Czytaj książkę: «Гений с метлой»
У Льва Матвеевича Первозванцева было два недостатка – филигранный литературный вкус и эйдетическая память. Первый породил главную страсть: любовь к литературе. Второй – фатальную драму. Самые гармоничные сочетания слов, самые яркие метафоры, рождающиеся в писательском воображении, память мгновенно находила в бездонной библиотеке текстов, уже написанных другими. Как бездетный родитель, не имея возможности породить свои, Лев Матвеевич жил чужими. Он служил редактором и рецензентом, входил в правление Союза Советских Писателей и славился спаниельским чутьём на таланты.
Однажды вахтёр положил ему на стол потрёпанную папку.
– Вот, Лев Матвеич, псих какой-то принёс. Вас спрашивал. Я сказал, что не принимаете, так он бросил её мне в окошко и убежал.
– Ничего не сказал? – осведомился Лев Матвеевич, развязывая тесёмки.
– Сказал, – бодро кивнул вахтёр: – "Ну и к чёрту!" – сказал.
– Ну и к чёрту! – пробормотал Первозванцев, всматриваясь в первый лист рукописи.
Текст пел: плавно разбежась, строка взмывала, замирала ярким бирюзовым звоном и осыпалась в зелёную, как лист лопуха, траву. Там стрельчатыми гвоздичными головками торчали редкие причастные, их лепестки гобойным гласом теребили ассонансы, и шелестели аллитерально кроны древ, окружающих дивные языковые кущи. Последний пассаж, как злорадно подсказала память, содержался в письме Гаврилы Державина к фон Мерцу и характеризовал сочинение венценосного воспитанника.
– Друг мой! – Первозванцев с трудом оторвался от рукописи. – Этот… псих далеко убежал, как думаете?
– Да кто ж его знает? – вздёрнул лоснящиеся плечи вахтёр. – Бегает быстро. Там на обороте папочки адресок есть…
– А как выглядел податель сего?
– Малахольный! Очки, берет, халат синий. Жизнью контуженный.
– Ну что ж, – улыбнулся Лев Матвеевич, натягивая пальто. – По таким приметам я его мигом найду.
Описанный мужчина быстро нашёлся по указанному адресу. Как есть, в берете, очках и синем халате, он мёл мостовую с выражением беспомощного изумления проходящей жизнью.
– Прошу прощения, вы – Андрей Климентович Сократов?
– С какой целью интересуетесь? – не прекращая мести, дворник сверкнул подозрительно глазом из-под заклеенной дужки.
– Я Первозванцев. Просмотрел вашу рукопись…
Дворник замер на пару секунд и снова замахал метлой.
– И что же?
– У вас несомненный талант, иначе б я не пришёл.
Сократов опёрся на метлу, как на двуручный меч.
– Я сделал двенадцать копий, – тихо сказал он, сожмурившись, – и везде получил отказ. Вам понёс уже от отчаяния. Подумал: откажет – ни строчки больше не напишу – буду улицы мести и радоваться жизни. Вы же не шутите?
– Да какие тут шутки? Готовьтесь. Будем представлять ваш роман правлению. У вас большое будущее, друг мой!
***
Руководитель писательского союза Прилатов был посредственным литератором, но талантливым руководителем. Самым ярким проявлением начальственного таланта стало назначение Первозванцева ответственным секретарём. Сейчас Прилатов старательно вглядывался в поданные им листы.
– Значит, Лев Матвеич, полагаете…
– Уверен, несомненно уверен!
– Хм-м… – послюнявленным пальцем председатель перевернул листок. – А это уже интересно! Вы не заметили, где проходит действо этого трактата?
Первозванцев открыл рот, но Прилатов его опередил:
– Это же малая родина… – С видом шкодливо-благоговейным он воздел палец к потолку. – Чудесно! – Пухлая ладонь Прилатова припечатала папку. – Пишите, Лев Матвеич, рекомендации, а рукопись готовьте в худлит. Где проживает наш новый Горький?
– В дворницкой дома номер…
– Дворник – это не очень хорошо, – погрустнел щеками Прилатов. – Дворник – это ассоциации всякие ненужные. Решат ещё, что он из этих, дулькокрутов. Он точно не из этих? А то там каждый первый, кто не дворник, тот кочегар. Лучше б он рабочим на заводе был!
