Czytaj książkę: «Сердце истинного вампира»

Czcionka:

* * *

Глава 1

– Под тобой земля разверзнется, если ты однажды перестанешь быть стервой? – спросил Игнат.

Он занимал собой добрую половину заднего сиденья автомобиля. Поверх отшитого у лучших портных костюма он зачем-то напялил длинную бобровую шубу, а светлые волосы зализал набок. Словно думал, что так будет выглядеть свежее после очередного кутежа.

– Как руководитель Ведомства благоденствия, я всего лишь делаю свою работу, – отозвалась Катаржина, поправляя на запястье усыпанный бриллиантами браслет.

Расправленный подол широкой, длиной до середины лодыжки юбки и полы шерстяного пальто занимали вторую часть обитого алой кожей сиденья. Тугие резинки чулок давили на бедра.

– Из-за тебя этот бедолага будет разжалован, а тот, кто займет его место, будет работать ничуть не лучше.

– Не моя вина, что он не сумел выполнить план. Его показатели чудовищны.

– До окончания плана еще два года.

– И что? С таким заделом он бы все равно ничего не успел. И вообще, ты видел его показатели?

– Тот, кто займет его должность, едва ли будет лучше, – повторил Игнат.

– Вместо того чтобы критиковать меня, лучше подумал бы о своей работе или хотя бы о том, что скажет отец, – отрезала Катаржина. – Ты руководитель Ведомства воспитания…

– Как по мне, все вокруг вполне воспитанные.

– Ты хоть знаешь, насколько твое ведомство выполнило план?

– Нет, да и какая разница? Придет время – узнаю.

– Целыми днями только и делаешь, что ошиваешься в игорных домах и борделях.

– На землях Содружества нет ни игорных домов, ни борделей, моя дорогая сестрица.

Катаржина нахмурилась. О том, что они есть, только подпольные, оба были прекрасно осведомлены. Как и о том, где они находятся, во сколько начинают свою работу, в каких подают лучшие напитки, а в каких обычно самые роскошные закуски.

Вся разница между ними была в том, что Катаржина знала меру, а Игнат – нет. Он был старшим сыном Главы Содружества, старше нее на три года. От отца ему передался дар обращаться в медведя, в то время как она сама превращалась в волка, как и их покойная мать.

Надеждой Содружества и гордостью семьи – вот кем он должен был стать. Вместо этого он вырос слабым и безответственным алкоголиком. Хорошо, что у отца была еще и она, Катаржина.

Автомобиль мягко остановился. Игнат выскочил наружу, запустив в салон промозглый воздух и хлопнув дверью, словно не выдержал бы наедине с младшей сестрой ни минутой дольше. Катаржина дождалась, когда водитель распахнет перед ней дверь и подаст руку. Она ступила на белую гальку и, спрятав руки в горностаевой муфте, пошла вверх по широким мраморным ступеням Дворца Содружества.

На подъездной аллее творился хаос из машин, среди которых то тут, то там сновали офицеры охраны. Едва прибывшие гости покидали свои автомобили, как те отъезжали, а их место тут же занимали другие. Чей-то водитель, которому не давали проехать, исступленно жал на клаксон. Изящная девушка прищемила край мехового палантина дверцей машины.

Сегодня был большой праздник – сто лет с основания Содружества Пандер, самой великой страны в истории всех времен.

Содружество расцвело подобно цветку на обломках Империи Пандер, когда рухнуло кровавое правление вампиров. Тысячу лет этими землями правили вампиры. Вечный Император и тринадцать его детей, истинных вампиров, порабощали и пожирали людей точно скот, пока однажды семь кланов оборотней, выйдя из лесов Западных равнин, не подняли восстание и не уничтожили императорскую семью и всех истинных вампиров. Оставшихся кровососов сослали в резервацию на севере, где они честно трудились на благо Содружества.

