Czytaj książkę: «Крестоносцы»

Пролог

Возможно, уже даже тогда кому-то казалось, что он желал снискать славу. И вполне правдоподобно, что именно за ней возвратился бы в другой раз.

Так думают и предполагают многие современники и те же верующие в том числе, составляющие большинство веры христианской.

Но, кто он – Иисус Христос?

Как оказался на Земле в те далекие уже от нас времена? Спасал ли он мир тогда?

И смог бы его уберечь уже сейчас?

Вопросов, как всегда, много. Ответы также есть, но только почему-то мало кого удовлетворяют.

В основе своей все знания почерпнуты из библии, происхождение которой доселе также неизвестно, хотя и узаконено единогласно.

Лишь самую малую часть дают какие-либо приложения, к тому же и, в целом, возлагают всем сказочно приукрашенный материал, лишенный напрочь того самого материализма, без которого порой многие просто не могут существовать.

Та трагедия дня случилась уже давно, но в памяти веков все же сохранилась, дойдя до времени настоящего в более-менее правдоподобном виде.

Настоящего же не знает никто, и именно с этим Вы можете познакомиться поближе, читая предложенный ниже материал.

Чему Вы поверите больше: тому старому или этому – это будет зависеть от состояния ума и личного не безразличия ко всему происходящему.

И именно ему, а никак не давно произошедшему, ибо настоящее диктует свою волю признания Христа в ком-то из состоящих на Земле людей.

Пути признания того различны и могут иметь свои стороны развития.

Но. в целом, повод для этого есть, и тем же Богом установлено время опознания подобного оповествования в сердцах и душах людских, верующих и не таковых, страждущих или просто сгорающих от любопытства в деле том, представленном всеми церковными и прочими пастырями божьими во времени настоящем, как упась вселенская от всего мирозряче стоящего.

Как сложится то самое людское мнение – таким и обратится для всех мир в обозначении вновь прибывшего на Землю Христа.

Пришествие состоялось и это воистину подтверждено самой жизнью. Но, к великому сожалению, не выразилось так, как и должно было бы стать, уподобляясь настоящему воскрешению Христа в людской стати вновь.

Вина тому – люди. Их истинное безразличие ко всему и их наносные черты всякой святости, не говоря уже просто о пороках и веры попраниях в различных грехах.

Разбор всему тому, очевидно, последует и по сути дела он уже происходит, воздавая череду брани людской то по одному, то по другому поводу.

Лик Христа давно стерт во времени падшем, а его деяния и вовсе определены по-иному.

И в этом вина есть премногих, а за нею, как водится, должна и вся отповедь быть, или просто ответ на все то последовать.

И совсем не сказочными кажутся кануны уже настоящего дня и вовсе не было и нет ожидания того прихода Христа, что еще раз и доказывает мою правоту, и подтверждает приведенное ниже, отбрасывая в сторону ту раннюю библейскую приветственность, якобы содержащуюся в душах людских.

Не было того тогда и нет истинного в душах выражения уже сейчас, чему доказательство само наше время со всеми напыщенными для него атрибутами.

То есть горькая участь людская, в очередной раз снискавшая себе славу изгнания посланника божьего с самой земли божеской и их же совместно.

Таков завет настоящего времени и по умолчанию все так и произойдет.

Но все же, пока почитайте. Узнайте то наше время сегодняшнее во времени давно прошедшем. Подивитесь тому и удивитесь снова.

А не то ли оно вновь наступило, что для одного – рай, а другому – ад самый сущий тот при всей его жизни?..

Содержание

«Крестоносцы» – эпос человеческого христианского повествования.

Книга рассказывает о реальной, а не придуманной истории Христа и его матери. В этом ее главное отличие от библейской истории, во многом приукрашенной событиями времени и отношением людей.

Книга сюжетна и полностью раскрывает дух того времени, одновременно излагая события в том порядке, в котором они действительно происходили.

Во многом определяется суть и прямота речей самого Иисуса Христа и здесь же раскрывается весь смысл его высказываний, так часто и не повторно излагаемых другими, начиная с учеников и уже далее их последователей.

Здесь же раскрыт полностью весь смысл предательства Иуды, которое на многие века отправило целый народ в изгнание.

Было ли оно на самом деле и как что произошло?

На этот вопрос и отвечает книга и дает правдивое опровержение тому, кто по злой воле участников того времени, даже не задумываясь над последствиями совершенного, сотворил настоящее святотатство, принудив многих и многих страдать через века.

Достаточно подробно описывается сама казнь Христа, его вознесение, при этом указывается на факты прямой помощи свыше.

В целом книга – это реальная помощь любому, пожелавшему действительно поверить в сущность бытия Христа, в несправедливость и устрашающее во времени предательство, сотворенное только для того, дабы очернить самого Иисуса.

Книга будет интересна всем читателям от самих христиан до иудеев, ибо они, как никто другой, наиболее заинтересованы в торжестве справедливости или хотя бы в опровержении непрестольного греха, якобы совершенного их соплеменником.

Обо всем этом рассказывает первая часть произведения.

Во второй части повествуется о попытке второго пришествия Христа и всём том, что с этим было связано.

Как восприняли люди чудеса уже в средние века, что дало им церковное восприятие греха и какова цена правды, за которую пришлось уже новому ученику заплатить священным костром инквизиции.

Книга жива сюжетной строкой и насыщена различного церковного характера выражениями. Она дает истинно понять, в чем же действительно состоит разница каких-то крылатых высказываний, а где их исковерканная людьми лживость.

И, наконец, третья часть рассказывает о готовящемся новом пришествии, давая понять читателю, что ничто не забыто, а справедливость все же будет торжествовать, даже пройдя сквозь века. Книга поможет самому простому разобраться в сути исповедания, и воспринять саму веру истинно своим смыслом ума.

Вступление

Роман «Крестоносцы» – это рассказ о тех далеких временах, когда христианская вера только возрождалась на Земле.

Сам по себе он немного сокращает путь поиска нового в забвенно забытом старом.

Герои романа не новы, и их знают все. По крайней мере, так хотелось бы думать на сегодня.

Но вместе с тем, есть одно совершенное различие, отличающее псевдоутопический характер всех прежних высказываний во времени, сделанных теми или другими людьми, от настоящих целлюлозно-бумажных способов преподношения всего апостолического и морального.

Роман суров и справедлив своей жестокой апосторалью развития событий.

В нем нет жалости, идущей к нам извне. Люди становятся изгоями того времени, и это дает им шанс выжить в сложившейся очень обостренной ситуации на самой Земле. Возможно, кому-то покажется, что книга мало реалистична или слишком категорична.

Но это только первое впечатление. Попробуйте войти в нее и понять, что главное, а что нет. Это и будет уже вашим настоящим прииском ума дня насущного.

В произведении нет аналогичности событий, как то повествуют все ранее изложенные тексты времен, включая сюда и Библию.

В большей степени оно опротестовывает некоторые сходные по замыслу детали высказываний или напрямую развенчивает уже уложенное в нашем сознании великолепие истрепи лжецов.

Если и была правда – то вовсе не такая, какую хотят сейчас залить горечью молебных слез или чем-то более материальным   отдельные свитообыватели духа времени.

Память веков – это исключительная память времени. И если сейчас, в настоящее время, ею не обладает практически никто, за очень редким исключением, то спустя годы, в силу практически таких же изменений, что произошли когда-то не в самую лучшую сторону, такого рода памятью овладеют многие.

И дело здесь вовсе не в каком-то своеобразном образе восприятия окружающего. Все, что пишется, во многом основывается на фактах. Только не придуманных   кем-то ради своего ублажения в будущем, да, что греха таить, даже и в настоящем, а воскресших в памяти, как живое наследие того времени.

И пусть, это произведение кому-то не нравится из числа былых, либо настоящих творцов усопшего мира. И пускай, оно не будет слащаво насыщенным и опорочивающим звание обычного человека. Дело совсем в ином.

Оно должно рассказать людям, как действительно было сложено во времени то, что закрыто сейчас под тайной печатью Иерусалимского греха.

Люди – не вечность. Но в них горит всегда та искорка живой жизни, которая и содержит эту всепространственную апостораль.

Согласятся ли с этим те, кто, сегодня возлагая кресты у могил или где-то еще, стоит частью своею у истоков веры    – неизвестно.

Но той же волею сверху будут написаны эти строки и если что и подобает быть всеузнанным, то именно это, ибо нет ничего более святого на сегодня, чем знать правду того дня в самой ее истине.

Давным-давно, в годы Еврастийского опиуса, когда на Земле людей было совсем мало, один из тех мудрецов говорил: «Да, будет земля наша богата и сыта чревом, и да нисполнится сила ее, будь мы покряже.» Он умер, но слова остались. И продолжают жить до сих пор. Неужто, мы все, уходя от тех далеких времен, не хотим до сих пор принять это целомудренное высказывание непризнанного гения эпохи праправедных исполнителей указов.

Само по себе подобное высказывание может либо изменить направление развития собственного ума, либо, наоборот, что-то дополнить такое, которое до жадности внутри раскроет душу и откроет занавес тайны веков.

Иногда говорят:

«Не угодя всем и вся, дай прорости семени правды, ибо только оно способно внутри чрева каждого опостыть и заставить всковырнуть землю общей пахоты лжи».

Так и в этом романе. Если мы не боимся той грянувшей ранее беды, то и не надо возлагать самим себе дань иноверцев, застывших во времени   и   ниспославшим себе   верность победному духу племен, взросших на общей для всех Земле.

В книге представлено довольно большое количество судеб, располагающихся во времени с самого первого ростка христианского племени. Она пронесет вас над бездной павших под ножом утрат веков и волей-неволей заставит задуматься.

Произведение закрывает некоторым глаза на прошлое самих себя, и оно же открывает для них новое в насыщенном бездушье настоящего.

Роман «Крестоносцы»   располагает тремя основными категориями своего развития. Он начинает свое первое повествование с момента прихода на Землю новой исповедальной веры и заканчивает днем   настоящим.

Средина его пути пролегает в средневековье, которое довольно широко описывает наглядность дня настоящего, невзирая на разность времен.

Путь самих героев показывает, насколько близка человеческая обычная дружба и настолько может быть коварно-лживой перенесенная радость порыва искренней любви в соответствии с духом потворного времени какого-либо столетия.

Книга предлагает ту правду жизни именно такой, какая она есть, совсем не забирая при этом весьма дорогого на сегодняшний день времени. И все же, хочется верить в то, что, уходя от тех репрессий, мы сможем выразить самих себя в более лучшем исполнении, нежели это было до дня настоящего.

Многое – исполняет немногое, так же, как и наоборот.

Эти слова не сказаны автором, но они подтверждают его уверенность в своей правоте. На этом я заканчиваю небольшое вступительное слово и предлагаю саму книгу к чтению. Возможно, ее первые страницы укажут вам на что-то или позовут к чему-то. Прикоснитесь к ним, и вы поймете, какую правду мы вознесли в душе, построив уже современный, насквозь пропитанный ложью мир.

Если и есть ум на Земле, то он не пришел бы с пустыми руками. Это не голая фраза. В ней   заключена огромная значимость уже настоящего.

Читайте и исповедуйте, но только не плачьте во времени. Слезы не искупают вину. Они только ее подтверждают и даже частью усугубляют. С уважением, автор.

Раздел 1. Путь истины
Глава 1. У истоков

В те далекие времена, когда еще море не заходило так далеко вглубь той земли, на свет, именуемый Палестиной, родился мальчик, довольно простой, но вместе с тем, было в нем что-то, по существу, неестественно-необычное.

И на то время в его глазах еще не светилась правда, отождествляющая и ставящая в ранг победоносца, а небольшое светлое личико лишь отражало   обыденность буднего дня.

Но свет взгляда, полный блеска и теплоты, склонившейся над ним, матери, придавал все же ему упорную веру в свою выживаемость и давал слабую искру надежды на исполнение воли верхов.

Мать не могла оторвать глаз от спящего младенца, и все время тараторила про себя какую-то   забытую всеми старую поговорку, доставшуюся ей в наследство от своих, давно отошедших в мир иной предков.

Она   была также одинока, как и рядом спящий малыш, у которого не было отца и даже отведенного ему положенного места под крышей.

Всего лишь небольшой пальмовый навес и довольно худенькие стены, сколоченные наспех ею самой, обогревали их, сохраняя небольшую уверенность в том, что они смогут   добраться до своих спустя время, так постыдно бежавших от них и бросивших на произвол судьбы.

Женщину изгнали со своего племени за ее не искреннюю, как им казалось, исповедь. Она рожала ребенка ни от кого. И их это пугало, ибо они думали, что этого быть не может.

Значит, она   врала. И чем больше в их же глазах оправдывалась, тем крепче росла убежденность в ее виновности.

Откуда могли знать эти жалкие, совсем обнищавшие люди о том, что такое вполне возможно.

Но никто не помешал решению главного поводыря лишить эту маленькую хрупкую женщину своей защиты, и   никто не последовал ее решительному примеру отступить самой от такой вакханалии первородного греха.

Она осталась одна. Сама по себе, наедине с окружающей ее постыдной безжалостностью времени. Но глубоко уверенная в правоте своего поступка, женщина не отступилась.

– Уходить, так уходить, – тогда твердо решила тогда она, отступая в сторону и прячась за какими-то кустами.

Они не заметили ее ухода, да и кому было до этого дело. Племя спасалось, убегая вглубь земель. Их довела до этого нужда.

Но нужда, не воскрешенная правдой бытия, а другая. Их гнала все дальше и дальше осыпная вошь, так они назвали эту заразу, подвергающую их самих уничтожению, а землю – неплодородию.

И племя торопилось, ибо чувствовало, что где-то там, позади них бежит во всю прыть и хочет достать зло. Настоящее зло, нечеловеческого происхождения, как они же и говорили.

Но. объяснить его все же не могли. Сады были окутаны какой-то темной паутиной, распространяющейся невесть откуда, корни деревьев усыхали, а летучая тьма огромных полчищ   вши, казалось, полностью застлала землю их предков.

Они ушли уже довольно далеко от тех мест, когда эта сухонькая одинокая женщина бросила их.

И сейчас, сидя в этой небольшой заветренной хижине, она молилась про себя о спасении и с горечью поглядывала в сторону их прежнего дома.

Но беда не заставила себя долго ждать. Спустя пять дней с момента рождения ее сына, и эту часть земли окутала поволочь вши.

Так же, как и у них, деревья осыпались от цвета и сбрасывали с себя листья.

Мать с ужасом наблюдала, как огромная туча черной поземной твари приближалась к ее небольшому жилищу. Она в горе своем закрыла глаза и, прижав к груди спящего младенца, тихо заплакала.

Слезы покатились из глаз и оросили лицо ребенка своей горьковато-соленой влагой.

Он проснулся, но не заплакал, а поискал губами грудь и, молча, к ней прильнул. Мать приоткрыла глаза и немного осмотрелась.

– Что это? – тихо проронила она, и глаза ее сильно расширились.

Женщина не могла поверить в такое.

Вся осыпная вошь в округе их жилища застывала и погибала, образуя собой нечто вроде небольшой заставы.

Остальные же, идущие позади, натыкаясь на свои первые ряды, либо так же застывали, либо пытались поскорее обойти, дабы избежать такой участи.

– Это чудо, чудо, – снова зашептала мать, радостно улыбаясь сквозь катившиеся градом слезы и прижимая плотнее свое дитя к груди.

От небольшой боли ребенок заерзал и тихо захныкал. Мать победоносно посмотрела вокруг и с улыбкой на лице произнесла:

– Мы выживем, мой малыш. Я знаю, боги не дадут нам погибнуть.

Женщина с опаской осмотрелась вновь по сторонам, словно боясь, что чудо исчезнет, но все оставалось по-прежнему и это еще больше вселило ей надежду на их выживаемость.

Она обратила внимание на свой сделанный ранее запас фруктов и даже нескольких овощей.

Судя по всему, ей хватит на первое время, а там будет видно, как поступить. Пока же ее радовало лишь одно. Они не остались в беде и кто-то, очевидно, сильно хочет их выживаемости.

Мать снова помолилась про себя и даже немного всплакнула. Но то уже не были слезы отчаянья.

Это были слезы небольшой уверенности в их будущем и в том, что совсем скоро они    попытаются настичь свое племя.

«А, нужно ли это? – подумала неожиданно женщина, внезапно испугавшись за свою дальнейшую судьбу, – вдруг, они не примут ее или еще хуже, причинят какую боль ей и дитя. Нет, – помотала она головой, – лучше я как-нибудь побуду сама, пока мой малыш хотя бы не станет на ноги», – и мать снова сильно прижала   его к своей груди.

Но мальчик не обратил на это внимания. Насытившись, он уже спал, и небольшое оказанное давление осталось незамеченным.

Осмотревшись по сторонам, она увидела, что погань и дальше продолжала свое движение на восток, не обращая на них никакого внимания.

«Это знак господний, – подумала вновь женщина, – значит, мне суждено пробыть тут довольно долгое время, – и словно в подтверждение ее мыслям где-то вдали прогрохотало, – наверное, будет дождь», – прошептала она, набрасывая на себя сверху   худенькое покрывало, но все же способное хоть как-то уберечь ее тепло для единокровного малыша.

Спустя время грянул дождь.

Даже не дождь, а настоящий ливень. Он разогнал накопившуюся массу неизвестно почему погибших тварей, и почти освободил от того надежного пальмового покрова, который хранил их молчаливое тепло.

Но это не пугало молодую женщину. Она прикрыла своим телом мальчика и спряталась под тонкой вязаной тканью, желая хоть как-то сблизить свое тепло с теплом ребенка, чтобы обогреться им обоим.

Наконец, дождь прекратился, и наружный шум потихоньку стих.

Женщина приподняла голову. Где-то вдали ясно виделся чей-то образ.

– О, господь, неужто я вижу лик господа нашего, – прошептала тихо она и   быстро спрятала лицо под мокрое покрывало.

Минуту спустя, мать снова бросила туда взгляд, но уже не увидела ничего.

– Наверное, я под покровом какого-то бога, – зашептала женщина, осматриваясь вокруг себя.

Пальмовый навес был практически уничтожен, а и без того хилые стены жилища разлетелись вовсе.

Она сидела под открытым небом и согревала теплом своего ребенка, даже не пытаясь что-то предпринять для совершенства своего временного убежища.

Вскоре выглянуло солнце, и через пару часов на земле восторжествовало тепло.

Женщина внимательно осмотрелась вокруг. Нигде не было видно той поганившей все вши.

Она исчезла, как будто растворилась. И лишь тщательно всмотревшись в близлежащие места, мать поняла, что та унеслась куда-то вместе с последними каплями дождя. Деревья освободились от гнета, и, казалось, радостно вздохнули, предлагая свои уцелевшие в битве плоды оставшимся здесь людям.

Спустя час, когда уже все хорошо подсохло, мать тихо положила малыша на небольшой, сделанный из тех же веток помост и, прикрыв его уже высохшей на солнце тканью, занялась ремонтом своего жилья.

Она принесла большие толстые жерди и, глубоко загнав их в землю, связала между собой крепкой травянистой нитью. Затем к ним же приторочила более тонкие, сделав из них хорошую основу для будущего переплетения пальмовыми листами.

То же проделала и со сторон, таким образом хорошо защитив себя от внешнего холода и всякого пришлого зверья.

Поискав на дороге, неподалеку от своего жилища самые большие камни, она занесла несколько вовнутрь. Сложив их горстью, затем вкопав немного в землю и перемазав глиной, женщина сделала примерное углубление для разведения костра.

После этого, отправившись снова поближе к дороге, принесла большое количество сухих дров и сложила в углу хижины.

Затем нашла кем-то оброненные копья с небольшими частями доспехов и так же занесла их внутрь.

Теперь, у нее было чем оборонять своего сына и даже на чем печь толокняные лепешки.

Само зерно она немного насобирала в чуть поодаль находящихся, наспех брошенных участках земледелия. Беда насильно угнала многих с давно обжитых ими земель, что давало возможность найти ей хоть какую-то помощь в пище для себя и своего младенца.

Работа не прекращалась до самого позднего вечера.

Ребенок все это время спал, лишь изредка просыпаясь для повторного кормления.

Казалось, он действительно знал, что от него требуется в настоящее время, и не мешал матери исполнять волю предков в умении приготовить себе в любых условиях самое обычное убежище.

Женщина попыталась разжечь небольшой огонь, приспособив к этому тоненькие сухие палочки деревьев, но из этого ничего не получилось, и она в изнеможении опустилась на землю, вытирая рукой капли обильно устлавшего ее лоб пота.

И тут ей на помощь пришла сама природа.

Уловив в ее далеком отливе какой-то блеск, женщина встала и пошла ему навстречу.

Подойдя ближе, она увидела что-то похожее на кусочек прозрачного камня. Женщина посмотрела по сторонам. Больше ничего рядом не было.

Тогда она взяла его в руку и покрутила в лучах предвечернего солнца.

Несколько раз перед ее лицом вспыхнула какая-то искорка света. Женщина присмотрелась к камню и увидела, что   одна его часть чем-то посечена, что придавало тому вид   не совсем гладкого и удобного в руке.

Тогда она направила его этой частью к солнцу и обнаружила, как небольшой лучик света отразился на земле. Женщина присела и поднесла камень ближе, и в ту же секунду на земле вспыхнула и задымилась какая-то сухая травинка.

Она бросила камень и испугалась. Но потом, осторожно подойдя к нему ближе, взяла его опять в руку и сделала, как прежде.

И снова он вызвал небольшой дымок на ссохшейся траве.

– О, боги, вы даете мне вновь чудо, – тихо зашептала она, бережно зажимая в руке этот камень и уходя к себе в хижину.

Разложив там небольшую сухую охапку травы, мать поднесла камень к свету.

Минуту спустя вовсю полыхал огонь. Это ободрило молодую женщину и даже привело в небольшой восторг. Она бережно положила камень в один из кусочков разорванной ею небольшой ткани и, наскоро приторочив его к своей одежде, занялась ведением своего небольшого хозяйства.

Огонь разгорался. Женщина положила охапку более толстых дров и на время удалилась.

Через короткое время она возвратилась с глиняным изделием в руке, сделанном в скором порядке. Пришлась обжигать его на костре.

В хижине возник запах гари, и это разбудило малыша. Он захныкал и заерзал на своем настиле.

– Потерпи, потерпи, маленький, – тихо говорила мать, продолжая свою работу.

Ей, во что бы то ни стало, нужна была вода, ибо без нее долго не протянешь.

Обжигая руки и стараясь как можно ближе держать сделанную ей посуду к огню, женщина то и дело посматривала по сторонам.

Но не было никого, кто был бы способен ей помочь и в случае чего оградить от опасности. Везде, куда не посмотри, не было видно никаких движений, и упорно стояла тишина.

Хижина постепенно наполнялась дымом, и   мальчик снова захныкал.

Мать на минуту отложила все в сторону и приблизилась к малышу.

– Не плачь, не плачь, прошу тебя, – тихо молила она его, присаживаясь рядом, чтобы покормить грудью.

Дым немного ушел, и в хижине посветлело. Ребенок снова заснул, не  обращая внимания на окружающее.

Мать с болью посмотрела на его вспухшие от недомыва места и, уложив на место, принялась еще с большим усердием за работу.

Сейчас самым главным для них была вода. Страх перед вновь создавшимися условиями заставлял женщину трудиться не по мере сил.

Ее руки сильно обгорели и в некоторых местах даже начали пузыриться. Но, стискивая зубы, она продолжала свою работу.

Наконец, с первой посудиной было закончено и отложено ею в сторону. С минуту женщина передохнула, а затем продолжила уже с другим, подобным чаше изделием.

Через два часа ее желания достигли нужного результата. Руки вконец были обожжены и представляли собой какую-то живую рану, из которой сочилась жидкость.

Но женщина как будто не чувствовала боли. Ее внимание было занято осмотром четырех появившихся на свет посудин для воды.

Наконец, она удовлетворилась осмотром и тяжело опустилась на колени рядом с малышом.

– О, боги, помилуйте нас и пощадите, – тихо   молилась мать сквозь бурно наступающие слезы, уже потихоньку начиная чувствовать в руках боль. Спустя минуту, она успокоилась и решила сходить за водой.

Солнце село, и по земле уже пробегали первые полосы темной ночи. Но она не отказалась от своего намерения и решительно направилась к выходу, прихватив с собой пару новоиспеченных посудин.

Уходя, мать немного задержалась на входе и, подумав, решила прикрыть его наспех сделанной дверью из остатков жердей и пальмового листа.

– Так будет спокойнее, – тихо сказала она, осматривая снаружи свою работу.

Дверь практически закрывала весь проход и не давала теплу особо выходить наружу.

Огонь к этому времени погас, и шалаш в быстро наступающей темноте казался просто  густой  массой растений.

Женщина удалилась, по дороге думая о своем сыне и о постоянно идущей боли от рук.

Уже совсем стемнело, когда она   подошла к какому-то ручью, стекающему от далеко стоящих гор.

Попробовав на вкус воду, женщина довольно улыбнулась. Она показалась ей слаще любого приготовленного сиропа. Мать жадно припала губами к воде и вволю напилась. Затем обронила в ручей чашу и стала медленно наполнять другую

посудину.

Сквозь гущу темноты и устоявшуюся тишину, очень ясно послышался вдали детский плач.

Женщина встрепенулась и вслушалась. Плач повторился и эхом отозвался в полупустынной местности.

Наспех хватая в руки кувшин и чашу, она бросилась со всех ног обратно к хижине, по дороге то и дело наталкиваясь на кусты или разбивая ноги о камни.

Наконец, мать добежала до убежища и влетела в почему-то приотворенную дверь.

Даже в темноте, она ясно разглядела чьи-то огромные сверкающие глаза, почти в упор смотревшие на нее. Женщина бросилась к копью, лежавшему у входа, но зверь, видимо, предусмотрев это, оказался проворнее и быстро выскочил из хижины на улицу.

Мать подбежала к сыну. Он тихо сопел, и только мокрое личико свидетельствовало о том, что его облизало животное.

– О, боги, – взмолилась женщина, падая на колени возле малыша, – неужели, вы оставите нас, и мы пропадем, – и она горько заплакала, прислоняя лицо к спящему младенцу.

Сухое рыданье продолжалось несколько минут. Затем мать подняла голову и, посмотрев на ребенка, сказала:

– Нет, я не верю, что после того, что случилось с нами, что-то произойдет, – это, конечно же, моя вина. Не надо тебя бросать одного, – и, взяв тихонько ребенка на руки, женщина медленно пошла к тому же ручью, на ходу прихватив с собой еще одну посудину.

Спустя полчаса она вернулась и, уже осторожно открывая дверь, долго    всматривалась в темноту хижины.

Там было тихо. Женщина поставила кувшин, почти доверху наполненный водой, и, захватив другой, снова пошла обратно.

Через час она уже сидела в хижине и отдыхала, сквозь окружающую мглу наблюдая за своим сыном.

Чуть подогрев воду на еще не остывших до конца углях, мать решила помыть малыша и переложить в чистую холщовую ткань, сотканную когда-то ее матерью.

Ребенок немного захныкал, но потом все же успокоился и уснул.

Мать, плотно закрыв за собой дверь и привязав травянистой нитью ее к одной из основных жердей, легла рядом с сыном и через мгновение уснула.

И снился ей сон, что видит она своего младенца где-то на небесах выше всех туч в непонятных одеждах и неизвестно с кем. Проснувшись, она даже испугалась, но посмотрев на рядом лежавшего ребенка, мгновенно успокоилась и снова уснула уже до утра.

С восходом солнца и с ранним плачем малыша по материнской груди, она проснулась.

Быстро взяв ребенка на руки, мать утолила его жажду, и спустя десять минут он продолжил спать дальше. Она же, наскоро умывшись, принялась за разведение огня и приготовление пищи.

Поступив, как и вчера с камнем, женщина очень быстро развела огонь, и вся окунулась в домашние хлопоты. Натолкла на камнях зерновой муки и испекла на доспехах несколько лепешек.

Затем натолкла еще немного и снова испекла, делая себе запас на вечер.

После этого, съев одну лепешку и подкрепив себя свежими фруктами, мать взялась за приготовление маленькой купели для ребенка.

Она принесла к хижине глину и принялась лепить задуманное. Спустя некоторое время у нее получилось то, что   хотела.

Теперь, оставалось его обжечь на костре и немного сгладить внутреннюю часть от шероховатости.

Недолго думая, женщина вложила внутрь пальмовые листы и, аккуратно приглаживая их рукой, сверху нанесла тонкий жидковатый слой глины.

Та растеклась в стороны, и заполнила ненужные щели, образовав достаточно ровную и гладкую поверхность. Затем, подождав немного, чтобы глина как следует впиталась, она принялась обжигать рукотворение, подставляя под огонь свои искалеченные руки.

И вновь, как и вчера, она не чувствовала никакой боли. Лишь только изредка, перекладывая из одной руки на другую, она что-то ощущала, но и это не останавливало ее. Добившись же нужного, мать вышла из хижины и поставила небольшую купель на солнце.

– Пусть, еще   и оно ее обогреет и обласкает, – тихо прошептала женщина, – может, это принесет больше радости в наш небольшой дом, – и она с грустью посмотрела на их убежище.

Когда-то, казалось, совсем недавно, и у нее, как и у всех бежавших, был довольно прочный дом и хоть скудная, но все же какая-то утварь.

Но время лишило всего этого, заставив сейчас опереться только на свою собственную участь и ее маленького сына, которому сегодня исполнилось всего шесть дней.

Но она, несмотря, ни на что, боролась и думала, что они не погибнут. И поверила в это вдвойне, когда вчера ее малыша не тронула даже одинокая хищная тварь.

Женщина посмотрела по сторонам. Ни одного движения, ни одного знакомого звука. Только тишина и где-то едва слышимое шуршание травы от рыскающих повсюду ящериц.

Солнце вставало над ее головой и отдавало свое тепло тому простому изваянию рук человеческих, на которое была способна одинокая, покинутая всеми мать.

Оно ласково согревало и саму женщину, немного дрожавшую от утренней прохлады, окружая ее своей заботой и вниманием.

Мальчик проснулся и снова попросил есть. Мать вынесла его из хижины и, устроившись удобно на солнце, принялась кормить.

Наевшись, младенец немного поиграл, думая о чем-то о своем в этих глубоких, пока еще не выразившихся до конца глазах, а затем снова заснул, прибегая к помощи той же груди.

Мать также немного вздремнула, и солнце сполна отдало им свою теплоту, насыщая лучом пространство и еще более освещая уходящую темноту уже прошедшей ночи.

Близилось   настоящее утро, полное тепла и света. Они спали, а природа молча оберегала их, и даже где-то там неподалеку притаившийся зверь не смел нарушить их обоюдный покой.

Шел шестой день рождества Христова, опоясывающий всю землю новым видом обогащенного тепла и вносивший свои сильные стороны в беспомощную окультивацию самих человеческих жизней.

Еще никто не знал о его рождении, и еще все думали, что нет на свете Христа.

Это и было той праздной в бытующем эпосе ошибкой, которая заслуженно относилась к самим людям того пустынно идущего, тщедушного времени.

Не боль и не голь рвущегося на части тела оскверняла субординацию исполнения любой протекающей в быту силы власти. Обычная людская злоба пролегла в основе настоящего светорождения Христа.

«И, да ниспослал нам Господь сына своего на Землю во имя блага и тепла, и света», – так споют потом люди-грешники, в ту пору принимавшие в этом процессе немаловажное для самого Христа жизненное участие.

Но так будет потом. А тогда, они сами усугубили свою вину, создав все условия для ободлева человеческой цели рождаемости и, сопутствуя своему же горю, усугубляли эту вину и дальше, исповедуя в себе самих и не приветствуя восходящую совесть потока.

На седьмой день жизнь нормализовалась, и мать с только что проснувшимся младенцем все так же улыбнулась солнцу. Но их бедствия только начинались, несмотря на их силу возникновения и даже, невзирая на силу поднебесья.

Вверх идущий   по течению – обязан добиться его истока. Таков был завет его воли сверху, и таковой сказалась сама его жизнь.

Глава 2. Исповедь греха

«Указуй, но памятуй, что ниспослание верха – есть воля и пророждение нового в искренне восходящем свете», – гласит настоящая Библия о делах житейских.

Но, что лежит в основе этого, уже всенародного эпоса? Попробуйте, разберитесь.

Важен смысл не только как инаугурация восхождения, но и как не колеблющиеся во времени проросли вглубь уходящей правды.

Но продолжим наш рассказ и осветим путь от истока до пророка, несмотря ни на какие субординации права, и даже не взирая   на усталь от своеобразия подобного словоизложения.

Мальчик рос, казалось, не по дням, а по часам.

Мать даже немного удивлялась этому. То ли это происходило от довольно частого кормления, то ли от того, что она очень часто молилась за его благополучие и здоровье в этом окружающем, почти мертвом мире, пугающим издали своей мертвецкой бледностью в опоясывающей зеленой примеси деревьев.