***
Дебютный роман Сократова издали, и первый тираж разлетелся за неделю. Одна из книг легла на высочайший стол, и, стоило ностальгической капле его обладателя намочить страницу, в кулуарах дома писателей зашушукались о следующем лауреате госпремии.
***
Лев Матвеевич обнаружил Прилатова с трубкой, прижатой к плечу.
– Людочка, пошевелите карточками, что там у нас доступного в Переделкино… – Прилатов подбородком указал Первозванцеву на стул и прикрыл микрофон рукой. – Там… – Он возвёл глаза… – Очень высоко оценили книгу товарища Сократова. Беспокоятся о жилищном содержании. Что за фамилия, кстати, Сократов?
– Говорит, предки Стократовы были, паспортистка букву пропустила.
– Стократов… – Председатель пожевал губами. – Купечество какое-то. Нет, Сократов лучше, археологичнее. – Он убрал руку: – Ну и что там? Варварян? Ещё не съехал? Так! Сейчас я ему сам позвоню!
Прилатов застучал по рычагу.
– Каков мерзавец! До сих пор казённое жильё не сдал! Аня! Дай мне Варваряна! Жду!
Тренькнул аппарат, Прилатов взял трубку.
– Платон Аветикович, что за цирк с балалайками?! Вы меня глоткой не дерите, не такие драли! Это ведомственная дача, а вы больше не по нашему ведомству! Если через час место размещения не освободите… Последний раз по-хорошему, потом с милицией, с занесением и вынесением, вы меня знаете! Туда уже новый член выдвинулся. Ага-ага! И вам не хворать. Привет супруге!
Прилатов с треском бросил трубку и переменившимся лицом обратился к Первозванцеву:
– Лев Матвеич, примите за труд, сопроводите товарища Сократова на дачу Варваряна. Если эта змея очковая, мной опрометчиво пригретая, ещё там, вызывайте наряд.
***
Когда служебная "Волга" свернула с минского шоссе, Сократов, всю дорогу напряжённо молчавший, вдруг сказал:
– Лев Матвеевич, голова кругом идёт, неужели всё это наяву?
– Вас ущипнуть? – любезно предложил Первозванцев.
– Нет, спасибо. Знаете, я до конца жизни буду вам обязан…
– Вот тут перестаньте, Андрей Климентович. Обязаны вы исключительно своему таланту и счастливому случаю, коим великая русская литература привела меня к вам. Им долги и возвращайте.
Дорога свернула в посёлок. Потянулись скромные дачки публицистов, следом – поэтов, к песенникам и журнальным прозаикам повысилась этажность, потом укрылись за высокие крепостные заборы госпремии, лишь из-за самого края изредка любопытно выглядывал конёк над чеховским мезонином. Далее прозаическая основательность вновь пожижела: двойная колея восходила на холм, где торчали дачи товарищей Тесьмёнова, Гестальского и Варваряна – прозаиков признанных, но сомнительных, – и далее ныряла вниз, к уютному погосту. Лаконичной своей кротостью, на отрезке от вершины до места упокоения, она напоминала о скоропостижной хрупкости бытия писательского существования.
У срединной дачи "Волга" остановилась. На крыльце деревянного домика, крашеного в детсадовский синий, стоял широкоплечий мужчина, глазами, вислыми мочками и клыкастым оскалом похожий на злого водолаза.
– Э, где этот чатлах Прилатов? Почему сам не приехал? – крикнул он с высокогорным надрывом.
– Кончайте паясничать, Платон Аветикович! – добродушно отозвался Первозванцев. – Сами виноваты: перемудрили с аллегориями на актуальные темы.
Они пожали руки, и Варварян уже обыденным московским голосом сказал:
– Писатель должен быть задирой! Принимайте, инвентарщик! Всё согласно описи в исходном состоянии и на своих местах, кроме пепельницы хрустальной производства фабрики аналогичного гуся. Разбил об стену, случайно – целил в голову.
– И кому ж так повезло, друг мой?
– Презренному конформисту Дисе Тесьмёнову.
Первозванцев обернулся к Сократову:
– Чтоб вы знали, с кем рядом теперь живёте: Дися, Геша и присутствующий Варварян – известные переделкинские разбойники. В местном РОВД подшивки с жалобами на их дебоши – самое популярное чтиво. Вы уж, друг мой, будьте поаккуратней с соседями.
