Czytaj książkę: «Про Анну Сергеевну»

Глава 1

Не сказать, что это был спор, интересно было самой себе: смогу или нет?

А Верка спросила вслух. И тогда стало ясно: смогу.

Когда наша учительница предложила классу помогать какому-нибудь пожилому одинокому человеку, класс почти хором выдохнул: «Ага!». Кто-то в шутку предложил навестить Аннушку, бабульку из старого дома. В ответ раздался смех. Тут я и спросила сама себя. А Верка спросила вслух.

Аннушка жила одна в квартире на третьем, верхнем этаже старого дома, каких мало осталось в городе. Родных её никто никогда не видел, сама она почти ни с кем не общалась. Считали её странной, но за что – непонятно. Остановится, бывало, возле детской площадки и смотрит на играющих детей взглядом, полным умиления и тихой радости. Так смотрят на котят, которые, набегавшись, жадно лакают молоко. Впрочем, смотрела она так и на взрослых, и нравилось это не всем. Наверное, эти «не все» и придумывали про неё всякую ерунду.

Дом, потемневший от пролетевших мимо десятилетий. Музейная духота в подъезде. Повидавшая тысячи ног лестница. Дверь как дверь. Звонок как звонок. Но что-то не так. Казалось, что это не огрубевший от времени дерматин, а срез благородного трёхсотлетнего дуба, прослуживший здесь привратником последнюю сотню лет.

– Я, конечно, не настаиваю… – начала Вера.

– Подожди у окна, – перебила я и нажала звонок.

Кнопка показалась тёплой и словно ждала меня. Важный «дин-дон» сообщил обо мне во все уголки незнакомого ещё помещения и затих.

Кроме «Здравствуйте» я не нашла что сказать. На меня смотрели как на того котёнка. Аннушка едва заметно улыбалась.

– Как Ваше имя, девочка?

– Дарья.

– Проходите, Дарья.

Несмело я перешагнула порог. Полумрак. Тишина. Прибрано.

– Вы спали?

– Анна Сергеевна, – сказала она мягким, уверенным голосом. – Будете кофе, Дарья?

Пока шипел чайник, я коротко рассказала о себе и цели прихода и смогла немного рассмотреть хозяйку квартиры. Вполне обычная, среднего роста, стройная пожилая женщина лет семидесяти. Тонкие, сухие, но полные сил руки. Простое лицо. Казалось, что морщины только украшают его. Но глаза… Этот взгляд, полный заботы и сострадания, но при этом твёрдый и словно могущественный. Кажется, я его уже видела где-то, но…

– Хоть у меня и нет родных, – говорила Анна Сергеевна, ставя на стол две чашки в виде маленьких круглых домиков, – предложенная Вами помощь мне не требуется. Мне 82 года, но я сама могу сходить в магазин и вымыть полы. Спасибо. Однако я буду очень рада, если Вы, Дарья, станете иногда заходить ко мне. Думаю, что смогу ответить на Ваши «Почему?» и с удовольствием послушаю всё, что Вы захотите мне рассказать. Договорились?

И снова в моей голове кто-то сказал «Да», а я только шевельнула губами.

Крепость кофе неожиданно удивила. Не вредно ей в таком возрасте? Самодельное печенье приятно таяло во рту, оставляя тёплое послевкусие.

– Я положу печенья Вашей подруге?

– Какой подруге? – начала спрашивать я, но пиликнул мобильник.

«Нормально. Скоро». Я отбила звонок.

– Жду Вас в среду, Даша, – сказала Анна Сергеевна, протягивая мне свёрток. – А лучше приходите вдвоём. Всего доброго.

Я вышла. Ничего объяснять не хотелось. На душе было приятно и интересно.

Глава 2

В подъезде царил аромат свежей выпечки.

– Кто-то очень ждёт гостей, – сказала Верка. – И я даже знаю, кто.

– Здравствуйте, Дарья и Джейн, – Анна Сергеевна игриво улыбалась, открыв нам дверь.

– Почему…

– Знаю, знаю, – перебила она. – Так, ассоциации. Не обращайте внимания. Вера, Вы рисуете что-нибудь?

– Только лошадок в конце тетрадок, – как-то недружелюбно ответила Верка, но Анна Сергеевна, кажется, не заметила её интонации.

– Это хорошо, – сказала она. – Не каждый может нарисовать лошадку. Проходите, конечно же. Проходите в комнату, я пока сварю кофе.

