Полину.

— Мальчик позвонил, — сказала она. — Лет десяти. Сказал — у вас голос врёт. — Пауза. — Я хотела, чтобы хоть кто-то ночью ответил им не автоответчиком.

Полина ничего не сказала.

Села рядом. Надела свою гарнитуру.

Нажала «принять вызов».

Глава 9. Вера Игнатьевна

Петроградская сторона, улица Рентгена. Пятница, 12 ноября 2027 года

«Мы, нижеподписавшиеся исследователи сна, считаем своим долгом предупредить: технологии, позволяющие влиять на содержание сновидений, существуют и быстро развиваются. Сон — единственное состояние, в котором человек не может ни согласиться, ни отказаться. Мы призываем законодателей защитить его прежде, чем это сделают рекламодатели».

Из открытого письма учёных, 2021 год. Пересказ.

Особняк на улице Рентгена был старым, красного кирпича, с высокими окнами и чугунным крыльцом. Когда-то здесь жил какой-то профессор, потом была поликлиника, потом — склад, а с девяностых — лаборатория. Табличка у двери была маленькая, медная, потемневшая: «Лаборатория сна и сновидений».

Ника стояла на крыльце без пяти десять.

Рядом стоял Тимур. В куртке, застёгнутой до подбородка. С рюкзаком на плече. Он позвонил ей вчера в полночь, после Глеба. Сказал: «Если ты едешь к кому-то, кто в этом понимает, — возьми меня. И фон. Я единственный, кто его слышал целиком».

Она не стала спорить.

Вера Игнатьевна спустилась сама.

Маленькая. Сухая. В сером шерстяном платье и вязаном жилете. Очки на цепочке. Короткие седые волосы, торчащие в разные стороны, как будто она только что ерошила их рукой. На вид — лет семьдесят. Глаза — светлые, быстрые, насмешливые.

Она посмотрела на Нику. Долго. Внимательно.

— Похожа, — сказала она.

— На кого?

— На рисунок. С форума. — Пауза. — Девочка хорошо рисует. Ей бы в художественную школу.

Потом посмотрела на Тимура.

— А вы?

— Тимур Сабиров. Звукорежиссёр. Я делал звуки для «Мягких снов».

Ланина подняла бровь.

— Звукорежиссёр, — повторила она. — Тот самый. Ну что ж. — Она отступила от двери. — Заходите оба. Чай будет. Печенья не будет — студенты съели.

Её кабинет был на втором этаже. Высокий потолок с лепниной. Книжные шкафы до потолка. Старый дубовый стол, заваленный бумагами. На подоконнике — герань. На стене — большая схема, нарисованная от руки: человеческий мозг в разрезе, стрелки, подписи разными цветами.

И в углу — кровать. Узкая. Больничная. С белым бельём. Рядом — стойка с приборами. Мониторы. Провода. Повязка на подушке — точно такая, какую Ника носила два года. Только новее.

— Здесь мы спим, — сказала Ланина, проследив её взгляд. — То есть не мы. Добровольцы. Студенты, в основном. За зачёт.

Она налила чай из термоса в три разные кружки. Села за стол. Сложила руки.

— Рассказывайте, — сказала она. — С самого начала. Не торопитесь. И не врите — я сорок лет слушаю, как люди рассказывают сны. Я слышу, когда врут.

Ника рассказала.

Всё. Повязка. Шестьсот сорок ночей. Восемьдесят семь записей. Вес двадцать. «Мягкие сны». Три ноты. Лицо в окне. Четвёртая ночь. Форум. Четвёртый этаж.

Тимур рассказал свою часть. Про фон. Про шаги, которых он не записывал. Про голос, который поёт.

Ланина слушала. Не перебивала. Иногда что-то записывала — в толстую тетрадь в клетку, мелким почерком, карандашом.

Когда они закончили, она долго молчала.

Потом сказала:

— Давайте послушаем.

Тимур подключил флешку к её компьютеру. Старому, с выпуклым монитором. Включил колонки.

Сорок минут.

Они слушали молча. Все трое. Ланина — с закрытыми глазами, откинувшись в кресле. Тимур — глядя в стол. Ника — глядя в окно, на мокрую крышу соседнего дома.

Шаги. Шаркающие. Медленные. Вниз — затихают.

Тишина. Долгая.

Скрип двери на пружине.

Потрескивание. Далёкое. Ровное. Нарастающее.

Тяжёлое дыхание. Со свистом. Близко.