– Гнусные инсинуации, – гневно бросил Варварян, подмигнув Сократову.
Стоило Первозванцеву скрыться в доме с листками описи, Варварян вцепился в пуговицу Андрея и зашептал горячим коньячным духом:
– Не хочу при нём, а ты мужик нормальный. У меня в подвале кой-какое барахло осталось, ты уж не трогай, ладно? Я в субботу заскочу вывезу, а с меня магарыч. Ты что пьёшь?
– Я вообще не пью, – смутился Сократов. – Ну разве только "Арарат", по чуть-чуть. Запах нравится…
Варварян нервно дёрнул щекой.
– Будет "Арарат", только не трогай ничего? Лучше вообще не заходи. В субботу возьму мотор и заберу.
Когда Первозванцев с Варваряном укатили, Андрей обошёл комнаты, бросил взгляд на подвальную дверь, но заходить не стал, а закатал рукава и взялся за веник. Когда он домывал окно в кабинете – чудеснейшей комнатке с книжными полками и печатной машинкой "Башкирия" – снаружи свистнули. Из-за забора между участками выглядывал незнакомый мужчина. Его гастрономически круглое лицо пряталось от солнца под газетной треуголкой.
– Привет, сосед! – замахал он широкой ладонью.
Андрей спрыгнул наружу и пожал протянутую через забор руку.
– Я Геннадий Гестальский, можно просто Геша. Прозаик-народник.
– Андрей Сократов, просто прозаик, наверное, – неуверенно ответил Андрей.
– А-а! О-о! Ух, какую птицу в наши края занесло. А я-то думаю: ради кого Варваряна освободили от занимаемой дачи. Ну ради кого ж ещё? Самородок-вундеркинд! Птенец гнезда Первозванского!
– Мне надо окна мыть… – смутился Сократов.
– Не убегут окна. Надо за новоселье проставиться… Порядок!
– Да я не пью, – второй раз за день сказал Андрей.
– В завязке?
– Нет.
– Язва?
– Нет.
Гестальский потянулся лицом через забор и тихо спросил:
– Сектант?
– Да нет же! Просто не люблю.
– Подозрительно… – пробурчал Гестальский. – А то б зашли с Тесьмёновым, взяли б водочки…
– Водку я вообще не пью.
Гестальский с досадой махнул рукой и поплёлся к своей даче.
Сократов с тайной радостью освобождённого вернулся к окнам. Потом сел в кресло, вставил в машинку чистый лист и медленно, одним пальцем напечатал: "Глава 1"
***
Когда-то маленький Андрюша сидел в ногах у бабушки. Рядом торчали спицы из разноцветных клубков в плетёной корзине. Не отрываясь от вязания, бабушка читала стихи, коих знала наизусть немыслимое количество. В поэтических строках путалось тихое: "Лицевая, лицевая, накид…". Шерстяная нитка тянулась, подрагивая, складывалась в ладные петельки – каждая на своём месте, каждая необходима. Так же, как петельки под никелированными спицами, собирались и слова – крючочек в дырочку, дужечка в проушину, слог за слогом сплетаясь в цельное полотно.
Андрюше казалось, что нет ничего проще, чем писать – надо всего лишь чувствовать, как сцепляются между собой слова. Он так и писал, будто связывал спицами бесконечную нить языка в узорчатое панно. Вначале это были ряды строчек, завораживающих стройностью и абсолютной правильностью положения, позже он начал вплетать нити смыслов, вывязывать скрытые узоры, видные с расстояния или под иным углом. Ему не нужно было вдохновение. Стоило ухватить кончик, а дальше слова сложатся сами.
***
В своём новом кабинете, размером чуть меньше всей его старой дворницкой, сидел взрослый прозаик Андрей Сократов. Время шло, небо за окном сгустилось липовым мёдом, в чёрном боку печатной машинки загорелись золотистые звёздочки, но на листке так и осталось: "Глава 1". Кончика не было. Спутанный клубок русского языка колючей шерстью давил на уши и никак не хотел разматываться. Андрей пил чай, стучал карандашом по зубам, бегал по комнате, распахивал и закрывал, и вновь распахивал окно – ничего не помогало.