Тишина уже была условной необходимостью их близкого общения с природой и даже иногда пугала своей возрастающей глухотой.

Прошел месяц. Мальчик подрос и уже не казался таким слабым и беспомощным, как это было вначале.

Мать без устали приглядывала за ним и, почти не переставая, молилась богу за их спасение.

Наверное, за этот месяц она стала к нему на столько ближе, на сколько может человек, вообще, приблизиться к кому бы то ни было и даже сродниться.

И, может от того, что она поверила в свою правоту совершенного ею поступка или познала горечь судьбы многих таких до нее, женщина обрела настоящую веру в силу гораздо большую, нежели та, которой все боялись и почему-то мало преклонялись.

Изуверие стало беспричинной злобой дня. Везде измывались, глумились, убивали, раздевали догола и бросали на съедение живой твари, втыкали в одежду крохотные иглы и заставляли носить ее, дабы помнили о каком-нибудь добре, сделанном подателем настоящей власти.

И не было просить у кого помощи, окромя самого себя. И не было к кому обратить себя, дабы избежать какой злой участи.

Даже узы семьи того маленького племенного общества не давали общую степень благополучного исхода. Казалось, сама природа измывается над ними. Уничтожает их же руками.

Говорили, на Землю ниспослан какой-то злодей в человеческом обличье. Но теперь, обретая в себе уверенность, жизненную стойкость и небольшую капельку настоящей веры, Мария не верила им всем.

Не было никогда такого злодея и не будет впредь. Это люди породили его в своей собственной безнаказанности, изуверии и лжеоправдании своих поступков.

Это они создали настоящее злодейство и теперь бегут от него, как муравьи от жаркого костра в стороны.

«Нет, – думалось в ту пору молодой женщине, – не может быть такого, чтобы на Земле восторжествовал какой-то не мыслимый для таких, как она, злодей. Скорее, мы сами в себе злодеи, если допускаем это с собой. К чему винить кого-то, когда сам в чем-то кому-то уступаешь и прячешься, как побитый пес в кусты. Если нет до нас дела богам, то почему тогда мы так страдаем? Значит, бог есть, ибо не было бы его – не было бы и состязаний в любви к другому такому же, позади и рядом идущему».

Так заключала сама для себя молодая мать, делая что-то по дому или заботясь о ребенке.

Ей некогда было отдыхать и в те редкие выпадающие минуты свободного времени, она просто спала, так как сильно утомлялась за время постоянных забот и хлопот.

Прошел еще месяц.

Мальчик немного подрос, а мать начала подумывать о том, как бы ей подыскать другое жилье.

Вскоре должна была наступить зима, и хотя это не сильно холодное время, все же нужно было подумать о том, как дальше существовать и где доставать себе пищу. Ведь в округе уже почти ничего не осталось.

Она с грустью смотрела на последние крохи зерна, собранного только вчера на заброшенном участке, и даже тихонько всплакнула. Нужно было что-то предпринимать. Но что?

У нее никого нет. И никому она, кроме своего сына не нужна. Кто ее прокормит, кто пустит к себе?

А если даже и пустит, то кто поверит в ее судьбу, а тем более, ее рассказу о том, что она сама выжила в этих краях.

Местность здесь была не очень гористая, но и долиной ее не назовешь.

Повсюду росло пальмовое дерево, совсем незначительная часть фруктовых деревьев и небольшие кусты плодовитого растения, питаться плодами которого было очень плохо, так как они вызывали потом необычайную жажду и к тому же, придавали горечь ее молоку.

Сама земля, в основном, была песчаной с примесью довольно большого количества глины, а также красного пористого камня.

Часть земель, специально отобранных местным населением, была предназначена под посевы зерновых, но даже в течение многих лет ее постоянной обработки она скудно родила, не давая хорошего урожая тем племенам, что эту местность населяли.

Мария шла сюда вместе со своим племенем. Они хотели выйти к морскому побережью, дабы попробовать соленой воды и где-то рядом с ним обустроиться.

Главный говорил, что в тех краях должна быть хорошая земля, которая даст им прибыль и удвоит хозяйство. А, может, по дороге найдут и что-то более подходящее.

Женщина снова посмотрела вокруг, и ее сердце больно заныло. Нарастала внутренняя тревога за свою жизнь и сына.

«Что же делать? – напряженно думала она все это время, – Запас почти закончился, молоко на исходе и поблизости никого нет».

В отчаянье она даже заломила руки и бросилась на землю, моля о своей пощаде неизвестно кого. Ей были известны только имена богов и их общего хранителя, но кому конкретно она молилась, Мария не знала.

И тут ей в голову после небольшого рыдания пришла странная мысль.

«Надо идти на юг и спасаться. Там мое счастье».

Женщина подняла голову и посмотрела в ту сторону. Что-то опять, как и в прошлый раз, блеснуло впереди, и она почти побежала, оставив в хижине малыша.

Но по дороге, вспомнив о нем, решительно возвратилась и, подхватив на руки, бросилась обратно в сторону мерцающего в лучах солнца света предмета.

Добежав до места, она вначале не обнаружила ничего и с удивлением посмотрела по сторонам.

И лишь внимательно всмотревшись себе под ноги, женщина увидела блестящую серебряную монету. Это блестел настоящий динарий того государства, в котором они раньше жили.

«Значит, – решила она про себя, – племя ушло в эту сторону, то есть тоже на юг. Но, что мне это даст, если я последую за ним. Да и ушло ведь оно далеко от меня за это время».

И снова она посмотрела вперед по дороге, избитой то ли копытами лошадей, то ли огромной людской толпой, бежавшей от вшивой нечисти.

Где-то впереди что-то блеснуло, и Мария с сыном на руках пошла дальше. Дойдя до места, она нашла такую же монету.

– Что это? – тихо зашептала женщина, – какое-то чудо? Или это просто я сплю? – и она потерла одной рукой глаза.

Но чудо не исчезало, а, наоборот, всмотревшись дальше, Мария снова увидела блеск и опрометью бросилась туда.

Так повторилось семь раз.

Когда женщина подобрала седьмую монету, то посмотрела по сторонам. Где-то впереди было ясно видно невысокое гористое скопление в виде больших камней, и она, не раздумывая, пошла в ту сторону.

Дорога постепенно уходила вправо и заставила Марию на минуту задуматься.

Но, приняв окончательное решение, она решительно направилась в сторону возвышающихся камней, по дороге осматривая окружающую ее растительность.

Деревьев стало немного меньше и кустов тоже, но зато появились какие-то всходы с небольшими клубнями в завязи, уже изрядно проросшие и дающие надежду на хоть  какую-то еду.

Но самое большое чудо, которое она могла еще где-либо повстречать, ждало ее впереди.

Уже совсем недалеко от расположившихся буераком громадных камней, она увидела мирно пасущуюся на свежей траве козу.

Мария снова потерла глаза.

Уж не сон ли это, или какое марево в глазах?

Но, нет, коза не исчезла и даже приветливо подала свой голос, увидев приближающуюся к ней женщину.

Мария подошла почти вплотную к животному и попробовала погладить ее по густой шерсти. Коза довольно отозвалась и даже потерлась о ее бок.

И снова мать порадовалась. Наверное, все же боги заботились о ней. Но, о ней ли?

И здесь впервые молодая женщина задумалась о младенце, неизвестно как появившегося у нее внутри.

«Вот оно, – подумала она, – это откровение. Значит, сын мой надлежит богам. Это они о нем заботятся и хотят, чтобы он выжил и дал людям что-то такое, что они хотели бы видеть на Земле».

Эта мысль  придала невероятную силу хрупкой женщине, и она, как бы сразу, стала  вдвое старше и мудрее.

Мария подошла поближе к камням и заглянула внутрь расщелины.

Было немного темновато, но и так стало ясно, что другого выхода здесь нет.

Значит, им с сыном там будет хорошо и уютно, если, конечно, она дооборудует это место под жилище.

И  мать, недолго думая, положила на траву все еще спящего малыша, подстелив   небольшую холщовую ткань на сухую охапку травы, и усердно взялась за работу, лишь изредка поглядывая за ребенком и козой.

Она снова наломала пальмовых листьев и переплела ими найденные сухие жерди. Потом насобирала сухой, не колючей травы и положила сверху. После чего, сняв с себя часть верхней одежды, постелила ее, образовав хорошую и мягкую постель, как для нее, так и для малыша.

Козу она решила держать рядом с собой, а точнее, обогревать ребенка с другой стороны, ибо, что ни говори, а ночью в этой небольшой, но удобной пещере холодно. Мать обшарила руками все углы и еще раз убедилась, что другого выхода нет.

Наверное, камни свалились очень давно, и другая сторона уже порядком обросла нанесенным песком и растительностью.

«Что ж, это   хорошо, – думала молодая мать, – по крайней мере, будет теплее и не так сыро».

Здесь же, в пещере она решила обустроить себе   место под разведение огня и выпечку лепешек.

Но для этого требовалось сходить обратно к старому месту и постепенно перенести все сюда.

Мария решила не оставлять сына и взять с собой, но подумав, что так она слишком долго будет перекочевывать с места на место, все же пришла к выводу, что нужно оставить его здесь вместе с козой, заведомо прикрыв вход в пещеру большим, но не сильно тяжелым камнем.

Покормив малыша и поиграв с ним  до той поры, пока он снова уснет, мать уложила его возле обустроившейся рядом козы на свежеприготовленную постель и, загородив вход камнем, пошла к хижине на старое место.

Назад пришлось идти почему-то гораздо дольше, чем она предполагала, но все же Мария решила добиться своего и ускорила шаг почти до бега.

Вскоре показалось и их жилище. Она быстро вошла внутрь, раскурочила старое пепелище и, сложив камни в сделанную ранее купель, пошла обратно.

Отойдя шагов пять, Мария поставила свою ношу и вернулась, решив захватить с собой хотя бы одну из больших посудин под воду. Забрав то, что хотела, она взяла на руки свою ношу и побрела к пещере.

Тяжесть оказалась ей не под силу, и по дороге пришлось несколько камней оставить в стороне. Спустя полчаса она уже подходила к заветной пещере.

Там все было тихо. Мария заглянула внутрь. Коза мирно лежала, пережевывая траву, которую ей предварительно набросала хозяйка, а ребенок спокойно спал, даже не тревожась из-за отсутствия матери.

– Фу-у, – облегченно вздохнула женщина и вытерла пот, бежавший со лба ручьем, – слава богам, все в порядке, – и она принялась заносить свой скарб.

Немного отдохнув и набросав козе еще травы, Мария   отправилась обратно.

Прошло два часа. Женщина, хоть и уставшая, но все же довольная своим трудом и новыми находками, сидела в пещере и кормила в очередной раз малыша.

«Все-таки сейчас будет немного легче, – думала она про себя, всматриваясь в черты своего маленького сына, – коза даст нам молоко, надо только ее раздоить, а из ее шерсти я сплету хорошее теплое покрывало. Глядишь, через время мы здесь хорошо обоснуемся. Главное, конечно, чтобы коза не пропала», – и мать твердо решила больше ее никуда не отпускать, а сплести из травы крепкую веревку и привязать животное.

На ночь же, да иногда и днем укладывать здесь подле них. И тепла больше, и как-то спокойнее. Все-таки живая тварь рядом. И снова Мария порадовалась.

«Как хорошо, что я пошла вслед за блеском монет и нашла это место. Спасибо богам, не дали пропасть с голоду», – и она мысленно помолилась в душе за себя и своего сына

На следующий день, обследуя   более тщательно их небольшое убежище, Мария увидела вверху тоненький лучик света, падающий в один из близлежащих от нее углов пещеры.

Она взяла длинную палку и поковыряла заскорузлую землю. Щель немного расширилась, а на пол упало несколько кусочков слипшейся грязи.

«Вот хорошо? – обрадовалась женщина, – значит, здесь тоже есть глина и если проделать дыру, то можно потом вымазать хорошую печь до самого верха».

Эта мысль показалась Марии сейчас самой важной, и она решительно взялась за дело, отыскивая снаружи нужный материал и хорошую для лепки глину. Вечером их жилище уже имело совершенно иной вид.

К верху уходила каменная, слепленная глиной труба, упирающаяся прямо в потолок, а внутри была сооружена из того же   материала большая печь, в которую женщина вмазала те части доспехов, на которых пекла лепешки, Теперь, у нее была хорошая домашняя помощница, которая и обогреет в случае каких холодов, а заодно и накормит горячей лепешкой или напоит горячим питьем.

Расширив немного по углам пещеру, Мария вымазала глиной все ее стены, при этом не забывая вкладывать  внутрь  пальмовый лист, чтобы лучше сохранялось тепло, а постель переместила поближе к печи.

Оставался пока нерешенным вопрос с входом, и женщина твердо решила сходить еще раз на прежнее место и забрать старую, сделанную ею самой дверь.

Через два дня на входе красовалась такая же, вымазанная глиной и под цвет самих камней загородка, даже вблизи которую вряд ли можно было бы принять за дверь.

Так женщина обезопасила себя от постороннего глаза, если вообще в этих краях кто объявится. Внутри же она соорудила хорошую дополнительную перегородку, отделявшую входную часть от непосредственного жилища, что давало больше тепла и в случае чего, дополнительную защиту от неожиданных гостей.

Там же Мария расположила и копья, подобранные на дороге, а еще через время она перетащила сюда большой щит и короткий меч, брошенные кем-то в густой траве неподалеку от пещеры.

Немного подумав, женщина соорудила себе еще и лук со стрелами, используя как нож острые края меча, а в качестве наконечников небольшие заостренные продолговатые камни.

Раздоившись, коза хорошо давала молоко, которым мать иногда кормила и сына. Тот немного кривился, но все же хоть часть отпивал из сделанной матерью глиняной чаши.

Снимая вылезающую шерсть с козы, Мария принялась за пряжу. Через месяц у нее накопилось довольно большое количество прядильных ниток, сделанных самым обычным способом, и она взялась за вязание.

Спустя еще полмесяца на их постели лежало хорошее пуховое покрывало, дающее возможность сохранять тепло даже в холодное время.

Но Мария на этом не останавливалась. Она пряла и вязала дальше как на подрастающего малыша, так и на саму себя. К этому времени ее одежда порядком износилась, и нужно было что-то изготовить, чтобы прикрыть оголившиеся места.

Но не это особо расстраивало молодую женщину. Нужно было думать о козе. Чем ее кормить в зимнее время, и о том, как она будет согреваться, если вдруг солнце долго не покажется   на небе.

Для животного Мария решила заготовить сушеной на солнце травы. А для себя наготовить хорошую гору дров, наломав веток из растущих деревьев.

Спустя время, когда ребенку исполнилось четыре месяца, она вдруг обнаружила в той же пещере небольшое количество обуглившихся камней.

«Наверное, кто-то до меня здесь жил», – подумала Мария и хотела уже отбросить в сторону один из таких кусков, но, почему-то передумав, бросила его прямо в печь.

К ее великому удивлению, камень возгорел пламенем и дал невиданную ранее теплоту, образовав после себя небольшую кучку тлеющего огня.

Женщина, как завороженная, смотрела на это и не могла понять, что это за чудо.

Но тут ей пришло в голову старое упоминание ее отца о том, что когда-то боги топили печь большими камнями, изымая их из самой земли.

«Вот оно что, – подумала женщина, подкладывая в еще красноватые угли новый каменный кусок, который через время, так же, как и первый, воспылал пламенем, дав такую же теплоту, – это, наверное, и есть камни богов. Как же я сразу не догадалась».

В пещере стало еще теплее и даже немного жарковато. Камень через время перегорел, оставив после себя тлеющие части углей, которые довольно долго не затухали.

Мария примерно подсчитала время поддержания ими огня и радостно улыбнулась.

«Если зимой или в какое другое холодное время не будет солнца, то я буду поддерживать огонь этими камнями, пока хватит. Надо посмотреть в округе. Может, есть где-то еще», – и она решительно направилась на выход.

Немного побродив и оказавшись позади их убежища, Мария нашла похожие куски больших подобного цвета камней. Раскопав верхнюю их часть, женщина обнаружила, что там их превеликое множество. Надо только чем-то откалывать куски. И тут она вспомнила за свой короткий меч, который часто использовала вместо ножа.

– Вот, что поможет мне в этом, – тихо сказала Мария  и пошла за нужным предметом  в пещеру, прихватив с собой один кусок обнаруженного ею камня.

Возле входа она попыталась его разжечь обычным способом через прозрачный камень, но тот, к ее удивлению, возгораться не горел.

Тогда Мария разложила небольшой костер из сухой травы и тонких ветвей и уже затем бросила туда свою находку. С минуту полежав, камень загорелся.

– Ага, – поняла женщина, – значит, его надо разжигать только от большого огня. Тогда, все равно нужно и дерево, и эти камни.

Сделав достаточно большой запас необходимого ей топлива, Мария занялась обустройством своей небольшой пещеры.

Она налепила много разных изделий из глины, в большей части предназначенных для домашнего обихода, и обожгла их на костре, используя при этом короткую рукоять меча, дающую возможность не касаться самой поверхности обжига.

Но были в ее скромной утвари и небольшие вещи, предназначенные для ребенка.

Мать вылепила, как могла, фигурки лошадей, козы, коров и других животных, которых она когда-то видела сама. Сейчас, конечно, они были мало нужны, но все-таки мать решила сделать это на будущее, чтобы не отнимать время в более беспокойный период его возраста.

Судя по прошлой зиме, места здесь не особо отличались холодом, но нужно быть начеку всегда. Ведь никогда не знаешь наперед, что сотворят боги и с ними, и с окружающим.

Так и проходило время в беспокойных заботах о себе и сыне, отсчитывая день за днем, неделю за неделей, месяц за месяцем.

Мария уже устала и ждать, когда наступит похолодание и даже подсчитывала в уме какое сейчас время.

Но холода пока не наступали, и вокруг было еще довольно тепло.

К своему удивлению, незадолго до того, как сыну исполнилось полгода, она обнаружила неподалеку в земле какие-то плоды, с виду похожие на земляной горох, но немного побольше.

Взяв один из плодов, Мария попробовала на вкус, но сразу же выбросила. Он был несъедобным.

Случайно тот угодил в разведенный ею неподалеку костер и, полежав там немного, задымил.

Женщина вытащила его оттуда и бросила в сторону. Когда он остыл, она с жалости к животному дала попробовать и ему. Та быстро съела, не обращая внимания на его вкус.

Тогда Мария решила принести еще ей такое же. Спустя минуту, она протянула козе сырой свежевыкопанный плод. Но, к удивлению, коза не стала его есть. Немного озадаченная женщина бросила плод снова в костер,а через время, когда тот немного почернел, вытащила и положила остывать.

После этого, дождавшись охлаждения, Мария опять протянула животному плод, и та, как и в прошлый paз, обнюхав его со всех сторон, съела.

И вновь молодая мать ушла за тем же самым, а после проделала ту же операцию, что и ранее.

Но теперь, попробовала на вкус сама. Оказалось, что так плод гораздо вкуснее и к нему даже можно привыкнуть. Накопав довольно большое количество таких земляных плодов, Мария перенесла их внутрь, а часть поджарила на костре.

Попробовав снова, она убедилась в том, что их вполне можно употреблять в пищу, а значит, выживаемость увеличится в несколько раз.

Надо только сделать запасы побольше и можно быть спокойным за себя, сына и не расстающуюся с ними козу, которая несла на себе все их заботы, горести и радости, ибо спасала им жизнь.

Шло время. Мальчик подрастал и потихоньку начинал что-то говорить.

Мать посчитала время от его рождения. Получалось, что ему уже исполнилось восемь месяцев.

К этому времени трава совсем упала и козу приходилось кормить чем придется, даже порой от деревьев сухим завядшим листом.

Оставались еще плоды, накопанные ранее, но женщина их не трогала и берегла на более холодное время. Вместо них она приспособилась давать животному небольшую часть ранее натолченного ею зерна из прошлых посевов, да прибавлять к этому ее же собственное молоко.

Сама же обходилась одной дневной лепешкой, чашкой горячего козьего молока и частью напеченных в золе найденных плодов.

Сын подрастал, и ее молока уже ему не хватало. Потому, мать начала больше поить его козьим, немного урезав себе в дневной дозе.

Однажды, как-то раз выйдя из пещеры наружу, когда уж совсем похолодало и травы вовсе не осталось, женщина обнаружила еще небольшое количество плодов, прикрытых сухой травой.

Наверное, в более теплое время их просто скрывала высокая трава, и потому не было видно.

Раскопав, Мария увидела, что они еще мельче, чем те, что запасла ранее. Но все-таки и эта находка ее порадовала.

Это давало возможность хоть как-то дотянуть до весны, пока взойдет первая молодая трава, и их коза сможет добывать пищу сама.

Она переносила все найденное внутрь и сразу же дала довольно большое количество козе, дабы она немного прибавила в молоке.

Животное с удовольствием съело все и даже попросило добавки своим голосом, но Мария не стала давать больше. Надо было экономить.

Так вот, потихоньку и двигалось время вперед. Мария к зиме еще больше исхудала и, казалось, качни ее ветер, и она упадет.

Но так было только внешне. Внутри же, женщина была полна сил и надежд, что они с сыном добьются своего и выживут в этих условиях.

Пещера хорошо обогревала их самих, а долго не протухающие угли камней давали постоянно идущее тепло, так что бояться простуды не приходилось.

Мать всячески прятала сына в сотканные ею одежды, если выходила куда-то наружу по своим делам.

Прошло еще четыре месяца.

Холода немного спали, но трава пока не появлялась. Запасы еще оставались, но Мария волновалась за их будущее и постоянно искала какой-нибудь выход из положения.

Но, что она могла сделать, если его действительно не было. За все то время, которое провела в этих краях, она ни разу не слышана ни ржания лошадей, ни людского шума, ни даже рыка какого зверя.

Словно весь мир исчез из ее окружения, и они втроем находились наедине с природой.

Однажды ночью она проснулась и услышала, как немного дрожит земля, и даже испугалась этого.

Но вскоре все прошло и напоминало просто какой-то кошмарный сон. И только днем Мария обнаружила появившуюся в ее печи небольшую щель, дающую понять, что это было действительно, а не во сне.

Женщина даже испугалась: а вдруг, эта пещера рухнет на них, но тут же подумала:

«Нет, раз боги упрятали нас здесь – значит, они знают, что мы в безопасности. Вот только еда на исходе, а так все ничего».

И словно в ответ на ее такое беспокойство внутри головы что-то треснуло и заговорило:

– Живи здесь и не бойся. Так надо. А есть поищи под ногами.

И после этого все исчезло. Мария испугалась пуще прежнего. Неужто, боги заговорили с ней? Как же так? Этого не может быть! Или, может, это ей чудится так?

И тут голос зазвучал снова:

– Слушай и подчиняйся. Не думай о своем, думай о сыне. Он твоя вера и успокоение.

Мария пала на колени и начала молиться, но тот же голос приказал:

– Встань и иди поищи в земле то же, что и раньше, но ищи лучше. И не забудь весной окопать все и вкинуть семя, а также плод.

– Хорошо, хорошо, я исполню, – зашептала испуганная Мария, – только не гневайтесь.

Голос  смолчал, и женщина, поднявшись, вышла наружу, прихватив с собой меч, чтобы раскапывать нужные места.

Она долго бродила по пустому полю, но ничего не нашла и, уже возвращаясь  обратно, услышала:

– Ты плохо смотрела. Ищи там, где искала уголь.

– Какой уголь? – хотела крикнуть она, но тот же голос добавил:

– Тот камень, который горит.

И Мария послушно двинулась дальше, обходя свое убежище.

Теперь, когда чей-то глас руководил, ей было немного легче и спокойнее, чем прежде. Но тот же спокойный голос предупредил:

– Не жди, что будем увещать тебя так дальше. Пользуйся тем, что у тебя в голове дано самой природой твоего рождения. За сына не тревожься, но и не бросай его, где не следует. Пока прощай и надейся на хорошее.

Женщина мысленно попрощалась, и какой-то внутренний' треск прекратился.

Голова сразу заболела, и стало немного тошно. Она присела на землю, но тут же спохватилась. Надо беречься, не ровен час, заболеть. И, немного постояв, Мария двинулась дальше, внимательно рассматривая участки земли.

Наконец, она нашла то, что искала. Голос не обманул. Мария поковыряла мечом сбившуюся землю и опрокинула наружу сразу несколько плодов.

– О-о, да их тут много, – невольно вырвалось у нее вслух, и она дальше продолжала рыхлить грунт.

Спустя час, женщина накопала довольно много таких плодов и принялась понемногу переносить внутрь жилища.

Каким же было ее удивление, когда, войдя в пещеру, она увидела стоящего сына, пытающегося пройти вдоль стены.

То были первые шаги по земле Иисуса, и то было первое знамение ей о том, что она родила настоящего человека.

Мальчик не был похож на остальных, какими она помнила других детей. Он был более покладист, более доверчив, без надобности не капризничал и даже сам научился ходить.

«Возможно, его научили этому боги, – подумалось Марии, -но как, она ведь от него не отходила ни на шаг, разве что на чуть-чуть.»

Мать подошла к ребенку и, бросив свой найденный скарб в сторону, протянула руки. Он быстро пошел ей навстречу. И снова она удивилась.

«Нет, – подумала мать, – это не обычный человек. Наверное, он из самих богов».

Мальчик дошел до ее рук, держась за стену, а затем бросился в объятия.

Мария крепко прижала сына к себе и заплакала. Уже тогда она поняла, что он не будет принадлежать ей, а скорее всего, его заберут на небо.

– Вот только зачем я родила его на Земле? – думала она про себя, утирая слезу и все так же прижимая малыша к себе.

– Ладно, сынок, посиди здесь, – обратилась она к нему после непродолжительного молчания, – я пойду, занесу нашу еду.

Мальчик посмотрел ей прямо в глаза, немного кивнул и сел на пол. Она пересадила его на их общую постель и, обратившись совсем по-взрослому, сказала:

– Посиди здесь, я сейчас вернусь. Хорошо?! -

тот опять слегка кивнул и опустил глаза, подавая знак, что занят своим делом.

Мать дала в руки игрушку и добавила:

– Вот, поиграй с ней. Она хорошая. Это я ее сделала, – и уже после этого направилась к выходу.

Плодов было многовато, и за один раз унести не удалось. Потому, ей пришлось возвращаться сюда еще дважды. Но Марию это не смущало.

Привыкшая к тяжелому труду еще с детства, она подчинялась сухому закону природы. Выживает тот – кто сильный.

Занеся последнюю часть накопанных овощей, Мария плотно прикрыла дверь, чтобы не убегало драгоценное тепло и отправилась, помыв руки, к своему ребенку.

Тот игрался врученной ему игрушкой и как-то очень внимательно всматривался в ее    очертания.

– Конь, – сказала мать, указывая пальцем на свое изделие и глядя сыну в глаза.

– Ко-о-нь, – тихо проговорил мальчик, немного протягивая буквы и чуть-чуть улыбаясь.

Мать снова повторила то же слово и опять показала на игрушку. Мальчик помотал головой в стороны и так же протяжно выговорил слово.

Мария обрадовалась. Значит, он уже понимал, что от него

хотят. И это усилило еще больше ее веру в то, что сын преуспевает гораздо быстрее, нежели другие младенцы.

На минуту она отвлеклась и занялась приготовлением пищи для себя и животного, а мальчик, продолжая рассматривать свою игрушку, лишь иногда посматривая на то, чем занимается его мать.

Мария понабросала плодов в уже потухший огонь и тщательно перемешала их в общем пепле. Затем прикрыла частью щита печной проем и снова подошла к сыну.

Ребенок посмотрел на нее и, болтая со стороны в сторону своей игрушкой, почти нараспев сказал:

– Ко-о-нь.

– Да, конь, – подтвердила молодая мать и поднесла к его глазам другую фигурку.

– А это, верблюд, – указала она пальцем на горбатую фигурку животного.

Мальчик вначале не понял, что от него хотят, но в ответ улыбнулся, отложил предыдущую игрушку и взял в руки новую.

Глава 3. Путь иноходца

«И прошел день, и прошел еще один, и далее последующий. Ставало солнце над главой истца, пока не покаянного и не искалеченного бременем людской злобы дня…» – так гласит история.

Проходили дни, и уходили вдаль ночи.

Мать с сыном шли и шли вперед, а куда они идут, пока сами не знали и не ведали.

Бог сказал им: «Идите», и они пошли.

Бог сказал: «Встречу вас там», и они ждали с надеждой этой встречи.

Но до того еще было далеко. Они не прошли еще достаточно много, как показалась желто-белая россыпь пустыни.

– Вот почему эта дорога забыта, – сказала мать, обращаясь к юному сыну, – она не ведет уже никуда. Наверное, боги преградили ей путь дальше этой пустынной местностью. Что ж, тогда пойдем направо, – и они свернули в ту сторону, оставляя сбоку жгучую сыпь этого края.

Они шли еще долго, и уже солнце клонилось к закату, когда вдруг мальчик сказал:

– Мама, я вижу свет впереди себя. Это знак нам. Значит, там наш ночлег.

Мать посмотрела вперед, но ничего не увидела     и, полагаясь на сына, пошла за ним дальше, ведя за собой на короткой привязи козу, которая так же измучилась, как и они за все время пути.

«Бедное животное, – подумала Мария, – страдает не из-за чего. Ладно, мы идем по велению, а она зачем. Хотя, что она делала бы, если бы нас не было. Уже давно волки бы съели».

И, успокоившись, женщина прибавила немного шагу, так как солнце уже совсем садилось.

Через некоторое время они увидели небольшой свет, идущий к небу, а, подойдя ближе, услышали говор людской и почувствовали запах дыма.

Мария приблизилась к костру, оставив сына с козой позади себя в стороне. На нее мало кто обратил внимание. Люди сидели, молча, согревая себя вокруг довольно большого костра, разложенного из толстых сухих жердей.

Кое-кто поджаривал мясо, наверное, припасенное для пути.

Людей сидело немного. В основном, старики, женщины и дети.

Мужчин почти не было. Когда Мария подошла к костру и поздоровалась, ей, молча, уступили место, так и не ответив на ее приветствие.

– Что это? – подумала в беспокойстве женщина, – может, они глухие или слепые, или языка не знают ее. Тогда, кто они такие? – и она тревожно всматривалась в их лица. Наконец, кто-то заметил ее волнение и тихо произнес:

– Не бойся, женщина. Мы не заразные и не больные. Наш род уцелел, но много нашего люду погибло. Потому, мы еще их погребаем в сердцах.

– А-а, – кивнула понимающе Мария и тут же спросила, – а что, какая болезнь свирепствует снова?

– Да, – грустно подтвердила рядом сидящая женщина, -ветряная оспа осыпала многие тела. Люди мрут, как мухи. Говорят, даже царь от этого умер.

– А где вы жили и откуда идете? – снова спросила Мария, посмотрев назад в сторону стоявшего в темноте сына.

– Идем мы с севера, – указала рукой в темноту женщина, – но по дороге нас охватила эта беда и многие померли. Даже мужчин совсем не осталось. Вот только старики, да мы.

– А что, эта болезнь молодых берет? – испугалась за сына Мария.

– Не то, чтобы молодых, – грустно отвечала собеседница, – но вот постарше вон того юнца, – и она показала на кого-то по ту сторону костра.

Мария посмотрела сквозь высокое пламя и очень расплывчато увидела, на кого показывали. То был молодой мужчина лет двадцати, немного покореженный чем-то.

– Видишь, – добавила женщина, – его тоже задело, но он спасся чудом. Когда его взяли та охоту, он случайно наткнулся на палку и проколол ногу. Поэтому, вернулся. А все остальные приехали потом заболевшими. А через два дня начали умирать по очереди: то один, то другой. Даже наш шаман не мог ничего сделать.

– А что, у вас есть шаман? – удивилась Мария.

– Да, остался еще. Но он тоже умер, когда хотел их очистить от заразы, – тут же поправилась женщина.

– Я не одна, – вдруг, сказала Мария, – можно сюда подойдет мой сын. Он еще молод для этой болезни.

– Пусть, – согласилась женщина, – я думаю, места хватит, – и она даже немного подвинулась, уступая еще кусочек земли.

Мария поднялась и ушла в темноту.

– Сынок, сынок, – позвала она тихо.

– Я здесь, мама, – отозвался он и почти вплотную подошел к ней.

– Пойдем к костру, погреемся. Холодно ведь еще по ночам. Да и заночуем там вместе со всеми. Не так страшно. Люди они хорошие. Вот только какая-то болезнь подкосила их мужчин.

– Я знаю, мама, – немного тревожно отозвался сын, – нам нельзя туда. Скоро болезнь перенесется и на их головы.

– Как? – удивилась Мария, – а мне женщина сказала, что они не болеют.