И в самом конце — голос. Старый. Низкий. Тихий.

«Баю-баюшки-баю…»

Одна строчка. Снова. Снова. Снова.

На тридцать седьмой минуте Ника поняла, что плачет.

Не всхлипывая. Не громко. Слёзы просто текли по лицу, и она не могла их остановить, и не понимала, откуда они.

Ланина открыла глаза. Посмотрела на неё. Ничего не сказала. Подвинула к ней через стол коробку с бумажными салфетками.

Когда запись кончилась, Ланина встала. Подошла к схеме на стене. Взяла указку — настоящую, деревянную, школьную.

— Я вам сейчас прочитаю лекцию, — сказала она. — Короткую. Потому что без неё вы не поймёте, что произошло. А понять вам надо. Обоим.

Она ткнула указкой в середину мозга.

— Гиппокамп. Здесь днём записывается всё, что с нами происходит. Как черновик. Ночью, во сне, мозг переписывает черновик в чистовик. — Указка поползла к коре. — Сюда. В долгую память. Это называется закрепление. Консолидация. Мозг перебирает то, что было, и решает, что оставить, а что выбросить.

Указка вернулась к гиппокампу.

— Двадцать лет назад, — сказала Ланина, — мои коллеги — и я в том числе, в скромной роли — поставили простой опыт. Днём человек учит что-то и при этом слышит звук. Скажем, запах розы и щелчок. Ночью, во сне, мы ему тихонько, чтобы не разбудить, проигрываем тот же щелчок. И утром он помнит выученное лучше. Значительно лучше. Звук ночью будит память. Именно ту, с которой был связан. Мы это называем целевой реактивацией.

— Как три ноты, — сказал Тимур.

— Как ваши три ноты, — согласилась Ланина. — Вечером человек смотрит на дом и слышит ми-до-ля. Ночью — снова ми-до-ля. Мозг поднимает картинку дома. Это работает. Это совершенно понятно. — Она повернулась к ним. — Непонятно другое.

— Почему они видят не просто дом, — сказала Ланина. — А ваш дом, Вероника. С вашими перилами. С вашим алоэ. С вашим человеком без лица.

Она положила указку.

— Звук не передаёт картинок, — сказала она. — Не передаёт слов. Не передаёт лиц. Звук — это просто колебания воздуха. Шаги — это шаги. Дверь — это дверь. Каждый спящий достраивает из них что-то своё. Из своей памяти. Обычно — из своего детства. — Она посмотрела на Тимура. — Если бы вы, молодой человек, проиграли десяти тысячам людей шаги по лестнице, вы получили бы десять тысяч разных лестниц.

— Но они видят одну, — сказала Ника.

— Но они видят одну, — повторила Ланина. — Почти одну. С вариациями. С разными словами. Но — одну. — Она села. — И вот это меня беспокоит, Вероника. Это мне не нравится.

— Как работала ваша нейросеть? — спросила она Тимура.

Тимур объяснил. Как мог. Модель училась на отчётах и на данных повязок. Подбирала звук, который вызовет нужный сон.

— На данных повязок, — повторила Ланина. — Электрическая активность мозга во сне. Ночь за ночью. — Она посмотрела на Нику. — Шестьсот сорок ночей.

— Да.

— И вес двадцать.

— Да.

Ланина помолчала.

— Вероника, — сказала она. — Сколько времени вы говорили каждое утро? Когда наговаривали сон?

— Две-три минуты. Иногда пять.

— А сколько длится сон? Фаза быстрого сна, в которой снятся сны?

Ника подумала.

— Двадцать минут. Полчаса. К утру — дольше.

— За ночь — полтора-два часа, — кивнула Ланина. — Полтора часа сновидений. Пять минут рассказа. — Пауза. — Вы рассказывали одну двадцатую. А повязка записывала всё.

Она встала. Подошла к окну. Посмотрела на мокрую крышу.

— Ваша нейросеть не слушала ваших рассказов, Вероника, — сказала она. Не оборачиваясь. — Точнее — слушала. Но не только. Она смотрела, что у вас в мозгу, пока вы видите сон. Час за часом. И сопоставляла. Вот вы рассказали «лестница» — а вот что в эти минуты делали ваши зрительные области. Вот вы рассказали «пели» — а вот что делала слуховая кора. Вот вы проснулись с криком — а вот что было за минуту до этого. — Она обернулась. — Шестьсот сорок ночей. Она выучила не ваши слова. Она выучила ваш сон. Целиком. Изнутри. В том числе то, о чём вы никогда не рассказывали.