– Я устал, – пробормотал он. – Просто слишком много случилось. Со всяким бывает.
Щёки вспыхнули, он с силой протёр ладонями лицо, стирая стыд немощи.
"Пойду посплю", – решил он, но по пути в спальню приостановился у спуска в подвал.
– Одним глазком гляну и всё, – сказал Андрей вслух и подумал, что привычка говорить с самим собой чревата размягчением разума, а там и до Кащенко рукой подать.
За дверью оказалась комнатка, намного более чистая, чем то, что Варварян оставил наверху. Под потолком закатно светились два узких оконца. Возле уютно потёртого кресла стоял торшер и этажерка с книгами. Андрей сел, откинулся, мягкая кожа прогнулась, принимая его тело, плечи расслабились, правая рука упала за ручку и ткнулась во что-то твёрдое. Андрей перегнулся за быльце и увидел ряды запечатанных бутылок. Он вытащил одну и поднёс к свету. На этикетке, над звёздным рядом белела вершиной синяя гора.
Коньяк "Арарат" он пил давно, в прошлой жизни, когда у него была двухкомнатная квартира, а в ней жена. Он хотел покоя, жена – счастья, которое видела в материальном наполнении жизни. Он работал в институте стали и сплавов, а в свободное время писал и хотел, чтобы его не трогали. Жена доставала колготки, стенки, сервизы и билеты в театр, и хотела, чтобы его повысили. Такое взаимное отторжение желаний привело к расторжению брака. Сократов, виноватый за неисполненные мечты жены и потраченные на него годы, оставил ей квартиру, а сам удалился с одной зубной щёткой, как и полагается благородному бывшему мужу. Сменил квартиру на дворницкую в подворотне, и, на удивление себе, вдруг оказался почти счастлив. Теперь у него был покой, и время, и свобода от чьих-то требовательных желаний.
– Может, выпить? – сказал он громко.
Напротив, на стене, висела рамка с фотографией: улыбающийся Варварян стоял на фоне гигантской бочки и тянул к Андрею коньячный бокал.
– Я потом куплю такую же и поставлю на место… Или деньгами отдам, – виновато сказал ему Андрей.
Варварян ответил одобряющим взглядом. Такой же бокал обнаружился на нижней полке. Андрей набулькал немного на дно и с блаженством вдохнул аромат. После первого глотка, размягчённый теплом, обтекающим внутренности, он взял с этажерки синий томик с фамилией бывшего хозяина на корешке и открыл на случайном развороте.
Варварян писал красиво. Его текст свисал с узловатых лоз увесистыми гроздьями пузырей, и кукиши задорно отражались в радужных боках, а больше ничего там не было. Книга закрылась со звуком лопнувшей мыльной плёнки. Варварян всё так же тянул к нему бокал и призывно улыбался. Андрей налил ещё, чокнулся с фотографией, и тут раздался приглушённый стук… На крыльце стояли двое.
– Привет, Дрон. Я Геша, ты меня помнишь, а это – Дися Тесьмёнов, наш философ. Я знаю, ты не пьёшь, но прощевай, боярин, а традиция сильней личных предрассудков, так что вот. – Геша потряс бутылкой недорогого коньяка. – Твои предпочтения учёл.
Философ Тесьмёнов икнул телом, искривлённым хилой долготой, и мутно глянул на Сократова.
– Наш друг Геша несколько бесцеремонен, – сказал он извиняющимся голосом и, отодвинув в сторону Сократова, вошёл в дом.
***
Через неделю Прилатов осведомился у Льва Матвеевича, как идёт работа над новым романом. Так и спросил:
– Ну-с, как там наш гений с метлой? Скоро будем дароносить нашим, так сказать, эмпиреям?
– Съезжу, навещу, – пообещал Первозванцев. Неделя выдалась насыщенной, и он к стыду своему, совсем забыл о приручённом подопечном.
После работы Лев Матвеевич, с одобрения председателя, взял в гараже его персональную "Волгу" и отправился в Переделкино. Дверь в дачу Сократова оказалась открыта, и он, постучавшись, вошёл. В гостиной клубами плавал удушливый дым. За столом, засыпанным окурками, пустыми бутылками и остатками еды, сидел пригорюнившийся Сократов. Гестальский укрыл тяжёлой рукой его плечи и, выставив палец, призывал слушать Тесьмёнова. Тот же, сложив на груди богомольи руки, вещал:
– В тебе разлитие чёрной желчи, она вызывает меланхолию, а меланхолия подавляет творческое начало!