Каждый раз у Катаржины замирало сердце при мысли о том, какой подвиг совершил отец вместе с соратниками. Жаль, что сейчас все они, кроме отца, были мертвы. Хотя оборотни и жили гораздо дольше простых людей, одних унесла кровавая война против Арлисса – соседней страны, возжелавшей откусить кусок от земель Содружества, прикрывая корысть догмами и ненавистью к оборотням, вампирам и ведьмам, населявшим земли Пандер наравне с простыми людьми. Других умертвила вспышка волчьей болезни, а третьи, увы, стали предателями и были казнены.

Цокая каблуками по мраморным плитам, Катаржина вошла в вестибюль. Миновав выстроившуюся возле гардероба очередь, она скинула пальто и муфту на руки подбежавшей к ней девушки.

Из зала доносились музыка, легкая поступь танцующих, разговоры и чей-то тонкий высокий смех. Катаржина едва присоединилась к веселью, а ей уже было скучно. Скука вечно следовала за ней, словно вороны за волчьей стаей.

Она прошла в зал, выхватив по пути бокал с шипучим вином с подноса, и огляделась. День выдался долгим и утомительным: с утра, несмотря на дождь, она мерзла на улице во время парада, затем посетила множество скучных торжеств, формальных и не очень, и вот наконец прибыла на прием во Дворце Содружества. Пожалуй, такого рода мероприятия, где требовалось вести утомительные пустые разговоры и одеваться по строгому протоколу вплоть до оттенка чулок, были наименее приятной частью ее жизни. Однако и должность, которую она занимала, и сама ее принадлежность к семье Главы неизменно этого требовали.

Люди вокруг смешались в цветной калейдоскоп. В носу свербело от запахов пота, духов, одеколона, спирта и ваксы, которой начистили обувь. Катаржина скользила взглядом по толпе, размышляя о том, кто же сегодня ее развлечет.

– Панде Катаржина! Восхитительно выглядите. Впрочем, как и всегда, – раздался из-за спины глубокий мужской голос.

Обогнув ее по дуге, перед ней остановился Феликс Дрозд – генерал армии Содружества, прославившийся после победы над Арлиссом. С каким бы презрением Катаржина к нему ни относилась, она не могла не отметить, что он был хорош – высок и строен, с тонкой талией и широкими плечами, подчеркнутыми тугим мундиром. Вьющиеся рыжеватые пряди прятались за уши, а улыбка сверкала снежной белизной. Он был простым человеком, чей срок короток, а тело слабо и уязвимо, но все же он был неплох.

– Не подарите мне танец? – поинтересовался он, протягивая ладонь.

– Нет, я не в настроении танцевать, особенно с человеком, от которого пахнет, как от вас, – холодно проговорила Катаржина.

– От меня пахнет? И чем же? – голубые глаза удивленно расширились.

– О, а вы не чувствуете?

– Нет.

– Агнешка! – Катаржина окликнула оказавшуюся поблизости девушку.

Та подошла, нервно сжимая тонкими пальцами нелепую розовую сумку.

Катаржина поморщилась: зря она ее позвала. Хотя они и были сестрами… Нет, сестрами они не были, пусть однажды отец и позвал мать Агнешки, служившую в их доме поломойкой, к себе в постель. От этой связи на свет родилось убогое недоразумение, не умевшее обращаться в зверя, слабое и к тому же больное. Весной и летом она чихала из-за цветения, а зимой и осенью – из-за сырости и мороза.

– Агнешка, чувствуешь, чем тут пахнет? – спросила Катаржина, когда та остановилась возле них.

– Твоими духами? – спросила она. – Они очень вкусные.

– Я не пользуюсь духами, – поморщилась Катаржина. – Это одеколон генерала так смердит. Но ты права: вонь словно от бабских духов.

Агнешка покраснела, ее нижняя губа затряслась. Генерал Дрозд же побледнел, затем прижал кулак к губам и издал странный хрюкающий звук.

Вот поэтому Катаржина его терпеть не могла. Он ее не уважал, не боялся, в отличие ото всех остальных, и вместо того чтобы смутиться и почувствовать себя униженным, просто засмеялся.

Отделавшись от Агнешки и генерала Дрозда, Катаржина, скучая, бродила по залу. Она поела канапе с креветками и попробовала крошечные пирожки, разложенные на банкетных столах вместе с прочими закусками.