– Еще рано, мама, – уверенно произнес мальчик, – пойдем скорее отсюда, а то еще и мы заболеем.

– А как же знак? – удивилась Мария, обращая на сына свой взор.

– Знак и был на это, –   успокоил ее сын, – только я не понял его сразу. А теперь, вот все стало ясно.

– Хорошо, пойдем, сынок, – согласилась мать, – но, что подумает та женщина о нас. Скажет, побрезговали их гостеприимством. Это ведь нехорошо, сынок.

– Знаю, – ответил кратко мальчик, – но нам все равно туда нельзя. А за нее не беспокойся. Она ничего не скажет. К утру, она умрет.

– Как? – испугалась мать, – я ведь с ней только разговаривала, и она говорила, что не больна.

– Да, это так кажется вначале. Эта болезнь очень страшна, мама. Она идет быстрее людей. И нам надо тоже поберечься от этого.

Мария с грустью посмотрела на пламя костра, так и манящего к себе, к своему теплу, но повернулась и зашагала вместе с сыном вглубь ночи, подальше от их лагеря.

Они заночевали совсем недалеко, укрывшись от глаз в неглубоком овраге среди кустов.

Насобирали сухой травы и подстелили, а сверху накрыли плетеным покрывалом из козьей шерсти, которое перед дорогой мать больше уплотнила и дополнила еще прядью.

Само животное легло рядом, как и во все прошлые разы, согревая их своим теплом.

Проснулись они с восходом солнца и, скоро перекусив, отправились дальше в путь.

Проходя мимо вчерашнего костра, они увидели несколько свежих нарытых холмиков земли.

– Видишь, мама, – указал на них сын, – эти люди умерли за ночь. Это страшная болезнь. Потому, все остальные быстро ушли, захоронив их тела. Но это не спасет их. Они все умрут до последнего.

– Откуда ты знаешь, сынок? – спросила испуганно Мария, обходя вместе с ним немного стороной те холмы.

– Я чувствую это, – объяснил мальчик и добавил, – но ты не бойся. С тобой этого не произойдет. Ты ведь ни до чего не дотрагивалась?

– Нет, – немного испуганно проговорила мать.

– Вот и хорошо, – уверенно произнес сын, и они, молча, зашагали дальше.

Это была первая встреча их с людьми, не предвещающая ничего хорошего как для них, так и для других, ибо те другие впоследствии не уподобят себя их пути, а сочтут все по иному.

Мать не расспрашивала больше сына о его внутренних познаниях, но со временем ее тревога возрастала, ибо она отчетливо понимала, что боги не случайно позвали их в путь в это тяжелое для людей время. Хотя, когда оно было для них хорошим?!

Сознание этого не давало ей спокойствия. Мария не могла до конца понять, что именно требуется от нее самой и уже потом от ее сына.

Но все же, положилась на тех же богов, ибо, что бы они не сделали – это в их же власти.

Странники продолжили свой путь и вскоре остановились на новый ночлег, пройдя за день достаточно много. На этот раз они нашли более подходящее место в старом заброшенном поселении какого-то племени.

– Странно, – проговорила мать, когда они вошли в один из полуразрушенных домов, – почему здесь никто не живет? Земля неплохая, да и жить есть где. Вот только надо поправить немного.

– Здесь тоже побывала болезнь, – отозвался мальчик и показал на какие-то фигурки, валяющиеся на полу, – это же игрушки. И их бросили дети. Значит, люди бежали впопыхах, чтобы самим не заболеть. А, кроме того, посмотри, все разрушено и выжжено. Наверное, они хотели спастись огнем.

– А, что с ними стало? – поддавшись его рассуждению, спросила Мария.

– Не знаю, мама. Может, кто и жив остался. Сейчас до них далеко очень, – спокойно отвечал мальчик, – нам надо уйти отсюда. А то, возможно, болезнь поразит и нас.

– Но мы ведь не трогаем ничего? – удивилась мать.

– Да, но болезнь может и так взяться, по воздуху, – ответил сын, – поэтому, пошли лучше заночуем в поле или каком овраге, где посуше.

– Что ж, пошли, – неохотно согласилась Мария.

После того, как они покинули свой дом, ей так тяжело было привыкать ко всему этому снова.

Опять питаться впроголодь, думать, как уберечься от всякой напасти, а теперь, вот еще и эта страшная болезнь.

– Не думай об этом, мама, – неожиданно сказал мальчик, -совсем скоро мы пристанем к одному месту, где проведем большую часть времени нашего пути, а потом двинемся дальше.

Мария не стала спрашивать, откуда он это знает и, молча, кивнула головой. Ей начинало становиться немного понятным это решение богов.

Наверное, они хотели, чтобы он окреп в пути и осмыслил для себя кое-что очень важное.

«Что ж, – согласилась внутри Мария, – надо повиноваться и этому. Нам теперь бeз них, как без самих себя».

И после этого внутри принятого ею решения, она как-то успокоилась и уже более проще смотрела на их страдания.

Сам мальчик, казалось, не замечал этого и упорно шагал вперед. Его не путало наступление темноты, ибо уже тогда впереди он всегда ясно видел свет, который и вел его к своей же победе.

Они обустроились на ночь, как и в прошлый раз, и обоюдно пожелали друг другу хорошей ночи. Откуда взялось это выражение они сами не знали, но оно им понравилось и спустя время это укоренилось и вошло в привычку.

С первым лучом солнца иноходцы проснулись и опять двинулись в путь. Спустя еще две недели странствий, дорога, наконец, привела их к небольшому селению.

Остановившись на минуту перед раскинувшимися в стороны домами, мальчик уверенно сказал:

– Вот здесь мы и пробудем до моего взросления. Пустыня скоро закончится и уже дальше полон мир людей. Но тут я получу нужные мне знания о них, и тут я возложу свое первое упоминание о божьей силе, исходящей из рук смертного.

Так сказав, мальчик поднял руки вверх и медленно опустил их вниз, немного растопырив в стороны.

И снова, как и в прошлый раз, мать увидела очень ясно белый восходящий столп к небу, а вокруг своего сына такую же белую пелену.

Она даже на мгновение испугалась.

«Уж, не заберут ли боги его именно сейчас?»

Но, нет. Спустя какие-то секунды, это все исчезло, и мальчик остался стоять на месте.

«Что это было? «– хотелось спросить Марии, но она сдержала себя, так как уже начинала понимать, что ее сын обладает какой-то тайной силой проникновения, и что эта сила очень велика, если от нее образуется что-то подобное.

Вместо этого она подошла к мальчику, обняла его, поцеловала в лоб и сказала:

– Хорошо, сынок, что ты это знаешь. Верь себе и будет гораздо легче. Верь и людям и станет легче вдвойне.

– Я знаю, мама, – ответил сын, прижимаясь к ней сильнее, – и я буду стараться в этом, ибо оно и есть моя жизнь.

Они постояли с минуту, обнявшись, а затем снова пошагали дальше вглубь этих домов, поближе к тем, кто здесь проживал.

Побродив по селению довольно много, они не обнаружили никого, за исключением двух одиноких старцев, которые сидели в одном из домов и пили какую-то жидкость из чаш.

– Здравствуйте, – поприветствовала их Мария и попыталась войти внутрь жилища.

Но один из старцев остановил ее резким голосом:

– Стой там и не заходи.

– Почему? – удивилась мать.

– Пусть, войдет сюда первым тот, кто с тобой пришел, -распорядился один из них, видимо старший.

– А зачем? – снова удивилась женщина, – я ведь только хотела спросить у вас.

– Спрашивать будет он, – и старший указал рукой за ее спину, где стоял сын.

Мария, молча, отступила назад, и на порог взошел мальчик.

– Кто вы? – довольно строго спросил он для такого молодого возраста.

– Учителя твои, – ответил более преклонный старец, обращая к нему свой взор.

– Я знаю о вас, но никогда не видел, – отвечал мальчик, – докажите, что вы те, к кому я послан.

Старики немного замялись, но затем один из них сказал:

– Видишь ли, мальчик. Мы здесь не для того, чтобы что-то доказывать и показывать. Мы здесь для того, чтобы тебя обучить ремеслу всякому, а также мудрости жизни.

– Верю вам, – спокойно и в тон старику ответил тот, – но не верю своим глазам, – добавил он тут же.

Старики опять замялись, а затем старший ответил:

– Глаза могут обманывать. Думай, как мы, и все узнаешь.

– Хорошо, я верю вам, – согласился мальчик, – но скажите мне еще одно: кто из вас старше и главнее?

В ответ он услышал из уст того же старика.

– Если главное – первое, то первое – тогда не главное. Что скажешь сам по этому? – и он вопросительно посмотрел ему прямо в глаза.

– Я думаю, бесспорно, – отвечал мальчик, – что первое – не всегда главное, но главное используют, как первое для обучения естества.

– Вот видишь, – сказал старик, – мы подходим друг другу. Какие еще нужны доказательства.

– Больше не надо, – ответил ученик, – только я хотел бы знать, кто вас сюда направил?

– Мы посланы сверху, – ответил второй, пока еще не участвовавший в разговоре, – а кем, это не важно. Ты ведь сам знаешь это, правда? – старик сурово посмотрел ему в глаза.

– Да, – опустил голову мальчик и преклонил одно колено перед старцем.

– Этого не надо, – предупредил все тот же, – мы будем вести наши беседы на равных. Но не сегодня, а завтра. А сейчас, пока располагайтесь поблизости. И не бойтесь занять чье-то место. Здесь никого, кроме нас нет. Все покинули это селение, боясь умереть от болезни.

«А вы же как?»– так и хотелось спросить Марии, стоящей позади сына, но то ли боязнь чего-то, то ли просто стеснение не дали этого сделать.

Вместо ответа она услышала вскоре другое.

– Тебе, Мария, – обратился тот же старик, – поручаем общее дело по ведению хозяйства и обустройству жилья. Сын твой будет жить с нами. Так что теперь будешь жить одна. Привыкай к этому. Он уже взрослый и через время станет совсем не таким, как сейчас.

– А, как же…? – хотела задать вопрос женщина, но старик, подняв руку вверх, предупредил.

– С этого времени мы будем говорить, а ты занимайся своим делом. Что будет нужно, найдешь здесь же. И не бойся, оно не заразно. Твое дело собрать все и разместить по местам. Нам много не надо. Едим мы мало, потому добудем себе пищу сами. Ты же позаботься о сыне. Сила ему нужна больше, чем всем. Тебе все ясно?

– Да, – и женщина кивнула головой.

– Вот и хорошо, а теперь, иди и располагайся. И еще одно. Нe забудь – это не твой сын. Он – агнец божий. Потому, не упорствуй, а покорись и подчинись.

Мария снова кивнула головой и, едва сдерживая свои слезы, вышла наружу.

Там, возле небольшого дерева она упала на землю и зарыдала. Ее можно было понять.

Мать лишали сына, но не совсем, а лишь отдаляли от нее. Но и это было тяжело перенести.

В душе Мария сетовала на свою судьбу, но все же понимала, что этого не миновать, даже если бы она была просто матерью в обычной жизни.

И, порыдав немного, она успокоилась. Женщина поняла, что весь остаток времени ее жизни она проведет возле своего сына, но уже не рядом, как это было до этого.

На этом детство маленького мальчика заканчивалось, и начиналась пора взросления, а затем и возмужания.

И мать это поняла. Она поднялась, вытерла ухе немного обсохшие глаза и сказала:

– Я посвящу свою жизнь тебе, агнец божий, ибо моя жизнь только в тебе самом.

Мария огляделась по сторонам и пошла в первую близлежащую хижину.

Там она нашла все необходимое для хозяйства и занялась наведением порядка. Вынесла мусор, вымела полы, собрала ветхую пыль со стен и небольших окон, а затем разобралась во всем хозяйстве.

Приготовила себе постель, а также подготовила сыну такую же и отнесла в другую хижину, где расположились старцы. Завидев ее, они прервали разговор и, молча, созерцали на труды и приготовления.

– Хорошо, – сказал один из них, – мы тебя позовем, а сейчас иди и готовь сыну купель. Сначала его надо обмыть, как следует.

– А где я..? – хотела снова спросить Мария.

– Найдешь все там же, иди, – махнул рукой старик, и женщина удалилась.

Она походила вокруг домов и вскоре нашла то, о чем они говорили.

Это действительно была водяная купель. В глубине был колодец, из которого доставали воду, а из камней, подходящих к самой печи, был сложен небольшой чан, куда можно было влезать и мыться.

Нужно было только подогреть воду и растопить печь, чтобы стало немного теплее, чем Мария и занялась.

Мальчик же, окруженный с обеих сторон стариками, сидел прямо на полу и спокойно слушал их разговоры.

– Ты млад и юн, – говорил один из старцев, которого звали Иосиф, – но ты достойный сын своего народа. Ты превзойдешь всю его боль, окунешь себя в нее и доподлинно поймешь, что ему надо, дабы жить лучше и достойнее.

Тут уже второй, имя которого было Салеф, говорил другое:

– Ты жалок и низок, как и твой народ. Ты не можешь стать в его главе и уподобитъ себя богу или кем-то еще выше. Что думаешь по всему этому?

Мальчик немного задумался, а потом сказал:

– Думаю, вы правы оба. Только вам, – обратился он к Салефу, – недостает еще чего-то, пока не знаю.

– Хорошо, – покивали головами старики, и Иосиф обратился снова.

– Что ты скажешь, если народ попросит тебя быть их богом. Как поступишь и не осквернишь ли их веру этим?

И следом последовал второй вопрос от Салефа.

– А что ты скажешь, если сила геенна падет тебе на руки, и ты обложишь ею весь свет людской. Не уподобишься ли господу своему в своем лице или сможешь противостоять сему заверению? Отвечай.

– Я не могу так быстро, – покачал головой мальчик, – мне надо время подумать.

– Хорошо, думай, – согласились старики и, скрестив на груди руки, начали ждать.

Мальчик поразмыслил и спустя минут десять ответил:

– Скажу вам, Салеф. Вопрос не в том, чтобы сила геенна оказалась в руках. Важно ею правильно употреблять. А, теперь, отвечу вам, Иосиф. Сила божья не в завете людском, а в понимании жизни нашей. Это и есть удел бога.

– Хорошо, – похвалили оба старика.

– А теперь, ответь вот на что, – обратился к нему Салеф, – как ты считаешь: кто должен подобать богу, явившемуся на небесах – люд смиренный и простой или люд, облаченный волей правления?

– Отвечу, – сказал быстро мальчик, – уподобать и вверять богу должны все, а не будет этого – не спасет землю нашу боле ничего.

– Хорошо, – ответил. Иосиф, – а как распознать люд такой и такой, если он не влачит одежды оного смысла? Что скажешь?

– Скажу просто. Честен – тот и будет прост, богат же этим не будет, – поспешил сделать вывод ученик.

– Э, нет, – ответил старик, – торопишься отвечать, подумай.

– Тогда так, – не заставил себя долго ждать мальчик, – прост будет всеоружен особью малой стати, а богат -непреклонно взрастет.

– Опять спешишь, – ответил старик, – думай. Мальчик снова погрузился в размышления.

– Богат тот – кто не злославен, а прост – тот пуще прежнего взойдет в своей умысли статной.

– Ну, что ж, – похвалил его Салеф, – это уже ближе, но еще не достоверно. Думай еще, а мы побудем сами с собой, – и они отпустили мальчика наружу.

Спустя время тот возвратился и прямо с порога бросил ответ:

– Прост снизойдет до худшего в славе своей побогаче, а оный ниспадет еще больше, если узреет смысл дела какого.

– Хорошо, но не досконально, – снова отправили его старики думать.

Мальчик долго бродил меж простых хижин и упорно вдумывался в заданный вопрос. Но ничего больше сказать не мог и, зайдя внутрь, он ответил:

– Думаю, что прост и богат не отличим, есть только нутро его, и оно о себе скажет в деле каком.

– Вот теперь, садись, отдыхай, – похвалили его старики и усадили между собой на пол.

Так началась эта каждодневная учеба, переходящая из вопросов к ответу и от ответа к новому вопросу.

Много дней и ночей потребовалось для этого первостепенного образования юного наследника, явившихся в мир людской боговержцев.

Но в тот день было еще одно событие, о котором нельзя не упомянуть.

В тот день мальчик был наречен именем, опосля которое дало ему славу быть изнуренным и убиенным. И в имя его входила святость науки и окуналась высшая степень познаний тех, кто прежде узрел эту Землю и окропил ее своей   святостью.

Купель была приготовлена, и старики с мальчиком прошли внутрь, где все разделись и сполна вымылись.

Затем старец усадил меньшего на небольшую возвышенность и окрестил его именем, сказавшимся Иисус. После чего мальчик был окутан в одежды и снова обронен в воду купели, но не в подогретую, а в холодную и чистую. После этого, его вновь раздели и окрестили вторично, а затем и в третий раз.

Иосиф промолвил после этого:

– Я нарекаю тебя именем Иисуса Христа и даю тебе силу божью, уподобанную всеми во веки веков и доверяю тебе вскрыть свою тайну народу своему. Не позабудь, не посрами, не богохульствуй, не наследи, не искорежь, не ублажь и не заколи рядом идущего.

Это опознание веры твоей, сверху идущей и вниз распространяющейся. Вместе со всем даю тебе ключ от неба высокого.

Смотри на него и помни всегда. Ты агнец божий, ибо им порожден, а матерью вскормлен.

Памятуй об этом и ни о чем не проси отца своего, ибо он там, на небе, а ты на земле. Твой рост, твоя сила в твоем усмирении. Облачись в рясы свои и успокой души других иноверцев.

Я же вместе с этим отступаю и даю место Салефу – учителю твоему и основному провидцу.

Иосиф отступил в сторону, а его место занял Салеф, который сказал:

– Сын наш, Иисус. Возвожу тебя в ранг божий и облачаю рясы твои на тебя же, – с этими словами он одел на него одежду, – слушайся и подчиняйся, учись и надейся. Знай, что не превзойден тот, кто не умен в действе каком, а умен в другом – в способе его оглашения. И поверь себе, и поверь людям, и не дай соприкоснуться лжи твоих агнецких устов. Это люд может к этому прибечь, но боги не могут. Их удел творить добро, не искаженное телом и упряжи злого отчаяния. Нарекаю тебя именем твоего отца и даю тебе славу всевышнюю, что сотворит мир на Земле и образует для оных сущий ад. Успокой душу свою, усопшую в лете и окрести вокруг имя свое, повядшее в горести, лжи и упреке. Живи и не падай. Умолкай, но кричи. Полыхай, но не всгори. Даю тебе степень божью и упрощаю тревожность души твоей смертью окаянной подступи влажного лета. Слушай и запоминай. Ты умрешь в лето тридцать третьего года сызнова. И будет горе твое жестоко и будешь оскорблен пламенем солнца. И люд будет рад твоей злостной управе. Отдай ему все эти грехи и оставь на земле учеников, дабы взошло семя нового роста и не уповай на милость господню отца своего. Будет больно – терпи. Будет жалко – не плачь. Станет жутко – взмолись, но не падай на колени грядуще. Имя сердца твого – не ублажь. Имя души твоей – доброта. Имя тела твого – Иисус. Грядуще – да, ниспошлет волю свою. Падет на землю звезда и укажет всем путь к новому окроплению душ, освященных тобою. Да, хранится имя твое в устах благих, и да, ниспошлется воля сия в сокровение ночи. Аминь, аминь, аминь.

После речи Салеф окропил еще раз мальчика, а затем все они вместе, взявшись за руки, вышли наружу.

Стояла ночь, и темнота окружала их белые верхние одеяния. Подлетела птица и села мальчику на плечо.

Это была голубка, прилетевшая на свет от их самих и узревшая в них солнечное тепло и сияние.

Они встали к луне и подняли вверх руки.

Прозвучали слова, касающиеся только них.

После чего они вернулись обратно, забрав с собой и птицу.

Войдя же внутрь, Иосиф сказал:

– Теперь, ты бог и ты на земле своей. Твори чудеса и твори добро людям, но сначала возложи дань этой птице. Она – это добро, улетевшее куда-то и уцелевшее от зла. Сотвори так, чтобы птица эта разошлась по всему свету и унаследовала себе подобных.

– Сотворю так, – ответил мальчик, прижимая к себе голубку.

– Сделай так, чтобы люди не измывались над нею и над самими собой.

– Сделаю, – твердо отвечал мальчик.

– Упрости себя до благого и пройди землю всю от брега до брега и не боись утратить себя, ради блага верного. Искренен тот – кто исповедален перед тобою. Но побойся хулы     лживой из уст всякого, уподобящегося самому себе. Береги себя ради дела великого и отдай себя ради блага всех.

– Сделаю это, – ответил Иисус.

– И сотвори душу свою в виде благого образа привселюдно и всеутопающе. Дай людям веру в воскрешение и уподобь их себе же.

– Сотворю, – отозвался мальчик.

На этом весь обряд посвящения был окончен, и они, выйдя из купели, пошли в дом, где достали свечи и произнесли первую молитву.

– Отче наш, иже еси на небеси…

Закончив ее и помолившись по обряду, указанному старцами, они легли спать.

А на утро все сталось, как и всегда, только день этот начинался с необычно ранней молитвы и произношения благоверных слов.

Так началась учеба Христа, нареченного Иисусом, длившаяся более трех с половиной лет.

Чего только не приходилось терпеть юному человеку от своих наставников.

Бросали его среди гулкой ночи где-нибудь в стороне от дома и заставляли искать их. Обучали, как нужно общаться с природой. Как суметь поговорить с любым животным и заставить его отойти, если надо.

Учили вере в себя, заставляя сидеть долго под водой и мерзнуть в холодной пустыне от холода.

Учили смотреть на звезды и понимать их. Учили искать путь темной ночью или ярким днем с завязанными глазами и связанными позади руками.

Учили его письму и стихотворному делу. Заставляли лепить горшки и обжигать их, мести пол и печь себе лепешки, сооружать дома и расторгать их по необходимости.

Но пуще всего изучал он одну науку – науку любить, понимать и творить. И уже тогда молодой Иисус понял, что творить чудеса – не просто поднимать руки к верху, прося у своего отца помощи.

Это больше, чем даже самосотворенное.

Он видел, как падали от его рук, словно завороженные звери и птицы. Он наблюдал, как от его взгляда уходили подальше все, кто хотел бы им прокормиться.

Он замечал, как тряслись руки от холода и голода, и как они не хотели долго работать после длительного пребывания в связанном положении. И Иисусу уже не казались эти чудеса чудесами.

Он становился взрослее, мудрее и начинал понимать, что чудо – это постоянная работа над собой и огромная воля в ее достижении.

Наверное, только здравость ума позволяла ему пережить эти испытания, обустроенные его учителями, и глубокая вера в свою осознанную деятельность на земле в стране своих предков, уходящих корнями далеко в ее глубину.

Но, вместе с тем, он понимал и другое: на столько развита его сила воли – на столько же будет велико и его сотворенное чудо.

Лишь иногда ему казалось, что он не выдержит всех испытаний, которые еще не начинались для него, но, поборов в себе внутреннюю силу сопротивления, все же стоял до конца и усердно молился за силу божественного покровительства.

Нет. Он не просил помощи у своего отца и не старался добиться своим усердием этого.

Иисус хотел истинно познать азы первого получаемого в жизни урока. И хотя учеба была только подготовкой к этому, ее по праву можно назвать первой восходящей славой будущего божественного начала.

Иисус не жаловался никому, даже своей матери, с которой он виделся довольно редко, хотя жили рядом.

Но закон учителей был строг. Никакого общения с другими подобными. Никаких попыток получить какую-нибудь утешающую его душу слезу.

Мать это тоже понимала и терпела, сколько имела сил на это.

Лишь только молчанием, скрывающимся в блеске глаз обоих, они и общались между собой. Но и этого было достаточно, чтобы понять друг друга и поговорить мысленно, невзирая на тот же запрет.

Но учителя разгадали эту цепочку общения, и очень скоро они вообще перестали видеться. Матери позволялось входить, когда ее сына там не было. Это было настоящее мучение для нее, ибо она теперь не только не могла его лицезреть, но даже мысленно хоть как-то связаться.

И все же спустя время, им удалось обнаружить самих себя в одиноких полупустых домах. Они научились говорить, даже не видя друг друга.

Это и была та связь, которую хотели создать учителя путем мучительно долгого времени разлуки.

После этого, муки прекратились, и они стали видеться как обычно, если даже не чаще, так как программа обучения подходила к концу.

И вот настал этот долгожданный день, когда на свет произросла истинно христианская душа, потом воспевшая славу пророка и обители доброты.

В этот день все было будто по-другому.

Не так пели птицы, упрятавшись где-то в саду, не так шуршали ящерицы, пробегая между полуразрушенных домов, и не так, как всегда, говорили иноходцы, взирая на своих учителей.

Салеф сказал:

– Подойди, сын божий и обними мать свою, ибо она, воистину, заслужила это за все время твоего существования. И поверь душою, что вы отныне единая кровь и единая сила, испепеляющая вражду и боль.

И когда Иисус обнял мать, он добавил:

– Да, осуществится воля божья и опустится на землю сила луча его и осветит наши лица в потьме ночной.

И хотя это было днем, вдруг неожиданно солнце куда-то исчезло, а отделившийся из неба луч указал прямо на них.

– Видишь, агнец, – обратился тот, что старше, – это те чудеса, не испытанные вами, о которых мы говорили. Их не надо бояться, но надо знать, что они могут принести люду что богатому, что простому. Видишь, – указал он на небо, – боги видят и слышат нас. Слышит и отец твой. Но ты к нему не обращайся, пока сам он не скажет об этом. Понял ли ты меня?

– Да, – тихо сказал Иисус, держа за руку свою мать.

– Вот и хорошо. А теперь, поди сюда ко мне. Я буду восклицать тебя в веру. Знаешь это? – спросил он, показывая то, что когда-то юноша видел во сне.

– Да, знаю, – утвердительно кивнул и сказал Христос.

– А это знаешь? – и старик перекрестил фигурой другого старика.

– Да, знаю, – так же отвечал Иисус, – то крест – знамение божие, не осквернение души твоей.

– Хорошо, – сказал Салеф, – теперь, возьми ты и окрести им сам себя.

Юноша взял в руки небольшой крест, сделанный из обычного дерева, и проделал то же, что и старик, только на себе.

– А теперь, возведи сам себя в веру, – сказал Салеф и отступил в сторону от него.

Христос пал на колени и, подняв руки к небу, произнес:

– Отче наш, великий и ниспосланный другим отцом, всия сердцем клянусь, что по праву сотворю чудо великое здесь на земле и во славу твою спою псалмы.

Произнеся эти слова, Иисус встал и, обернувшись к Салефу, сказал:

– Спасибо тебе, мой учитель, и тебе, Иосиф, за науку вашу и благодать. Восполню дщерь свою    и укажу десницей божию на кого нам молиться и к кому обращаться по вере и славе нашей. Спасибо и тебе, мама, – обратился он к Марии, – за заботу твою и благоденствие.

– А теперь, сын божий, агнец небесный, – продолжил их разговор Иосиф, – иди в хлев и приведи сюда козу, то благое животное, спасшее вам жизнь в одинокой нужде.

Иисус сходил за козой и стал перед ним, держа животное за шею.

– Брось ее и освободи мысленно, – сказал старец, поднимая глаза к небу.

Христос так и сделал. Животное стояло рядом и не отступало.

– Сделай это еще раз, – сказал Иосиф, обращаясь к нему же.

И снова юноша сделал то, что просили. Так повторилось еще раз. Коза, даже будучи освобожденной, никуда не уходила, а стояла рядом, плотно прижавшись к его ногам.

– Видишь, – указал на нее Иосиф, – так, как животное, может быть привязан к тому же и человек, если он хочет того же, что и рядом идущий, в беде либо нужде состоящий. Вера поможет вам в этом. Но не доверяй ее никому и не искалечь в сердце своем, какая бы беда не достала. Исполни заповедь свою осьмую. Помнишь ее?

– Да.

– Тогда, прочти вслух.

И Иисус приступил к ее чтению. Природа слышала это, мать и окружавшие его два старика. Больше никому этого не было позволено.

Прочтя же, Христос сказал:

– Я верен себе и верен людям. Никакая беда не заставит свернуть с моего пути, назначенном отцом моим во славу мя исходящую. Я буду верен и вам, учителя мои, – поклонился Иисус Салефу и Иосифу, – а также, в вечной благодати тебе, мама, – и юноша поклонился матери.

– Ступай, сын божий, в мир людской, – произнес Салеф, – и помни: земля встанет дыбом под ногами того, кто попробует веру осквернить подле агнеца божьего, или кто посмеет задеть имя божие во всеуслышание, или так в потьме своей внутренней. Прощай, Мария и сохраняй свою блажь и далее. Твоя дорога проста, но и тяжела как людская ноша. Покорись душою и подчинись его воле. Будет тьма или ночь – не пугайся. Он всегда рядом с тобою. Мы же уходим в небо, ибо наша земля токмо там, а не здесь. Прощайте, благие, и ждите сигнала свыше, а опосля исповедайте печаль свою как вздумаете сами, не оскорбляя род людской и не затрагивая нас самих.

Старцы отступили в сторону и, повернувшись, пошли вглубь селения.

Вскоре послышался шум, и перед их глазами возникла буря поднимающейся вверх пыли.

Мать прижалась к сыну, а сын к ней, и они, молча, смотрели в эту тьму, словно завороженные ее силой соприкосновения.

Через время все стихло, а пыль улеглась.

Все было на месте, разве что где-то вдалеке были сломаны еще несколько домов от той силы, разрушающей все окружающее и уходящей невидимо в небо.

– Вот и снова одни, – обозвалась мать после этого.

– Да, мама, – ответил юноша, – но нам теперь будет гораздо легче, мы обрели новую веру и понесем ее в люди.

– А примут ли они нас? – обеспокоилась         Мария, тревожно вглядываясь в лицо сына.

– Примут, мама, – уверенно ответил он, – только до этого надо пройти столько же, сколько уж пройдено.

– Когда идем? – спросила мать, удивляясь сама своей возросшей в мгновение уверенности в том же.

– Наш путь далек, мама, и труден. Сегодня отдохнем, а с утра, набравшись сил и терпения, пойдем далее. А сейчас, немного подготовимся к этому. И еще надо обратить тебя в веру нашу, раз уж мне дано это нести в люди.

– Да, сынок, – утвердительно кивнула мать и отступила на шаг назад.

– Надо обмыть пыль, мама, – сказал юноша, и они вместе двинулись к их жилищу.

В большой чан набрали воды и ополоснули лица, а затем ноги, после чего стали на чистую холщовую ткань, где Иисус впервые и произвел обряд крещения.

Мать, слушая его молитву, повторяла то, что он сказал, а затем произнесла это все еще несколько раз после, дабы оно уложилось в голове.

Проделав несколько раз всю процедуру крещения, Иисус отступил немного в сторону и произнес:

– Вот и есть на свете первостепенна раба божья, Мария. Не дай ей, Отче, порока и уподобь себе опосля смерти ее, ибо она моя мать и согласилась стать ею ради дела общего и святого. О том только молю я, чтоб не побил ее град земной, не унесла буря и не раздавила гора под собой. Прошу и молю тебя, Отче.

Это была первая и предпоследняя просьба Иисуса к своему отцу, ибо его сердце сжималось от жалости в мысли о том, что с матерью может что-то произойти.

Подумав немного, Иисус добавил:

– И еще прошу тебя, Отче. Покинь наш сад земной и дай проронить мое слово средь люда прочего, и пусть, он возрадуется этому и не опорочит волю твою же. Спасибо тебе, Отец мой. Я знаю, что ты меня сейчас слышишь. Поэтому, и молюсь об этом. Поверь, не о себе скорблю, а о матери своей, ибо есть в ней искринка моего и твоего разом.

И словно громыхнуло откуда-то сверху ему на голову:

– Знаю, сын мой. Но оставь эту заботу мне, и не забудь о данном тобой слове.

– Нe забуду, Отец, – заверил Иисус, поднимая руку вверх, а другую прижимая к сердцу своему.

– Тогда, прощай и помни: есть только два пути твоего прохода, но оба они смертоопасны. По какому пойдешь -по нему и погибнешь. Но знай и другое. В этих двух путях есть судьбы другие. Подумай об этом и опосля все решишь.

– Хорошо, Отче, я послушаю твоего совета.

– Тогда, прощай и успокой мать свою. Беды ей не будет. Голос исчез, и Иисус обратился к матери.

– Отец поможет нам и возвеличит в нужде нашей. Пойдем, мама, будем собираться в путь.

И они пошли по хижинам, собирая весь свой нехитрый скарб. До вечера все было сделано, и мать с сыном легли отдыхать. А на утро их снова встретило солнце и давно не битая копытами запыленная дорога.

И снова пыль поднималась из-под ног, а коза подавала голос, как бы не желая покидать это место.

Но, что поделать, если их вела уже не только сила верхов, а и своя внутренняя вера в доброту, ее силу и благонравие.