Тот же полумрак, уютный и чистый. Под тёмно-синим с блёстками потолком светилась самодельная люстра в форме бледно-жёлтого шара. Мы с Веркой замерли, едва переступив порог. Увиденное было чем-то средним между историческим музеем и сувенирной лавкой в портовом городке. Шкаф, диван, стол и пара кресел. Всё свободное место на стенах занимали книжные полки с какими-то каталогами, журналами, разноформатными коробочками. И фотографии, старые афиши, рисунки и всякого рода предметы – диковинные маски, разного вида очки, необычные игрушки, грампластинки, макеты каких-то зданий, разноцветные лоскуты тканей. Старомодная шляпа. И даже гитара.

– Бумажные фотки! – произнесла Верка обалдевшим голосом.

А я уже вовсю разглядывала самые заметные. Вот юная девушка рядом с пожилым, но полным энергии человеком, чуть похожим на волка. Она широко улыбается, а его взгляд смотрит в самую душу, словно оценивая зрителя. На ней стилизованное под «хаки» платье, а он – в чёрной футболке без рукавов. И оба они на фоне черного флага с большими красными буквами-звёздами, сложенными в популярное когда-то давно женское имя.

На другой – осень, набережная в городе. Зрелая уже женщина в коротком красном пальто с чёрным воротом сидит на гранитной скамье в форме лежащей кошки. А на заднем плане угадывается основание Эйфелевой башни.

На третьей – официального вида мужчина вручает той же женщине какой-то документ. Во взгляде мужчины читаются благодарность и уважение.

Разные страны и города. Уличные праздники и театральное закулисье. Тесные мастерские и залы официальных приёмов. Много моря. Горы. Мосты. Люди на снимках – музыканты, похожие на свои инструменты; бородатые или лысеющие мужчины в измазанных глиной и краской фартуках; женщины с умным взглядом и натруженными руками. Даже какие-то знаменитости прошлого.

– Время летит очень быстро, девочки, – в комнату вошла хозяйка.– Кажется, что всё это было месяц или два назад.

Она поставила на стол поднос с кофейным сервизом. Те же самые чашки-домики, кофейник в виде башни с часами, сливочник – водонапорная башня, и сахарница – маленькая пузатая мельница.

– Нравится? – спросила она, заметив мой взгляд.

– Необычно.

Она улыбнулась.

– Это хобби. Так, между делом. Я ещё и немного скульптор. Раньше лепила, но руки уже не те, болят и просят покоя. Хотя кофе сварить еще могу, угощайтесь.

– А чья это гитара? – спросила Вера, коснувшись струн.

– Моего отца. Одна из его гитар. Он не умел играть по-настоящему, но инструменты очень любил, у него их было несколько. Иногда набирал «Лунную сонату» Бетховена, получалось похоже. Да, это его фотография.

Вера разглядывала снимок пожилого мужчины рядом с гитарой. Седая бородка и печальный взгляд умных глаз куда-то в сторону.

– Знаете, – продолжала Анна Сергеевна, – иногда по ночам, во время бессонницы, мне кажется, что я слышу, как он играет. Хотя это, скорее всего, мои фантазии.

– Интересно, – сказала я. – Вы были в Париже?

Анна Сергеевна снова улыбнулась. Воспоминания явно грели ей душу.

– Я там жила какое-то время. На том снимке интересна не башня, а скамейка.

– Скамейка? – вместе переспросили мы с Веркой.

– Да, скамейка, – Анна Сергеевна улыбнулась еще раз. – Эта скамейка – моя работа. Как и другие такие, в виде кошек. Они есть в разных городах мира, всего их двенадцать. Мраморные кошки лежат, потягиваются, играют. И на всех можно отдохнуть. Я люблю кошек, и они меня тоже.

В комнату осторожно вошёл среднего размера рыжий кот.

– А вот и мой герой! – воскликнула Анна Сергеевна, увидев его.

Она встала и взяла его себе на колени. Кот с недоверием рассматривал нас из-за стола, ловя носом запахи и пытаясь понять: угроза мы для него или добыча? Мордой он был очень похож на благородного пирата.