Часто бывало так, что когда скука наконец отступала, на смену ей приходила тревога. Плечи тянуло вниз, словно на шею повесили камень, и отчего-то вспоминалась погибшая много лет назад мать. Это чувство Катаржина ненавидела больше всего и знала только три способа избавиться от него. Один сегодня ей совершенно не подходил – она не могла себе позволить напиться на таком мероприятии. Тем более вместо нее это совершенно точно сделает Игнат. Нет уж! Пусть отца позорит только старший сын, а она навсегда останется его гордостью.

Обернуться волчицей и галопом промчаться по сумрачному лесу тоже было нельзя.

Ее взгляд скользнул по толпе, и вдруг она приметила того, кто вполне бы подошел, чтобы помочь ей справиться с тоской третьим известным ей способом.

Пройдя вдоль стены, чтобы не мешать танцующим, Катаржина остановилась возле высокого и ладно сложенного мужчины, чье тело плотно облегал мундир с сияющими в свете ламп погонами. Катаржина терпеть не могла усы, но на его волевом и точеном лице они смотрелись неплохо.

– Панде Катаржина! Доброго вам вечера! – поздоровался он, втягивая в себя воздух, отчего его тонкие ноздри чуть затрепетали.

– Доброго и вам, полковник Домак, – отозвалась она, украдкой рассматривая его шею, видневшуюся из-за чуть расстегнутого ворота. – Вижу, вы сегодня не на службе?

– Нет. Повезло получить выходной, чтобы отпраздновать столетие Содружества.

Домак был одним из офицеров Ведомства порядка. Он состоял в личной охране Главы Содружества, но часто охранял и саму Катаржину, когда в этом была необходимость. Ей такие дни нравились больше всего, потому что почти все остальные офицеры охраны были похожи либо на лошадей с вытянутыми мордами, либо на свиней, обиженных недостаточным количеством помоев, выданных на ужин. Домак же был подобен быстрому и изящному волку, в которого оборачивался, и этим ей нравился.

– Кажется, вы немного скучаете, – протянула Катаржина.

– Я жду жену… А вот и она! – Домак словно выдохнул и уставился куда-то за ее спину. Его янтарно-желтые глаза засияли как у пса, дождавшегося хозяйку. Катаржина нахмурилась: на нее он никогда так не смотрел.

Из-за ее плеча вышла женщина в аляповатом розовом платье, похожем на ночную сорочку, но не на ту, которую можно соблазнительно спустить за лямку с плеча, а вроде тех, которые носят старые девы – в мелкий цветочек и с дешевым кружевом, идущим по рукавам и подолу. Судя по тому, как ткань обтягивала ее живот, она была глубоко беременна. Но даже в таком простецком платье и положении женщина оказалась весьма миловидна: с нежной персиковой кожей, словно сияющей под яркими софитами, беззащитными, как у олененка, голубыми глазами, такими огромными, что они занимали едва ли не половину лица, и пушистыми волосами, спускавшимися на плечи пшеничной копной. При одном только взгляде на нее Катаржину больно уколола ревность.

– Мариан, я захватила нам пирожков и булочек с маком! – воскликнула женщина, протягивая полковнику Домаку заваленную закусками тарелку, и вдруг замерла, словно только заметила Катаржину. – Ой, здравствуйте!

– Панде Катаржина, это моя жена Бланка. Дорогая, панде Катаржина руководит Ведомством благоденствия. Она дочь Главы Содружества, – представил их Домак.

Бланка заохала, чуть не опрокинув тарелку с пирожками, и принялась осыпать безвкусными комплиментами платье Катаржины, но та пропустила их мимо ушей. Она знала, что Домак женился на обычной женщине, не оборотне, еще лет десять назад. Она родила ему уже двоих детей и, кажется, готовилась родить третьего. Катаржина такого не понимала. Конечно, в Содружестве все были равны: люди, оборотни, ведьмы и даже мерзопакостные вампиры, но ей все равно казалось правильным и верным находить пару себе под стать, а не рожать полукровок вместе с женщиной, чей срок истечет прежде, чем у самого Домака проклюнется седина.