— Потому что не помнила, — сказала Ника.

— Потому что не помнили, — согласилась Ланина. — Или потому что просыпались раньше. Или потому что не могли найти слов. — Пауза. — А потом она сделала звук. Не просто шаги. Ваши шаги. Шаги, которые ваш мозг слышал во сне. Ту дверь, которая скрипела в вашем сне. То дыхание. Тот голос. — Она помолчала. — Звук, который будит не просто какую-то память. Который будит вашу. В чужих головах.

Тишина.

Тимур сидел, опустив голову.

— Значит, — сказала Ника медленно, — четвёртый этаж. Что-то белое на ступеньках. Этого нет в моих записях. Но это есть в моём сне.

— Это есть в вашем сне, — сказала Ланина. — Вы этого не рассказывали. Может быть, ни разу не досмотрели до этого места. Или досмотрели — и забыли через секунду, потому что не захотели помнить. Мозг умеет так делать. — Пауза. — Но повязка видела. И модель видела. И теперь видят они.

— Почему сон продолжается? — спросил Тимур. — Модуль выключили. Звук не играет. А им всё равно снится.

Ланина посмотрела на него. Долго.

— Потому что вы его закрепили, молодой человек, — сказала она. Без злости. Устало. — Четыре ночи подряд. Целевой реактивацией. Самым сильным методом, который у нас есть. Вы переписали этот сон из черновика в чистовик. В их долгую память. Он теперь не ваш. Он — их. Он будет к ним возвращаться. Без звука. Сам.

— Сколько?

Ланина пожала плечами.

— Не знаю. Может, неделю. Может, годами. Как настоящее воспоминание. — Она помолчала. — Настоящие страшные воспоминания возвращаются, пока их не досмотрят до конца. Это вы, наверное, и сами знаете.

Ланина села обратно за стол. Сняла очки. Потёрла переносицу.

— Вероника, — сказала она. — Теперь я задам вам вопрос. Самый главный. Не торопитесь.

Ника ждала.

— Сколько вам было лет, когда вам впервые приснился этот дом?

— Не знаю. Я не помню, когда впервые.

— Хорошо. Тогда другой вопрос. — Ланина посмотрела на неё. — Что вы помните из детства? До восьми лет?

Ника открыла рот.

Закрыла.

— Ничего, — сказала она.

— Совсем?

— Совсем. Мама говорит, я много болела. Врачи говорили — так бывает. Норма.

— Бывает, — сказала Ланина. — У некоторых. Первые воспоминания в шесть, в семь. Иногда в восемь. — Пауза. — А иногда — не норма. Иногда мозг закрывает дверь, потому что за ней то, что ребёнок не может вынести. Это называется диссоциативная амнезия. Память не стирается. Она просто запирается. На ключ. — Ланина надела очки. — А ключ остаётся у сна.

Ника сидела неподвижно.

— Вы думаете, — сказала она, — я была в этом доме.

— Я думаю, — сказала Ланина, — что так подробно, так одинаково, так долго человеку снится только то, где он был. — Пауза. — Восемьдесят семь раз, Вероника. С теми же перилами. С тем же алоэ. Это не фантазия. Это не символ. Это — место.

— Тогда почему я не помню?

— Не знаю, — сказала Ланина. — Это знаете вы. Где-то там, за дверью. — Она помолчала. — И ещё, может быть, кто-то, кто был с вами тогда. Кто-то, кто вас растил. — Пауза. — Ваша мама жива?

— Жива. Во Всеволожске.

— Поезжайте к маме, Вероника, — сказала Ланина. Тихо. Почти ласково. — Спросите её про дом на Пионерской улице. И смотрите не на то, что она скажет. Смотрите на её руки.

* * *

Уже в дверях, провожая их, Ланина остановила Тимура. Взяла его за рукав.

— Молодой человек, — сказала она. — Ваш модуль. Его могут включить снова?

Тимур посмотрел на Нику. Потом на неё.

— Технически — за пять минут, — сказал он. — Одной кнопкой. Это решает не Глеб. Это решает Лаптев.

Ланина кивнула. Медленно.

— Тогда слушайте, — сказала она. — Оба. Пока сон идёт без звука — он идёт медленно. Он будет возвращаться, кружить, повторяться. Как у Вероники два года. Это мучительно, но не смертельно. — Пауза. — А если звук включат снова — сон пойдёт вперёд. К концу. Быстро. За несколько ночей. У десяти тысяч человек.