– Аристотель сказал, – важно вставил Геша.
– Это спорно, – отмёл Дися и продолжил: – Чёрная желчь суть вещество сухое и холодное.
– Во-о! – веско подтвердил выставленным пальцем Геша. – Надо согреть и размягчить!
Первозванцев интеллигентно прокашлялся. Две пары глаз вскинулись на новое лицо, Сократовские же продолжали безучастно смотреть в стол – голова его валко держалась на упёртом в подбородок кулаке.
– Здрасьте, Лев Матвеич, – икнул Тесьмёнов.
– Братан, нам пора, – пробормотал Гестальский и, чмокнув Сократова в темя, пошёл к выходу. Тесьмёнов, не с первой попытки собрав расползшиеся конечности, за ним. Первозванцев сел напротив Андрея, кончиком пальца сдвинув "Известия" с распотрошённой воблой.
– Что ж вы, друг мой, так быстро одичали? – с брезгливым сочувствием осведомился он. Алкогольным увеселениям Первозванцев был чужд. – Может, вам помощницу из бюро услуг заказать?
– Вот-вот, Лев Матвеич, я ему тоже самое говорю: у пролетарского писателя плуг ржаветь не должен! – раздалось снаружи.
Первозванцев не спеша повернулся к открытой двери. На народном обличье Гестальского отобразился испуг, и оно растворилось в сумерках.
Кряхтя и чертыхаясь, Первозванцев отволок Сократова в спальню и сгрузил на кровать. Андрей был в сознании, он открывал рот, но говорить не мог, лишь мычал жалобно и смаргивал слёзы. Лев Матвеевич заглянул в кабинет – там было на удивление чисто. На пустом столе белела стопка бумаги, один лист был вставлен в печатную машинку. В слабом свете, падавшем из проёма он увидел : "Глава 1".
***
Утро вползло в ноздри Сократова запахом жарящихся яиц. Болезненным махом подняв онемевшее тело, он выглянул из комнаты. У плиты чисто убранной кухни стоял Первозванцев в цветастом фартуке и готовил завтрак.
– Умойтесь, Андрей Климентович, я ваш необыкновенный аромат даже из другой комнаты слышу – сказал он, не оборачиваясь.
– Извините, – пробормотал Сократов. Ему было стыдно и зло, и он не знал, чего больше.
– Ничего-ничего, случается, – успокоил его Первозванцев. – Чую, у нас будет долгий, но нужный разговор.
***
Через пару часов Первозванцев уехал, оставив Андрея умытым, переодетым в стиранное и наполненным решимостью. Немного погодя в дверь позвонили, и Сократов впустил невысокую девицу, полную приятной упругостью. Она смущённо улыбнулась, её сливочную кожу забрызгало свекольным соком, и вдруг Андрей подумал, что эта девушка похожа на надкушенную борщовую пампушку. За прошедшую неделю это были первые три слова, которые связались воедино.
– Я – Соня, – протянула она руку. – Фирма бытовых услуг "Заря".
– Вы представить себе не можете, как я рад, Соня! – воскликнул Сократов, сжимая её мягкую ручку. Свекольные брызги на девичьих щеках расплылись в пятна.
"Какие милые у неё ямочки!" – подумал Сократов, вбегая в кабинет. Соня, хлопнув пару раз ресницами, приступила к продуктовой ревизии.
***
Соня ворвалась в жизнь Сократова основательно, как советский танк на неподготовленные немецкие позиции. У этой удивительной маленькой женщины переменной плотности было две стороны. Одной, нежно-ямочной, она всегда была обращена к Андрею, другой – убийственно-копытной – ко внешнему миру. После пары травматичных попыток Геша и Дися отощавшими волками кружили вокруг сократовской усадьбы, но пересечь границу не решались.