– Полковник, хотела поговорить с вами по рабочим вопросам, – сказала Катаржина, перебивая Бланку, которая продолжала лепетать про чудесный вечер и восхитительную музыку. – Давайте отойдем ненадолго.

– Панде Катаржина, вы хотите поговорить прямо сейчас? Быть может, это подождет до завтра?

– Нет, не подождет. Или вы хотите сказать, что вам плевать на благополучие Содружества? – Катаржина сердито вздернула бровь.

– Мариан, – зашептала Бланка. – Иди, если так нужно. Я тебя здесь подожду.

Катаржина двинулась вперед, довольная, что все получилось, как она хотела. Домак плелся следом. Они вышли из зала и прошли чуть дальше по застеленному ковровой дорожкой коридору мимо многочисленных закрытых и открытых комнат. В одной из них, развалившись в кресле напротив входа, находился Игнат. Он проводил их мутным взглядом – Катаржина его проигнорировала.

Она завела Домака в подсобку, которую приметила еще давно и часто использовала во время мероприятий во Дворце Содружества для подобных целей, и заперла дверь на хлипкий крючок. Катаржина села на комод, где хранились тряпки и ведра, Домак встал между ее ног…

После того как они закончили, он ушел первым. Поправив чулки и пригладив растрепавшиеся волосы, Катаржина вышла в коридор спустя несколько минут.

До того как отец будет произносить речь, оставалось совсем немного времени. По пути в зал она зашла за Игнатом, успевшим задремать в кресле. Его лицо раскраснелось, от него пахло перемешанным содержимым всей продукции лакокрасочного завода. Когда она его растолкала, Игнат сонно поглядел на нее из-под покрасневших век.

– А, это ты? Чего тебе надо? – неразборчиво пробормотал он.

– Пойдем. Скоро начнется речь отца! – Катаржина потянула его за руку, заставляя подняться из кресла, а затем отвесила пару оплеух.

– За что?! – воскликнул Игнат, хватаясь за щеки.

– Чтобы взбодрить.

Взяв за руку, Катаржина вывела его в коридор. Если бы она была не оборотнем, а простой девушкой, то едва ли ей хватило бы сил, чтобы тянуть за собой такую тушу.

– Ох, Катаржина, и зачем ты затащила Домака в чулан? У него же пятеро детей! – хотя его язык заплетался, в его голосе явственно слышались расстроенные и немного сердитые ноты.

Ее это злило больше всего. Как он только смел учить ее жизни?

– Пока вроде двое. И ты не моя совесть.

– И почему тебе обязательно надо быть такой злой и вечно хватать то, что не твое? Не можешь, что ли, найти свободного?

– Заткнись.

– Это все потому, что мамы у нас нет, – заключил вдруг Игнат. – Тебя просто не любили никогда достаточно. Ты все думаешь, что сможешь заполучить любовь отца, если будешь вести себя правильно, но нет. Он ведь любит только себя и власть, а не нас. Вот!

Катаржина прикусила губу. Они уже вошли в зал, и она не могла ударить его при всех.

К речи отца все было готово: танцы закончились, и гости выстроились перед сценой, которую покинули музыканты. Все ждали появления Главы Содружества. Пробравшись через толпу, они встали в первых рядах. Катаржина покосилась на брата – его лицо было красным, как переваренная свекла, но он хотя бы мог, не покачиваясь, стоять на месте.

Наконец под оглушительные аплодисменты на сцену поднялся отец. Катаржина хлопала ему так, что у нее заболели ладони. Они виделись утром, на параде, а потом он был занят делами, и за весь день им так и не удалось поговорить. Катаржина надеялась, что после окончания праздника сможет поздравить его со столетием Содружества лично.

Отец был высоким и крепким, как и Игнат, пускай из-за обилия дел и огромной ответственности, лежавшей на его плечах, подусох за пару последних лет. Глядя на него, Катаржина подумала, что устроит трепку его кухаркам, чтобы те лучше готовили и не думали, что раз Глава весь в делах, то некому их приструнить. Он провел крупной, широкой ладонью с тяжелым золотым перстнем-печаткой по пышной каштановой бороде, закрывающей горло. Медово-карие глаза пристально осматривали собравшихся в зале людей, и наверняка каждому казалось, что смотрит он только на него.