— И что в конце? — спросил Тимур.

Ланина посмотрела на Нику.

— Я не знаю, что в конце, — сказала она. — Но если там то, что я думаю, — у меня в группе риска все, кому за семьдесят, все сердечники и все беременные. Страшный сон, досмотренный до конца, поднимает давление так же, как настоящий страх. Иногда сильнее. — Она помолчала. — Я сорок лет видела, как люди просыпаются от кошмаров. Я однажды видела, как не проснулся один.

Глава 10. Мама

Всеволожск. Суббота, 13 ноября 2027 года

«Запись № 4 140 553. 03:02. Мужчина, 67 лет. Голосом: без модуля снится. Сам. Я телефон выключил совсем, батарейку вынул. Всё равно. Только теперь я не на лестнице. Я внизу, у подъезда. Снег. Темно. И из подъезда дым. И я стою и знаю, что там наверху дети. А я ничего не могу сделать. Мне шестьдесят семь лет, я тридцать лет на заводе отработал, я в жизни ничего не боялся. Что это за сон такой? Это чей сон?»

Приложение «Соннис». Раздел «Мои сны».

Мама жила во Всеволожске на улице Заводской, в девятиэтажке из серых панелей, на шестом этаже.

Ника ехала туда на электричке. Тридцать минут от Ладожского вокзала. Она не стала брать такси — в такси водитель мог её узнать. За последние два дня её лицо показали по областному телевидению, в выпуске новостей: «Загадочные сны жителей Кудрова: что скрывает приложение?» Без имени. Только фотография с сайта. Размытая. Но узнаваемая.

В электричке она сидела у окна, в капюшоне, в больших очках, которые купила вчера в переходе. Смотрела на мелькающие за стеклом станции. Ржевка. Бернгардовка. Хапо-Ое. Голые берёзы. Мокрые платформы. Серое небо.

Напротив сидела женщина лет пятидесяти с сумкой на колёсиках. Смотрела в телефон. На экране — форум. «Кудрово сегодня». Тема «13».

Ника отвернулась к окну.

* * *

Мама открыла дверь до того, как Ника позвонила.

Стояла на пороге. Маленькая, полная, в домашнем халате в синий цветочек и вязаной кофте поверх. Пятьдесят семь лет. Тридцать пять из них — медсестра. Хирургическое отделение районной больницы. Седые корни под рыжей краской. Красные руки — от антисептиков.

Глаза — опухшие.

— Никуша, — сказала мама. И больше ничего.

Обняла её. Прямо на пороге. Крепко, обеими руками, как обнимают, когда боятся, что человек сейчас исчезнет.

Пахло жареным луком, хлоркой и маминым кремом для рук. Тем же, что двадцать лет.

— Я тебе звонила, — сказала мама ей в плечо. — Сорок раз звонила. Ты выключила. Я по телевизору тебя увидела. Я чуть с ума не сошла.

— Я знаю, мам. Прости.

— Что там у вас происходит? Что это такое? Почему тебя показывают?

— Сейчас расскажу. Пусти меня. Дай пальто снять.

На кухне было тепло. Пахло супом. На плите стояла кастрюля, на столе — хлеб, нарезанный толстыми ломтями, масло, банка огурцов. Мама всегда кормила. Что бы ни случилось — сначала кормила.

Ника не хотела есть. Съела тарелку супа. Мама смотрела.

Потом Ника рассказала.

Не всё. Не про повязку, не про восемьдесят семь записей, не про Ланину. Коротко. Приложение. Звуки во сне. Ошибка нейросети. Людям снится дом. Почему-то с её лицом. Её отстранили. Её травят в интернете.

Мама слушала. Кивала. Ахала в нужных местах.

— Какой дом? — спросила она наконец. — Что за дом-то им снится?

Ника посмотрела на неё.

— Пятиэтажка, — сказала она. — В старом Кудрове. На Пионерской улице. Дом три. Её снесли в тринадцатом году.

И стала смотреть на мамины руки.

Мамины руки лежали на столе. На клеёнке в красную клетку. Красные, шершавые, с короткими ногтями. Одна держала чашку с чаем. Другая — просто лежала. Ладонью вниз.

Когда Ника сказала «Пионерской», та, что держала чашку, — замерла.

Когда Ника сказала «дом три», — пальцы разжались.