И, опускаясь на землю, та же пыль составляла следы, оброненные ими по дороге. И было в них что-то такое, которое потом подберут сами люди, пожелавшие истоптать весь их трудный путь.

Наверное, это и была сама вера, разбросанная веками и воспринятая другими людьми.

Но пока до этого времени, они просто шли по дороге, смотря вдаль и не видя ничего, окромя ясного ее света.

Так продолжалось много дней и ночей, пока они не дошли до указанного ранее места, где, обнаружив небольшой ночлег в виде хиленького, склонившегося в их сторону домика, решили заночевать несмотря на то, что до вечера еще было далеко.

Солнце как раз стояло над головой, и путники решили укрыться где-нибудь в тени.

Обойдя хиленькое жилище, они обнаружили удобное для этого место и расположились на отдых. Животное отпустили на свежую траву, а сами легли отдыхать. И приснился матери сон, о котором опосля она рассказала своему сыну.

И ему также приснился сон, только какой-то непонятный и очень даже странный.

Снилось Иисусу, что видит он себя на какой-то возвышенной местности и как будто привязанным к какому-то столбу. Из рук его течет кровь, а голова безжизненно свисает на грудь. Но, что за странное дело. Во сне он не чувствовал никакой боли, и ему казалось, что видит он сам себя как бы со стороны.

Где-то внизу, подле холма стоят какие-то люди. Их много, но они не идут кверху ему на помощь, а просто смотрят, как на какое-то дивное зрелище.

Иисус, проснувшись, не понял этого и хотел уже было рассказать своей матери, как вдруг, ему послышался внутри голос, звучащий гораздо мягче, чем прежде.

– Не бойся этого, сын мой, – обращался он к нему, – это твое будущее. Смерть твоя безнаказанная. Но за нее многие пойдут на благие дела опосля. Верен ли ты еще данному твоему слову?

– Верен, Отче, – отвечал Иисус.

– Верен ли ты после этого виденного люду тому, что внизу и не спешащему на помощь?

– Да, Отче, – твердо ответил юноша.

– Смотри, сын мой, дальше и запамятуй это вновь.

– Хорошо, Отче, – и Иисус закрыл глаза, уснув снова.

Снилось ему что-то, доселе не виданное и не понятное.

Как будто видит он себя в другом одеянии, вокруг него множество люду, и все они воспротягивают к нему руки и молят о своей пощаде.

«Кто они? – мысленно спрашивает он во сне Отца, и тот ему отвечает, – смотри дальше, потом поймешь».

Следом за этой картиной последовала другая.

Как будто видит он себя снова со стороны, а где-то внизу под ним лежат большие поселения и города. Как будто он летит по небу, а рядом еще кто-то такой же, как он. Только чувствует Иисус, что он сам с другой стороны.

«Кто это? – опять во сне спрашивает юноша Отца, и опять голос отвечает, – смотри дальше».

А дальше эта картина сменяется другой.

Стоят в огне и дыму под ним города и селения. Черные облака застилают все небо. Он летит между небом и землей и созерцает, как гибнут люди в неведомой лавине огня, как рушатся от какой-то силы их дома. Иисус пролетает ниже и видит обращенные к нему лица людей, онемевшие от ужаса и боли. Огромная вспышка яркого света не дает усмотреть ему дальше, и Христос просыпается снова.

– Что это? – тихо спрашивает он отца, стараясь не разбудить мать.

– Это твое будущее, сын мой, – отвечает голос, – за ним будущее всего люду на Земле.

– Но я не знаю того, что видел? – засомневался юноша.

– Да, – согласился голос, – но пройдет время, и ты все это узнаешь.

– Значит, я вернусь сюда? – спросил Иисус.

– Возможно, – не совсем точно ответил отец, – это будет зависеть от самих людей. Как они поступят с тем, что ты хочешь преподнести им сейчас.

– А, что будет с мамой? – неожиданно спросил юноша.

– Она будет рядом, – сразу ответил голос, – но про сон ты ей не говори. Пусть, она этого не знает. Так ей будет спокойнее в этом мире.

– Хорошо, Отче, я послушаюсь твоего совета. Но скажи мне еще одно. Сколько ждать мне до того возвращения?

Голос немного помолчал, но затем сказал:

– Не знаю точно, сын мой. Время и люди рассудят это сами. Но ты не волнуйся. Свое место между нами ты заслужишь.

– Спасибо, Отче, – поблагодарил Иисус, – а как мне тебя величать, коль если захочу мысленно обратиться к тебе?

– Зови меня просто Иосифом, – ответил голос.

– Так это был ты на Земле? – спросил удивленно юноша.

– Да, но об этом никто не должен знать, даже мать.

– Хорошо, Отец. Я сохраню эту тайну. Но почему раньше об этом не сказал?

– Пойми, сын мой, – отвечал голос, – если бы я сказал это, ты был бы менее внимателен и более расслаблен, а так ты прошел хорошую школу для того, чтобы создать веру в других.

– Да, правда, Отец, – согласился с грустью юноша, – но все же мне хотелось бы тебя еще раз увидеть.

– Увидимся еще, не волнуйся, – успокоил отец, – а теперь, вот что. Слушай меня хорошо. На ночлег здесь не оставайтесь. Идите по дороге, указанной ранее, обходя эту пустыню. Дойдете к морю, там встретите свое племя. Назад же воротитесь через пустыню, сохраняя время, а заодно, убеждая других, что ты и есть тот, кого они ищут давно. Ты меня понял?

– Да, Отче, понял.

– Тогда, слушай дальше. По дороге будет много больных и искалеченных. Прикоснись к ним своей божественной рукою, и они увидят свет средь мглы ночной.

– Хорошо, Отче, исполню.

– Думай о том, как будешь жить среди люда разного. Не позволяй им унижать себя и пользуйся, если надо силой, данной тебе для воспламенения их сердец.

– Слушаюсь, Отче, – продолжал отвечать Иисус.

– Пойми, истина в народе сгорает быстро. Не допусти этого сам. Вера в добро – это наибольшая истина, которая есть на Земле.

– Я понял, Отче, – ответил сын божий, – но ответь мне на вопрос.

– Какой же? – спросил голос.

– Я хочу знать, чье племя меня изгонит и подвергнет наказанию?

– Этого не могу пока сказать, – ответил тот же, – возможно, позже ты сам это поймешь.

– Извини, Отче, я не подумал об этом, – понял свою ошибку Иисус.

– Ничего, сын мой. Принимайся за дело и не бойся его сам. Это главное в достижении цели. Но и не уподобь себя какому лжецу или сумасбродному сидню. Это грех большой. Думай и причитай. Причитай и молись, но делай это умно и искренне, а также ото всего сердца. Поверь в судьбу свою и предназначение. Это и будет твоей помощью самому себе. Не бойся унести с собой тайну. Об этом я позабочусь. Вера твоя в тебе самом заключается. Обряд же – не самое главное. Люди этого не поймут пока, но ты не переживай. Пусть, начинают, как им этого хочется. Не перечь, но следи за искренностью и слово произношением. Скверного слова не допускай. Иди, сын мой, но вначале послушай мать свою.

– Хорошо, Отче, спасибо тебе за науку и правду. Когда еще тебя услышу?

– Я сам отзовусь, – ответил голос и мгновенно исчез.

И Иисус остался наедине со своими мыслями.

Мать еще отдыхала, а потому, юноша, было, поднявшись, снова лег и закрыл глаза, но уже не спал, а просто лежал, созерцая в себе какие-то невероятные картины проходящего солнечного света.

И показалось ему вновь, что видит он сам себя как бы со стороны и улыбается сам себе.

«Что ж, – думал Иисус, – раз суждено мне отдать веру людям, то так тому и быть, и прав отец мой, что послал меня на это, ибо кто еще способен пронести крест сей по Земле и не уповать на самого себя в лета».

Мария проснулась и посмотрела вокруг себя. Сын лежал рядом, коза паслась неподалеку, и она облегченно вздохнула.

«Как хорошо, – думала она, – что они вместе».

Это вселяло в нее надежду на будущее и делало ее жизнь более осмысленной и понятной, нежели до рождения мальчика.

Она еще не знала, что скажет ей сын, но почему-то ей казалось, что они пойдут дальше по этой запыленной дороге и будут искать их племя. Да и сон говорил об этом.

Иисус открыл глаза и увидел, что мать уже не спит.

– Как отдохнулось, мама, – спросил он, любяще смотря ей в глаза.

– Спасибо, сынок, хорошо, – отвечала она, – снился сон какой-то, немного не понятный.

– А о чем он? – спросил юноша.

– Как будто идем с тобой по пустыне, а позади нас люди, мое племя, и вода у нас на исходе, а мы все идем и идем, -начала рассказывать сон Мария.

– А дальше? – полюбопытствовал сын.

– Потом, вроде мы с тобой куда-то ходили, и у кого-то что-то спрашивали. А уже в конце я видела каких-то беспомощных людей, тянущих к свету руки и желающих нам потом добра.

– Это хороший сон, мама, – сказал Иисус, поднимая руки к небу, – он нам поможет устоять в любой беде. Но не будем терять время. Отец сказал, надо идти дальше.

– Ты слышал его во сне? – спросила мать.

– Да, мама, – ответил юноша, – и так тоже.

– Ну, тогда пошли, – согласилась Мария, и спустя короткое время сбора они двинулись в путь.

Странники пошли по той же дороге, обвивающей желто-белую осыпь пустыни и пролегающей изредка между небольшими деревьями и кустами.

Животное следовало за ними, словно на привязи, хотя на этот раз мать не делала этого.

Она хотела, чтобы коза ушла. Все же жалко было ее оставлять, но еще жальче было вести ее за собой.

Но животное этот жест доброй воли поняло по-своему. И, шагая почти рядом, то и дело жалобно заглядывало в глаза, словно хотело что-то сказать от себя.

Мария погладила ее по шее, отчего коза весело подала свой голос, и даже немного потерлась о ее бок.

Так они и шли дальше: мать за сыном, а животное сбоку, чуть-чуть касаясь ее самой и не отходя ни на шаг в сторону.

И было в этом движении, воистину, что-то завороженное. Его нельзя было назвать какой-то безысходностью времени. Нет. Это была просто добрая воля, исходящая изнутри их самих и опоясывающая вокруг всю природу.

Деревья при встрече торжественно кланялись, протягивая ветки с фруктами в их сторону.

Кусты поднимались немного выше, доставляя съестной плод в саму руку иноходца, и даже трава становилась чуточку выше и сочнее, когда животное хотело на ходу прикоснуться к ней.

Где-то впереди заходило солнце, и огромный диск потихоньку опускался за горизонт, оставляя после себя большое количество красно-белого света.

Путники шли дальше, без устали всматриваясь вдаль и не останавливаясь ни на минуту.

Где-то впереди на небе вспыхнула яркая звезда, вслед уходящему за горизонт солнцу, и мгновенно разлетелась в стороны, осветляя еще больше их путь и оставляя на небе изображение креста.

– Это знамение, – сказал Иисус, обращаясь к матери, – и оно укажет нам путь дальше, даже в ночи.

И шли они далее по той же дороге, а по времени уже давно стояла ночь. Знамение охватило полнеба и ярко горело, тем   самым создавая свет в дополнение взошедшей луне.

Воистину, это был крестный ход, освещающий и ниспосланный сверху богами, но осуществленный людьми в их подобии божественного сотворения мира.

Еще долго горела разошедшаяся в стороны звезда, и еще долго шли наши странники.

Их путь, восходящий кверху, начинался уже с этого, раннего для них утра.

И на этом заканчивался   путь становления молодого Христа.

Наступала пора чудес. Во истину свою, творящихся во благо всему людскому миру.

Примечание автора

И здесь, и в другом также, чем-то похожем или нет, повествуется лишь одно.

Поиск причин, восстанавливающих истину.

Зачем, почему и кому это надо? – спросите Вы сами.

Неужто, не знамо что-то еще о Христе или не так представлено в глазах людских в день сегодняшний и в день особого торжества нового его прихода?

И как бы по-житейски просто это не звучало, но все именно так и есть.

И правда та о его жизни искажена до смерти. Что значит, просто неправдоподобно описана или составлена сама летопись его прижизненного участия. Многое принято и воспринято совсем неправильно и в силу ума только того, что когда-то существовал на Земле.

Многое же добавлено уже потом, а еще и хуже всего, просто искажено или извращено смыслом.

И след всего того земного извращения виден с самих небес, а пагубные свойства его выливаются уже сейчас всем на головы.

Но не было бы в том беды какой большей, коли б все так и оставалось на своих местах, и больше к делу тому никто не присматривался.

Но не так обстоит все реально. И уже сейчас, даже в наше время все же кое-что предусмотрительно добавляется то тут, то там или заносится на чистые листы такой же бумаги, так же предусмотрительно оставленной еще более ранними последователями всех тех грехов. Оттого подделки чтятся за правду и на ту же веру людскую принимаются.

Кто знает – сколько их там еще осталось тех самых листов и к чему может привести дополнительное изменение всех тех событий, не исключая всех последующих за ними правил, что также приводят к разлому человеческой души, ибо не воспринимаются ею как надо, ибо все то противоречит самой природе ее же создания.

Надо учесть здесь самое главное.

Вера – то есть не только часть истинно духовного выражения, а еще и чистейшее материальное приложение, что говорит о качестве самой души, испытующей всю ту веру в себе так же истинно, как и она сама.

Всему тому есть основательные научные доказательства, и само человечество уже стоит на пороге нового открытия в той самой области. И осталось для того совсем немного.

Но подождем все же  иных событий времени и, даст Бог, вера вся та же в нас самих и появится или выразится с новой силой, окупая по-новому все грехи те земные и окуная души людские в глубокие озера самой природно исполненной истины.

Пока же знакомьтесь далее с той порой давно ушедшего времени и попытайтесь понять действительно разницу между слащаво насыщенным и реально осуществленном…

Глава 4. Чудеса

Еще долго шли путники по давно не хоженой дороге, и только тогда, когда погасла звезда и на небе осталась одна луна, они остановились на отдых, подобрав для этого более-менее подходящее место.

Заночевав в неглубоком овраге, наутро с восходом солнца, они двинулись дальше в путь. По дороге природа немного преображала свой вид, и, если слева оставалась пустыня, то справа – деревья приобретали более увесистые формы, кусты становились больше, их численность росла, а трава еще ярче блистала зеленью.

Где-то впереди показалось какое-то селение. Жалкие древние лачуги едва скрывали тех, кто там жил от солнечного света и наступающего порой дождя. Но, наверное, люди привыкли к этому и не жаловались на свою избитую горечью судьбу.

Их вид и одеяния были несколько ветхими, что Христу даже показалось, что это не люди, а какие-то высохшие фигуры в обычном тряпье.

– Что стало здесь, – спросил он, подойдя ближе к небольшой группе людей.

– Мор, сынок, – ответил какой-то старец с палкой в руке, – много люду погибло. Остались искалеченные, да вот мы, старики. Дети тоже не выжили. Только одна девочка очень больная пока еще дышит.

– Где же она? – спросил Иисус.

– Там, – указал рукой старец, – но, кто вы будете и зачем она вам?

– Мы путники, – ответил Христос, – и путь держим к морю. Там наше племя.

– А знаю, знаю, – покивал головой старик, – давно это было. Помню это. Большое племя. Много люду, – вспоминал человек и качал головой снова, – но и их беда коснулась. Слышал я от таких же, как вы, что и у них мор прошел. Не знаю дальше, выжили ли они в этом.

– А что за мор такой? – уточнил Иисус.

– Люди слепнут и гибнут, покрываясь какими-то пятнами, растущими во дни, – пояснил старик, – страшно глядеть. Мы их потом хороним отдельно, чтобы самим не заболеть.

– Проведи меня к ней, старик, – попросил Иисус, – я хочу посмотреть на нее.

– Как знаешь, – сказал тот, – только смотри, – предупредил он, – болезнь страшная и уже много от нее погибло.

Развернувшись, они пошли вглубь селения.

Мать последовала за ними чуть позади. Все же она немного боялась и за сына, и за себя.

Если болезнь так косит людей, то это страшно любому, не знающему, как с ней совладать.

Они подошли к одной разбитой хижине, где внутри под небольшим покрывалом лежала худенькая девочка, дрожавшая вся от холода, хотя было уже довольно тепло.

Иисус подошел к ней и посмотрел прямо в глаза.

Вмиг что-то блеснуло из его глаз и перенеслось внутрь больной девочки. Она сразу немного ожила и перестала трястись, так и не отрывая своего взгляда от него самого.

– Встань, – приказал Иисус, – и отбрось покрывало в сторону.

Девочка поднялась и, на ощупь, найдя покрывало, бросила его в сторону. Жалкие одежды уже почти истлели на ней и мало прикрывали ее тело.

– Сбрось с себя все, – приказал Иисус, – а вы, – обратился он к людям, – принесите сюда чистой воды.

Девочка повиновалась и осталась совсем нагая. Ей было лет двенадцать, но худоба снизила этот возраст еще немного, и оставалось совсем непонятно, как она еще до сих пор жива.

Тело покрывали какие-то язвы, из которых что-то сочилось, и только часть тела была свободной от этого.

– Присядь, – сказал Иисус, – и омочись, а после смажь свои раны этим.

Девочка так и сделала. Спустя немного времени принесли воду, но Иисус не стал торопиться с этим.

– Отойдите все чуть дальше, – сказал он, – и надо сжечь ее одежду и покрывало. Возьмите палкой и бросьте все в костер.

Никто не решался этого сделать, и тогда наперед выступил старик, их повстречавший.

– Я сделаю это, – сказал он, качая головой в стороны, – я уже стар и почти немощь. Можно и умереть.

– Не бойтесь, – сказал Иисус, – здесь нет ничего страшного. Огонь сожжет все.

Пока старик собирал ветхие части одежд, Иисус подошел ближе к девочке и, усадив ее словом на пол, сам расположился напротив.

Он долго смотрел в ее открытые глаза, и даже со стороны было видно, как они наполняются жизнью.

Так продолжалось достаточно долго, и люди уже устали ждать какого-либо результата, но Иисус упорно продолжал делать то же самое, лишь иногда переводя взгляд в сторону и медленно закрывая глаза для небольшого отдыха.

Послышались недовольные голоса. Кто-то говорил о том, что он мучит девочку напрасно.

Боги сами знают, что им нужно от них. И лучше оставить ее в покое.

Христос не слушал это. Он понимал, что их неверие в свою исцелимость и губит, а потому, упорно продолжал смотреть дальше.

Наконец, он встал и, немного походив, чтобы размять ноги, приказал поднести воду и омыть девочку сверху.

И снова никто не захотел этого делать.

Лишь старик, в очередной раз набравшись смелости, предложил свою помощь.

Спустя минуту девочку окатили водой с головы до ног. Ниспадая, вода образовывала какие-то радужные пятна, которые быстро исчезали на солнце.

– Хорошо, – сказал Иисус, – теперь, девочка, возьми омочись снова и помажь свои раны.

И опять послышалось какое-то недовольство позади него, но Христос не уходил от своего.

Девочка исполнила его указание, и Иисус опять усадил ее на пол, продолжая смотреть ей в глаза.

Мария тревожно наблюдала за сыном, и ей становилось немного страшно. Она боялась за него.

Люди, стоявшие позади, были способны на все. Но все же, она молчала и претерпевала их укоризненные взгляды и тщедушный ропот в сторону сына.

Шло время, люди недовольно переговаривались, а Иисус все сидел и сидел напротив девочки, которая так же, как и он, смотрела на него.

Солнце уже поднялось высоко и даже сюда в эту жалкую хижину заглянули его лучи, освещая внутреннюю темноту и убирая немного сырость.

Иисус, в очередной раз оторвавшись, сказал снова помыть девочку. И старик исполнил его указание.

После этого Христос вывел больную наружу и подверг открытому солнечному теплу. Спустя время, он опять завел ее внутрь и усадил на пол, где, как и прежде, продолжал смотреть ей в глаза.

Прошло еще время, и солнце немного село. Люди снова недовольно зашумели, но тот же старший успокоил их, сказав, что иноходец знает секрет болезни.

Люди еще пошептались, а потом потихоньку начали расходиться, в то время как Иисус продолжал исцеление больной.

Когда солнце почти село, он снова вывел девочку наружу и уже здесь сказал, чтобы она омочилась и помазала свои раны рукой. Та подчинилась его воле и сделала то, что сказал Христос.

И о, чудо!!!  В вечернем сиянии солнца раны начали немного заживляться.

Жидкость, сочащаяся из них, исчезла, и они обрели суховатость. Иисус видел это, но ничего не сказал больной, а опять завел внутрь и усадил на пол.

Начинало темнеть. Девочку покормили, затем напоили теплым молоком и уложили на чистую постель. Она уснула.

Всю ночь Иисус находился в ее хижине, без устали всматриваясь в лицо девочки и только иногда отдыхая возле стены.

Наутро, вместе с первыми лучами солнца, он вышел на улицу и вывел девочку. Раны стали еще меньше. Наверное, это чувствовала даже она, так как сказала:

– Мне сегодня лучше. Спасибо тебе, мой хранитель.

Иисус, подойдя ближе, направил в ее сторону руки и произнес:

– Верь мне и исповедуйся вслед за мной.

– Верю и исповедуюсь, – говорила девочка.

– Имя мое.., – начал Иисус исповедальную молитву, а больная за ним повторяла.

К этому времени начали подходить и люди, вслушиваясь в их разговор и наблюдая за движениями.

Вскоре их стало больше, и они плотным кольцом окружили Иисуса и девочку.

Исповедь закончилась, и Христос, став на колени, протянул руки к небу и заговорил:

– Стань, как и я, и говори то же.

Девочка подчинилась, и они вдвоем протянули руки к небу.

– Отче наш великий., – опять начал Иисус другую молитву, а больная за ним повторяла.

– Иже еси на небеси.., – продолжал он, глубоко осознавая свою веру в торжество добра и любви к благому.

То же повторяла и девочка.

– Дай нам выздоровление и освободи от скверны веков. Дай, усмотреть на тебя, Отче наш великий, – и вместе с этими словами Иисус направил одну руку прямо девочке в глаза.

Вмиг возникла какая-то желто-белая полоса, исходящая из тонких пальцев рук и упивающаяся в лицо больной.

Кто-то даже отступил в сторону, завидев все это. Девочка повторила сказанное и почти закричала:

– Я вижу свет, нет больше тьмы. О, Господи наш великий, – и она со всей своей юной силой потянулась к небу.

Руки ее задрожали, лицо побледнело, но затем сразу же налилось розовой краской, и исцеленная закричала:

– Господь наш, дай нам веру в тебя, ибо только ты способен отворить нам очи и разбить мглу тайной ночи, – и, повернувшись к людям, девочка продолжила, – люди, я вижу вас, люди. Дай вам Бог того же. Но поклонитесь ему все, – и она упала лицом вниз прямо на землю, почти утопая в пыли.

Люди не понимали, но все же радовались.

«Значит, есть бог на небе, – думали они, – если больная осталась жива и прозрела».

Иисус поднял девочку с земли и увел ее в дом, где в очередной раз приказал омочиться и смазать свои раны. Уверовав в эту силу и будучи уже зрячей, девочка вначале припала губами к его рукам.

– Спасибо тебе, спасибо, мой хранитель. Как величать тебя мне?

– Не мне спасибо, а богу, Отцу моему поклонись, но не сейчас, а сделай то, что я тебе сказал. А опосля, я с тобой поговорю. После этого ступай на солнце, и раны будут быстрее исчезать. Руками их не трогай. Так они быстрее сойдут. Я же пойду, помолюсь Отцу нашему за твое спасение, а потом поговорю с людом вашим о делах праздных.

Иисус вышел, а девочка, исполнив его волю, принялась усердно молиться за спасение ее души, отдавая дань благодарности богу, Отцу небесному хранителя.

Христос подошел к матери и увел ее в сторону.

– Мама, нам надо идти дальше, – сказал он, – по дороге еще много таких. Мы должны им помочь.

– Знаю, сынок, – согласилась Мария, – когда выйдем?

– Я скажу, – ответил сын, – а сейчас я хочу поговорить с людьми.

– Хорошо, сынок, поговори, – отвечала мать, уходя в тень деревьев и уводя за собой животное.

Иисус, вначале помолившись Отцу своему и очистившись ото всего мысленно, подошел к людям и сказал:

– Люди, это великое чудо послано нам с небес Отцом нашим небесным. Помолимся ему вместе, и он сохранит нас в этой беде. Поверим ему, Отцу нашему, и он воссоздаст благое и животворящее среди сердец наших. Воспримем веру эту и глубоко восполним.

– А как это? – обратился кто-то из людей.

– Я покажу вам, люди. Садитесь, как я, и делайте, что я, и вера придет к вам, и будете созерцать ее в сердцах ваших, и нечисть всякая уходить будет. Да, будет молящийся спасенным и исцеленным, богом единым защищенный и правду творящий.

Люди постепенно начали делать то же, что и Иисус, но пока в их сердцах не зажигалась искра истинности, пока это была только первая молитва, уповающая на слабость их тел и длинноту их влекущего делом дня.

Но все же, они подчинились его воле, ибо понимали, что исцеление пришло вместе с этим.

Теперь, девочка останется жить, а значит, продолжит их род, и племя не упадет вовсе среди земель.

Иисус продолжал показывать, как исполнять веру, люди повторяли, а мать смотрела со стороны и тоже в душе молилась.

Наступил день, когда она окончательно поняла, что сын ее надлежит только богу, ему одному и всем людям разом.

Слезы пробивались из ее глаз, но она их не стыдилась. Это были счастливые слезы, ибо она понимала, что сын – это великое чудо, сотворенное богом для блага на их земле.

И Мария радовалась этому в мысли своей, и уже становилась на колени там, в тени деревьев и простирала руки к небу, к тому единому богу, к которому обращался ее сын.

К тому великому чуду, которое она могла узреть, будучи в здравом уме и не больною глазом.

Так закреплялась и обосновывалась вера среди людей. И первое, сотворенное Иисусом чудо, всегда останется, как память и назидание другим о силе божественного покрова и силе единения людского в общей беде.

Люди молились и видели, что молится с ними же тот, кто и преподносит это в нужде их злободневного дня или в тяготе долгожданной ночи для отдыха бренного тела.

К нему со всех сторон подходили люди, все в черном одеянии, и под покровом надвигающейся ночи снимали тело и опускали на землю.

Кто-то подстелил под него большой отрез холщевой ткани, и на нем тело было вынесено подальше от этого места. Его пронесли по той же узкой тропинке вверх и возложили на тот же камень, окровавленный им еще ранее.

После этого люди принялись носить большие камни и окружать ими мученика, образуя таким образом нечто вроде пещеры, сделанной людскими руками.

Спустя час работа была завершена, и возле входа собрались все участники этого.

Они молча склонили головы в поклоне, а затем стали на колени и произнесли молитву. Затем, поднявшись, так же тихо удалились от этого места.

Взошла луна и осветила лучше всю местность.

Темные фигуры уходили в сторону, лишь иногда останавливаясь, оборачиваясь и кланяясь месту.

На небольшую часть, занимаемую самим плато, вышел человек, до этого издали наблюдавший за происходящим.

Он также стал на колени и, почтительно склонив голову, произнес молитву. Затем встал и тихо сказал, обращаясь к телу Христа.

– Я знаю, тебя нет уже больше на этой земле, агнец божий. И уходил ты не так, как подобало бы тебе. Но выслушай меня в последний раз. За тебя ратовал бы я, если бы не скованы были мои руки очерненной властью. Я верю в тебя и бога нашего единого и хотел бы больше постичь в вере этой. Но ты умер, так и не научив меня до самого конца этому. К кому же я теперь пойду, – и человек заплакал.

Постояв еще немного, он отошел и, взявшись за большой камень, подкатил его к входу в пещеру, при этом так же тихо произнеся:

– Это дань тебе моя последняя. Видел, что мог, но не сотворил этого. И потому, верю я тебе и Отцу твоему также. Отдыхай, агнец, и да, воцарится имя твое в устах наших. Ты не желал зла и творил добро.

Прислонив камень ко входу и еще раз поклонившись, человек удалился, а вскоре где-то внизу послышался небольшой шум, а затем дробный шаг лошади, уносящей на себе всадника.

Прошло еще немного времени и к тому же месту подошли двое.

Один из них сказал другому:

– Я побуду здесь немного, а ты посторожи снаружи.

– Хорошо, – ответил второй и занял место на узкой тропинке. Первый вошел в пещеру и, осмотрев в свете луны тело, произнес:

– Нелегко же тебе пришлось. Знаю это. Но все же, ты поборол их своею силою. А потому, понесу я тебя на руках к месту новому твоему, а назавтра укажу об том людям.

Он взял тело Иисуса и вынес из пещеры. Затем, положив на что-то и на землю, прикрыл вход камнем.

– Поехали, – тихо сказал он, подзывая к себе второго, стоявшего на страже.

Тот кивнул головой, и спустя минуту они вместе с телом удалились. Их уход снова покрыла густая темная ночь и заслоненная чем-то луна.

Так закончился этот день, печально торжествующий о вере человека в то, что ему казалось на тот момент самым главным в людской жизни на земле, а также о вере в самого себя и силу своего внутреннего величия.

Никого не оказалось рядом, чтобы помочь ему, хотя рядом стояли люди.

Никто не сказал и слова супротив этого, хотя рядом были не немые.

Никто не отказался от этого, хотя знали, что это неверно и несправедливо.

Так были ли они, эти люди, или, может, их и не было вовсе там рядом?

Такой вот вопрос, совсем простой и очень сложный, даже в настоящем людском понимании.

Все же, кажется, были, только противостоять не могли силе власти того закона, утвержденного ими же и подтвержденного на своей собственной крови, и не могли уберечь его от этого от своей малой духовной силы, обозначаемой просто совестью пред самим собою и перед всеми.

Но на этом история эта не заканчивается, а только набирает свой оборот, ибо надо все же узнать всем, как получилось так, что люди сами себя обрекли на изгнание и как опорочили сами себя, создав после славу жестокого и умонепостижимого предательства.

Надо узнать и о том, что кроется за всем этим, а также подумать немного – почему все случилось именно так, а не по-другому.

И о том наша следующая глава, повествующая обо всем и дающая жизнь новому во времени истории самого Христа, ниспосланного действительно сверху и обагренного своей собственной кровью, как достижение участи высшей человеческой мысли в существующей апосторали времени.

«И имя его не увянет, и подвиг его не забыт будет», – так гласит библия, и так гласит весь мир, знающий о нем и возжелавший принять его, как единого творца их мысли-завета.

Глава 5. Последнее слово

Наступило утро. Солнце уже ярко освещало землю, когда к месту распятия приблизилась группа людей.

Не обнаружив тела на месте, люди удивленно переговаривались между собой, жестикулируя при этом руками.

Когда вдруг один из них, заметив большую гору сложенных камней, указал в ту сторону рукой и сказал:

– Наверное, его положили туда, чтобы никто не видел тела, – и вся группа устремилась вверх по узкой дорожке.

Подойдя к самой пещере, люди отодвинули камень, прислоненный к ее входу, и один из них вошел внутрь.

– Здесь нет никого, – удивленно воскликнул он, осматривая место подле большого камня, – но здесь было оно. Все в крови вокруг.

Люди поочередно заходили внутрь и убеждались в этом же. Удивление росло, а вместе с этим возбуждались и голоса.

– Кто жe построил это за ночь? – говорили одни.

– И куда делось тело? – спрашивали другие.

– Я знаю, я знаю, – вдруг закричал кто-то из их группы. К нему обернулись все лица присутствующих.

– Я знаю, – скромно повествовала фигура в темном одеянии, – его забрали на небо. Помните, он говорил нам об этом.

– Но как? – удивлялись люди.

– Он вознесся, – сказала та же фигура, снимая свой капюшон с головы и обнажая свои волосы наружу.

– Мария? – удивились многие. – Тебя же изгнали с племени. Что ты здесь делаешь? И откуда это знаешь? —спрашивали люди.

– Знаю, знаю, – опять повторяла женщина, – мне так, кажется, и я верю в это. А еще, я слышу что-то такое., – и она вся вдруг напряглась, а лицо немного покраснело.

– Что слышишь? – обеспокоились люди, не понимая, о чем она говорит.

– Я слышу голос его откуда-то издали, – еле выдавила из себя обрадовавшаяся этому женщина.

– И что? – спрашивали люди, обступая ее кругом.

– Он говорит…, он говорит, что…, чтобы мы шли назад, а затем поднялись на противоположную сторону гор. Там он снизойдет до нас и скажет что-то.

– Что, что скажет? – спрашивали в тревоге люди.

– Не знаю, он не говорит этого, – отозвалась Мария, – он говорит, чтобы мы все шли к тому месту.

– Куда же? – спросили люди.