– Братья и сестры, панде и пандеры! – пророкотал он. – Сегодня мы празднуем великий день, великий праздник победы союза оборотней, ведьм и людей над кровавым и темным правлением вампиров и создание новой, совершенной и прекрасной страны – Содру… – он внезапно закашлялся, не сумев закончить фразу.

Люди молчали, не смея перешептываться. Катаржина сжала ладонь Игната так сильно, что тот пискнул. Ей вдруг стало страшно, так сильно, как никогда еще не было. Казалось, что она попала в дурной, дикий сон из тех, что бывают во время горячки. Впоследствии это чувство еще долго ее не покидало…

Отец дышал тяжело и хрипло, опустив микрофон, потом покачнулся и чуть не упал. К нему выбежал начальник охраны пандер Людмил и, подхватив под руки, увел за кулисы.

– Панде и пандеры, произошли небольшие технические неполадки! – объявил выбежавший на сцену ведущий. – Все хорошо! Не беспокойтесь, с Главой Содружества все в порядке! Сейчас к вам вернутся артисты, а официанты вынесут новые закуски! Наслаждайтесь праздником в честь столетия Содружества!

Ни Катаржина, ни Игнат этого уже не слышали – они были в задней комнате, стояли возле стены, куда их оттеснили врачи и охрана, суетившиеся возле отца, который лежал на диване без сознания. Из его рта шла темная кровь.

Глава 2

На юге даже в середине осени светлело непривычно рано. Лучи солнца настойчиво били в глаза, пробираясь через тюль. Катаржина потянулась и неохотно разлепила веки, но увидев, что стрелка на часах перемахнула через восемь утра, вскочила на ноги.

И как она могла забыть поставить будильник!

Быстро приведя себя в порядок – не забыв, впрочем, уложить волосы и тронуть губы алой помадой, – Катаржина поспешила в спальню к отцу. Она старалась проводить возле него как можно больше времени.

Доктора так и не смогли понять, что с ним происходит. Напасть, сжиравшая Главу Содружества изнутри, не была похожа ни на что, с чем раньше им приходилось сталкиваться.

Из Ведомства парапсихологии приехала целая ватага полоумных, разряженных в разноцветные тряпки, с тощими шеями, обмотанными стеклянными бусами, или же, напротив, в черных выцветших обносках. Они почти целый день бродили вокруг отца, водя скрюченными пальцами вдоль его тела, гадали на чаинках и кофейной гуще, раскладывали карты и делали множество других странных манипуляций, которые Катаржина, как ни силилась, не могла понять. Наконец они заключили, что проклятия на отце не было. По крайней мере, ни одного из тех, что были знакомы ведьмовской науке.

На консилиуме доктора решили, что ему будет лучше в более теплом и мягком климате, и вскоре его перевезли в Морнаво – столицу южных земель Содружества. Это был город, зажатый между Янтарным морем и острыми пиками Зеленых гор. У отца здесь был летний дом. Он прятался на окраине, в отдалении от пансионатов и домов отдыха. Его окружал парк из высоких сосен, дубов и магнолий, а с третьего этажа была видна полоска моря.

Катаржина бросила все дела на помощников и отправилась в Морнаво вслед за отцом. Она привыкла проводить в этом доме летние каникулы, полные приключений и свободы. Теперь же все кругом поддернула дымка горя и тоски.

Один из пансионатов освободили, чтобы разместить в нем лаборатории, ученых и докторов, пытавшихся найти лекарство от странной хвори, поразившей Главу, но результатов пока не было.

– Как он? – шепотом спросила Катаржина у сидевшей возле постели Агнешки.

– Спит, – коротко ответила та.

– Иди, я с ним посижу.

– Мне лучше остаться подле пандера Витольда, – заметила Агнешка. Она никогда не называла его отцом или папой, всегда обращалась к нему уважительно – пандер Витольд. – Он будет искать меня, когда проснется.

– Я сказала тебе, иди! – рыкнула Катаржина. – Что, думаешь, без тебя не справимся?