– Это Лучик. Он бродяжка, но часто гостит у меня. Особенно когда холодно или когда мне плохо…

Вечер пролетел незаметно. Оказалось, что Анна Сергеевна вполне нормальная бабулечка. Жизнь её была интересной и насыщенной. Художница, скульптор. И дизайнер, как раньше говорили. Работала в театрах и сама на себя. Оформляла спектакли, концерты и городские мероприятия. Создавала скульптуры, декор зданий и даже посуду. Была знакома со многими известными людьми искусства. Часто путешествовала, её работы есть в разных странах.

Когда мы уходили, она провожала нас своим особым взглядом, полным, как мне показалось, заботы и снисхождения. От этого, или от чего-то ещё, на душе было тепло и спокойно. Верка, наоборот, ворчала: «Смотрит словно я делаю всё неправильно, но молчит, а про себя усмехается». А я снова поймала себя на мысли, что уже где-то видела этот взгляд.

Глава 3

Пока весна не вошла в полную силу, я приходила к Анне Сергеевне несколько раз. Интересно было послушать её рассказы о жизни, о других странах и разных людях. Показывая одну фотографию, она могла увлечься и часами вспоминать историю этого снимка и всё, что с ним связано. Иногда она спрашивала о чём-нибудь меня и внимательно слушала ответ. Один раз мне даже показалось, что она что-то задумала.

Про себя я стала называть её Анна Сердешна. Не знаю почему, как-то само сложилось. Такой она была человек. Добрый, но не добренький, когда надо – твёрдый и бескомпромиссный. Но всегда понимающий и отзывчивый. С ней было по-человечески тепло и интересно. Сердечно-душевно.

Лучик перестал меня обходить и даже иногда позволял потрепать своё разодранное ухо. А когда установилась тёплая погода, он ушёл надолго, мы обе это почувствовали. Тогда и Анна Сергеевна предложила встретиться вне дома, зря, что ли, такой погоде пропадать?

Я нашла её на окраине городского парка, с небольшим мольбертом и акварелью. На листе картона уже угадывались противоположный берег реки, заросшая кустами старая набережная, пустынный ещё пляж и лес, только начавший зеленеть.

– Здравствуйте.

– Здравствуй, добрый человек, – ответила Анна Сергеевна, продолжая энергично водить кисточкой.

Я заняла свободную половину скамейки.

– Так похоже у Вас получается. Это сложно – так рисовать?

– Нет, конечно. Взял бумагу, краски и валяй, – она широко улыбнулась. – Это же не фотография, Дашенька. Тут не похожесть нужна, а чтоб самому смотреть интересно было. Выразить себя в том, что делаешь. Неважно, рисуешь ты или колешь дрова.

– А как Вы к этому пришли? К рисованию. К искусству вообще.

– Я не помню уже. Особо и ходить никуда не пришлось. Сколько помню себя, с детства рисую и леплю. Стоит сказать спасибо родителям, наверное. Отвели в художественную школу. Потом институт. И как-то правильно всё сложилось. Не само, конечно. Пришлось работать, главным образом над собой. Работать с характером, с привычками, со своей ленью и образом жизни. И учиться, постоянно узнавать новое, иначе можно остаться на всю жизнь маляром.

Она снова улыбнулась. Добавила картонному небу голубизны.

– Не всем так везёт с родителями.

– Тут не в везении дело, – она помолчала. – Если бы я не чувствовала, что это «моё», не пошла бы учиться. Занялась бы чем-то другим. Нужно уметь слушать себя. И делать то, что тебе интересно и приносит радость. Это я о жизни в целом. Уметь определить себя в этой жизни, и в этом вопросе стараться не идти путём компромиссов с собой.

– Как это?

– Например, тебе нравится рисовать. Или на гитаре играть. Или в горы ходить. Машину водить. Нравится то, чем ты занимаешься не ради денег, а для души. Вот в эти моменты душа твоя и живёт. И ты живёшь. Но выгоднее или престижнее другое занятие. И ты думаешь: «Вот сейчас немного, годик поделаю это, накоплю денег или получу то и то, и тогда займусь гитарой, горами или вождением». А потом привыкнешь, время уже уйдёт, и очень вероятно, что всё так и останется. И делом твоей жизни станет не совсем то, что тебя радует, что оживляет твою душу. Дело жизни и есть твоя жизнь. Если тянет тебя к морю, съезди к нему и послушай себя. Поступай в мореходное, а не на юридический. Нравится шить – шей, пробуй, ищи своё в этом, а не учись на бухгалтера или врача, потому что так хотят родители или больше шансов устроиться в жизни.

– А на что жить, если заниматься только тем, что нравится?