Миновал месяц, но к заголовку "Глава 1" добавилось только: "Она была похожа на надкусанную борщовую пампушку". Соня из фирмы "Заря" уволилась, и теперь у неё был один подопечный: выдающийся советский прозаик Андрей Климентович Сократов, теперь уже лауреат государственной премии. Сам Сократов за этот месяц посветлел лицом и обзавёлся приятной округлостью над брючным ремнём. Андрей хорошо ел, гулял по часам в тенистых кущах под неусыпным надзором Сони. Кущи на их пути вздыхали и нерешительно шелестели.
Иногда Андрей с Соней спускались к кладбищу и бродили между могил, и ухоженных, и заброшенных. Маршрут их всегда заканчивался в одном и том же месте: у белой плиты с вырезанным мужчиной, в подвижных губах которого было что-то от породистого арабского скакуна. Сократов упирался лбом в камень и бормотал неразборчиво: "Ты всегда мог, а я мог и не могу". Потом сердобольная Соня уводила его домой, и вновь неприкаянно шуршали кусты по краям тропинки.
Дома Соня прилипала к Андрею с нетерпеливой дрожью телесной поверхности. Её мягкие пальцы сжимали писательские виски. Сократов стонал:
– Во мне столько слов, раздутых несказанностью. Они скрипят боками в уши, а выкинуть не могу. Не складываются.
– Что "не складывается"? – спрашивала наивная и добрая Соня.
– Слова не складываются, – жаловался Андрей, – а не сложу – продавят мне черепную кость.
– Сейчас я их высосу! – говорила готовая к жертве Соня и приникала к его губам. Она старалась, стонала горлом, а потом заглядывала надеждой в солёную воду Сократовских глаз: – Ну как, стало легче?
– Кажется, стало, – отвечал неуверенно Андрей.
И потом вроде всё было хорошо, но, стоило Соне заснуть, и он спускал тихонько зябкие ступни на пол и крался в кабинет, и долго сидел там перед отпечатанными на машинке словами: "Глава 1. Она была похожа на надкусанную борщовую пампушку". Подносил руку к круглым клавишам, но лишь гладил их, так и не нажав. Когда воздух за окном начинал сереть, вползал в смятый уют Сониного тела и засыпал.
***
Зимой Сократова осенило. Он вызвал такси. Соня бросилась одеваться, но Андрей впервые за всё время её остановил. "Ты здесь. Сидишь и ждёшь", – сказал он с такой гранитной определённостью, что Соня повесила пальто и ушла на кухню плакать.
Мотор оставил Сократова у знакомой подворотни. Андрей подошёл к знакомой дерматиновой двери и постучал в замок. Открыл незнакомец с интеллигентным лицом, скрывшимся под алкогольной одутловатостью. Он принял бутылку водки, сказал: "Благодарю", а после первого стакана добавил: "Да хоть живи тут, не жалко". Андрей разделить трапезу отказался. Взглядом грустным и расстроенным он оглядывал своё старое жилище. После писательской дачи оно казалось маленьким и жалким.
Новый хозяин не был чистюлей: задорная ситцевая занавеска посерела, полы давно не метены, на тахте кучей лежали заскорузлые тряпки. Морщась от неприятного запаха, Андрей сел в углу на табурет и открыл общую тетрадь на девяносто шесть листов. "Комната была похожа на бывшую женщину, спившуюся с новым мужем" – вывел он на первом листе.
Новый муж комнаты налил ещё один стакан. Пил он совершенно невыносимо: отхлёбывал мелкими глотками и занюхивал засаленным рукавом. Каждый хлюп, каждый вздох и довольное кряканье Андрей вздрагивал, и слова, осторожно подползавшие и уже тянувшие друг другу взаимно приятные части, испуганно прыскали в стороны. Финал бутылки хозяин завершил трубной отрыжкой, и Андрей подскочил, сунул в карман так и не наполнившуюся тетрадь. Не обратив внимания на удивлённые возгласы, он выскочил за дверь. Свежим воздухом ударило по ушам. Сократов обхватил голову руками и помчался вниз по улице. Он долго бежал, оскальзываясь на заснеженных мостовых, и в его ушах хлюпали, крякали и отрыгивали сотни халатных столичных дворников, не убравших снег. На Киевском вокзале он втиснулся в электричку, в тепло чужих закутанных тел. Ехал, холодея с каждой станцией, где сходили пассажиры. К Переделкино, когда вагон был уже почти пуст, Сократов втянул голову в пыжиковый ворот и испуганно дышал внутрь.