Агнешка еще что-то мямлила, но Катаржина все-таки выставила ее за дверь, а сама заняла ее стул возле кровати отца.

Он так исхудал, что кожа туго натянулась на костях. Борода и роскошная копна волос поредели и вдруг стали седыми, будто он был древним стариком. Губы истончились и словно ввалились внутрь рта. Ко всему его телу тянулись трубки и провода. Рядом светились экранами и разноцветными лампочками приборы, измеряющие его давление, пульс и прочие показатели, в которых она ничего не понимала.

Катаржине было больно видеть отца таким. Для нее он всегда был самым сильным и могущественным человеком на свете – тем, кто может все и кому дозволено все. Краем своей силы, своей невероятной мощи и энергии он накрывал и саму Катаржину, и это делало ее иной, чем все прочие люди вокруг. Особенной.

Она очень остро осознала в последние дни, что без него она ничто.

Отец застонал, ворочаясь в постели, и Катаржина потянулась к нему, чтобы поправить подушку. Он закашлялся, и из приоткрытого рта пошла черная кровь. Его часто тошнило кровью, и это было одним из странных проявлений болезни.

Катаржина нажала на кнопку, и в спальню тут же вбежали медсестры.

– Отец, я рядом. Вот, вот, все хорошо, – приговаривала она, придерживая его за плечи, пока он продолжал изливать кровь в подставленное судно.

Когда все закончилось и его обтерли влажным горячим полотенцем, сменили простыни и надели чистую пижаму, Катаржина вернулась к нему, вновь усевшись на стул.

– Отец, тебе лучше? – нежно спросила она, понимая, какую глупость спрашивает, но надо же было с чего-то начать разговор.

– Что ты делаешь здесь? Зачем ты пришла?! – захрипел он, поднимая на нее налитые кровью глаза. – Тебе нравится смотреть, как я страдаю?! А, Ирена?

Катаржина вздрогнула: на глаза набежали слезы. Отец ее не узнавал. Он принял ее за давно почившую мать.

– Папа, это я, Катаржина, – мягко сказала она, сжимая его ладонь.

– Ка-тар-жи-на, – повторил он по слогам, и вдруг на его лице промелькнуло такое презрение, что ей стало больно.

Он выдернул руку и задергался, словно пытаясь обратиться. В комнату вновь вбежали медсестры, за ними явилась Агнешка. Оттеснив Катаржину, она принялась гладить отца по спине и плечам.

– Все, все хорошо, пандер Витольд. Я рядом, я тут.

Катаржину трясло. Чувствуя, что ее вот-вот разорвет от скопившихся внутри слез, она поспешила уйти.

В дверях она услышала голос отца:

– Агнешка, это ты? Посиди со мной, доченька.

Катаржина спустилась на первый этаж и вышла на террасу. Не заботясь о том, что ее может увидеть охрана или обслуга, она сбросила одежду и, поймав обнаженной кожей прохладное касание ветра, быстро обернулась в волчицу.

Превращение отозвалось болью, под конец переросшей в наслаждение. Катаржина перепрыгнула через ограждение и понеслась вниз по холму, лапы мягко пружинили на покрывшей землю хвое. Все чувства – слух, обоняние, зрение – тут же обострились во сто крат: она видела белок, скачущих в ветвях, слышала далекие шаги офицеров охраны, обходивших территорию. Когда она превращалась, сознание становилось ясным и пустым. У животных все гораздо проще, чем у людей, их не терзают сомнения, не мучает неразделенная любовь, зависть, тревога и страх перед будущим. Они живут настоящим, тем, что есть сейчас, и решают проблемы не раньше, чем они появятся.

Катаржина спустилась к морю, а достигнув его, устремилась по берегу вдоль бивших о гальку зеленых волн. Она взобралась на каменный уступ, нависавший над морем, и села, подобрав под себя хвост. На другом берегу бухты, у самого обрыва, под которым бились о скалы волны, стоял склеп, где упокоилась ее мать. Отсюда Катаржина могла видеть его белые стены и округлые колонны, поддерживавшие козырек над входом.