Чашка упала на стол. Не разбилась. Покатилась. Чай пролился на клеёнку, на хлеб, мамины колени.

Мама не шевельнулась.

Сидела и смотрела на Нику.

Лицо — белое. Совсем белое. Как бумага. Как у человека, который сейчас потеряет сознание.

— Мам, — сказала Ника.

Мама молчала.

— Мама. Ты знаешь этот дом.

Мама встала.

Медленно. Как старуха. Взяла тряпку с раковины. Стала вытирать стол. Аккуратно. Тщательно. Каждую клетку клеёнки. Не глядя на Нику.

— Не знаю я никакого дома, — сказала она. — Откуда мне знать. Мы в Кудрове никогда не жили.

— Мама.

— Мы всегда жили во Всеволожске. Ты здесь в школу ходила. Ты здесь в садик ходила. Ты здесь родилась.

— Я родилась в Ленинграде, — сказала Ника. — На Васильевском. В роддоме на Восьмой линии. Это написано в свидетельстве.

Мама остановилась. С тряпкой в руке.

— Ну и что, — сказала она. — Родилась в Ленинграде. А жили во Всеволожске.

— Где я ходила в садик, мама?

Тишина.

— Какой номер садика? Как звали воспитательницу? С кем я дружила? — Ника не повышала голоса. — Я не помню. Ничего. До восьми лет. Ты говорила — я болела. Чем я болела, мама?

Мама стояла у стола. Тряпка в руке. Руки дрожали. Ника видела — дрожали. Мелко, часто. Как у человека, который сорок лет держал скальпели и шприцы — и ни разу не уронил.

— Никуша, — сказала мама. Тихо. — Не надо.

— Чего не надо?

— Не надо туда, — сказала мама. — Не надо. Ты тогда… Тебе тогда было плохо. Очень. Ты не говорила. Четыре месяца. Ни слова. Врачи сказали — если вспомнит, может опять. Сказали — пусть забудет. Сказали — это лучше. — Голос сорвался. — Я сделала, как сказали.

— Что было, мама?

Мама молчала.

— Что было на Пионерской?

Мама бросила тряпку в раковину. Резко. Повернулась.

И Ника увидела её лицо.

Не белое. Уже нет. Красное. Злое. Мокрое. Такое лицо у мамы было один раз — когда Нике было пятнадцать и она не пришла ночевать, и мама искала её по всему Всеволожску до четырёх утра.

— Ничего не было! — крикнула мама. — Ничего! Слышишь? Не было никакого дома! Не было никакой Пионерской! Ты здесь выросла! Здесь! Со мной! И Тёма здесь вырос! И всё! И хватит! Хватит меня мучить! Двадцать пять лет! Двадцать пять лет я… — Она осеклась.

Замолчала.

Стояла посреди кухни, тяжело дыша. Руки сжаты в кулаки.

Потом закрыла лицо руками.

И заплакала. Беззвучно. Только плечи тряслись.

Ника сидела за столом.

Она хотела встать. Обнять маму. Сказать: «Ну всё, мам, ну всё, не буду».

Она не встала.

Она сидела и думала: двадцать пять лет. Мама сказала — двадцать пять лет. Не «двадцать». Не «всю жизнь». Двадцать пять. Две тысячи двадцать седьмой минус двадцать пять — две тысячи второй. Или третий. Ей было семь.

Ей было семь, и что-то случилось, и мама двадцать пять лет держала дверь закрытой.

— Мам, — сказала Ника. Тихо. — Им снится дом. Десяти тысячам человек. Каждую ночь. И это не кончится, пока я не узнаю, что там было. Пожилым снится. Детям. Беременным. Один старик пишет — стоит у подъезда, из подъезда дым, а наверху дети. — Пауза. — Мама. Наверху — это где мы жили?

Мама не отняла рук от лица.

— Уходи, — сказала она. Глухо. — Пожалуйста, Никуша. Уходи. Я не могу. Я не могу. Я не могу.

Ника ушла.

Оделась в прихожей. Медленно. Надеясь, что мама выйдет. Мама не вышла. Из кухни не доносилось ни звука.

На лестнице Ника остановилась. Шестой этаж. Серые стены. Зелёные перила. Облупленные.

Зелёные перила.

Она взялась за них. Холодные. Обычные. Железные.

Не тёплые.

Постояла. Пошла вниз.

На платформе станции «Всеволожская» было пусто. Электричка на Петербург — через двадцать минут. Ника села на скамейку. Достала телефон. Включила.