– Я поведу вас, – то ли сама решила, то ли передала то, что ей сказали, но так ответила всем женщина, поворачиваясь обратно и уходя по тропе вниз.

– Так веди же, веди, – забеспокоились люди, – хотим узреть его самолично, – и все бросились за Марией в дорогу.

Так они шли и шли, и уже солнце довольно высоко поднялось над ними, пока вдруг Мария не остановилась и села.

– Что с тобой? – обеспокоились люди, – не можешь больше идти?

– Нет, – помотала головой и ответила им женщина, – мы пришли. Теперь ждите, пока солнце встанет над нашими головами.

Все подняли взор вверх и посмотрели на небесное светило. Оставалось совсем немного.

– Отдохните, – ровным и спокойным голосом сказала Мария, и люди ей подчинились, располагаясь прямо на земле подле нее самой.

Прошло некоторое время. Стояла тишина, и только где-то пели одиноко птицы, да еще маленькие зверьки насвистывали свой мотив.

Вдруг, пение и свист прекратились. Мария словно ожила.

– Встаньте, люди, – сказала она тем же голосом, и даже немного ударяя на этом, сама также поднялась.

Люди подчинились ей, и все встали.

– Протянем руки к небу и станем все на колени, – продолжала речь свою женщина.

Все так и поступали.

Теперь, слушайте меня и повторяйте.

– Слушаем и повторяем, – ответили ей люди, так как были уже обучены этому самим их спасителем.

– Иисус наш, живой и невредимый, – начала говорить Мария, а люди за ней вторили.

– Снизойди к нам с небес и покажи лик свой святой, -продолжала она говорить, а люди повторяли эти слова.

Она говорила дальше и дальше, пока солнце не стало ровно над их головами, и тут пред всеми впереди на небе возник лик Иисуса, а затем и тело его в своем целом состоянии.

– Христос не умер, он жив остался и вознесся на небеса, -сказала в тот момент Мария, указывая рукой на лик святой, почти в упор, смотрящий на всех их с небес.

– Христос воскрес, воистину воскрес, – продолжала женщина, не отводя взгляда от лика Христа, явившегося всем им на небесах божьих.

– Слушайте, что вам скажу я, – неожиданно для всех прозвучал голос Иисуса, и люди упали головами вниз, – Поднимите головы и слушайте, – снова раздался тот же голос, а люди ему подчинились

– Я есмь Бог и воцаряюсь на небе в глазах ваших ясных. Видите ли вы меня все?

– Видим, видим, – повторяли хором люди, глядя неотрывно в святое очертание образа Иисуса.

– Тогда, слушайте и внемлите, что вам скажу я в день своего вознесения на небеса. Скажу вот что. Дарю жизни вам всем и царствие на небесах, если от слова своего не отступите и разнесете повсюду по земле то, что сейчас узрели и услышали в гласе моем неземном. Если донесете до всех племен об этом и укажите на то, что я есть для них всех бог единый в едином облике Отца своего и святого духа. Скажете также, что токмо я есмь бог на земле и на море, и в небесах также, и рядом с отцом своим теперь состою я и обладаю силой тройною. Оповестите об этом люд весь и учеников моих. Сделайте это, и я вечно проложу вам дорогу в памяти людской и почитании, яко святых каких.

– Сделаем, – уверенно отвечали люди и склоняли головы вниз.

– Смотрите на меня и запоминайте, – гласил голос Иисуса с небес, – и детям, и внукам своим передайте об этом. Пусть и они помнят лик сей, из самих небес взятый. Время мое подошло и скажу бегло. Возрадуйтесь моему спасению и воцарите праздник святой воскрешения из мертвых в вечное житие на небесах. Об этом также поведайте всем. Передайте мое благословление на труд мирской и жизнь вашу. На сиим прощаюсь с вами и ухожу.

Лик и образ весь начал постепенно угасать и вскоре исчез с небес вовсе.

Люди стали усердно молиться о его возвращении, но тот же голос сказал:

– Не молитесь об этом. Еще рано. Делайте то, что сказал я и на этом прощайте.

Голос исчез, а люди ему подчинились.

Тогда сказала Мария, прозванная Магдалиной за глас святой, ей явившийся впервые:

– Люди, запомним день этот и воскресим в памяти его в любое время. Возьмем слова эти за веру нашу и обретем в них оный смысл всех деяний наших. Христос – спаситель наш, воскрес!

– Воистину воскрес и явился пред наши очи, – отвечали ей хором люди.

– Это и будет поминанием о дне этом и не забудется во веки веков, – сказала Мария и пошла в сторону селения.

– Куда ты? – заволновались люди. – Тебе же нельзя туда. Ты ведь изгнана.

– Да, – отвечала Мария, – была изгнана. Но теперь, лик, явившийся всем нам, освятил и очистил меня полностью, и я пойду оглашать волю его, несмотря ни на что.

– Что ж, и мы также пойдем, и исполним волю его, -поддержали люди и бросились за ней следом.

Возвратившись в селение, когда солнце уже клонилось к закату, они вместе рассказали о виденном и услышанном. И люди все поверили им, ибо верили в самого Иисуса еще при жизни его, и еще больше поверили, когда уже на следующий день, примерно в то же время, сюда прибыли воины и произвели обыск, дабы узреть и найти тело Христа.

И тогда, люди поняли свою прежнюю ошибку и бросились, было, на воинов, кто, с чем мог. Но Мария остановила их, сказав при этом:

– Люди, вернитесь и сложите свое оружие, ибо бог наш Иисус, и Отец его, вместе духом святым окруженные, учили нас вере и делу святому. Пусть, исполнят они долг свой по службе, а мы свой по вере нашей. Помолимся, братья и сестры, и да, услышит нас сам бог, ибо тело его уже на небесах процветает, и нам нечего за него бояться.

Люди послушались ее и стали молиться.

Воины же, порыскав вокруг, но так ничего и не найдя, удалились из селения.

– Видите, – сказала Мария, поднявшись с колен, – они ушли и не причинили нам боль, окромя небольшой разрухи домов наших. Но, слава богу нашему, не пролилась чья-то безвинная кровь. Слава Христу – спасителю нашему, и слава Отцу его, богу вселенскому.

– Слава, – воскликнули люди и поклонились при этом, после чего снова помолились и разошлись по домам.

Весть об исчезновении тела дошла до Пилата и Эрмюнталя.

Его воины привезли ее в город на следующий день.

– Вы всё обыскали? – спрашивал сурово он старшего из них.

– Да, всё, – ответил ему тот, слегка преклоняя свою голову.

– И что, нигде нет?

– Нет, – ответил тот же.

– Хорошо, иди, – отпустил Эрмюнталь воина и, обратившись к Пилату, сказал, – что думаешь произвести по этому поводу?

– Ничего, – спокойно ответил Понтий.

– Как? – вскричал исполнитель, – ты допустишь, чтобы это сумасбродное стадо над нами издевалось, пряча где-то тело среди камней или закопав куда-то?

– Они не издеваются, – отвечал Пилат, – я верю им. Тела там нет.

От удивления у Эрмюнталя глаза расширились, и приоткрылся рот.

– Почему ты веришь этому? – наконец, отозвался он после небольшой паузы.

– Верю потому, что сам узрел лик его сегодня поутру, возносящийся на небо.

– Как? – удивился Эрмюнталь. – Как это было?

– Не знаю, – ответил Понтий, – возник облик его предо мной, а затем исчез. Я еще и подумал тогда об этом.

– Не-е-ет, нет! – закричал гневно исполнитель. – Я не верю всему этому. Он человек, простолюдин. Он не мог испариться отсюда. Значит, его укрывает кто-то. Где его ученики? Я доберусь до них и выжму все соки. Я выжму соки и из людей, окружавших его в последнее время.

– Они не виновны, – сказал Пилат, отходя немного в сторону и оборачиваясь к немy, – a ученики его тебе ничего не расскажут.

– Скажут, скажут, – так же зло говорил Эрмюнталь, – я добьюсь их признания и доложу обо всем в Рим.

– О чем? – спросил Пилат, глядя ему в глаза. – О своих зверствах и распятии ни в чем не повинного человека? Ты об этом хочешь рассказать? Да?

Эрмюнталь, ничего не ответив, вышел из комнаты и куда-то быстро зашагал.

Вскоре послышался и спешный топот его подчиненных, а затем фырканье лошадей и скорый их шаг.

Отряд уходил снова на поиски тела спасителя. И возглавлял его сам Эрмюнталь, гордо восседающий впереди на своей лошади и гневно осматривающий все вокруг.

Этому человеку, если вообще его можно было так назвать, казалось, не было дела ни до кого и ни до чего. То же касалось и его спутников.

Они разгромили на ходу, проезжая мимо, небольшой базар, а затем врезались в какую-то большую группу людей, собравшихся по какому-то случаю возле одного из домов.

Разогнав их, отряд поспешил дальше и совсем скоро покинул город.

Лошади несли всадников, не умолило стегающих их самих, вперед к намеченной цели – в селение к тем самым людям, которые первыми узрели Христа и первыми же увидели его собственную смерть.

Ближе к вечеру они были на месте.

Солнце еще не сильно клонилось к закату, но до наступления сумерек было нe так уж и много.

Воины согнали всех жителей на площадь, где исполнитель произнес свою речь.

– Люди. Я знаю, вы виновны во многом. Это вы дали приют тому злодею, распятому мною три дня назад, и вы же его укрываете сейчас, точнее, где-то прячете его тело. Я приказываю вам незамедлительно указать, где оно или вас подвергну жестокому наказанию. Кто укажет мне то место или принесет само тело, то получит награду – тридцать серебряников. Я ожидаю до заката солнца.

После произнесенных слов, Эрмюнталь пошел к одной из хижин, где его воины уже оборудовали место под ночлег.

Жители же остались стоять на площади, тревожно переговариваясь между собой и не зная, что им предпринять.

Наперед вышла Мария, исцеленная Христом от блудства всякого, и сказала:

– Люди. Братья и сестры. Не посрамим сами себя и выстоим в борьбе этой. Нам некого выдавать или кого-то предавать. Иисус, бог наш и спаситель, вознесся на небо, и тела его нигде нет. Помолимся господу нашему и Отцу его, и преклоним колени пред святым духом, им осязаемом. Честь и хвала господу нашему за его доброту и чистосердечие. Многие века ему жизни. Аминь.

Люди стали на колени и начали молиться. Молитва возносилась в небо и заполняла собой пространство.

Эрмюнталь спросил у воина, его охранявшего:

– Что они там делают? Отчего шум такой?

– Молятся, – отвечал ему тот.

– Как это? – удивился исполнитель. – Я ведь приказал другое? А откуда ты знаешь о том? —спросил начальник. – Ты что, тоже веруешь в это?

– Нет, не верую, – быстро ответил испугавшийся воин, – но я слышал об этом.

– От кого же? – хитро прищурил глаз исполнитель.

– Так, от других, – нехотя произнес воин.

– Ты что-то скрываешь? – грозно сказал ему Эрмюнталь. – А ну говори, кто распространялся об этом?

– Я не знаю, не знаю, – испугался еще более прежнего воин, – мой друг говорил так.

– Кто он, твой друг, и где он? – строго спросил повелитель, – позови его сюда и скорее.

– Сейчас, сейчас, – ответил тот и выскочил из хижины.

Вскоре туда же вошел другой воин и поприветствовал своего начальника.

– Ты знаешь о вере новой? – строго спросил Эрмюнталь. – Что точно ты знаешь?

– Многого я не знаю, – честно признался тот, – но так, кое-что мне рассказывали.

– Кто рассказывал?

– Один мой давний знакомый.

– Кто он? – продолжал настаивать исполнитель.

– Он служит у Пилата, – ответил воин.

– А-а, – протянул Эрмюнталь, размышляя про себя, – значит, Пилат также замешан в этом. Так, так, так…, – и он постучал пальцем себя по лбу.

– Нет, нет, я не говорил этого, – испугался сам своих слов воин, это не господин, а воин.

– Кто же этот воин? Имя его какое? —строго спросил Эрмюнталь.

– Вартакс, – ответил подчиненный, – он служит у Пилата в охране.

– Хорошо, я поговорю с ним по приезду, – удовлетворился этими ответами начальник, – а теперь, иди и молчи. Понял?

– Да, – ответил воин и удалился.

– Это хорошо, – тихо сказал и потер руки Эрмюнталь, – значит, я смогу убедить императора в своей правоте. Что ж, Понтий, посмотрим, кто из нас проворнее. Ну ладно, об этом позже. Надо тело сейчас найти, – и он позвал своего охранника.

– Что там происходит? – спросил исполнитель. – Они до сих пор молятся?

– Нет. Уже стоят и о чем-то беседуют.

– Так иди и послушай, о чем, – распорядился римлянин и прилег на свою постель.

Спустя минуту воин возвратился и доложил:

– Они беседуют о том же, что и раньше.

– О чем? – почти сорвался на крик Эрмюнталь.

– О боге и Отце его, о вере ихней, – открыто и прямо сказал воин.

– Ну, что ж, я им давал время, – гневно сверкнул глазами исполнитель, – вели всем окружить их и не выпускать никого без моего ведома. Я буду производить дознание.

– Слушаюсь, – ответил охранник и вышел наружу.

Спустя пять минут все было готово, и тот же человек доложил об этом начальнику.

Эрмюнталь вышел из хижины и направился к людям.

Солнце уже садилось, и начинали пробегать первые тени приближающейся ночи.

Исполнитель приказал приготовить костры для освещения, ибо собрался производить дознание всю ночь.

Воины и часть жителей исполнили указание, и вскоре вокруг образовалась большая гора дров.

– Вот теперь, начнем, – удовлетворенно и громко сказал повелитель. – Люди! Я вам давал время подумать. Вы решили по-своему. Что ж, за неподчинение власти и закону будете наказаны, но вначале я добьюсь все же того, зачем сюда приехал. Где тело Христа? Кто его спрятал и куда дел? Я хочу видеть его здесь возле ног моих, – и он указал пальцем место возле себя, – спрашиваю еще раз. Куда вы дели тело? Кто готов отвечать?

Люди молчали и с опаской смотрели на дознавателя. Им было не понятно, чего он от них требует, ибо они знали точно и уверены были в этом, что Иисус поднялся на небо. Вышла вперед всех Мария и сказала:

– Римлянин, люди не виновны. Христос вознесся на небо. Я это видела сама и со мной другие. Тело его там, и никто не способен возвернуть его вновь.

– Cтepвa, – проговорил, задыхаясь, Эрмюнталь, – не было этого, сознайся.

– Было. Я сама это видела, – упорно продолжала твердить женщина.

– Эй, воины, – позвал исполнитель охрану, – волоките ее сюда и разожгите костры, а то что-то темновато стало. Мне не видно их всех.

Охрана подвела Марию к исполнителю, и тот в упор задал ей тот же вопрос.

Женщина повторила свой ответ. Тогда, разъяренный Эрмюнталь крикнул:

– Кто подтвердит слова ее? Выходите все сюда.

Наперед и ближе к разгоравшемуся костру вышли люди. Их было много, и римлянин даже не поверил глазам своим.

– Что-о? – протянул он удивленно. – Вы все это видели?

– Да, видели, – отвечали люди, смотря дознавателю прямо в глаза.

– Я не верю этому, не верю, – почти кричал, задыхаясь в очередной раз, Эрмюнталь.

Он подбежал к костру и взял оттуда горящую головню. Затем подбежал к Марии и еще раз спросил:

– Видела ли ты, как он вознесся? Признавайся или я выжгу тебе твои глаза.

– Видела, – ответила женщина и подняла глаза к небу.

– Так получи за это, – со злостью произнес исполнитель и ткнул горящую головню ей в лицо.

Пламя охватило ей волосы, а горящий конец опалил брови и сжег немного кожи на лице.

Но женщина не отступилась, и только слезы потекли из ее глаз.

– Говори же, стерва, что ты врешь и обманываешь всех, кто сзади. Говори…, ну!.. – бесновался Эрмюнталь и тыкал во все части ее лица и тела горевшую головню.

Мария плакала, но молчала. Молчали и люди, стоявшие подле ее и позади.

– Не верю этому, не верю, – кричал исполнитель и снова, и снова набрасывался на бедную женщину.

Постепенно ее лицо превращалось в какую-то темную массу, и это еще больше разозлило римлянина.

Наконец, он бросил головню обратно в костер и в который раз спросил:

– Так, где тело Христа?

– На небесах, – еле выговорила женщина и тут же свалилась на землю, потеряв сознание от многочисленных ожогов.

Эрмюнталь отступил немного назад, а затем, обратившись к остальным, сказал:

– Эта женщина сумасбродна и ничего не видела такого. Что скажете на это вы или я поступлю так же?

Люди молчали, и стояла тишина кругом.

Только тихий стон вырывался из груди Марии, лежащей подле ног своего мучителя, да еще треск костра говорил о своем присутствии.

Воины напряженно всматривались в большую группу людей.

Казалось, она вот-вот взорвется и сомнет их своей силой. Но этого не последовало, и они немного успокоились, опустив мечи свои ниже.

– Ну, так что, будете говорить или нет? – вновь закричал исполнитель и, взяв новую головню из костра, приблизился к одному из мужчин.

Bсe упорно сохраняли молчание.

Но вот, из среды людей, стоявших позади, вышел один человек, весь в темном, и приблизился к костру.

– Я скажу вам все, – сказал он, прикрывая свое лицо рукой, дабы его не видели остальные.

– Кто ты? – задал вопрос Эрмюнталь, не ожидавший такого исхода.

– Я ученик его и буду говорить только с тобою наедине.

– Хорошо, – согласился исполнитель, – пойдем в дом, там и поговорим.

– Постой, римлянин, – обратился к нему тот же, – я хочу, чтобы ты освободил всех этих людей и дал слово, что не причинишь им зла больше, и что уйдешь отсюда, узнав обо всем правду.

– Хорошо, – согласился Эрмюнталь, – даю такое слово, – и приказал воинам отпустить всех жителей по домам, – пойдем же, – пригласил он ученика в дом.

И они ушли.

Люди же, постояв немного, бросились к Марии и окружили ее плотным кольцом.

– Кто это был? – слабо спросила она у склонившегося над ней человека.

– Это Иуда, – ответил тот, – один из учеников Христа. Он сам вызвался рассказать римлянину все. Наверное, деньги его искусили. Те тридцать монет, которые тот обещал.

Другие посторонили говорившего и, подняв Марию на руки, зашали к одной из хижин, где, уложив в постель, смазали раны соком жимолости, как учил Христос.

В это время Эрмюнталь уже говорил с Иудой.

– Что же ты хочешь мне рассказать? – спросил он вежливо и дружелюбно.

– Я хочу сказать, что вера сия, какой учил меня Иисус, огромна и будет распространена везде, – ответил Иуда.

– Ты что, издеваешься надо мной, простолюдин? – взревел взбеленившийся исполнитель. – А ну, говори правду или я прикажу тебя повесить на первом суку, но перед этим заставлю признаться привселюдно, что ты предал Христа.

– Что ж, вешай, – спокойно ответил тот, – учитель учил нас не бояться смерти. А в своей вине я никогда не сознаюсь. Можешь на это не рассчитывать. Тело Христа, учителя нашего, на небо вознеслось, и искать его смысла нет. Пора бы тебе в это поверить и самому.

– Да, – сказал, внезапно успокоившись, Эрмюнталь, – я поверю в это, поверю. Только я сделаю немного по- другому.

– И что же? – спросил Иуда, простодушно устремляя свой взгляд на него.

– Об этом узнаешь позже, – криво усмехнулся римлянин, – а сейчас, иди к своим людям. Я больше никого не трону, можешь не волноваться. Я ведь дал слово, верно? – и снова Эрмюнталь покривил в улыбке губами.

– Тогда, прощай, римлянин, – так же просто отвечал ему Иуда, – и, да, благословен будет путь твой обратно.

С этими словами он вышел и направился к людям, все еще толпившимся на площади.

– Что, что ты ему сказал? – тревожно спрашивали люди, вглядываясь Иуде в лицо.

И пока тот собирался что-то сказать, наружу вышел Эрмюнталь и громко произнес:

– Коня быстрее. Всем сбор. Едем за телом. Ах, да. Я и позабыл, – сказал он уже потише и, подойдя чуть ближе, бросил Иуде под ноги тридцать монет, – на вот, возьми. Ты заслужил это. Теперь, мне ничье признание не нужно, – и римлянин громко и хрипло засмеялся.

Люди ошарашено смотрели на Иуду и потихоньку отступали в сторону.

Тот же, ничего не понимая, не мог вымолвить и слова. И снова Эрмюнталь весело и торжествующе засмеялся, а потом громко сказал, садясь уже на поданного ему коня.

– Не верьте ему, люди. Он сознался, что это он закопал тело Христа и теперь я поеду за ним. Но его можно понять. Вера ему ничего не дала, а я дал денег, – и опять на площади раздался адский смех исполнителя.

Уезжая и пришпоривая своего коня, отчего тот встал на дыбы и заржал, он закричал:

– Я привезу вам его сюда завтра поутру, вашего Христа. Пусть, все узреют, что он никуда не делся. Правда, червь, наверное, попортил его лицо, но ничего, вы его все равно узнаете.

И с этими словами отряд выехал из селения.

Люди гневно смотрели на Иуду, как-то сжавшегося под их пристальным взглядом и не знающим, что сказать в свое оправдание.

Наконец, он выдавил из себя.

– Я ничего не делал такого. Вы же сами знаете, что Иисус вознесся. Я спас вас от жестокой расправы, – и Иуда удивленно смотрел на лица, его окружающие со всех сторон, – верьте мне, люди!

Но они ему не поверили. Деньги, брошенные римлянином, были веским для этого основанием. Все понимали, что так просто тот с ними бы не расстался.

Никто не говорил с ним, и никто больше ни о чем не спросил.

Все разошлись по домам, оставив его одного на площади среди горстки брошенных на землю монет.

Так он и стоял, переживая случившееся, пока костер не угас, и тело его не стало видимо для остальных.

А наутро, когда солнце взошло, на площади никого не оказалось. Нe было и монет там. И люди снова подумали о великом предательстве веры ихней.

К этому времени подошел и отряд, волоча за собой какое-то бренное тело.

Расположив его на площади, воины принялись созывать всех, дабы они узрели своего Христа.

Трудно было сказать, что это он, и трудно было поверить, что это не он. На теле были также же одежды, обагренные кровью, да и само оно напоминало чем-то их спасителя.

К тому же, лицо его было сильно исковеркано дорогой и камнями, хотя на нем и оставались признаки их учителя.

Люди шли, смотрели и тихо удалялись.

Эрмюнталь торжествовал. Ему удалось убедить их в этом. А для пущей уверенности он сказал громко и во всеуслышание.

– Иуда предал его. И там, за горою, висит бренное тело ученика Христа. Можете убедиться в этом. Там же и деньги, отданные мною. Можете лицезреть это.

Кое-кто бросился в ту сторону и спустя время возвратился, понуро опустив голову перед остальными.

Это еще раз говорило о том, что там действительно все так и было.

И люди поверили в это. Предательство Иуды было явно налицо. Но они не поверили в другое.

Иисус спасся – так думал каждый, хотя и не говорил этого вслух. И не важно, где было его тело. Здесь или где-то еще, хоть на небесах. Все же они верили в его вознесение и навсегда оставили эту веру при себе.

Но это не помешало им изгнать ту же Марию, частью ослепленную и изуродованную телом и лицом своим, а также тех, кто был с ней и поддерживал.

Не помешало это и предать забвению имя самого Христа, ибо люди боялись, что это снова повторится, и их изгонят вовсе с этих земель

Эрмюнталь же, выполнив свою миссию, довольный и радостный возвратился к Пилату.

– Ну, что, – спросил его тот, – нашел тело Христа?

– Да, нашел, – почти весело отвечал ему исполнитель, – на всякий случай можешь сам полюбоваться им. Я его приволок сюда для большего убеждения.

– А откуда узнал ты об этом?

– Его ученик Иуда предал его и рассказал, где спрятано тело.

– Не верю я этому, – засомневался Пилат.

– Спроси у людей, – пожал плечами Эрмюнталь, – они все видели и скажут.

Понтий вышел из комнаты, а через минут десять возвратился, поговорив с одним из своих людей, побывавшем в селении.

– Ну что, убедился? – спросил, хитро кривя губы, Эрмюнталь. – Я же тебе говорил, что добьюсь своего и никто не сможет меня обмануть.

– Да, ты добьешься своего, – подчеркнул Пилат, смотря куда-то помимо его, – но я тебе все равно не верю. Ты обманул людей, но не меня. Так ведь?

– Думай, как знаешь, – ответил скромно исполнитель, – я же свою задачу выполнил. Могу возвращаться в Рим.

– Я поеду с тобой, – сказал Пилат.

– Что ж, поехали, – согласился Эрмюнталь, – только жаль, потеряешь время на это. Ты ведь ничего не сможешь доказать, а слух быстрее нас дойдет до ушей императора. И он ему поверит. Я же буду дополнительным доказательством и мои воины в том числе. Так что, поедешь или нет? – криво улыбаясь, смотрел на него исполнитель.

– Да, – решительно ответил Понтий и вышел из комнаты.

– Дело твое, – пожал плечами Эрмюнталь и вышел вслед за ним.

А спустя два дня они уже скакали по запыленной дороге и почти не разговаривали между собой.

Каждый думал о своем.

Один о доказательстве невиновности убиенного человека, а другой – наоборот.

А спустя еще два с небольшим месяца они достигли Рима и разговаривали с самим императором.

Тот выслушал их обоих, но все же не разрешил их внутренний спор.

В конце беседы он сказал Пилату:

– Понтий, я знаю, что ты добропорядочный гражданин. Честный и преданный мне, и империи нашей. Но пойми, сейчас не время для раздоров внутри. Нас охватили войны, массовые волнения, хвори и другое. Сейчас не до справедливости. Пускай, все остается, как есть. Думаю, время рассудит вас обоих. Возможно, нам самим придется принять эту веру в назидание остальным, и отнюдь я не запрещаю исповедовать ее где бы то ни было. Но в рамках допустимых к этому. Чтобы она не мешала трудиться и воздавала почести кому положено. Чтобы дань, налагаемая, выплачивалась, как и положено. Можешь передать это своему подчиненному народу… Хотя нет, погоди. Не будем торопить события. Немного подождем. Пусть, идет все своим чередом. Если вера окрепнет и усилит свое влияние среди людей, то тогда и примем ее, а если нет, то искореним полностью. Помните об этом оба. Пока же решаю так. Всех, исповедующих ее, изгонять с земель и не давать вовлечь больше людей. Вот и проверим силу ее на местах. А теперь, вы свободны оба. Ступайте по своим делам и занимайтесь ими.

На этом беседа была исчерпана, и Понтий уезжал из Рима ни с чем.

На выезде из города его догнал Эрмюнталь и злорадно спросил:

– Ну, что, добился своего, праведник! Я же говорил тебе, что я выше и ближе.

– Нет, – покачал головой в стороны Пилат, – ты ошибаешься. Ты лживее и хитрее. А, кроме того, и опаснее вдвойне.

Сказав это, Понтий пришпорил своего коня и тот поскакал быстрее, унося хозяина все дальше и дальше от Рима.

– Мы еще встретимся, – донесся до него злобный голос Эрмюнталя.

– На том свете, – ответил Пилат, даже не оборачиваясь в его сторону.

– Может и там, – криво усмехнувшись, добавил Эрмюнталь, поворачивая своего коня обратно.

На том они и расстались, больше в земной жизни не встречаясь. Но колесо истории все же свело их вместе после, хотя об этом несколько позже.

Пилат же, воротившись, занялся своим делом, что и до этого.

Но, все же, случай этот воспроизвел на него огромное впечатление, и спустя время, он сам тайно принял веру Христа, уподобая господу своему и Отцу его, вместе с такими же.

И еще долго оставалось так, аж до самой его смерти. Перед самой кончиной Пилат сказал:

– Верю, верил, и буду верить всегда в это. Не забуду того, что случилось здесь на земле нашей и передам сие по роду своему и племени.

С этими словами он и умер. Похоронили его совсем как обычно, хотя многие и знали, что исповедует веру иную.

Случилось так, что погибли его родные и близкие, и даже те, кого он тогда знал по вере своей. И тайна, сокрытая веками, осталась так и не раскрытой до сих пор.

Но истина всегда найдет свой выход наружу, ибо она зарождает все остальное и является корнем любого зачинания.

Ученики Христа разошлись во все стороны и уголки земли нашей. Их били, изгоняли со своих земель, следуя указам законной власти, но они все же исповедовали эту веру и передавали из поколения в поколение. Честь и хвала им за это.

Мать Иисуса, Мария, встретив лик святой по дороге к местам ей родным, горько плакала и молилась, а затем продолжила свой путь и вскоре достигла желаемого.

Там она провела остаток своей бренной жизни, и там же была похоронена спустя не так уж и много лет после всего этого.

Никто ее не тревожил, и никто не видел ее там.

И только спустя годы, уже после ее смерти, бренные остатки ее были захоронены под теми же нависшими камнями, не оставляя больше следа от места их родильного обетования.

Нельзя сказать, что годы, прожитые матерью после смерти сына, дались ей легко. То были годы действительно мучительного ожидания своей череды. Опасаясь гнева божьего и неодобрения со стороны сына, Мария не могла совершить то, что хотелось бы в ее ситуации.

Она молилась, и только это приносило ей небольшое облегчение и способность выдержать эту муку до конца своего обычного.

Честь и хвала ей за это и вечная память в устах людских и сердцах их, ибо женщина эта – действительно святая по долгу своему пред миром иным и таким же.

И, воздавая ей это, бог вознаградил ее, поместив рядом с Христом и придав лику ее образ святыни.

Другая Мария, прозванная Магдалиной, частью ослепленная и изожженная варваром, еще долго бродила по свету и рассказывала всем о том, что она видела и как страдала за это.

То же делали и те, кто шел рядом с нею, а после и по отдельности, кто видел тогда лик святой.

Вера распространялась. Доходила также до людей и правда предательства, распространенная самим Пилатом через тех же верующих, но она была ничтожно мала по сравнению с той огромной ложью, которую несли другие, побывавшие когда-либо в племени самого Христа.

И спустя время, эта ложь превратилась в правду, передаваемую из поколения в поколение, обретя свои новые черты, убивающие до конца веру в откровение Иуды и усиляющие веру людскую в его предательство.

Эта ложь коснулась и его племени. Старик, пославший своего внука к Христу в обучение и так и не дождавшийся его, вскоре умер, унося за собой хоть какую-то часть правды.

Другие же рода племени восприняли это, как их общее оскорбление и были самопроизвольно опущены вниз.

И спустя века это опущение превратилось в истинное гонение другими, ибо вера начинала восходить кверху, хотя немного и не так, как желал того сам Иисус.

События, связанные с этим, с годами исказились в рассказах людских и вскоре приобрели совсем другой оттенок и вид. Но бог не вмешивался в это.

Он хранил молчание. Не вмешивался в это и сам Иисус, пред смертью своей предостерегавший от этого.

Потому, дело остается только за людьми и будет оставаться до тех пор, пока они сами не узнают, что действительно не было никакого предательства так же, как не было и самого Иуды, ибо имя его было совершенно иное.

Были другими и имена прочих, названных впоследствии во благо языков своих и своих убеждений в том, что ученики, да и другие, были больше надлежащи к тому или иному племени.

Но, впрочем, это не страшно. Важна сама суть, и именно она не должна была исказиться во времени спустя многие века после первопришествия.

И эту суть мы разберем немного позже. Нe было больших городов и не было, в основном, названий их. Все это обрелось уже гораздо позже.

Но людям так хотелось видеть это именно у себя, что они дополняли этим все ранее произошедшие события, тем самым еще больше покрывая истину густой пеленой.

Так родилось повествование о житие божьем на земле и рассказ о сотворении мира. Чуть позже возникло и продолжение всей этой истории, и были написаны еще книги, повествующие дополнительно и eщe больше отуманивающие настоящую правду.

Но беда не была бы слишком велика, если бы к этому не приплетались и собственно исходящие домыслы тех, кто сочинял после.

Перефразируя многие речи Христа, говорившие о чем-то и, в особенности, переводя их на другой язык, они порою сильно искажались, а иногда, просто теряли свой первоначальный смысл и текст воспроизведения, хотя до этого времени и дошла многозначительная часть их в своем первоиздании, в основе своей благодаря секультативной речи произношения.

Не всегда понимая смысл сказанного, люди заучивали наизусть те или иные фразы или молитвы, и потом так и передавали из поколения в поколение, ничуть не искажая.

И в этом достопримечательность языка библейского, ибо язык тот и был дан богом единым для всеобщего успокоения и миротворения среди всего живого.

Но, конечно же, основное достигло до этих времен благодаря самой вере людей. И именно они пронесли всю эту историю сквозь века, несмотря ни на что, пускай даже исказив общее повествование.

Самое главное, что осталась в их сердцах сама суть веры и она сама, как тяга к доброте и познанию.