– Сделать так, чтобы твоё хобби приносило тебе доход. Когда ты зарабатываешь своим любимым делом, возникает чувство, что всё в жизни встало на свои места, а его не купить ни за какие деньги. Нужно стараться достичь в этом деле совершенства или хотя бы стать лучше многих. Главное – не лениться. Искать единомышленников. Тех, кто тебя поймёт. Должны найтись люди, которым будет интересно то, что ты делаешь, готовые поддержать тебя материально или как-то ещё. Завяжется общение, возникнут связи, и всё должно наладиться. Общение вообще очень важная вещь. Хотя это и не вещь вовсе.

Она усмехнулась. И, чуть помолчав, добавила:

– Через других людей к нам приходит всё в этой жизни. И радости, и деньги, и слава, если ты её ищешь. Нужная информация. И плохое тоже приходит через людей. К сожалению.

Я молчала, обдумывая услышанное. Словно угадав мои мысли, она продолжила:

– Конечно, не всё бывает так радужно. Мне приходилось и голодать, и бродяжничать, и делать не совсем приятные вещи. Но когда ты молода, это воспринимается как приключение, временные трудности, если ты идёшь своим путём, если чувствуешь, что всё делаешь правильно. Нужно идти и не сворачивать ради каких-то мелких или временных выгод. Хотя жизнь слишком сложна и во всём свои особенности. Никто не скажет тебе, как правильно жить. Прислушивайся к другим, но слушай себя.

– А как это почувствовать, как слушать себя?

– У тебя бывает такое чувство, когда делаешь что-то, а внутри тебя возникает протест или одобрение того, что ты делаешь?

– Да, бывает что-то похожее.

– Я называю это внутренним голосом. И впервые задумалась над этим в 14 лет, когда поступила логично, но не так, как он говорил мне. А потом пожалела. Потом так было ещё несколько раз. И уже давно, перед любым делом, поступком или выбором я мысленно спрашиваю себя: нужно ли мне это делать? Принесёт ли мне пользу то, что я хочу? Или лучше подождать, отказаться? Бывает, что он молчит, но это случается очень редко. Тогда я поступаю на своё усмотрение. А иногда даже спрашивать не приходится, сразу становится ясно, как только подумаешь. Но чаще всего нужно лишь уметь его услышать. Хотя нет, это не самое сложное.

– А что же сложнее?

– Сделать так, как он советует.

Она заулыбалась.

– Обстоятельства бывают разные. И людям приходится со многим считаться в жизни. С тем же общественным мнением, например. И прочими глупостями.

– Ничего себе глупости!

– Ну, как сказать. Для тебя так важно, что о тебе думают другие? Это значит, что сейчас для тебя нет ничего важнее. Вот смотри: мимо идут прохожие. Кто-то может быть странно одет, кто-то пританцовывает на ходу, а у кого-то синие волосы и кольцо в носу. Можно осудить или восхититься, но как долго ты держишь в голове воспоминание об этом человеке и его странностях? Меньше минуты. Поверь, так же и другие, что бы они ни говорили, забудут о тебе очень быстро. Ты всё ещё будешь переживать, тратить себя на это, а они будут заняты чем-то другим, более важным для себя. Если у тебя есть цель, то иди к ней, думай о ней, а не о том, кто что скажет или подумает. Как говорится: «Собаки лают, а караван идёт». Для меня тут один критерий: главное, чтоб никому не было хуже от моих действий.

Помолчав, она продолжила.

– Ведь это твоя жизнь и больше ничья. Состарившись, ты только себе будешь объяснять, почему ты прожила её так, а не иначе.

– А как же родители? Если они хотят видеть меня, к примеру, врачом, а я хочу стать ну, водителем трамвая. Мне ругаться с ними?

– Я бы ругалась. Если тебя «заводит» этот трамвайный звонок, запах машинного масла и скрежет колёс по рельсам, то да. Если ты очень ранним утром с радостью идёшь на работу, предвкушая, как будешь крутить эту ручку или что у них там в кабине, то да. По-настоящему близкие и любящие люди, я думаю, поймут и поддержат тебя в твоих безвредных начинаниях. А если кто-то от тебя чего-то ждёт, так это проблема их ожиданий, а не твоя. Наверное, лучше быть хорошим вагоновожатым, влюблённым в своё железо, чувствующим себя на своём месте, чем плохим врачом, ненавидящим своих пациентов. Надеюсь, у тебя нет такого конфликта с родителями?