Мать умерла очень рано, и Катаржина плохо ее помнила. Одним из самых ярких воспоминаний, связанных с ней, были похороны. Катаржину провели в склеп, где в закрытом гробу на постаменте лежала мать, и она украдкой положила в нишу сбоку от саркофага свою куклу – фарфоровую девочку с медвежьими ушками, которую очень любила. Катаржина тогда слабо понимала, что такое смерть и что мама уже не встанет из гроба, не вернется. Она думала, что той понравится играть с ее куколкой, если она вдруг проснется и поймет, что осталась совсем одна в темном склепе. Так ей хотя бы не будет скучно.

Потом оказалось, что кукла была какой-то дорогой и редкой, чуть ли не единственным экземпляром. Их домоправительница Виолетта ее долго искала и даже пыталась бранить Катаржину за то, что та потеряла ценную вещь. Катаржина ее из вредности укусила и так и не рассказала никому, куда дела куклу.

Катаржину воспитывали няни и гувернантки, пока отец пропадал на службе. В десять ее отправили учиться в гимназию-интернат, в шестнадцать она поступили в университет, после вышла на работу в ведомство.

Агнешка же никогда не покидала родительский дом. Считалось, что у нее слабое здоровье, поэтому она училась на дому. Чтобы поступить в университет, у нее не хватало мозгов, ровно как и для службы. Она осталась жить при отце в роли его то ли помощницы, то ли прислужницы, а теперь еще и сиделки.

Катаржина понимала, что это Агнешка должна ей завидовать – у нее была насыщенная, интересная жизнь, полная путешествий, изысканных нарядов, впечатлений, знакомств. У самой же Агнешки ничего из этого не было и не будет. Зато ее любил отец.

Посидев на берегу, Катаржина успокоилась и решила вернуться в дом. Одежда, которую она беспорядочно раскидала по террасе, была кем-то заботливо собрана и аккуратно сложена на стул.

Одевшись, она прошла в гостиную и села в кресло у окна. Так она просидела, глядя на покачивающиеся на ветру ветви магнолии, пока небо не начало темнеть. К ней пару раз заходили служанки, говорили, что накрыт стол – сперва на обед, затем на ужин, спрашивали, будет ли она есть. Катаржина их прогоняла. Она поймала кролика на обратном пути и не была голодна.

Когда стемнело, к ней зашла Виолетта – домоправительница и по совместительству мать Агнешки. И, как догадывалась Катаржина, до сих пор любовница отца.

– Катаржина, голубушка, ну, сходите покушайте, – пролепетала она, теребя пальцами, унизанными безвкусными золотыми кольцами, край аляповатого платья. – Панде Зоя запекла на ужин утку и приготовила устричный салат. Пойдемте, Катаржина. Вкусно же, милая, ну, пойдемте.

– Пошла вон! – отрезала Катаржина и вернулась к созерцанию тонувшей в сумерках магнолии.

Она хотела кинуть в Виолетту туфлей, но помнила, что рукоприкладство ей с рук не сойдет.

Когда совсем стемнело, в комнату зашел пандер Людмил. Он был простым человеком, но отец, как ни странно, ему доверял и очень его ценил. Подобные ему люди словно не менялись с возрастом, и он, сколько Катаржина себя помнила, всегда был поджарым и худощавым, с узким лицом, светлыми, почти белыми волосами и яркими голубыми глазами, выделявшимися на бледном лице. Он всегда был свеж, холен, опрятен и обильно душился одеколоном с запахом мха, прохлады и влажной земли.

– Панде Катаржина, позволите, я тут посижу немного? – спросил он.

Она ничего не ответила, и он опустился на диван.

Катаржина знала пандера Людмила столько же, сколько помнила себя. Он охотно играл с ней в прятки в детстве, посещал концерты самодеятельности, на которых она выступала в гимназии, утешал ее, когда она злилась, ссорилась с Игнатом или огорчалась, расставаясь с очередным кавалером. Он всегда был рядом.

Вот и теперь он просто молча сидел на диване, а ей вдруг стало спокойно, и ее словно окутало теплом.