Триста двенадцать сообщений. Не стала смотреть.

Нашла в контактах: «Тёма».

Брат. Артём. Двадцать девять лет. Диспетчер в Мурманском порту. Они не ссорились. Просто не разговаривали. Созванивались на дни рождения и на Новый год. Он уехал на Север в двадцать, сразу после колледжа, и с тех пор приезжал раза три. Мама говорила — весь в отца. Ника думала — просто хотел уехать подальше. От чего — не знала.

Она нажала вызов.

Три гудка.

— Ника? — Голос удивлённый. Низкий. С хрипотцой — он курил с четырнадцати. — Ни фига себе. Сейчас же не Новый год.

— Тёма. Привет.

— Привет. — Пауза. — Слушай, это правда, что про тебя по телеку? Мне ребята на работе показали. Какое-то приложение, сны, Кудрово. Это ты?

— Это я.

— Ну ты даёшь, — сказал Тёма. — И что, правда всем один дом снится?

— Правда.

— Какой?

Ника закрыла глаза.

— Тёма, — сказала она. — Ответь мне на один вопрос. Только честно. Мы когда-нибудь жили в Кудрове?

Тишина в трубке.

Ника слышала, как где-то далеко, за полторы тысячи километров, гудит что-то большое. Порт. Краны. Ветер с моря.

— Ты чего? — сказал Тёма. Медленно. — Ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Жили, конечно, — сказал Тёма. — В Кудрове. В пятиэтажке. Ты что, не помнишь?

Ника открыла глаза.

Платформа. Мокрые рельсы. Серое небо. Ворона на столбе.

— Нет, — сказала она. — Не помню.

— Совсем?

— Совсем.

— Хм. — Пауза. — Ну, я сам почти не помню. Мне четыре было, когда мы оттуда уехали. — Ещё пауза. Голос стал другим. Осторожнее. — Я помню снег. Много снега. И что меня какой-то дядька держит. Огромный. В каске. В куртке. Чёрной, блестящей. И я ору как резаный. И кругом люди, и мигалки, синие. — Он помолчал. — И бабка какая-то. Старая. Это я плохо помню. Помню, что она меня несла. По лестнице. А потом отдала этому дядьке. И ушла обратно.

— Обратно — куда?

— Не знаю, — сказал Тёма. — Наверх. В дым.

Электричка подошла.

Ника не встала.

— Тёма, — сказала она. — Почему ты мне никогда не рассказывал?

— Ты чего, Ника. — Он почти засмеялся. Нервно. — Мать запретила. Сразу. Мне лет шесть было, я спросил — мам, а где тот дом, где дядька в каске? Она меня так отлупила… первый и последний раз в жизни. Сказала — никогда. Никогда не говори об этом. Особенно при Нике. — Пауза. — Я думал, ты знаешь. Просто тоже не говоришь. Я думал, мы оба не говорим.

Двери электрички закрылись. Электричка ушла.

Ника сидела на пустой платформе.

— Тёма, — сказала она. — Что было в том доме?

— Пожар, — сказал брат. Просто. — Там был пожар, Ника. Ночью. Зимой. А ты что думала?

* * *

Этого Ника не видела.

В тот же вечер, во Всеволожске, на улице Заводской, на шестом этаже, Людмила Петровна Ермолаева долго сидела на кухне в темноте. Потом встала. Пошла в спальню. Открыла шкаф. Достала с верхней полки, из-под стопки старых простыней, коробку из-под зимних сапог.

Двадцать пять лет назад она сожгла все фотографии из Кудрова. В железной бочке за гаражами. Все до одной.

Почти все.

В коробке, на самом дне, под пачкой старых медицинских справок, лежала одна. Маленькая. Чёрно-белая. С обгоревшим уголком.

Лестничная площадка. Окно. На подоконнике — алоэ в стеклянной банке. У окна — старуха в платке, с длинной седой косой, выбившейся из-под платка. На руках у старухи — мальчик лет двух, в шапке с помпоном. А рядом, держась за старухин подол, — девочка. Лет пяти. С короткими тёмными волосами. С острым подбородком.

На обороте — карандашом, полустёртым:

«Баба Зина с нашими. Пионерская, 3. Март 2000».

Людмила Петровна долго смотрела на фотографию.

Потом положила её обратно в коробку. Закрыла крышку.

И не убрала коробку в шкаф.

Оставила на кровати.