Она внимательно посмотрела на меня.

– Нет, – ответила я. – Но и полного понимания тоже нет.

Мы замолчали. Анна Сердешна продолжила рисовать, а я обдумывала услышанное.

Через некоторое время я решилась спросить её о том, что давно было интересно не только мне.

– Анна Сергеевна?

– Да.

– Надеюсь, Вы не обидитесь на мой вопрос.

– Спрашивай. Меня трудно обидеть вопросом. Я ведь могу не ответить, – она заулыбалась. – И часто сам вопрос очень многое говорит о спрашивающем.

– Почему Вы так на всех смотрите? Иногда, не постоянно. Но бывает, как на глупых котят или маленьких детей. Многие Вас не любят за этот взгляд.

Она снова просияла лицом. Немного подумав, она ответила.

– Надеюсь, что тебя не обидит мой ответ. Для меня большинство людей и есть дети. В каком-то Вселенском масштабе. Очень мало по-настоящему зрелых личностей. Тех, кто понимает, что всё вокруг временно, суета и не настолько важно, чтобы тратить на всё это свои силы и время. И тем более – держаться за этот мир. Для меня все вы как дети, – повторила она. – Пусть взрослые, умные, сильные и даже могущественные. Но не выросшие до понимания своей кратковременности здесь, думающие, что их работа, карьера, бытовые радости и есть жизнь. Как заключённый, которому сидеть ещё долго, как может, украшает свою камеру. Возможно, ему будет чуть комфортнее пережить заключение, однако тюрьма не перестанет быть тюрьмой. Но я мыслями всегда на свободе, я знаю, что есть другой мир, лучший, если хочешь, состоящий из любви, света и радости. Головой я всегда там и мне не нужно украшать свою камеру. И вот, словно оттуда, я смотрю на происходящее здесь с любовью и иногда с умилением.

Она положила руки на колени и стала смотреть куда-то вдаль, едва заметно улыбаясь. Потом продолжила:

– Это не зазнайство, не снобизм или завышенное самомнение. Просто у меня немного другие ценности.

– Какие?

– Свобода личности. Доброта. Человеческие отношения. Не отношения между людьми, а отношение друг к другу по-человечески. Честность. Порядочность, наконец. Вроде всё просто, а посмотришь вокруг – все как дети, не могут поделить одну игрушку в песочнице, дерутся и ревут, а через минуту она лежит, забытая всеми, а они делят другую. А вокруг целый двор, или сад, и много всего неизвестного. Но дети словно не видят этого, им интересен чужой кусочек яркой пластмассы. Вот так я на них и смотрю.

– Как странно Вы говорите.

– Ну что поделать. Все мы немного странные. Кто-то больше, кто-то меньше. Однако не у всех хватает смелости признать свои странности, особенности и свою необычность. И тем более принять безобидные странности в других. Так многие и живут «как все», потому что «так принято». А некоторые ещё и гордятся такой жизнью: дом – работа, дом – работа – кладбище. И как мне смотреть на таких индивидуумов?

Она снова заулыбалась и потрепала меня рукой по волосам.

Тогда я решила задать ещё один вопрос.

– А семья у Вас есть? Родственники?

– Нет, – сразу просто ответила она. – Нет никого. Не было чувства необходимости в семье и детях. Для кого-то это смысл жизни, и свет, и опора, и прочее. Я нахожу всё это в творчестве. В своё время я иногда спрашивала себя: не пора ли? Надо ли это мне? А не буду ли потом жалеть? И как-то не нашла в себе положительного отклика. Одиночество мне приятнее, а тишина милей. Безвестной смерти не боюсь, на вопрос про стакан воды обычно отшучиваюсь: а захочется ли пить? Я пришла к этому сознательно и ни о чём не жалею.

Анна Сергеевна произнесла это так, что стало ясно: её не раз об этом спрашивали. И я поняла, что вопросов на сегодня достаточно.

Какое-то время мы сидели молча. Она рисовала, иногда что-то мурлыча себе под нос. Я переоценивала свою жизнь с учётом услышанного.

– Вот, – прервала мои раздумья Анна Сергеевна, – всё и готово. Простенький пейзажик на скорую руку. Это тебе. Дарю.

Я не ожидала от неё такого подарка, но не нашла в себе сил отказаться.

– Спасибо, – я приняла из её рук лист картона.