Дома он был молчалив, Соне ничего не говорил и избегал смотреть в её покрасневшие глаза. Ночью держался отстранённо, и, после пары робких попыток, Соня отвернулась к стенке.
Никто не спал – такая тишина стояла в комнате. Андрей лежал на спине, сжав руками виски. Он шептал одними губами, безголосо: "Продуман распорядок действий худосочных сосулек…". Временами его монолог прерывался, тыкалось что-то горькое в кадык – он открывал рот, беззвучно выпускал воздух и снова принимался: "Позорно знача, кольнут доныне трепещущий ольшаник…", и вновь дёргал гортанью.
Когда в тишину вкралось тихое Сонино сопенье, Сократов нашарил тапки и на цыпочках выбрался из спальни. Он миновал, не заглядывая, свой чисто убранный кабинет, и дверь в подземное царство Варваряна, который не приехал ни в первую субботу, ни во вторую, ни в какой из других дней недели.
"Босоногим странником проберусь вдоль забора…" – еле слышно прошептал Андрей, натягивая пальто, потом скуксился, как обиженный ребёнок, и пожаловался в открытую дверь: "Больно".
Нетронутый ночной снег быстро набился в тапки и охладил босые ноги. Андрей распахнул рот пошире и побежал под горочку. Воздух обжёг горло, но слова, давившие на Андреевы виски изнутри, съёжились от холода, и Андрей повеселел, припустил ещё быстрей. Тапки остались где-то на середине тропинки, и он летел босиком по снегу, бормоча торжествующе: "Замолкнет плоть и тварь ночью белой!". Не останавливаясь, перемахнул Андрей могильную оградку и обнял белый камень, упёрся лбом во вдавленный висок. Кожу проморозило, голова раздулась и растворилась в воздухе, как десна после укола.
Андрей облегчённо выдохнул. Он больше не хотел никуда спешить, ни в чьи глаза смотреть, ничьим словам отвечать, никакие пустые листы умолять, никаким лошадиным профилям молиться. Он хотел, чтобы весь этот колючий ком ненаписанных слов промёрз и сдох, и оставил в покое его трещащий по стыкам череп. Он хотел метлу и чистую тряпку, хотел в свою дворницкую, чтобы вымести оттуда незнакомого мужчину и вытереть всю оставшуюся от него грязь, и постирать ситцевую занавеску, и запереться на замок и на цепочку, и швабру приставить, и сидеть в чистоте, в пустоте и пить горячий чай и ни о чём не думать. В такой собачий холод очень хорошо пить горячий чай. Ещё бы шерстяные носки надеть, но не озаботился, пошёл босиком.
Где-то тапки на склоне остались, но Андрею вдруг стало неохота, совсем неохота куда-то идти и шевелиться, лучше представлять, как он возьмёт мухинский стакан в железнодорожном подстаканнике с мельхиоровой ложечкой и аккуратно, чтоб не попали в рот грузинские чаинки, станет пить соломенный кипяток маленькими глотками, и как горячая сладкая вода потечёт в горло, а оттуда по кровеносным сосудам… А как из горла чай попадёт в кровеносные сосуды? А не всё ли равно? Как-то попадает же, и течёт по ним, разогревая кровь, проникает в скрученные мышцы и раскручивает их, размягчает, и сразу становится тепло и хорошо, и уютно, и пусто, и совсем не больно…
***
Соня открыла глаза и сразу поняла, что Андрея нет. Она тихонько, не дыша, заглянула в кабинет, но там, против обыкновения, было пусто. С пугающей тишиной в груди она вышла в прихожую и не увидела пальто. Зажгла свет на крыльце, распахнула дверь… Смазанные следы, цепочкой, уходили за склон. Она бросилась бегом, она кричала изо всех сил, захлёбываясь холодным воздухом, потому что нет приличий и правил, когда в опасности тот, кто важнее всех. Загорелся свет на даче философа Тесьмёнова, зажглось крыльцо народника Гестальского – всё позади: Соня размашистыми прыжками неслась вниз, к писательскому погосту.
Когда скорая подъехала к воротам, фары ударили в растрёпанную женщину, блеснули на миг отражённым светом глаза потерянной собаки. Она ползком волокла кого-то, замотанного в женское пальто, а за его босыми ногами уходила в темноту кладбища глубокая борозда.