Иисус говорил однажды:

– Я знаю, пройдут века, и многие будут подобать себя мне, и будут мнить такими же. Но человек не может повторять свое прежнее восхождение, ибо он рожден мыслью своей, а она многогранна. Если и возвернусь я на землю, то в облике другом и с другими познаниями, но с тем же умыслом, что и прежде. Доброта и чистосердечие будут исходить от меня, и добьюсь своего я в прилежии и глубокостью своих знаний. Так говорит Отец мой и ваш также, и так оно будет.

Что ж, наверное, он был прав тогда, но это еще нужно доказать самим людям, его же окружающим, ибо только они способны вознести его, а не он сам, ибо только они способны узреть в нем лик святой, скрытый за ветхостью одежд или за внешней общелюдской осоружностью, присущей так всем.

Святость не исчисляется сделанным наружно добром. Она определяется добром, изнутри идущим. И это тяжело понять сразу всем.

А еще Иисус говорил людям:

– Верьте в это, люди, и я возвернусь к вам и опущусь на землю, и стану рядом с вами плотью своей, и речью одарю вас божьей, ибо он совершает премудрость сию и дает свет нам великий от солнца и сердец, душ наших идущий. Я опущусь, и я покараю, ибо я знаю, кто виновен, кто нет, ибо я верен слову своему, и я уподобаю богу нашему единому и Отцу моему, несмотря ни на какие невзгоды в пути моем растущем. И лик мой вторично вами освящен будет, и воспринят яко дань божья вашему благоразумию, изнутри исходящему. Верьте сему, люди, и я ворочусь к вам. Верьте и не позабудьте остального, что я говорил. Знайте: виновен тот – кто не виновен вовсе, ибо он усмотрел в этом большее для себя, нежели кто-то еще со стороны своей.

А еще знайте, что человек – это искра божья, изнутри его самого идуща и воплощающаяся во времени самом, яко свет общий на это скажет. Помните обо всем этом, люди. И не волнуйтесь за себя самолично. Поборитесь и помолитесь за рядом стоящего, насмерть либо так в сторону идущего. Дайте силу ему усмотреть блажь свою со стороны и лицезреть ее совестно. Это лучше, чем просто избиение, гонение либо смерть какая. Не вынуждайте к ней самой, ибо загубленный вами единожды – произрастет дважды. Бойтесь пролить кровь невинную и в суречи людской, и в горести каком, ибо кровь безвинная, да воплотится среди вас тоже. Помните особо об этом.

Горести свои позабудьте и возрадуйтесь солнцу встающему, ибо оно все же не вечно – так говорит Отец мой и бог наш единый. Утолите жажду своей ненависти и зависти прочей. Знайте, что зависть порождает вторично такую же со стороны, иных тех же. И еще знайте, что горечь, дающаяся вам от бога, то и есть печаль сама ваша, ибо душа ваша ею полна и ненавистью людской обжита. Помните также и о том, что ненавистно – то полюбострастно, а что   любовато – то вовсе не мило сердцу вашему. Искренность ваша, да будет восхвалена в сердцах иных таких же, и да будет не превзойдена доброта ваша, изнутри идущая и болью своею добыта в веках уползновения ваших.

Вот так говорил Иисус в то далекое от нас время. И много чего он еще говорил. Но слышали ли в душе его люди или, может, это был просто очередной чудодейственный спор их сердец и тел в общей борьбе за свою выживаемость.

Кто знает об этом, пусть, скажет открыто и прямо, ибо тот же Иисус говорил:

– Я вижу свет, издали идущий, и в нем сердце мое, и ваше также. И я вижу смысл в этом огромный, ибо думаю я, что свет этот – это и есть мы сами, коль не уроним себя и возложим дань Отцу нашему небесному за доброту его и величие в устах наших добродетели общей. Сольемся в свету этом и окунемся в бездну времени, и Отец наш будет счастлив этим, и мы сами также. Не уроним достоинства нашего и спасем честь свою ради блага общего и земного. Молю вас о том, люди, за что и погибаю на земле этой.

Иисус отдал жизнь за доброту души всех. Но, кто постиг это?

Кто достиг желаемого уже сейчас? И кто может со спокойной совестью сказать, что он истинно вознес в себе это до самых его вершин?

Люди были порой жестоки к нему, но он не обидел их ни разу. Люди не совсем понимали его, но он их понимал всегда и не принуждал никогда, ибо знал, что этим ничего не воскресишь в душах чьих-то.

Иисус желал добра всем, а желали и желают ли того искренне все люди, обозленные своей судьбой, либо нищетой убогой, либо просто опущенные сами собой до низин?

И совсем не понятно становится это, когда вера превращается в жалкую пытку простого человека, и совсем не понятно другое, когда на ней же пытаются подыграть себе многие и исповедовать тут же свою веру, изнутри исходящую, в ложь, упрек и жестокое насилие над обезволенным человеком, страдающим на своем пути, переходящую.

Не понятным становится и то, что люди многие верят этому и другому прочему.

Верят в показные чудеса и верят в их исполнение силой божьей, хотя сама сила с момента ухода Христа хранится до сих пор за большими замками, ибо не созрел еще тот, кто способен ею совладать и уподобить ближе, как уподобил ее Иисус.

Непонятной и вредной становится вера в навязчивость чьих-то идей в самой вере преподношения людям. И совсем бестолковым кажется то, что пытаются узреть сами люди в своей вере, ибо то, что они хотят усмотреть, в большинстве своем, просто не укладывается в голове и на языке, ибо порочно, страстно и осоружно.

Вера ничего не дает человеку из его богатств окружающих и не приносит щедрости в каком-то подобии.

Она лишь олицетворяет человека в нем самом и говорит о его истинной принадлежности к роду человеческому.

И, как последнее слово в этой части произведения, прозвучит молитва, идущая от самого Иисуса, и использованная им во времени былом и отвратимом, ибо она содержит в себе всю истинность сего повествования и укрепляет действительно веру в сердцах человеческих.

– Отец мой великий, – обращался Иисус к Отцу своему, – иже еси на небесах и царствуешь там до сего дня. Ниспошли нам благое на землю нашу и не встревожь себя болью за грехи наши. Очисти ее от погани всякой и успокой буйство наше, из рода в род переходящее и осоружно гласящее. Успокой и себя вместе с этим, ибо веруем мы тебе и хотим облить себя благочестью твоей многособранной! Хочу просить тебя, Отец мой, дать больше света и теплоты душевной и избавить нас от горести всякой в борьбе нашей окаянной и греховодной. Прошу жизнь дать и нарождение детей наших, а также ниспослать доброту свою для родовства общего. Обращаюсь к тебе я за помощью, ибо просит люд меня обо всем этом. Дай узреть нам тебя и приблизить лик твой к мысли о тебе нашей, и будем мы в успокоении и смиренны вовсе. Хотим приблизить тебя и доброту твою к нам самим. Возрадуйся за нас, ибо мы дети твои и просим о помощи великой в этом. Хвалу себе не воздаем и храним в сердце ее до времени благого. Так повествуй же нам слово свое божье всегда и повсюду, и мы будем идти за тобой вечно и благоучтиво. Прости, Отец мой, если слово наше еще не окрепло. Хотим осилить это, и будет так, когда нас ты не бросишь, и вовек упреждать будешь. Спасибо тебе, Отец мой великий, и да, будут тебе лета многие и превечная слава на земле нашей. Целую тебя: и радуюсь за тебя, Отец мой. Аминь, аминь, аминь.

Именно эта молитва прозвучала в устах Христа в последний день его жизни, и не был он болью своею оскорблен, и не был обижен на род человеческий, и смирился с участью своей в боли постигшей и утопающей в крови его.

Царствие ему небесное, и, да, вознесется слава ему и впредь родом человеческим, смиренно схожим по доброте своей, изнутри наружу происходящей.

Этими словами заканчивается часть первая этой книги, и ними же будет начата вторая, ибо во все века имя его звучало в устах людских и ни на минуту не забывалось.

Примечание автора

Мысль в ожидании всегда трудна и исчерпывающе богата своим внутренним воображением.

Относительно то же можно было бы определить в моменте ожидания, так называемого, второго прихода Христа или второго пришествия.

Есть ли в данных обозначениях существенная разница? Да, есть.

Приход – обозначает возвращение Христа, или точнее, его вечно живущей души, вновь на Землю и частичное обретение ею тела.

То есть, она не смогла бы выразиться самостоятельно в силу реальных изменений самой среды Земли по ее экологическому составу, но вполне реально могла бы занять позицию в какой-то душе какого-либо конкретно существующего человека.

Естественно, душа бы избрала самый качественный подбор той самой человеческой души, ибо другое – просто противоречило смыслу такого сосуществования в едино целом человеческом организме.

В этом случае, как бы происходит совмещение одного с другим, что в целом и выводит наружу, то есть явственно величину возведения в жизнь самого Христа, ибо способность руководства души телом всячески доказана и уже наблюдаема не раз в самой истории человечества.

Таким образом, сам человек, так сказать, признанный самой душой Христа, носитель ее –  может всецело выразить все действия, присущие именно тому и воплотить в реальность, так называемые, мечты и надежды  самого христианского общества.

Это, что касаемо вторжения самой души или, так называемого, прихода.

Что же относительно пришествия, то здесь несколько иная картина, и она может олицетворяться только с действием всего христианского общества или желания узреть именно тот факт выражения наяву.

Способность и готовность воплотить все свои надежды в жизнь с приходом новоявленного Христа в образе несущего его вполне земного человека – и есть его настоящее пришествие или вторичное возращение в ту же земную среду. Хотя такое по смыслу уже давно состоялось, да только не стало истинным призванием того народа, среди которого и обозначилось.

И здесь, в нижеприведенном материале Вы ознакомитесь с этим, а соответственно, сделаете свои выводы. По ним или по результатам человеческого размышления и будет осуществлено третье по счету пришествие, если смысл в таковом вообще будет наблюдаем.

История показывает и это уже анализ самого Бога-Творца, что не подготовленному обществу и не по-особому желающему восторжества какой-то степени справедливости вовсе не нужна такая величина и весь смысл такого внедрения будет просто потерян или искажен действительностью.

Что, собственно говоря, сейчас и происходит, выдворяя за пределы нужности ума то самое новое, что и заходит  к нам же в среду в виде новых познаний.

Но об этом уже говорилось, а потому, продвигайтесь далее и старайтесь понять всю ту исковерканную временем суть происхождения веры всякой и разной, а также  всю ту черноту, что практически полностью овладела телами  самих людей…

Раздел 2. Вера истины
Глава 6. Спустя века

Шли годы, а за ними столетия. И каждое из них несло в себе что-то новое, порой непонятное, но до бесконечности богатое на фантазию или что-то подобное этому.

Не одно поколение сменило предыдущее. Стали немного другими сами люди. Они немного повзрослели, стали покряжистее, стройнее и даже немного симпатичнее своих предков.

Вместе с этим в их головы прибавилось немного и ума. Того самого, которого недостает всегда для более тонкого восприятия окружающего и для собственной безопасности в любом времени проникновения.

Изменилась немного суть христианского движения, и к этому описываемому моменту, она выглядела вполне схоже с тем, что происходит в настоящее время.

Вера упорно распространялась и насаждалась везде и повсюду. Исключение составили те стороны и отделившиеся ранее племена, которые не поддались общему соблазну искушения мысли и образовали свое, только им присущее выражение той же веры, но в соответствии со своим пониманием и восприятием различных сторон жизни, как мирской, так и загробной.

Время летело неумолимо вперед. Уж забыто было все то, что касалось истинной истории Христа и то, что он самолично преподносил людям.

Возникли различные кланы, обозначающие какую-то внутреннюю принадлежность душ человеческих к самовыражению их веры наружно.

И, конечно, этому способствовали сами люди, ибо их вера не относилась пока к сильной ее стороне, а скорее была необходимо-потребным атрибутом быта людского.

По сути, это была уже просто привычка, нежели сама вера в самих душах, выраженных людьми.

Но, вместе с тем, обреталось нечто новое в тех же душах, и изнутри вкладывалась первостепенная черта настоящего христианина, в последующем перерастающая в истинную силу веры, а еще дальше – в практически наследуемый религиозный фанатизм.

И таких, к сожалению, к тому времени было достаточно много.

Большинство их в вере своей ничего не смыслило, но желание быть первыми среди общего числа таких же доводило порой до исступления, а дальше до кровавого насаждения своего мнения.

Что касается верхов, то есть бога и сына его, то они только наблюдали, ибо не желали вмешиваться в человеческий образ становления мысли их душ. Потому, они просто созерцали всю эту картину и делали соответствующие выводы изо всего происходящего.

Люди, в большинстве своем, искренне выражали свои чувства и обращались за помощью к богу единому и отцу его, а также к осязаемому ими святому духу. Их молитвы, первоначально воспроизведенные самим Христом, значительно изменились и обрели чисто спекулятивно-выпрашивающий мотив общего раскаивания по поводу содеянного в прошлом.

Вина гибели Христа почему-то полностью ложилась на тех, кто именно эту веру и исповедовал, карая морально или физически себя за это и предвкушая будущий рай на небесах, вместо плохого ада.

Что же касается других, то их этот вопрос практически не затрагивал. Они смирились с участью своей и только наблюдали со стороны за действиями особо провозглашенных.

В среде людей появились первые чины возвышения в самой вере и святое чинопочитание.

Выросли, как грибы, так называемые, монашеские ордена, обеспечивающие некоторым кланам довольно простую, хотя и наружно богатую жизнь.

В общем, представители верхней части иерархий святого чинопочитания жили вполне сносно по сравнению с другими, более простыми верующими.

Это обусловило создание дополнительной структуры для общего контроля над всеми воспринявшими веру.

Произошла структурная, аномально развивающаяся церковно-иерархическая и ей подобная по смыслу революция в среде самих верующих, в конечном итоге приведшая к созданию единого церковно-апостолического устоя верховной власти в той же вере.

Наряду с этими изменениями, обретал совершенно иной смысл и сам подход к вероисповеданию.

Сами верующие становились более подозрительными к чинам, их окружавшим, а впоследствии, и более замкнутыми пред этими священнослужителями.

Вера начинала обретать власть. Но пока власть не иерархическую и мирскую, а власть духовную.

Появились первые символы веры, а также субординативные знаки их различия. Возникли приходы, аббатства и им подобные территориальные признаки власти.

Вместе с этим зарождалось и разложение внутри среды верующих на различные видогруппы в соответствии с их частично изложенными предположениями о житие мирском и божественном самого основополагателя веры – Иисуса Христа.

Появилось двуязычие, а иногда, и больше, в случаях с отделившимися видогруппами вероисповедания.

Возникло первое сектанство из отделившихся ранее отдельно стоящих племен, а также из тех, кому религиозная какая-либо община обусловила более самостоятельную жизнь.

Ко времени описуемому таких сект насчитывалось довольно много. Конечно, выжить им было достаточно тяжело, но все же основные их истоки дошли и до настоящих времен.

Римская империя распалась, но вместо нее такой же силой овладела иерархическая ордено-монашеская структурная единица веры. Был создан центр иерархической силы, к которому тянулись все истоки, разошедшиеся ранее по земле.

Вместе с созданием такого центра возникла необходимость в его защите, а также в поспешном возведении его в ранг первосвященства.

Вот здесь-то и начинались все события, обозначающие

сегодня величие дня вчерашнего в постигаемом символе веропреподношения.

Вера начинала обретать вид сугубо координационной верховной иерархической власти.

Она приказывала, принуждала, исполняла и многое-многое другое делала для своего возвышения и укрепления позиций, как единой силы общедостигнутой конфигурационной величины власти среди всего населения, ибо оно к тому времени строго соблюдалось по группе своего вероотношения.

Казалось, вера досаждает людям и делает их подчиненными вторично кому-то. Но это было только внешне.

Внутри каждый, не зависимо от своей принадлежности, все же понимал, что видит во всем этом, скорее всего, не чинопредставителя, а кого-то больше, облаченного в свои одежды и имеющего, как им казалось, доступ лично к богу имущему.

Вспыхивали восстания, но они успешно подавлялись, ибо вера заставляла подчинить людей свои сердца и души.

Так продлилось еще немного по времени.

И вот, вместе с образованным конфедератом религиозно-иерархической власти и общей отупленностью масс людей, обращенных любым путем в ту же веру, возникла дополнительная необходимость ее укрепления среди людей.

Нет. В сердцах и душах людей сама вера нe пошатнулась.

Они знали, что бог действительно есть, и что нужно подчинить себя общему успокоению и смирению. Но, вместе с тем, изрядно побитые своей проходящей жизнью и не обнаружившие для себя хоть что-то лично, люди становились на иной путь своего развития.

Они поддались искушению в той же вере. Вместо полагаемого Христом чиноневозвышения, возникло другое – жесткое субординированное изначалье без какой-либо альтернативы или способа своего преобразования.

Это-то и привело к созданию чисто механического символа вероисповедания и уничтожило ту каплю вероприсутствия, что образовалась за все эти столетия внутри душ человеческих.

Потребовалась новая сила. Сила усмирения страждущих и реальная сила противостояния всему религиозному конфедеративному обустройству.

Люди подошли к той черте, когда необходимо было очень строго решать свою конфигурационную принадлежность. Либо ты веришь в это, либо нет. Среднего не было.

Вот на этом этапе развития апостолитически преподносимой веры мы и остановимся.

Благодаря силе вселенского тяготения и силе того же воскрешения из мертвых, и прочим силам, на землю вновь опустилась божья величина.

Сам же бог, придерживаясь своих строгих правил, в этом не участвовал, а только прямолинейно возвещал и упреждал о чем-то.

К этому времени гонение на иудово племя немного прекратилось, и само оно довольно широко распространилось в округе своих мест обетованных.

И к этому же периоду сама вера в людях начала подрываться и ниспадать до самых ее низин, подвергая людей особой опасности и практически полному исчезновению самых необходимых человеческих качеств.

Сила божья была ниспослана на землю, и спустя небольшой отрезок времени воспроизвелась в свет.

В роду иудейском и в том же племени из нашего прошлого повествования родился черноволосый мальчик с голубыми удивительными глазами.

Имя ему дали Михаэл и окрестили одноименно, ибо родился он в день святого Михаила.

Мать его была обыкновенной женщиной из древнего рода Давидова, а отец принадлежал к роду Овтиридов.

Случилось так, что судьбы этих людей связались воедино на их жизненном пути, и вскоре они поклялись друг другу в верности и любви навечно.

Эвларк, которого все звали просто Эв, был чужаком в этом племени, но его все же любили и приняли потому, что он умел много чего творить из дел ремесленных, а также был весел, грациозен, хорошо пел и танцевал. Племя не осудило его союз с Мэриен, но и особого восторга по этому поводу не было.

Иногда, их приглашали в гости, а порою, бывало, и нет. Но это не огорчало новосостоявшихся родителей, и они почти полностью удалились ото всех и занялись воспитанием своего новорожденного сына.

Мальчик рос и был на удивление красив.

Темные волосы, голубые, раскосые немного в сторону глаза, белая мраморная кожа, такие же белые зубки и тонкие прямые черты лица.

Все говорило в его пользу. И он рос в этой семье совершенно безболезненно для него самого, в отличие от таких же повсюду бегавших и окружающих.

Мать с отцом то и дело удивлялись этому, но ни с кем не обговаривали, так как друзей у них было не очень много, да и не хотелось им этого делать вовсе.

Конечно, этот факт не остался незамеченным среди общего населения, насчитывающего не очень большое количество семей.

И вскоре, само собой, вокруг семьи образовалось что-то подобное тайне, которую никто не знал или не желал раскрыть привселюдно.

Мальчик рос, и вскоре ему исполнилось пять лет. Он бегал по улице вместе с остальными, задавал те же глупые вопросы и также что-либо нарушал из общего принятого режима воспитания.

Но, вместе с тем, была в нем одна удивительная черта, отличающая его от других, помимо того, что он был симпатичен.

Мальчик иногда просыпался в ночи и шел играть в сад при падающем свете луны. Казалось, в этот момент ему никто не был нужен.

Он подолгу смотрел вверх и протягивал туда руки. Затем, садился среди деревьев и занимался чем-нибудь, его интересующим.

Вначале родители не знали об этих играх по ночам. Но, спустя время, когда их проинформировали соседи, очень испугались и даже хотели обратиться к одному из знахарей, исцеляющих от различных болезней.

Но подумав немного, родители все же решили этого не делать. Они начали наблюдать за своим сыном, а потом напрямую поговорили с ним.

Михаэл не скрывал того, что он делал, и объяснил это довольно просто и по-детски наивно.

– Ну, чего вы так беспокоитесь? Я просто гуляю в саду. Мне нравится это, там мои игрушки и я хочу с ними играть.

– Давай, заберем их сюда, в дом, – сказала мать, всматриваясь в лицо сына.

По ее мнению, он был неисправимо чем-то болен. Наверное, этим и объяснялась его мраморная белизна кожи и удивительные глаза.

– Нет, – заупрямился сын, – я буду играть с ними там.

– А почему? – вмешался в разговор и отец.

– Просто, хочу и все, – упрямо повторил сын и чуть-чуть надул губки.

– Ну, ладно, – согласился Эв, – пусть, будет по-твоему. Только, давай, играть вместе, чтобы тебе не было страшно там одному.

– Страшно? – удивился Михаэл. – Отчего?

– Не знаю, – смутился немного отец и посмотрел на мать, – мало ли отчего. Может, зверь какой забежит или еще что-то.

– Хорошо, – неожиданно для них согласился мальчик, – можно и вместе. Только не мешай мне, когда будешь стоять рядом.

На этом они и закончили свою беседу, и, как и полагается всем детям, Михаэл убежал к своим сверстникам.

– Странно все это, – сказала мать, убирая со стола посуду, так как разговор происходил за завтраком.

– Да, – согласился отец, – но не идти же в самом деле к тому человеку.

– Не знаю, – заволновалась Мэриен, – можно просто сходить и спросить об этом.

– А, что скажут другие? – заволновался и Эв. – Уж, наверняка соседи разнесли по всему селению.

– Ладно, давай обождем еще немного. Может, все это пройдет с возрастом.

На том они порешили, и разошлись по своим делам.

Шло время, но Михаэл не прекращал эти ночные игры. Правда, теперь позади его на порожках дома сидел отец или мать, наблюдая со стороны, а то и оба вместе.

Надо сказать, что игры эти были непродолжительными, и мальчик, поиграв с полчаса, уходил в дом и ложился спать.

Ложились спать и сами родители, запирая дверь, чтобы Михаэл, в случае чего, не покинул дом самостоятельно.

Так и проходило время в этих детских забавах и шушуканьем соседей за вековым забором.

Вскоре весть об этом донеслась и до самого знахаря, проживавшего совсем неподалеку от их поселения. И неожиданно для всех, он сам пришел к ним, попросив родителей поговорить с их сыном.

– О чем? – удивился Эв. – Он ведь еще ребенок. Ему только шесть лет.

– Ничего, – спокойно ответил ему человек в длинной какой-то одежде и с огромной бородой, – я просто поговорю с ним о его забавах.

– Вы знаете? – удивился отец. – Откуда?

– Земля слухом полнится, – довольно просто ответил ему старик, – так что об этом уж давно все известно.

– А чем вызван ваш приход сейчас? – неожиданно спросила мать, пытливо всматриваясь ему в глаза.

– О-о, это тайна, – скромно улыбнулся тот и тихо засмеялся, но, чтобы успокоить обоих родителей, просто сказал, – видите, я хочу кое-чему обучиться у вашего сына.

Глава 7. Дорога

Михаэл же шел по дороге, уводящей его все дальше и дальше от дома и одновременно приближающей к чему-то такому, чего он сам пока толком не знал, но все же предчувствовал это и шел ему навстречу.

Дорога уходила немного вправо и пролегала меж огромных по высоте своей деревьев, и юноша, которому исполнилось к этому времени полных восемнадцать лет, решил передохнуть в тени.

Михаэл подыскал для этого подходящее место и свободно улегся прямо в траву, окружающую сами деревья.

«Вот хорошо, – подумалось ему, – так бы лежать и лежать, и не ходить никуда вовсе. Что мне понадобилось в том городе? Сам не пойму. Вот только разве что посмотреть на него, да возвратиться обратно?»

Так думал молодой Михаэл, совсем еще даже не предполагая, какой подарок готовит ему судьба. Он смутно помнил то время, когда услышал чей-то голос, и порой ему казалось, что этого не было вовсе.

Не было и того старика, которого он же обучал чему-то. Не было и тех оборванцев, шагающих по дороге и водимых одноглазым поводырем.

Михаэл закрыл глаза и даже чуточку вздремнул. Проснулся он от неожиданного прикосновения к нему человеческой руки и мгновенно открыл глаза.

Во всю улыбалась и смотрела на него какая-то красавица, невесть откуда взявшаяся здесь и, судя по всему, очень богата.

– Здравствуй, – протянула сладко она, увидев, что юноша проснулся.

– Здравствуйте, – ответил Михаэл, смотря на нее сквозь пелену еще не до конца ушедшего сна и немного приподнимаясь.

– Кто вы? – спросила незнакомка, так же победоносно улыбаясь ему в глаза. – И куда путь держите? Я могу вас подвезти.

И только сейчас Михаэл заметил позади нее стоящую карету с парной тройкой лошадей и ожидающих юную незнакомку людей.

Судя по всему, они были сказочно богаты, но это нисколько не смутило юношу, и он бодро ответил:

– Меня зовут Михаэл, а иду я в город. Хочу узнать его поближе. От предложения вашего отказаться не могу, если оно, конечно, от всей души.

– О-о, – протянула молодая дама, – вы знаете о душе?

– Да, – немного смущаясь за свою преднамеренную ложь, отвечал Михаэл, – но не думайте, что много скажу вам об этом.

– Почему же? – удивилась красавица.

– Да, так, даже не знаю, – сам того не понимая, ответил Михаэл.

– Это интересно, – воскликнула девушка, – не знаете и говорите. Ну, что ж, поехали, если хотите, конечно, с нами.

– Право, мне как-то неудобно, – испугался было за свою первоначальную смелость юноша, но отступать было уже поздно.

– Поехали, – предложила дальше красавица и протянула руку Михаэлу.

Юноша поднялся и последовал за ней к карете, где все в тревоге ожидали возвращения юной дамы.

Никто ни о чем не спросил, из чего юноша понял, что девушка здесь самая старшая по чину, а потому, сев в карету и подождав, когда слуга захлопнет дверцу, он почтительно спросил:

– Извините, мадемуазель, за мою нескромность, но как изволите вас величать?

– О-о, – удивилась девушка, – вы обучены хорошему тону?

– Да, немного, – густо краснея, отвечал Михаэл, отодвигаясь от нее немного в сторону.

– Зовите меня просто графиня де ла Руж, – ответила, улыбаясь, девушка, глядя на него.

– Такая юная и графиня? – удивленно спросил Михаэл, снова отодвигаясь подальше, чтобы не испачкать ее обширно облегающее платье.

– Да вы не бойтесь, не измажете, – снова улыбнулась собеседница, – а графиня я потому, что недавно была замужем за графом.

– Как? – удивился юноша, – а теперь, что, уже нет?

– Увы, это правда, – как-то горестно ответила она, глядя куда-то в окно, отчего было не понятно: то ли она сожалеет об этом, то ли просто ей жаль саму себя.

– А имя у вас есть? – почему-то спросил в этот не подходящий момент Михаэл, и сам застеснялся этого.

– Конечно же, есть, – опять блеснула глазами и улыбнулась девушка, поворачиваясь к своему спутнику, – зовут меня так же просто – Луиза, но это только те, кому я разрешаю это, – уточнила она в конце своей небольшой речи.

– Очень приятно узнать это, – ответил совсем невпопад Михаэл и снова немного смутился.

– Да вы не смущайтесь ваших вопросов, – успокоила она юного спутника, – это вполне понятно и естественно. Хотите узнать, откуда я еду? – неожиданно спросила она.

– Да, – кивнул головой Михаэл.

– О-о, это длинная история, – взгрустнула графиня, – и придется вам выслушать ее до конца, так как я не вижу более другого варианта объяснить все ваши возникающие вопросы сразу. Согласны?

– Да, – согласно кивнул юноша и даже пододвинулся поближе, чтобы внимательно ее слушать.

– Так вот, слушайте, – начала девушка и отвернула взгляд от его лица в окно

– Когда-то давным-давно, когда мой отец и мать нашли меня, в той далекой стране случилась большая беда. Откуда-то пришла болезнь, очень заразная, от которой гибли все люди. Мои родители очень испугались и хотели бежать вместе со всеми, но здесь им попался один человек, представившийся тогда очень известным целителем.

Он успокоил моих родных и сказал, что болезнь эта не очень страшна. Важно знать, как с нею бороться и чего предостерегаться. Он даже исцелил нашу собаку, подхватившую эту заразу где-то на улице. Родители поверили этому и согласились остаться, тем более что они были богаты и покидать места им вовсе не подходило.

Человек этот пообещал защитить нас ото всего, но взамен попросил моего отца о том, чтобы он согласился в будущем выдать меня за богатого человека, имя которому, как вы понимаете, де ла Руж. Отец долго не соглашался, но все же ему пришлось это сделать, тем более что заболела моя мама и я сама. Человек исцелил нас и вот, что он мне сделал еще в детстве изуродовав мне руку, – и юная графиня, резко рванув свой рукав, обнажила левое предплечье и указала на какую-то давнюю рану, как будто от ожога или чего-то подобного. Михаэл никогда не видел такого, а потому был изумлен.

– Что это? – спросил он, немного придя в себя после увиденного.

– Не знаю, – ответила девушка, пытаясь прикрыть свое плечо одеждой, – но это спасло нам тогда жизнь. Помню, он еще сказал, что это и дальше будет сохранять меня. Но я ему не верю. Совсем недавно умерла моя мать, хотя и у нее есть такое. И вот после того, как мы остались живы, человек тот исчез и больше не появлялся до самого моего семнадцатилетия. Отец, давший слово, не мог не сдержать его, и вскоре я уехала от моих родных в другой город в другую страну, где и прожила два года. Нe знаю почему, но муж мой неожиданно умер сразу после венчания, и я осталась одна в той далекой стране, полной всякой развратной для души чепухи. Все свое время я проводила дома в окружении слуг и домашних моего мужа. Он был сказочно богат, и все досталось сейчас мне после его смерти, но родственники его хотят добиться моего не признания и хотят упразднить священные узы брака. Я сбежала от них и вот уже больше трех месяцев нахожусь в пути. Хочу повидать отца моего и почтить памятью маму. Затем, думаю возвратиться и пойти куда-нибудь в монастырь, чтобы не осквернить свою душу в дальнейшем.

– Святостью своей, да будешь непорочна, – как-то тихо и медленно произнес юноша, слушая ее рассказ.

– Что вы сказали? – неожиданно встрепенулась она. – Где-то я это уже слышала.

– Так сказал бог, – свободно объяснил ей Михаэл и тут же добавил, – и так думаю я сам.

– Откуда вы это знаете? – удивилась девушка, пытливо всматриваясь в его лицо.

– Что знаю? – не понял ее юноша, как бы просыпаясь от долгого сна.

– Ну, о том, что сказали, – стыдливо произнесла она.

– А, что я сказал? – удивился Михаэл. – Я ведь ничего такого не сказал. Я только произнес то, что было у меня в голове.

– Вы шутите или смеетесь надо мной, – немного обиделась юная графиня.

– Да, нет же, успокойтесь, – ответил юноша, – знаете, я сам иногда не понимаю того, что произношу, вернее, сразу не понимаю. Вот теперь и до меня дошло. Значит, ваш муж и был тот человек, вас же исцеливший? Так?

– Да, впоследствии так все и оказалось. Наверное, он рассчитывал тогда на богатство моего отца, но спустя время оно уже ему не понадобилось. И, скорее всего, он просто решил не отступать от своего слова. Так же, как и мой отец.

– Да, но вы сказали, что он умер сразу после вашего венчания. Так ли это я понял?

– Да, это так, – согласилась, слегка смутившись, девушка, – вот почему его родные и хотят отвергнуть меня и указать на то святой церкви. В этом случае они получат полную свободу распоряжаться всем имуществом покойного и смогут изгнать меня оттуда.

– Вы так боитесь расстаться с богатством кому-то принадлежащим? – спросил напрямую Михаэл.

– Нет, не это, – уверенно опротестовала его вывод девушка, – я бы не хотела, чтобы то, что нажито людской жизнью попало в руки этих нечестивцев. Зачем мне такое богатство. К тому же, мой отец до сих пор жив и вполне способен создать все условия для моего проживания.

– И, что же до сих пор их удерживало от этого решения? -задал еще один вопрос Михаэл.

– Я сказала, что все жe была с ним, – так же, немного смущаясь, ответила девушка.

– И что, они поверили?