– Я пойду, – сказала она, складывая мольберт. – Не провожай меня. Заходи на днях как-нибудь, всегда рада тебя видеть. И пусть у меня сейчас могла бы быть такая внучка, как ты, я не представляю себя с коляской, маленькой посудой и среди игрушек. Не моё. Гораздо более волнующе для меня подобрать нужный оттенок для передачи настроения или выразить эмоцию в форме фигуры. Как-то так.

Она встала. Глядя мне прямо в глаза и широко улыбаясь, протянула мне свою высушенную временем руку с небольшими пятнами свежей краски.

Я протянула свою.

– Спасибо.

Рукопожатие получилось неожиданно крепким. Чувствовалась сила человека, который всю жизнь работал руками. Угадывались горы пластилина и глины, прошедшие через эти руки, представлялись континенты краски, перенесённой ими на разные поверхности.

– Тебе спасибо, что пришла. Будь счастлива!

Когда художница отошла на значительное расстояние, я решила рассмотреть рисунок получше. Пустынный пляж на другом берегу реки, зеленеющий до горизонта лес, старая набережная и где-то вдалеке – мост. Всё это было рядом, но не выглядело так уютно, как на картине. Всё это просто существовало само по себе, а на картину хотелось попасть. Что-то неуловимое в ней радовало глаз. Казалось, что оттуда дует лёгкий майский ветер, и что совсем скоро там начнётся какой-то праздник.

– Весьма недурно! – пожилой мужчина теребил свою седую бородку, разглядывая картину через моё плечо. – Ваша работа?

Я не стала отвечать. Свернула картон и быстро зашагала в сторону дома.

Глава 4

Так получилось, что увидеться в следующий раз мы смогли только через два месяца – молодость, весна, экзамены…

Я позвонила Анне Сергеевне, почувствовав, что пауза в общении затянулась.

– Ну, ничего, держусь, – сказала она тихим голосом. – Нездоровится. Загляни как-нибудь.

И я заглянула. Через несколько дней. Она открыла мне и сразу легла.

В комнате было не убрано и душно. Уютный полумрак уступил место какому-то липкому сумраку. Казалось, что жильцы в спешке уехали, собрав самое необходимое, оставив остальные вещи разбросанными.

Но хозяйка лежала на своём диванчике, закрыв глаза рукой.

– Вам плохо, Анна Сергеевна? Вызвать «скорую»?

– Нет, спасибо. Просто слабость. Хорошо, что пришла. Присядь.

Я устроилась на краю кресла. Почти всё пространство стола было занято рваными обёртками, грязными платками и немытой посудой.

– Вот как бывает, – сказала она после минутной паузы. – Живёшь себе, что-то делаешь, всё вроде бы известно и понятно. И только привыкнешь ко всему, как понимаешь, что дальше уже ничего не будет.

Говорила она медленно, как бы отдыхая после каждого предложения. Слова явно давались ей с трудом.

– В какой-то момент понимаешь, что твоя тропинка здесь закончилась. Даже если у тебя есть планы, просто видишь, что некуда уже ставить ногу. Хорошо, если успеешь доделать по-настоящему важное.

– Что Вы такое говорите, Анна Сергеевна? Полежите-ка спокойно, отдохните. Я пока тут приберусь и посуду вымою. На завтра врача Вам вызовем, и всё образуется. Слабость Ваша пройдёт, в парк Вас выведу на свежий воздух. Обещаю ухаживать за Вами, пока не поправитесь.

В ответ она как-то одобрительно простонала и повернулась на бок.

Стараясь не греметь, я собрала со стола посуду. Через несколько минут заглянула в комнату – старая художница лежала в том же положении. Я подошла ближе. Анна Сергеевна спала каким-то тревожным сном.

Тонкие старческие губы её подрагивали. Ставшие совсем прозрачными руки сжимали край одеяла, словно не хотели отдавать его кому-то невидимому.

Закончив мыть посуду, я выключила воду, и только тут услышала, что Анна Сергеевна зовёт меня из комнаты.

– Даша, Даша… Даша! – отрывисто хрипела она.

– Что, что? – я бросилась в комнату.

Больная, опираясь на один локоть, тянула ко мне руку.

– Кто-то скребётся… в дверь… Посмотри… Это Лучик пришёл…

Поспешно отперев дверь, я молча вгляделась в пустой подъезд. Никого. Спустилась на этаж ниже – тоже. В прохладной тишине было слышно, как бьются о стекло мухи, не замечая открытой форточки.