– Знаете, пандер Людмил, что во всем этом самое страшное? – спросила она, повернувшись к нему. – Что я ничего не могу сделать, понимаете? Он умирает, иссыхает на глазах, а я ничего не могу сделать. Вот совсем. Так не должно быть! – слова полились потоком, который было не остановить. Катаржина редко позволяла себе проявления чувств, но что-то в ней дрогнуло и разбилось. Она больше не могла сдержать ни страха, ни тоски, ни иступленного отчаяния. – Почему так, я не понимаю. Это же нечестно! Почему почти у всех вокруг родители живы, а мои умирают один за другим? Что это такое? Рок, или судьба, или, может, проклятье? Но колдуны не нашли на нем никаких проклятий. Пандер Людмил, ну почему все так, а?

Она внезапно пересела к нему на диван и схватила его за руки.

– Так бывает, панде Катаржина, – тихо сказал он, ласково глядя на нее. – Есть вещи, которые не зависят от нас, которые мы можем только принять.

– А я не хочу принимать и не буду! – возразила она. – Все, что угодно сделаю, жилы себе порву, но сделаю так, чтобы он поправился.

– Ох, повезло же пандеру Витольду с дочерью. Хотел бы я, чтобы у меня такая была, – тихо произнес пандер Людмил. – Скажите, панде Катаржина, вы же часто бываете в медицинском центре?

– Езжу туда почти каждый день. Доктора только увиливают, кормят обещаниями, говорят, что удалось замедлить ход болезни, и это уже достижение.

– С докторишками вечно так. Всегда юлят, пока на них не нажать. Попробуйте припугнуть их, панде Катаржина. Так, чтобы они за свои шкуры испугались, а то они так и будут сидеть и делать вид, будто бы работают. Напомните им, что за здоровье Главы они ответят своей головой. Пусть не расслабляются.

Предложение пандера Людмила показалось Катаржине вполне разумным. По крайней мере, хоть что-то она могла сделать сама, хоть на что-то могла повлиять.

В медицинский центр Катаржина отправилась на следующий же день.

В кабинете, где ее принимали, остро пахло спиртом и лекарствами. Катаржина не сдержалась и чихнула, прикрыв нос платком. Щекотка в носу от этого не прошла, но слабое облегчение все-таки наступило.

Академик Лебядский, руководивший поиском лекарства, сидел напротив, сложив ладони на столе, и смотрел на нее поверх очков. Возле двери застыла его помощница в тесном белом халате, дрожавшая, как холодец. Они были обычными людьми, и Катаржина злилась, что жизнь отца теперь зависела от них.

– Итак, как продвигается поиск лекарства? – спросила она, закинув ногу на ногу, отчего в узком разрезе юбки обнажился край обтянутого чулочной резинкой бедра.

– Делаем все, что в наших силах, панде Катаржина, – ответил Лебядский. Взгляд его оставался холодным и профессионально вежливым, но сухие морщинистые руки нервно сжимали автоматическое перо.

Катаржина глубоко вздохнула. В воздухе, перебивая аромат лекарств, поплыл кислый запах пота. Иногда Катаржина думала о том, как живут прочие люди, не оборотни, лишенные острого обоняния. Как они понимают, что кто-то напуган или возбужден?

– Видно, сил у вас немного, – ответила она. – Отцу не становится лучше.

– Все дело в том, что природа его состояния не совсем обычна, – замялся Лебядский. Его взгляд заметался. Видно было, что он тщательно подбирает слова. – Нам не приходилось раньше сталкиваться с таким, но мы делаем все возможное, прикладываем все усилия…

– Мне не нужны ваши усилия! – рыкнула Катаржина – Мне нужно, чтобы вы исцелили отца.

– Поймите, на исследования требуется время… Наша терапия поддерживает Главу в стабильном состоянии.

У Катаржины потемнело в глазах, в висок ударило резкой болью. Лебядский говорил что-то еще, но она уже его не слушала. Отец таял на глазах, а она ничего не могла сделать. Каждое утро она просыпалась со страхом, до удушья сжимавшим горло, и первым делом спешила узнать, пережил ли он еще одну ночь. Ей казалось, что если его не станет, то не станет и ее, а все Содружество рухнет, как потерявший опору карточный домик.