– Не знаю. Но они ждут хоть каких-то доказательств этого. Вернее, не этого, – поправилась тут же она.

– Они ничего не найдут, – уверенно произнес Михаэл.

– Откуда вы это знаете? – удивилась графиня.

– Так думаю, и все, – совсем, как в детстве, ответил он юной наследнице.

Но Луизу это явно не удовлетворило, и она спросила еще раз.

– А все-таки, почему вы так думаете?

– Потому, что это исходит из моей груди, – ответил юноша, – и потому, что я слышу это всенаружно.

– Как это? – удивилась графиня. – Я совсем не понимаю такие ответы.

– Я тоже, – ответил Михаэл, – но зато потом, я в них убеждаюсь сам вторично.

– Вы случайно не колдун? – неожиданно спросила Луиза, всматриваясь ему в глаза.

– Нет, я этим не занимаюсь.

– И не знахарь, и не ворожей?

– Нет, нет, нет, – уверенно отвечал Михаэл, – я просто говорю и все. В этом моя способность.

– Странно все это, – совсем, как его мать, проговорила Луиза, оборачиваясь снова к окну.

Михаэл ничего не ответил и погрузился в свои собственные мысли.

«Интересно, – думал он про себя, – зачем понадобилось влезать мне в эту карету, а ей останавливаться, завидя какого-то юношу среди травы? Может, что-то руководит этим или во всем кроется какой-то утаенный смысл? Что ж, подождем – увидим. Но вот, что я скажу, когда мы приедем в город, когда наступит время попрощаться? Сам не знаю, что скажу. Ладно, как-нибудь, да будет».

Так в мыслях каждого о своем и пролетело время, и вскоре лошади донесли их до городских ворот.

– Вам куда здесь? – спросила юная графиня, оторвавшись от окна и посмотрев в его сторону.

– Не знаю, – пожал плечами юноша, – я ведь впервые здесь. Просто хочу посмотреть и все. А может, что и увижу для себя лично. Из работы какой или чего-то еще.

– Тогда, едем со мной, – неожиданно распорядилась она, – я вас представлю своему отцу, и вы сможете многому у него научиться.

– Чему же? – спросил Михаэл, глядя неотрывно на нее.

– Разному, – немного схитрила девушка и дала команду в окно окружавшим экипаж людям, – спросите господина Блюдхе и направляйтесь к дому.

– Хорошо, – ответила охрана и устремилась вперед на своих лошадях.

– Это имя вашего отца? – спросил юноша.

– Да, – ответила юная графиня, – оно досталось ему от предков. И он им очень дорожит.

На том разговор их прервался, так как карета круто повернула в сторону, и они чуть было не расшибли свои головы друг о друга.

– Ох, извините, – поспешил извиниться перед юной дамой Михаэл, – я не удержался.

– Ничего, – ответила она, – это я виновата. Надо было самой за что-нибудь взяться.

– Далеко еще до дома? – спросил юноша.

– Не знаю. Я ведь давно уже здесь не была, – ответила она, осматривая неширокую улицу и мимо проходящие дома.

– Ваш отец уже в возрасте? – снова спросил Михаэл.

– Нет, он еще совсем молод. Ему только пятьдесят шесть. А что?

– Да, нет, ничего, – засмущался юноша, – это я просто так спросил. И снова их разговор прервался.

Карета сильно содрогнулась, попав в одну из дорожных ям, а затем подпрыгнула вверх, и спутники обоюдно ударились головами об ее потолок. Оба засмеялись, но продолжать разговор не стали, а занялись сами собой.

Михаэл привел в порядок немного свои волосы и одежду, и даже слегка потер башмаки.

Графиня же занялась свои платьем, пытаясь хоть как-то прицепить рукав к плечу.

– Давайте, я помогу, – неожиданно обратился к ней юноша, – я в детстве наблюдал, как моя мать шьет. Если есть у вас немного нитки, то я смогу приштопать одно к другому.

Луиза засмеялась, а затем поискала в своем боковом секретере нить, и спустя секунды уже протягивала ее Михаэлу.

– Вот, возьмите. Надеюсь, иголка у вас есть.

– Да, есть, – ответил юноша и приступил к работе.

Стараясь аккуратно сшить разорванные части и при этом не навредить телу графини, Михаэл осторожно протыкал иглу и с облегчением вытаскивал ее обратно, увидев, что не причинил никакой боли.

Наконец, его старания увенчались успехом, и рукав достаточно надежно был пришит к плечу платья.

– А вы умеете шить, – удивленно констатировала Луиза, осматривая небольшой, почти незаметный шов.

– Вы преувеличиваете, – скромно отозвался юноша, укладывая себе обратно иглу и отдавая часть оставшейся нити графине.

– Нет, – сказала она, отстраняя руку в его сторону, – пусть, сохранится у вас, может, когда и пригодится.

В этот момент карета остановилась, а спустя минут пять дверь приоткрылась, и слуги опустили небольшую походную лестницу.

– Ваш дом, мадам, – обратился к ней слуга, немного кланяясь, снимая свою шляпу и взмахивая ею перед собой.

Михаэл первым выскочил из кареты и подал Луизе руку, когда та выходила.

– Спасибо, – ответила она ему, так же улыбаясь, как и прежде.

Они постучали в дверь. Где-то в глубине дома послышался сухой кашель, а затем какой-то старческий голос произнес.

– Ну, кого там принесло в этот час? Сейчас открою, не стучите так громко.

– Это не мой отец, – тихо проговорила Луиза и застучала быстрее и сильнее.

– Тогда, кто же? – спросил Михаэл, помогая ей в том же.

– Не стучите же так сильно, – снова раздался голос за дверью, и шарканье стало слышно гораздо ближе.

Наконец, дверь отворилась, и на пороге показалась сухая сгорбленная фигура какого-то старика.

– Чего вам надо? – спросил неторопливо он, подозрительно всматриваясь в лица его потревоживших.

– Вы кто? Слуга? – спросила вместо ответа у него графиня.

– Какой слуга? – возмутился старик. – Я господин Блюдхе, а это мой дом, – и он указал рукой вглубь.

– Но этого не может быть! – испугалась Луиза. – Это не мой отец, – и она удивленно обратилась к Михаэлу взглядом.

– Ваш отец умер, дорогая, – послышался ответ старика, -совсем недавно я его похоронил там же, где и мать.

– А отчего он умер? Он ведь был здоров? – изумленно спросила графиня. – И кто вы сами будете? Я вас не знаю, хотя дом этот покинула не так уж и давно.

– Я самый старший Блюдхе, – с гордостью ответил старик, выпячивая свою грудь вперед.

– Так вы папин брат? – то ли спросила, то ли просто удивилась Луиза. – Отчего же вы не показывались раньше в этом доме?

– Это не ваше дело, – опротестовал старик, явно не довольный учиненным ему допросом, – да и кто вы, собственно, такая, чтобы спрашивать об этом?

– Как кто? – удивилась Луиза. – Я же сказала, я его дочь.

– Не знаю, – скупо отвечал старик, державший дверь рукой, чтобы они не прошли внутрь, – слыхал я, что она уехала из этих мест и там скоропостижно скончалась. Об этом даже документ имеется.

– Какой документ? – еще больше удивилась юная графиня.

– Об этом можете узнать у следствия, назначенного по этому поводу, – ответил старик, прикрывая дверь рукой, – и больше меня не беспокойте. Я ничего не знаю.

Дверь перед ними захлопнулась, а молодые люди продолжали стоять в недоумении.

Наконец, Михаэл сказал:

– Что будем делать и куда пойдем в этом городе?

– Не знаю, – тихо прошептала графиня, – я теперь, вообще, ничего не знаю, – и она неожиданно расплакалась.

– Не надо слез, – пытался успокоить ее юноша, – пройдите в карету, успокойтесь, и там мы все сейчас обсудим. Только надо уехать от этого дома подальше. Что-то мне здесь не очень нравится.

– Хорошо, – согласилась Луиза, и они вместе сели в карету.

– Давайте к выезду, – кратко бросил Михаэл ее сопровождавшим, к этому моменту уже немного свыкнувшийся с таким образом общения.

И снова никто ни о чем не спросил, а все указания молча были исполнены.

Вскоре карета покатилась обратно к выезду из города.

– Постойте, постойте, – хотела остановить их Луиза, – я ведь не навестила могилу отца и мамы, да и в этом деле не разобралась вовсе. Куда мы так торопимся?

– Надо быстрее отсюда уезжать, – кратко ответил ей Михаэл, в глазах которого появился странный блеск.

– Что это с вами? – спросила графиня, обращая внимание на его немного взбудораженный вид.

– Ничего, – так же кратко ответил юноша и зачем-то выглянул в окно, осмотрев все вокруг.

– Что там? – спросила Луиза и попыталась сама сделать то же.

– Вам нельзя, – резко отстранил ее от окна юноша и усадил на место.

– Теперь, слушайте меня, – строго приказал он, – иначе, не сносить нам головы обоим.

– Как это? – испугалась девушка. – Я ведь ничего не совершала?

– Я знаю, – ответил юноша, но кое-кто хочет, чтобы вас вообще не было на свете, – и, выглянув за окно, он крикнул сопровождавшим, – давайте быстрее за ворота, ускорьте шаг лошадей.

Слуги взмахнули плетями, и лошади понеслись быстрее.

Они снова налетели на те же ямы, а затем чуть было на повороте не врезались в какой-то дом, но все же карета устояла и пронеслась сквозь городские ворота на выезд.

Удалившись от города на порядочное расстояние, Михаэл сказал своей спутнице:

– Нам надо свернуть с этого пути куда-нибудь в другую сторону.

– Зачем? – спросила взволнованная графиня.

– Затем, что нас будут искать здесь те, кому понадобилась ваша жизнь.

– Но я же ничего…, – начала, было, девушка.

– Знаю, знаю, но поймите, что другие хотели бы видеть вас в другом виде и где-нибудь в другом месте. И все только потому, что с обеих сторон вы достаточно богаты.

– Как? И здесь тоже от меня захотели избавиться?

– К сожалению, это так.

– А, что за следствие, о котором говорил старик? -неожиданно спросила юная графиня.

– Я не знаю, – ответил Михаэл, – может, это инквизиция?

– Святая церковь? – удивилась Луиза. – Но я-то здесь причем. Я ведь верующая.

– Возможно, кому-то понадобились богатства вашего отца, – как-то задумчиво произнес юноша, – но, впрочем, что это мы стоим. Нельзя терять ни минуты. Нужно сворачивать с пути.

– И куда мы поедем? – испуганно спросила Луиза.

– Знаю я одно место, – уверенно сказал Михаэл, – к нему и отправимся, если, конечно, вы захотите этого.

– Хорошо, – согласилась юная наследница, к этому времени обретая саму себя, – я согласна. Едем, но куда?

Вместо ответа Михаэл выглянул наружу из окна и крикнул:

– Сворачивайте влево и аккуратнее. Там болото.

Лошади поубавили свой бег, а вскоре и вовсе перешли на шаг. Спустя немного, они свернули в указанную сторону, стараясь не оставлять за собой никаких следов.

Карета покачнулась, и лица спутников сблизились, наполнившись каким-то внутренним жаром.

Спустя секунду все это исчезло, оставив после себя лишь маленькую частичку общего влечения друг к другу.

Экипаж отдалялся от дороги и уносил спутников все дальше и дальше от проезжих путей.

Через некоторое время они глубоко завязли в болоте, и пришлось выбираться из кареты наружу, чтобы облегчить ее вес.

Наконец, болотистая местность закончилась, и спутники снова смогли удобно расположиться внутри кареты.

– Что-то я устала за последнее время, – пожаловалась Луиза, – может, сделаем небольшую остановку?

– Нет. Пока рановато. Те, кто пойдут по следу, не сразу обнаружат то, что мы от них ушли, но когда догадаются об этом – бросятся вслед за нами. Потому, мы должны как можно больше сегодня пройти.

– А дальше? – спросила графиня. – Что будем делать дальше?

– Пока, не знаю, – вздохнул юноша, – но наше счастье, что мы ушли оттуда вовремя, а не дожидались, пока нас схватят и навечно куда-то закроют.

– А, что есть и такое? – удивилась Луиза.

– Да, есть, – неохотно сказал юноша, – когда я обучался в монастыре, то прежние нам рассказывали, что недовольных чем-то или провинившихся замуровывают в стены его, дабы потом их костями освежить святую память Христа, бога нашего. Я сам это видел однажды.

– Неужели, это действительно так? – усомнилась в его словах Луиза.

– Да, так, – кратко ответил на то юноша, устремляя свой взгляд куда-то помимо нее в окно.

– Но ведь об этом станет известно когда-нибудь? – то ли спросила, то ли уточнила свою догадку графиня.

– Да, станет. Только, кто скажет об этом – дождется той же участи. Воистину, земля наша глупцами и трусами полна, -ответил совсем по церковному Михаэл и тут же добавил, -пройдут годы, а может, и больше, и та же церковь объявит о том, что это были святые мученики, пожелавшие искупить вину всех за долю нашего Христа или что-нибудь в этом роде. И люди поверят в это, ибо в душе все верны ему, богу нашему, и желают это же видеть в других. Кто наружно, кто внутренне. Потому, правду донести, ой, как нелегко. Вы вот смогли бы сами это сделать?

– Не знаю, – неуверенно сказала Луиза, – наверное, это будет зависеть и от других.

– Вот-вот, и от других также, – ответил Михаэл, – и все мы друг на друга опираемся и смотрим. Потому, правду почти никогда не сознаем.

– А, что такое, вообще, правда? – неожиданно спросила графиня. – Может, это просто мы так хотим или это желание душ наших?

– Нет, не так, – отвечал юноша, – думаю я, что правда – это самое святое, что есть на земле нашей, ибо она возродила нам бога на небе и дала хлеб наш насущный. Но сдается мне, что правда – это еще и любовь наша друг к другу, а также к языкам каким других, нам подобных, и их вере к святострастию. Правду ниспослал нам господь бог, отец бога нашего, и с той поры мы вот так и живем.

– Откуда вы знаете это? – удивилась Луиза. – Или этому учат в монастырских стенах?

– Нет, к сожалению, этому там не обучают, хотя и пытаются что-то такое произносить.

– Тогда, где же вы обучились ему? – с любопытством спросила юная графиня, на миг даже забыв, что они от кого-то там убегают и что им грозит смертельная опасность.

– Я нигде не обучался, – честно признался Михаэл, – это происходит самопроизвольно. Я не думаю много по этому поводу. Говорю просто и все. Но мы немного удалились от темы этими разговорами. Давайте лучше подумаем о вас.

– Обо мне? – удивилась графиня.

– Да, о вас, – ответил ей Михаэл, – вам нужно возвратиться обратно и добиться общего признания, что вы и есть та, которая законно должна владеть всем богатством своего мужа, так внезапно почившего после вашего венчания.

– Как же я это сделаю, если за нами погоня? – спросила она. – Даже не знаю, что там после моего отъезда случилось.

– Ничего не случилось, – уверенно ответил ей Михаэл, – все, наоборот, ждут вашего возвращения, чтобы разрешить тот же вопрос для себя.

– Значит, я попала в ловушку? – смертельно испугалась Луиза, и сердце ее тревожно заныло.

– Нe совсем так, – ответил ей юноша, – если докажите, что муж ваш к вам все же соприкоснулся и святая церковь в это поверит, то в ловушке окажутся сами противники, ибо церковь обвинит тогда их в лжепослушании и в еретическом отступничестве от святого лона ее.

– Да, но как доказать это? – спросила юная графиня.

– Об этом я подумаю позже, – успокоил ее Михаэл, – а сейчас, скажите мне вот что. Была ли у вас связь с кем-либо еще после вашего мужа? И способен ли кто уличить вас в этом, если бы было это так?

Казалось, графиня потеряла дар речи на секунду, но потом довольно скоро ответила:

– Как вы смеете оскорблять меня, мою честь и достоинство. Я вам не давала такого повода, – и она обидчиво отвернулась в сторону, а слезы закапали у нее из глаз.

– Ну, право же, успокойтесь, графиня, – попытался исправить свою ошибку Михаэл, – а ведь о том же спросит вас та же церковь, невзирая на вашу гордость и чинность.

– Чем же я докажу тогда свою правоту? – встрепенулась Луиза после недолгого рыдания.

– Я подумаю и об этом. Положитесь на меня, – успокаивал ее юноша.

– Да, кто вы такой и что возомнили в душе своей? – попыталась опротестовать его решение графиня. – И кто, вообще, вам дал право руководить мной?

– Бог, – кратко и убедительно произнес Михаэл.

Луиза, молча, смотрела на него, и от нее не послышалось в ответ ничего. Она просто мигала глазами и словно оцепенела в ожидании чего-то.

– К-к-как, бог? – наконец, выдавила она из себя и совсем по-детски улыбнулась.

– Слово, данное богом и обещанное гласом его, да будет не превдойденно, – вместо ответа сказал юноша, смотря вдаль сквозь небольшое окно, – слово, нарушенное мною, будет сожжено в душе моей, – словно какое-то таинственное заклинание проговорил он вторично, – слово, принадлежащее врагу моему, да будет испепелено, – сказал он, словно выстрелил, в третий раз.

– Что это с вами? – удивилась Луиза, смотря на него со стороны.

– Я молюсь, – отвечал спокойно юноша, – за нас с вами и за них тоже, – и он кивнул головой на тех, кто сопровождал их.

– Я не знаю такой молитвы, – удивилась девушка, – объясните суть ее и научите, – попросила она тут же.

– Суть ее проста, графиня, – довольно просто отвечал Михаэл, – но сейчас дело не в этом.

– А в чем же? – удивленно посмотрела на него девушка.

– Нам надо поскорее отсюда убраться и молить бога о помощи нам в деле этом.

– Да, это так, – с грустью и вздохом отвечала Луиза, – но куда же мы все-таки едем?

– Вскоре узнаете, – ответил ей спутник, выглядывая снова в окно и подгоняя лошадей окриком.

– Быстрее они не могут, – сказал один из сопровождавших, – слишком мягкая земля. Карета вязнет, как в болоте.

– Это плохо, – согласился с этим Михаэл, – к тому же, остаются следы за нами. Придется бросить ее здесь, а самим удалиться верхом.

– Бросить карету? – возмущенно и одновременно изумленно говорила графиня, – как это? Здесь ведь все мои богатства, да и одежда та же, – и она растерянно посмотрела по сторонам.

– Вам, что дороже – жизнь или богатство? – немного с упреком спросил Михаэл. – Решайтесь на это, и вскоре мы оторвемся намного дальше от ваших преследователей.

– Хорошо, я согласна, – неизвестно почему быстро приняла решение Луиза, доставая из походного сундука самые дорогие для нее вещи.

– Не много ли? – снова с упреком спросил Михаэл, глядя на нее со стороны.

– Я не знаю, что взять с собой, – так же растерянно произнесла графиня, и слезы обильно потекли у нее из глаз.

– Возьмите то, что вам будет нужно в первое время при езде верхом, – спокойно и уверенно произнес юноша, – а дальше мы найдем другой выход.

– А драгоценности? – испугалась немного за это графиня. -Их что, оставить?

– Да, возьмите только то, что можно одеть на себя и при этом не выглядеть смешно и нелепо.

– Хорошо, – и здесь согласилась так же быстро Луиза, отбирая необходимые вещи.

– Поторопитесь, – неожиданно предупредил ее юноша, -наши преследователи не так уж и далеко. А нам нужно еще кое-что проделать.

– Что же? – с интересом спросила юная наследница, наконец, выбрав и отложив себе на колени нужное ей в пути.

– Надо утопить карету, – уверенно сказал ей Михаэл, – и при этом, как можно меньше оставить после себя следов. Пусть, думают, что все погибли.

– Утопить, но где? – удивленно спросила Луиза.

– Знаю я одно место, – так же уверенно отвечал юноша, – оно неподалеку от того, куда мы сейчас направляемся.

– Вы думаете, мы успеем сделать это?

– Да, если поторопимся, – ответил Михаэл и снова выглянул в окно, – возле мостика у реки поворачивайте направо. Поедем в стороне от дороги, – распорядился юноша.

Сопровождавшие поняли это и вскоре выполнили.

– Дальше куда? – спросил один из подъехавших к окну кареты.

– Давайте поближе к реке и возле небольшой заводи остановитесь.

– Но там же кусты?

– Ничего проберемся. Только давайте быстрее, не тяните время.

– Хорошо, – ответил ему подъехавший и поскакал вперед.

– Вы собрали вещи? – кратко спросил Михаэл, выглядывая в очередной раз в окно.

– Да, – ответила ему Луиза.

– Стойте, – крикнул он ехавшим обок кареты, – мы выходим.

– Выходите? – удивился слуга.

– Да, – ответил повторно Михаэл, – освободите и поставьте двух лошадей под верховую езду. Карету оставим здесь.

– Слушаюсь, – ответил слуга и поехал к остальным.

Карета остановилась, и молодые люди вышли из нее, бросая там все так, как и при обычной езде.

– Что дальше? – спросил снова тот же слуга, уже ведущий к ним двух лошадей, к этому времени освобожденных, но еще не оседланных.

– Карету в заводь, лошадей в воду. Будем перебираться вплавь.

– Вплавь? – удивился слуга.

– Да, вплавь, – подтвердил ему Михаэл и направился вместе с графиней поближе к реке.

– Я боюсь – говорила она ему по дороге, – я еще ни разу не окуналась в воду.

– Да? – удивился юноша. – А я думал, что вы это умеете делать не хуже меня.

– Нет. Отец не разрешал мне ходить к реке. Боялся, чтобы не утопла, – оправдывалась она.

– Ну что ж, – скромно ответил ей Михаэл, – тогда, мне придется вас оберегать. Держитесь подле меня и ничего не бойтесь. Будете крепко держаться зa меня и за лошадь, плывущую рядом. Хорошо?

– Не знаю, – неуверенно отвечала Луиза, – все же мне немного страшновато об этом думать.

– А вы не думайте, – сказал Михаэл, – просто держитесь и все.

– Хорошо, – наконец, сказала она, понимая, что другого выхода нет, – а почему мы не переехали по тому мосту, -неожиданно спросила она, – который остался позади?

– Потому что, это не мост, а плот. К тому же, ветхий и древний. Он нас не выдержит. Я это знаю потому, что когда-то жил в этих местах, – объяснил он девушке, довольно странно смотревшей на него.

– А-а, – протянула Луиза, но тут же задала еще один вопрос, – а как же наши преследователи? Они не догадаются об этом?

– Возможно, и догадаются, – согласился с таким предположением Михаэл, – но вряд ли последуют вслед за нами. Ну, а если поедут по тому плоту, то, как говорят, это их дело.

– Но, зачем же тогда было топить карету? – снова спросила удивленно девушка.

– А затем, что вместе с нею, мы не переправимся на тот берег, – пояснил юноша, – к тому же, в карете драгоценности, вещи и прочее. Все это частью всплывет наружу и его понесет течением. Это и наведет на мысль, что вы погибли, либо где-то скрываетесь, что, собственно говоря, все равно, так как вы больше ни на что претендовать не будете. Верно ведь, вы отказываетесь от принадлежащих отцу вашему богатств? – и он с любопытством посмотрел на девушку.

– Да, – с сожалением и грустью отвечала она, – конечно же, я не поеду обратно прямо в лапы к тем, кто желал бы моей смерти.

– Ну, вот. «Все стало на свои места, – уверенно говорил Михаэл, – возможно, кто-то и подумает о том, что вы остались живы, но уж наверняка подумает и о том, что вы больше никогда сюда не возвратитесь». Так что, мы на верном пути. Согласны?

– Да, – тихо ответила графиня, в последний раз бросая взгляд на карету, уже наполовину утопающую в воде, возле которой барахтались слуги, пытаясь еще глубже посадить ее на дно.

В конце концов, им это удалось, и вскоре на поверхности появились некоторые вещи, поднятые течением самой реки.

Карета опрокинулась на бок, да так и застыла в ожидании своего будущего подъема.

Слуги оборвали часть упряжи лошадей, разбросав ее вокруг той же кареты, а также освободили четверку лошадей и отпустили вдоль побережья реки, тем самым давая понять другим, что лошади унеслись прочь с этого места.

Спустя еще минут десять все вошли в реку и окунулись в ее холодные воды. Держась за холки лошадей, они переправлялись на другую сторону.

Течение снесло гораздо дальше, но это было даже к лучшему, так как не оставляло видимых следов на противоположном берегу, к тому же, немного сокращало их путь.

Минут через тридцать они уже выходили на другой стороне реки: мокрые, но частью счастливые, ибо она сегодня подарила им жизнь и унесла следы их дальнейшего пути.

Беглецы вскочили на лошадей, и вскоре за ними поднялась пыль дороги, проходящей чуть поодаль этого берега реки. Отряд, посланный за ними и обнаруживший место происшествия, решил не испытывать свою судьбу и, покрутившись на месте, возвратился обратно в город, доложив обо всем, кому следует.

А спустя еще небольшое время тот же отряд направился к дому богатого отца юной графини и выставил за порог того несчастного старца, бросая ему вслед одну примечательную фразу.

– Это принадлежит монастырю и святому епископству. Покойный был в здравом уме, когда говорил об этом. Так что, иди, старик, и больше не возвращайся, если не хочешь, конечно, попробовать святого причастия нашего, – и чин, это говоривший, широко и громко рассмеялся вслед уносящему ноги старику, а потом спустя еще минуту добавил, жестко сузив глаза при этом, – может, я и испытал бы тебя, но не хочу омрачить дни свои твоей собачьей кровью. Так что, иди и больше не попадайся мне на глаза.

Сказав это, человек закрыл за собой дверь, и вскоре даже наружу донеслось щелканье замков на крышках сундуков, а затем перезвон монет, ударяющихся друг о друга при пересчете.

Старик, подкравшись с другой стороны дома, услышав это, тихо произнес:

– Святая церковь заживо хоронит и омрачает себя чьей-то невинной кровью. Боже, куда подевались наши души? Неужто, ты оставишь нас в этой беде?

Старец в последний раз посмотрел на дом и тут же умер от внезапно нахлынувшего какого-то внутреннего удушья.

Тело его грохнулось о землю и вызвало этим небольшой шум.

Чья-то голова просунулась сверху через окно и посмотрела по сторонам.

– Кто там? – сурово и чинно проговорил чей-то голос.

– А, это тот старик. Упал или умер, не знаю, – ответил ему другой.

– Ну и, пусть, с ним, – отвечал так же сурово спрашивающий, – он заслужил это. Бог не осудит нас. На святые нужды берем деньги эти. Воздадим богу нашему по его делам, —говорил дальше человек, не прерывая при этом своего счета денег и не отводя глаз от них.

– Поделом ему, – завторил второй и тут же закрыл окно за собой. Тело же продолжало лежать и дальше до тех пор, пока от него не начал выделяться небольшой запах.

– В комнатах же горел свет и слышался трезвон золотых монет. Никому не было дела до человека, хотя он и не был им по-настоящему, но все же понял это перед кончиной своей.

Понял и умер. Понял, ибо до него дошло что-то такое, которое не понимали и не хотели понять остальные.

И только к утру тело бедного старика унесли какие-то люди в темных одеждах и каких-то высоких колпаках на голове.

Бросив его в яму неподалеку, они быстро забросали землей, и ушли от этого места, даже не заставив себя исполнить какую-то молитву, упроченную когда-то самим богом их на земле.

И то было первое после столь долгого молчания, что самому богу вовсе не понравилось. Но он стерпел и обождал еще немного. Пока еще было время исправления, но, увы, этого не произошло.

И тогда, громыхнуло снаружи, да так сильно, что хоронившие припали к самой земле.

И тогда, вспыхнула молния и ударила именно в то самое место. И остался только дым от былых семи тел.

Лишь на секунду этого остановился звон монет, но затем снова продолжился вновь.

Человек, так сурово обо всем спрашивающий и уже почти сутки считающий дань свою, не понял своего греха, содеянного другими руками и душами.

И то был уже не просто грех. Это была сила окаянная и сила нечистивая, ибо то был уже не человек, а сущий дьявол в его подобии.

Но не стал бог наказывать его сейчас, ибо готовил ему участь совершенно иную, ибо знал он, что человек этот обратится к нему, и что опоясает сам себя веревкой за все им содеянное и совершенное другими по его указке.

И смотрел бог на это издалека и качал своею головою.

– Люди захотели бога, и они его получили, – говорил он сам себе, – люди захотели умертвить и освятить его еще при жизни – и они сделали это. Люди соблазняли его разными искушениями, но он не поддался на это. Люди затворяли его в каменном и другом изваянии, но он не пристал к этому сам, ибо знал, что те люди – это еще не люди. Это просто сиречь божья, и его же подать.

Ибо знал он и другое. Что сам он вечен и будет чтить себя таким во благо дел всяких разных добрых и хороших, ради самих людей, ибо для этого он и есть бог на земле, хотя и рожден был, как человек.

Сомкнул бог уста, а отец его посмотрел на сына с печалью.

– Спустись на землю, сынок, еще раз и попытайся понять их, и восприми горечь ихню, яко свою боль, наружно и внутренне идущу.

– Хорошо, Отец мой, – отвечал сын божий, – я опущусь. Только поддержи меня громогласно и не дай свершиться людскому безрассудству. Пусть, они обретут веру вторично, и я молю сам тебя об том и успокаиваюсь вечно.

– Поддержу, сын мой, – отвечал ему Отец, – но памятуй об одном. Люди исказят тебя и слова твои доречно обустроят. Нe бойся, но помни все же это.

– Буду помнить.

– И помни, и знай одно. Я всегда с тобою, и что бы не произошло – ты будешь здесь рядом со мною. Веришь мне?

– Верю, Отец мой, – отвечал сын, склонив голову немного вниз.

– Тогда, иди, – отпускал его Отец, – и иди внутренне, но не наружно.

– Иду, – отвечал бог ему и опускался вниз на грешную землю.

А она уже ждала его и даже торопила чуть-чуть, ибо хотелось земле той повзрослеть больше и лицезреть больше добра, нежели в ереси той общей людского зла.

Глава 8. Исповедь греха

К вечеру беглецы добрались до нужного им места и обустроились на ночлег, пользуясь гостеприимностью хозяина, предоставившего все это.

Слуги также были обустроены, а лошади всех накормлены и поставлены в стойло.

Дом этот издавна был известен Михаэлу, но жизнь до этого случая пока не сводила их вместе.

Теперь же, спустя много лет, он несколько изменился и уже больше был похож на дом богатого человека, нежели на тот, который юноша помнил.

Сам хозяин, то бишь Пиларет, едва признал в нем того мальчика, у которого когда-то чему-то обучался.

Зa последние годы он сильно изменился. Еще больше постарел, борода его стала совсем седой, а плечи – более сгорблены.

– Видишь, – жаловался он Михаэлу, – во что превратил ты меня своими ученостями. Хирею вместе с этим старым домом. Хотя я и сам не узнаю его сейчас. Все это, – и он обвел руками вокруг, – принесли сами люди и обустроили также. Сам я только занимаюсь тем, что исцеляю, да возвожу молитвы к богу нашему.

– Кто же хозяйничает? – поинтересовался Михаэл.

– Женщина одна, – ответил старик, – пристала ко мне: мол, помогать буду, по дому хозяйничать. Я и согласился. Что одному-то со всем управляться. Да, и некогда мне вовсе заниматься хозяйством. Ну, а ты, как же? – обратился старик к юноше.

– Я вот собрался в город, – ответил Михаэл, – да, немного не получилось.

– Отчего ж так? – сердобольно вымолвил Пиларет.

– Случилось не предвиденное мною.

– Как так? – удивился старик.

– Да, вот так все и произошло, – ответил Михаэл, рассказывая о своих злоключениях.

– И куда же вы теперь? – участливо поинтересовался Пиларет и тут же предложил. – Если нужно, то живите у меня. Места всем хватит. Да, и человек я старый уж больно. Пора бы мне передавать дело свое в руки более молодому. Чувствую, что силы уже не те.

– Нет, – покачал головой Михаэл, – мне, да и вот графине также нужно в город. Тем более, от этого зависит многое в моей жизни. Так что, остаться не могу. Подыщи себе кого-нибудь из тех, кого знаешь. Они и переймут дело это. Только не бери в ученики никого. Особо тех, кто очень просит. Выбери сам и постепенно передай все. За ночлег спасибо, а поутру мы поедем дальше. Думаю, погоня к этому времени прекратится.

– Ох-хо-хо, – вздохнул протяжно Пиларет, – совсем непонятное творится что-то. Даже церковь святая уже не защищает нас. Что же делать-то будем дальше? – и старик снова протяжно вздохнул.

– Не знаю пока, – отвечал ему Михаэл, – но думаю, делом своим и умением исправим ошибку эту.

– Дай-то бог, – произнес старик и трижды перекрестился при этом.

– Ну, хорошо, – продолжил он, – ложитесь отдыхать, а я тут постерегу немного.