– Наверное, Вам послышалось, Анна Сергеевна…

Я вернулась в комнату. Старушка лежала вытянувшись, сжав руки на груди, не моргая глядя в потолок. Я вскрикнула и замерла. Я допускала такой исход, но не так скоротечно и не один на один со мной, а как-то степенно, как у классика: «при нотариусе и враче».

Держась за стену, я медленно пробралась в кухню и опустилась прямо на пол. В горле росло что-то тяжёлое, глаза заполнялись слезами, дышать становилось всё труднее. Спешить было некуда, мыслей в голове не было, и я больше не могла себя сдерживать…

Оставшийся вечер просуетился вокруг, едва задевая меня. Дрожащие пальцы искали знакомые имена… Отец, показавшийся в дверном проёме, со своим вечным «Ага»… Внезапно возникшая Верка, оттащившая меня на крохотный балкон и оставившая сидеть в непонятном объёмистом тюфяке, как в кресле… Полицейская дама с неожиданно человеческими глазами наклонилась ко мне и попросила:

– Распишитесь здесь, пожалуйста. Где галочка. И дату поставьте. Сегодня двадцать пятое июля.

И после того, как я справилась с этим, негромко добавила:

– Рано или поздно такое случается. Не расстраивайтесь. Вы же молоды, живите и радуйтесь, пока можете.

Разные люди, топот ног, скрип половиц и негромкие разговоры…

А потом всё стихло. Мы ехали домой молча, и я, едва умывшись, провалилась в сон.

Много дней спустя, когда всё уже улеглось, и память окончательно забрала себе ещё одно имя, я решилась сходить в ставшую теперь моей квартиру.

Незадолго до смерти Анна Сергеевна оформила завещание в мою пользу, и теперь я нерешительно трогала рукой потрескавшийся дерматин и бездушную ручку двери. В коридоре веяло холодом, но свет от люстры-Солнца грел душу. И тепло его словно летело откуда-то из далёкого прошлого. Сквозь беспорядок в комнате всё равно чувствовались остатки былого уюта, и я решила пока ничего не менять здесь.

Бархат переплёта древнего фотоальбома потёрся о мою руку и удобно устроился на коленях. Лица, места, события, о которых я могла только догадываться, меняли друг друга. О некоторых из них художница успела мне рассказать, и теперь я смотрела на снимки так, словно тоже была там, просто не попала в кадр.

Альбом был большим, и в какой-то момент я поймала себя на том, что меня клонит в сон. А еще через какое-то время мне послышалась музыка. Где-то за стеной негромко, но отчётливо играла гитара. Глаза не хотели открываться, и я так и сидела в кресле, держась за фотоальбом и пытаясь понять, что же я слышу. Звучало явно что-то знакомое. Трогательное и глубокое, но в то же время простое и красивое. Ну конечно же! «Лунная» соната Бетховена!

И как только я поняла это, музыка прекратилась, будто её никогда не было.

Приснилось? Я вспомнила слова Анны Сергеевны про гитару её отца. Встала. Подошла к стене, коснулась струн. Тот же звук. Взгляд пожилого мужчины на висящем рядом снимке, казалось, благодарил и успокаивал. И я почувствовала, как в моём сердце поселилось тепло и безмятежность. Словно ко мне перешло что-то большое и важное.

Выслушав мой рассказ, Верка серьёзно сказала:

– А сходи-ка ты, дорогая, в церковь. Веришь, не веришь, а свечку поставь. И я с тобой схожу, пожалуй, а то забредёшь ещё ненароком в филармонию.

И вот мы стоим среди мерцания и потрескивания. Я рассматриваю скорбные лики на стенах, а моя подруга – немногочисленных прихожан.

Странно, но взгляд с одной из икон кольнул меня прямо в душу. Так смотрят взрослые на ребёнка, впервые правильно взявшего ложку. Или на котят, которые наигрались и жадно пьют молоко.

Я не успела разглядеть надписи на иконе. Верка потащила меня за локоть в сторону выхода:

– Пойдём, мне здесь неприятно. Всё здесь ненастоящее.

Она что-то болтала ещё по дороге, а я шла и ни о чём не думала. Я радовалась лету, хорошей погоде и своему возрасту. Меня переполняло чувство того, что всё идёт свои чередом, всё вовремя и что каждый из нас на своём месте.