***
В фойе Дома Писателей Первозванцев коснулся холодного лба Сократова и поспешно отошёл. По ту сторону, закутанная в непроницаемо чёрное кружево, стояла бывшая сотрудница фирмы бытовых услуг "Заря" Соня. Её всхлипы перемежались кашлем, и тогда чёрная рука с неуместно белым платком ныряла куда-то под вуаль. Геша Гестальский и Дися Тесьмёнов бережно поддерживали её под локотки, пристально разглядывая противоположные потолочные углы.
"Замёрзнуть на могиле Пастернака? Достойно писателя", – тихо сказал кто-то за спиной Первозванцева.
"Пижон", – согласился другой голос.
"Слыхал? Говорят, горничная болиголовом его травила", – вступил третий.
"Хорошая такая, я б тоже пару раз отравился", – одобрил тот, что назвал усопшего пижоном.
Первозванцев, дёрнув щекой, отошёл подальше. Наконец подали автобус с люком в корме. Лев Матвеевич поправил тугую повязку на рукаве и взялся за латунную ручку. С Гестальским, Прилатовым и Тесьмёновым вчетвером они вкатили гроб. На поминки Первозванцев оставаться не стал, раскланялся, разизвинялся, поцеловал на прощание Сонину кружевную ручку и рассеянно ускользнул от нескольких рукопожатий.
Он долго бродил по бульварам. Во рту было горько, холодно и сухо, и Первозванцев подумал: "Уж не чёрная ли желчь во мне разлилась?". Мимо гуляли люди, улыбались лицами, и, чтоб не видеть эту бесстыдно радостную жизнь, Первозванцев ушёл в подворотню. В глубине двора темнела арка, и он направился туда по тропке, вытоптанной между глухой стеной и кочегаркой.
В узкую форточку под крышей струился тёплый пар. Лев Матвеевич уже прошёл мимо, но кто-то сжал локоть. Он обернулся, но никого не увидел. Прислушавшись, Первозванцев вдруг начал пальцем отмахивать какой-то ритм, кивнул чему-то своему и решительно направился к двери.
Внутри, под тусклой лампой, стоял невысокий мужичок в грязной робе. Уткнувшись носом в ученическую тетрадку, он вслух читал стихи. Лев Матвеевич постучал по косяку и вежливо спросил:
– Я могу войти?
Кочегар спрятал тетрадь за пазуху и неуверенно-дерзко сказал:
– Да вы, кажется, уже…
Лев Матвеевич протянул руку:
– Вы позволите посмотреть?
– А вам зачем?
– Я секретарь Союза Советских Писателей Первозванцев. Если стихи достойные, составлю протекцию.
Кочегар нерешительно достал тетрадь.
– Да это я так, балуюсь, – пробормотал он. – Делать тут особо нечего…
Первозванцев начал читать. Стихи были разные и о разном, они то лились полноводной рекой, то хлестали расплавленным металлом, общим было одно: сила, она наполняла строки молотовым звоном. "Маяковский на пике с гениальной пушкинской уместностью…" – подумал Первозванцев. – "Невероятно!"
Он отбежал к окошку, перевернул страницу, и вновь кто-то сжал его плечо. Лев Матвеевич резко обернулся. Кочегар стоял поодаль в тревожном ожидании вердикта, дотянуться до Первозванцева он не мог.
"Какой симпатичный человек", – подумал Лев Матвеевич, и тут взгляд его упал на траурную повязку, про которую он совсем забыл. Потемнев лицом, он торопливо стянул её и сунул в карман.
– Вы показывали кому-нибудь эти вирши? – спросил он.
– Да кому? Мужики засмеют, скажут: не мужское это дело.
Первозванцев перелистнул ещё несколько страниц, до конца, жадно пожирая глазами строки, потом решительно закрыл тетрадь и протянул кочегару.
– И не показывайте. И впрямь не мужское это дело, друг мой. Нет в стихах искры, увы. Да не расстраивайтесь вы так, не литературой единой…
Не глядя кочегару в глаза, Первозванцев ушёл, и перед тем, как закрылась дверь, услышал, как обрадованно вздохнула топка и затрещали бумажные листы.