– От кого? – удивился Михаэл.

– Да, бродит тут нечисть всякая, – уклонился немного от прямого ответа старик, – так и норовит что-либо подстроить, либо разузнать о чем.

– А-а, тогда, понятно, – успокоился почему-то Михаэл и направился к месту своего отдыха.

– Да, я и позабыл совсем, – произнес вслед ему Пиларет.

– О чем позабыл? – поинтересовался юноша, обратившись к нему лицом.

– Приходил тут недавно человек один, – как-то неуверенно произнес он.

– Ну и что?..

– Так просил он крест святой. Помнишь, тот, который не велел никому передавать.

– Да, помню. И что же?

– Я не отдал ему, – неохотно ответил старик, – но вот креста на следующий день не оказалось. Своровал, наверное, кто-то, пока я с господом беседовал.

– Ничего, – успокоил его Михаэл, – он сам принесет его сюда и еще просить будет о том, чтобы его забрали обратно.

– Как так? – удивился старик.

– А помнишь, я говорил, что силу он великую имеет?

– Да, помню.

– Ну, так вот. Сила эта и заставит его принести. Вот увидишь, не сомневайся в этом.

– Хорошо, если так, – покачал головой старик, – я уж весь испереживался здесь. Но не прятать же крест этот от глаз людских? – как бы оправдываясь, отвечал ему Пиларет.

– И не надо, – успокоил его Михаэл, – подожди немного. Крест святой сам собой образуется в доме этом.

– Вот я и жду, – огорченно говорил старик, направляясь ко входной двери.

– Доброй ночи, – пожелал ему вслед юноша, снова оборачиваясь и отправляясь к месту отдыха.

– Доброй ночи, – ответил Пиларет, уже выходя за дверь.

 Так они в этот вечер и расстались, совсем еще даже не подозревая о том, что день следующий изменит их жизнь очень сильно и напрямую свяжет между собой в будущем.

Отдыхал Михаэл, отдыхала юная графиня, и отдыхали ее слуги. Только старик охранял их сон где-то снаружи дома, да и то недолго.

Побродив вокруг и осмотрев, убеждаясь, что все в порядке, Пиларет направился такие внутрь, плотно закрыв за собой дверь и задвинув засов.

После этого перекрестил ее трижды и направился в свою комнату.

Вскоре в доме наступила тишина. И только слышался иногда чей-то тревожный ночной храп, да где-то под полами тихо шуршали мыши, избегая какой встречи с бродившей по дому кошкой.

Сила божья опускалась все ближе и ближе к земле. Наконец, она достигла цели и распространилась внутрь живого спящего человека.

Что-то больно кольнуло его в сердце, и он даже тихо застонал во сне, но все же не проснулся и продолжал отдыхать.

И приснился ему в тот момент сон, уносящий куда-то его далеко-далеко в страну чьих-то предков и совсем не понятную для него самого.

Будто сидит он и видит перед собой бога ихнего всевышнего и обещает бог ему помочь во всем. Что-то говорит ему о предках его и остальных, а также заключает его в какие-то тесные рамки в свете необычном.

После чего наступает тьма большая, а затем свет воспроизводится вновь. Бог слышит его и разговаривает с ним, как простой человек и объясняет что то такое.

Но понять пока то сам Михаэл не мог, хотя и думал над этим во сне. И видит он далее себя, уносящимся куда-то, и видит он потом себя же в огне света огромного.

Свет тот испугал юношу, и он проснулся на этом, немного в поту и дробном холоде, пробегающем по его телу.

– Что это со мной, – подумалось ему в ту минуту, но глаза, снова закрылись, и он продолжал спать дальше.

И снился сон ему дальше, но уже другой и совсем не о том. Как будто летит он между гор и расщелин огромных и видит море совсем рядом. Видит какие-то тела людские, в огне горящие и дымящиеся.

Потом проносится он над самим морем, чуть-чуть задевая его взрастающую волну, и видит дальше, как море то одолевает берег людской и скрывает их тела под бездной воды, гася пламя костров и унося с собой все останки живого и мертвого.

И снова юноша просыпается в поту и устремляет взгляд свой в потолок, думая о сне своем настоящем, но та же сила уносит дальше его, и глаза закрываются вновь.

И видит Михаэл сон дальше. Видит, как взмывает он над всем тем же в небо и оставляет после себя внизу ту огромную бездну морской воды. А дальше, море само отступает и ничего уже после не оставляет.

Видит далее юноша, как покидает он землю и уносится в небо, где снова встречается с богом и говорит ему что-то. Дальше все это сливается в ярком свете и уже больше ничего не рассмотреть.

Михаэл в который раз проснулся и осмотрелся по сторонам, а затем прислушался. Все было тихо, и только луна светила в окно, отдавая свой свет всему земному.

Юноша встал и подошел к окну.

Так же, как в детстве, он подставил свои руки этому свету, идущему с небес, и обдал свое лицо этим.

В тот же миг он почувствовал силу, прибывающую откуда-то изнутри, и руки его самопроизвольно разошлись в стороны. Что-то заставило стать его на колени и вслух помолиться.

Затем то же подняло на ноги и уложило обратно в постель.

– Спи. Пока до утра еще далеко, – послышалось внутри его головы, и глаза мгновенно, словно по приказу, закрылись.

– Кто это? – прозвучал уже его вопрос, слышащийся как бы со стороны.

– Это сила божья в тебя вошла, – отвечал ему глас, – и повинуйся ей, ибо жизнь твоя вся связана с этим.

– Что делать мне? – спросил Михаэл еще раз.

– Спать, – тихо ответил голос и исчез вовсе.

– Спать – значит, спать, – решил юноша и тут же совсем спокойно уснул.

И только руки его еще долго почему-то шевелились, а иногда поднимались вверх, как бы желая приблизиться к небесам, находясь здесь на земле.

Юноша спал и не сомневался в силе, к нему взошедшей. И знал он уже тогда, что она не отступит, и будет сопровождать его повсюду, ибо сила эта была божьей и очень великой, и бог ею творил, воистину, чудеса на земле.

Но знал он также и то, что сила сия дается неспроста, ибо значит, нужна она здесь на земле и требуется самим людям.

Спал Михаэл, спала графиня, слуги ее, спал одинокий старик, которому помогала такая же одинокая женщина, усмотрев в деле его что-то и для себя лично, и пока была невостребованной сила божья, ниспосланная на землю вторично в виде души той, которая увековечилась в памяти людской христианской, но которая не обрела покой, глядя на их сверху и глядя на сотворенные другими дела.

Она ожидала своего восхождения и готовила силу уверования в очередной раз, памятуя о главном божьем завете.

Показная сила – такая же ложь, как и отсутствие ее вовсе в подобном.

Только другое способно отобразить чудеса, творимые ею на земле. Это обычная правда, ударяющая каждому в лицо, ибо оно всегда  подставное, а не живоидущее изнутри его же.

И это святая правда, исповедующая веру в бога и то, что дополняет каждого – его душу, стремящуюся наружу и желающую исповедовать саму себя каждый раз, когда человеку становится просто горестно и совестно.

Все же остальное, творимое просто так – всегда недоверчиво и лживо. В равной степени однозначно с показностью творимых чудес.

Потому бог, вторично опустив эту силу, не стал придавать ей большой вес, а дал рассмотреть в ней людям большее, и им на тот момент нужное.

Своей же силой он мог воспользоваться всегда и всеоружно ею действовал, если считал в том такую необходимость. Но бог очень терпелив и велел делать это каждому, хотя не каждый это и сотворял на земле.

Но так уж повелось тогда и сейчас тоже, что человек – это извечно подданный сути лжи всякой, и наружно хоть и прекрасен, все же очень опасен для любого живого.

И бог дал еще раз шанс людям выжить в том мире и захотел помочь им вторично, хотя до этого помогал не раз.

Речь идет ведь о самой большой помощи – помощи придания силы ума многим.

А это дает шанс выжить всему окружающему, в том числе, и самим людям.

Мудр бог, ибо бог – это и есть сама мудрость, которая включает в себя и терпение, и все остальное вместе взятое или пораздельно.

До утра еще оставалось немного, и петухи запели свою первую песню.

Какая-то темная масса, волочащаяся по земле, как огромная волна, отступила от дома подальше и обратилась в суть.

Суть их всех вместе взятых, в суть нечеловеческого существования.

Это и был дьявол, первоначально изгнанный одиноким стариком, и образующий потом единородное поле такого же, ибо все, что находилось внутри кого-то, опускалось тут же, не совладая собой и присоединялось к остальному.

Масса эта отошла дальше вглубь дороги, а затем обратилась в бегство. Ей нужно было успеть до утра обрести нового хозяина, пожелавшего стать ей опорой и обрести для нее тело.

И добежав до дома того, где до тех пор звенели деньги, эта суть нашла такого человека.

И он также почувствовал какой-то укол в сердце, но не стал заботиться об этом и продолжал пересчитывать сокровища, добытые в поте лица других, ему не подчиненных какой-либо властью, но, как он считал, действием своим и образом жизни всякой не соответствующих его вере.

Человек почувствовал что-то только тогда, когда позади его стоящий усмотрел это и ужаснулся увиденного, а дальше начал отступать назад.

Первый обернулся и спокойным голосом сказал:

– Не бойся меня. Иди сюда ближе. Я поделюсь с тобой своей силой, будем навечно прикованы друг к другу клятвой какою.

– Н-нет, н-нет, – мямлил про себя другой, отступая дальше к двери. дрожа губами и сердцем.

– Тогда, умри, – прозвучал голос первого, очень спокойный и в то же время обдающий холодом и смертью.

– Н-нет, н-нет – снова задрожал губами и почти закричал второй, упершись руками и спиной в дверь, не зная, как ее открыть.

– Что? Нe хочешь? – зазвучал тот же голос. – Тогда, пойди ко мне, – требовательно прозвучало вторично.

Человек с трудом оторвался от двери и, все так же дрожа губами и сердцем, сделал шаг навстречу  обретшему свое лицо и человеческое уподобие дьяволу.

– Не бойся меня, не бойся, – почти ласково зазвучал тот же металлически спокойный голос, – иди ближе и прикоснись ко мне рукой. Сила моя огромна и с нею ничто не справится.

Второй немного осмелел и сделал еще два шага навстречу.

Внезапно, что-то ухватило его за горло и начало душить так, словно это была веревка. Человек испугался, но сила та его не отпускала, и спустя секунды он был уже мертв, безнадежно вытаращив свои глаза в потолок.

Лицо дьявола приблизилось и дохнуло холодом омрачения. И душа второго перекочевала в тело первого, ибо была так же нечиста и так же порочна в чреве ненасытности своем.

Дьявол же усмотрел в этом нечто большее и почувствовал свою силу возросшей.

– Вот оно, – тихо сказал он, осматривая углы комнаты вокруг себя, – это чудо и сила его. И я обрел себе это. Я силен и буду еще более таков. Только надо позаботиться о себе, яко о ближнем своем, – и дьявол засмеялся громко во всеуслышание.

И эхо этого смеха донеслось повсюду, и во всех домах загорелся свет.

Люди испугались, и они не знали, что это такое. Но это было только начало их повсеместных бед.

С той минуты во чревах людских сила душ их поделилась надвое: на хорошую часть ее и плохую.

И с этой же минуты дьявол обретал свою власть на земле, ибо каждый  на себе нес часть и его души собственной.

Так появилась на свет сила дьявольская, вовлеченная в тело людское и облаченная в одежды его.

Но хуже всего этого было то, что сила эта была облачена в рясы святого призрака, ибо это действительно был только призрак когда-то существовавшего человека, ибо это уже была вовсе не святость, а святопоклонничество в лице одержимого дьяволом.

И крест, висевший на шее у этого существа, только оскорблял веру и делал ее непристойной в глазах верующих.

Но, кто знал о том тогда?

И кто знает об этом сейчас доподлинно?! Обернитесь и посмотрите, чья тень за вами стоит. Может, это тень прошлого вашего, а может, и настоящего. Спросите об этом сами себя, и вы узнаете, чья это тень.

То ли святой истинной правды, то ли одержимой дьяволом святопоклонной горы преподношений в виде какого-нибудь наружного атрибута веры или чего-то еще.

Оглянитесь назад, и вы увидите эту тень за собой, и вы поймете что-то, а может, и кого-то, упорно смотрящего вперед и пожелавшего устоять в вере своей и всех истинной и правдосвященной для каждого.

И видел бог, как образовался дьявол, и видел в кого он обратился.

И смотрел он с небес на землю нашу и думал: кто же победит в этой неравной борьбе. Сила общая божья, либо сила дьявольской хитронаружной натуры?

И опять качал бог головой, но все же верил, что когда-нибудь день такой настанет, и люди обретут дополнительную в себе веру.

А пока, это только уроки, им посылаемые внутрь среды, дабы сердца их гореть добром стали, и жизнь эта не прекратилась вовсе.

Наступало утро. Вставало солнце и озаряло своим лучистым огнем верхушки деревьев, окружающих тот дом, в который сила божья вошла и воплотилась в человека.

Человек этот проснулся и долго смотрел в окно, наблюдая за приближением солнечного теплого луча к нему.

Наконец, лучи достали и его самого, и человек улыбнулся, ибо чувствовал уже в себе силу незримую, и чувствовал свою победу в предстоящей настоящей борьбе.

То было то самое первое утро, когда человек превращался уже в совершенно другого человека, ведающего, зачем он живет на земле и что ему нужно сделать здесь, дабы обогатить ее и сделать более счастливыми и радостными других людей.

То было то же утро, что когда-то дало земле первого святого человека. И то было оно же, которое давало понять другим, что сила божья непримирима со зловредностью людской; и неисчерпаемо богата своей терпеливостью, в ожидании, воистину, человеческого чуда.

Михаэл полностью проникся этим светом и воплотил тепло его себе, ибо в свете этом он узрел самого себя и других также и неожиданно вслух сказал это.

– И вижу свет я, издалека идущий, и вижу в нем я всех и себя также. И знаю я, что свет этот – наше будущее, и верю я в это, и на том стою на земле нашей.

Сказав так, Михаэл оделся и пошел умыть лицо свое и озарить его еще большим теплом.

На пороге дома он повстречал Пиларета, идущего откуда-то ему навстречу.

– День добрый, – поздоровался старик, радостно улыбаясь юноше в лицо.

– День добрый, – также ответил Михаэл, слегка улыбаясь и пропуская его пройти вперед себя.

– Я вот что спешу сообщить, – так же радостно говорил старик, – крест святой отыскался.

– И, где же он был? – поинтересовался юноша.

– Да, вот здесь, почти рядом с крыльцом, – удивился Пиларет, протягивая сам крест, так давно ему знакомый.

– И, что же, никого не было рядом? – удивленно спросил юноша.

– Нет, – немного подумав, ответил старик.

– Ну, что же, значит, никому не причинит вреда, а только добро одно, – ответил Михаэл, выходя из дома и направляясь к небольшому колодцу.

– Дай-то бог, – радостно отвечал Пиларет, прижимая крест к груди, – и дай бог, чтобы никто его больше не забирал, – и с этими словами старик вошел в дом.

К этому времени проснулись и все остальные, и через некоторое время дом наполнился шумом человеческих речей и общей ходьбы.

Луиза вышла из дома и немного сощурила глаза. Такое яркое солнце не всегда так часто бывает.

– Доброе утро, графиня, – поздоровался с ней Михаэл, обращаясь к ней по-прежнему на «вы» и весьма почтительно.

– Доброе утро, – ответила, улыбнувшись, она и направилась к тому же колодцу.

А спустя два часа они, попрощавшись со стариком и всем его домом, уже направлялись по дороге, известной самой графине и слугам, ее сопровождавшим.

Опасность пока миновала, и путь, который спутники должны были проделать, не предвидел ничего такого.

Об этом поведал тот же голос, и юноша верил ему, как самому себе, ибо знал – это глас божий.

Через две недели они пересекли границу, разделявшую одну часть людскую от другой, а спустя еще три – вторую.

Путешествие их долго не затягивалось, ибо помогала в этом сила божья, ведущая обоих к храму спасения собственных судеб.

Но была тут и другая сила. Сила обычной простой человеческой любви друг к другу. Их притягивало и звало к себе повеление юных сердец, и оба знали об этом, но не могли предаться этому чувству сполна, так как между ними стояли узы ее брака, заключенного венчанием в церкви, а также сила, ее исполнительной власти.

Им требовалось доказать многое, и им же требовалось соединить свои сердца навечно.

Но, как часто это бывает, одно отвергает второе. Потому чувства их выливались только в разговоре и от души идущих желаниях помочь друг другу или хоть как-то уберечь от тяжелой походной верховой езды.

К тому же, денег оставалось совсем мало, вследствие чего пришлось отпустить нескольких слуг, не пожелавших продолжать путешествие именно по этой причине.

Но до намеченной цели было еще далеко, и они потихоньку продвигались вперед.

Спустя два дня их покинули и остальные, указавшие ту же причину и увидавшие исхудавшие за долгое время путешествия кошельки.

Юные спутники остались вдвоем. Правда, у них еще оставались их лошади, но это мало радовало, ибо путь проходил по густой лесистой местности. И, того и гляди, на столь малочисленную группу вполне мог бы кто-либо напасть.

Но, слава богу, это миновало, и спустя два дня они уже выезжали из леса на достаточно свободную от деревьев полосу земли.

– Фу-у, – облегченно вздохнула Луиза, когда густой темный лес остался позади, – я уж думала не вынесу этого, – честно призналась она, – я так боялась.

– Почему? – удивился немного Михаэл. – Я ведь сказал до этого, что с нами ничего не случится.

– Знаете, – обратилась она к нему, как обычно, – я ведь, честно говоря, не совсем верила в это, – снова прямо ответила графиня.

– А я и знал это, – указал ей юноша, – просто понимаю, что верить, вот так просто, другому очень сложно.

– Почему же вы мне ничего не говорили? – даже обиделась Луиза от такого ответа.

– Потому что, знал, что этим не убедить вас, – объяснил просто Михаэл, – лишь конечный результат способен что-то доказать.

– Да, но ведь мы еще не добрались до нашей цели?

– Правильно, – согласился юноша, – но ведь и осталось совсем немного. Не правда ли?

– Да, – ответила юная графиня, – и я вот теперь подумываю, кем бы вас представить своему дому и всем рядом проживающим.

– Слугой, – ответил быстро Михаэл и нарочно склонил перед ней голову.

– Слугой? – удивилась она и засмеялась. – Нет, это не пойдет. Да и какой из вас слуга? Вы же ничего не умеете делать по дому.

– Почему же? – удивленно спросил юноша. – Я ведь кое-что смыслю в приготовлении еды, уборке, чистке лошадей. Мне приходилось этим заниматься.

– Где? В монастыре?

– Да, и в нем также.

– Нет, все равно это не пойдет. Да и вид у вас не слуги. Сразу что-то домашние заподозрят.

– Тогда, каким-нибудь камердинером, – предложил снова Михаэл, и ему самому почему-то стало от этого смешно.

– Чего вы смеетесь?

– Просто представил себя в этой весьма уважающей себя должности, – и юноша снова рассмеялся.

Засмеялась и Луиза, представив то же.

Как-то не укладывалось в голове такое у обоих сразу, и они еще долго смеялись, подшучивая над этим. Но, в конце концов, разговор после приобрел весьма серьезный характер.

– Ну, а все-таки, – очень серьезно сказала графиня, – кем же вас представить?

– Духовником, – ответил просто юноша, глядя на нее.

– Духовником? – переспросила графиня, удивляясь этому слову. – А, кто это?

– Это тот, кто исцеляет души людские, – откровенно ответил ей Михаэл.

– А поймут ли это другие? – спросила тут же Луиза.

– Думаю, да, – так же серьезно отвечал юноша.

– Что ж, пускай, будет так. Образование монастырское у вас есть. Так что это вполне сойдет за правду, – ответила она и пришпорила своего коня.

– Куда вы? – спросил вдогонку Михаэл.

– Хочу немного проехать быстрее, – донеслось до него.

– Я с вами, – ответил ей юноша и также пришпорил своего коня.

Прогнав лошадей с полмили, они сбавили их шаг и поехали снова рядом.

Где-то впереди показалась пыль от копыт чьих-то лошадей, мчавшихся им навстречу.

– Кто бы это мог быть? – поинтересовалась графиня, всматриваясь вдаль.

– В любом случае, нам эта встреча не нужна, – ответил Михаэл, сворачивая в сторону и уводя ее лошадь за собой.

– Куда мы? – спросила Луиза.

– Спрячемся на время, – неохотно ответил Михаэл, слезая со своей лошади и предлагая графине руку.

Они спрятались в небольшом овраге за кустами и подождали, пока несущиеся им навстречу люди проедут мимо.

То было пять всадников, а за ними экипаж в упряжи шестерки лошадей.

– Кто они? – спросил Михаэл, смотря вслед уезжающим. – Не знаете?

Луиза покачала головой и ответила:

– Вряд ли я когда-либо видела их. Хотя что-то все-таки крутится у меня в голове.

– Ладно, не будем пока обсуждать это. Поехали, – резко оборвал ее мысли Михаэл, выводя лошадей снова на дорогу.

– Я вспомнила, – неожиданно воскликнула графиня, – я видела когда-то этого человека, сидящего в экипаже, вместе с моим мужем. Кажется, его зовут Робер Пьер. Он граф или маркиз. Точно не могу сказать. Но знаю, что он тесно связан с моим супругом чем-то.

– Ваш муж был целителем? – уточнил Михаэл.

– Да, – ответила Луиза, – я ведь вам рассказывала. Наверное, он также в этом состоит, – догадалась вдруг она.

– Не совсем так, – не подтвердил ее догадку юноша, думая о чем-то своем.

– А как?

– Не знаю пока, – мотнул он головой, словно стряхивая с себя какие-то тревожные мысли, – ладно, едем и побыстрее, – заторопился вдруг он и ударил немного в бока своего коня.

Примечание автора

Возможно, и не было того вовсе, а быть может, состоялось совсем не так.

Так может подумать каждый, лишь прикоснувшись к строкам нижеописанных событий. Не все действительно может казаться правдой или просто выдумано для большей убедительности в чем-то.

Что ж, в мире наших современно бушующих невпопад страстей действительно возможно все, что угодно.  Но все же одного этого просто недостаточно для опровержения написанного и составления общей единой точки зрения.

Как говорится, всему нужны доказательства. Нужны они и тому, о чем здесь, собственно, говорится.

Но как подтвердить это или выразить более исторически, подкрепляя указанное какими-либо достоверными сведениями?

К сожалению, источников чего-либо подобного не существует, как не существует и другого, более веского доказательства – самого Иисуса Христа, чья душа выразилась на Земле в то самое время.

Искать доказательства – значит, терять время. А его у нас всех практически не осталось. Не потому, что назавтра не взойдет солнце или чем-то таким затмится луна, что тот самый луч не будет поступать на планету и согревать ее.

А по всего одной, очень веской и более характерной для нас причине – это отсутствию свободы выражения самой жизни, заключающейся в рамках дня настоящего.

Ведь и в самом деле – не факт, что рожденное здесь, на Земле будет способно жить или выжить в условностях состоящей современности. Не факт также и то, что то самое будет способно продвигать уже другие жизни из своего состава и так далее, уже по чреде самих поколений.

Даже самое гарантированное и предполагаемое всеми более-менее благополучное будущее не дает 100% гарантии всего исполнения.

Это значит, что гарантом в неком сопутствии обозначенному может выступать только то, что дало уже когда-то первоначальные всходы жизни и довело его до пределов большого ума, остановив как раз на той поре, когда действительно нужно принимать волевое решение:  и либо идти вперед, оставляя за собой все скверно несущее, либо оставаться на месте и окутываться все более той самой чернотой, что сотворилась за годы всечеловеческого природного признания.

Это реалии нашей жизни и их нам самим же не победить. Здесь нужна сила иного рода, а значит, и присутствие силы совсем другого порядка.

Это, так называемая, сила чистоты сверх. Она регулирует подачу новых единиц среды, и она же тем самым составляет предмет всей человеческой будущности.

Что это за сила – будет еще рассказано, а здесь же просто указано именно на это, ибо нет ничего другого, что способно обратить мир в поле нормального роста благополучия и естественного состояния самой природно исполненной среды.

Кто не верит в это и кому безразлично – оставайтесь со своим.

Кому же хотелось бы продвинуться далее – добро пожаловать в другой мир, где нет актам беззакония, где нет бесцеремонного содержания людской среды и где нет различного рода уставных правил, за исключением всего одного – самого закона соблюдения прав и достоинств.

Это и есть прогресс, и это же есть выход из застоя среды.

Задумайтесь надо всем и продвигайтесь далее. Пока еще не отнято совсем время, и часть его посвящена именно всем Вам.

Подумайте о мгновеньях самой жизни. Та ли цена за них своеобразно уплачена.

Или быть может, все могло статься совсем по-другому, сложись то самое время несколько не так и выразись людьми более достойными и более праведными.

Что не исключает порядочность и честность, простоту и обаяние, сердечность и сострадание, грамотность и сочетание всего человеческого ума, приходящегося как раз на долю того же самого времени.

Все это включено в позиции самой жизни и почему-то исключено именно для нас.

Это и есть предлог к тому самому пришествию, и оно же должно состояться в одночасье для всех…

Продолжение…

Луиза последовала его примеру, и лошади снова понесли их дальше по дороге, все ближе и ближе к дому ее мужа.

Спустя две недели, разменяв еще одну границу, словно какую монету, они уже подъезжали к цели своего путешествия.

С одной стороны это, казалось бы, весьма странным, а с другой – просто объяснимо, но за весь путь они не повстречали никого, кто бы мог либо навредить им, либo хоть как-то остановить продвижение?

Возможно, и была в этом какая-то особая загадка, но пока она оставалась просто, как тесное совпадение событий.

И возможно, именно это и послужило их дальнейшему успеху в освоении каких-то вполне достигаемых результатов, от которых и зависела вся дальнейшая судьба обоих.

Всадники приблизились к графству. Где-то еще далеко, на самом взгорье стоял замок, одиноко царящий над окружающим.

– Это ваш дом? – спросил Михаэл, всматриваясь вдаль и указывая в ту сторону рукой.

– Да, – вздохнула графиня и добавила, – что ждет меня там?

– Все будет в порядке, – словно выстрелил ей в ответ Михаэл и поехал вперед.

– Хорошо бы, чтобы ваши слова дошли до бога, – почему-то вырвалось у Луизы.

– Дойдут, – уверенно произнес Михаэл, – самое главное, вы сейчас возьмите себя в руки, и что бы ни произошло – верьте тому, что я сказал. Держитесь крепче в седле, – и он поддержал ее взглядом.

– Спасибо, – ответила графиня, и они продолжили свой путь.

И только уже перед самым въездом, Михаэл неожиданно сказал:

– Не ждите чести и радости встреч. Соберите всю вашу волю в себе, обопритесь на свою душу, и вы победите.

– Хорошо, – твердо ответила юная графиня, и они въехали в ворота территории замка.

Глава 9. Исцеление душ. Замок

Замок предстал перед ними весь в каком-то сером и мрачном виде. Вокруг было так же пустынно и тихо, как и в дороге.

Но вот, дверь с шумом и скрипом распахнулась, и на пороге показалась какая-то старуха.

Она посмотрела на въезжающих и что-то залепетала на своем языке, а затем всплеснула руками и исчезла.

– Кто это? – спросил Михаэл, слезая с лошади и предлагая руку графине.

– Это старуха де Тарвиль. Она тетка моего мужа. Давно живет здесь вместе со всеми. Что-то прислуги не видно. Куда же все подевались?

– Очевидно, что-то случилось, – сказал юноша, указывая ей на пустые заколонные корзины, в которых обычно произрастали цветы, – и прислуга покинула замок.

– Странно все это. Я ведь уезжала – дом был полон ими.

– Сейчас узнаем, – сказал Михаэл, отводя лошадей к положенному им месту.

Они вошли в замок, оставив дверь такой же незапертой.

Никто не встречал и не радовал своими голосами.

Мрачная напряженная тишина окружала их и, казалось, давила сверху.

Наконец, где-то в темном углу послышался сухой кашель, а затем какая-то фигура отделилась от стены и вышла на более освещенное место.

– Это вы, мадам де Тарвиль? – спросила графиня у той же женщины. – Что здесь случилось? Почему нет никого?

– Почему же, нет, – отвечала надменно старуха, изображая из себя великосветскую даму, – я здесь и сестра моя. Племянницы также. А прислуга вся разбежалась после вашего уезда. Так что, мы сами справляемся.

– Почему же? – спрашивала Луиза, не понимая происходящего.

– Святая церковь наложила запрет до вашего возвращения и описала все имущество, включая, само собой, и деньги, нам всем принадлежащие.

– Отчего же? – продолжала спрашивать молодая графиня.

– Отчего, да почему, – разъярилась почему-то старуха, – лучше бы сказали, где вы были столько времени. Мы думали, что вы вообще больше не вернетесь. И кто это с вами? Ваш новый ухажер? – и она впилась глазами Михаэлю в лицо.

Луиза сразу вся покраснела и раздраженно ответила:

– Мадам де Тарвиль, вам никто не давал право оскорблять меня. И не ваше дело, где я столько была и кто это со мной. А если уж так хотите знать, то это мой духовник, – выпалила она напоследок.

Старуха опешила. Она явно не ожидала такого резкого отпора в свою сторону. Очевидно, все привыкли к мягкости характера Луизы, и теперь такое поведение вообще казалось странным.

– Извините, извините, графиня, – сразу изменила она свой тон и принялась любезничать, – но вы поймите и нас. Мы ведь беспокоились о вас, все время думали и молились, чтобы беда не стряслась какая.

– Да, уж это я знаю, – ответила немного с сарказмом юная графиня, – вы уж точно молились за меня.

– Да, да, – заверяла еще больше старуха, – ой, как молились, – и тут же осеклась, почувствовав на себе взгляд Михаэля.

– Так, что желает святая церковь? – продолжала спрашивать Луиза. – И чем вызвана эта мера предосторожности?

– О-о, ну вы же знаете, милая графиня.., – скосила немного глаза в сторону Михаэла мадам де Тарвиль, всем видом показывая, что речь идет о весьма деликатном  деле.

– Говорите, говорите, – прямо сказала Луиза, – мой духовник знает это и готов поддержать меня, а также отстоять положенное мне по закону.

– Да, да, – ответила старуха, тревожно посматривая в сторону юноши, – теперь, мне становится понятным ваше длительное отсутствие, – довольно язвительно добавила она.

Луиза тут же вспылила и выпалила:

– Послушайте, мадам де Тарвиль. Еще что-то в этом роде, и я больше не потерплю ваше присутствие здесь. Надеюсь, это вам понятно?

– Да, да, – испуганно залепетала старуха, – это я так, по старой привычке …

– Забудьте все свои дурные привычки, – решительно ответила ей молодая дама, – и то же передайте всем остальным. А сейчас, я хочу отдохнуть с дороги. Завтра же займусь всеми делами. Расположите на ночлег и моего духовника. Он по праву заслужил это, так как сопровождал меня во всем пути. Алчные слуги разбежались по дороге.

– А где карета? – спросила неожиданно старуха, упорно пяля на нее глаза.

– Утопла в реке, когда мост переезжали, – ответила ей Луиза, – к счастью, мы все остались живы.

– Да, да, – подтвердила мадам де Тарвиль и добавила, – что ж, располагайтесь и отдыхайте. Я объясню все моей родне. Пойдемте, молодой человек, я покажу вам комнату.

Михаэл, молча, последовал за старой женщиной, лишь взглядом поддержав юную графиню.

– Вы на верном пути, – уловила она в этом взгляде, и это еще больше укрепило ее силы, прибавив дополнительно нужной уверенности в ceбe.

Старуха провела юношу в одну из комнат и посоветовала на ночь запирать дверь, дабы сквозняки, везде гуляющие по огромной его территории, не заставляли скрипеть завесы.

– Хорошо, я запру, – ответил и потом поблагодарил Михаэл, – но до вечера еще далеко и я пойду немного прогуляюсь. Заодно, осмотрю замок. Вы не против?

– Я здесь не хозяйка, – резко ответила мадам де Тарвиль и удалилась из его комнаты.

Юноша, подождав немного, пока шаги ее в глубине коридора не исчезнут, вышел и возвратился наружу.

Осмотрев замок со всех сторон, он сделал для себя некоторые выводы, а затем направился в свою комнату. Получалось так, что окна ее выходили как раз напротив окон юной графини.

Сам замок был построен в виде полукольца с высокой фасадной частью, украшенной остроконечными шпилями, врезающимися прямо в облака.

По крайней мере, так казалось ему самому, и, судя по всему, возведен он совсем недавно самим графом.

Находились в нем еще не до конца обустроенные комнаты, и не везде было установлено должное освещение.

В основном, весь он был скрыт полумрачным светом, царящим здесь и денно, и нощно. Комнат было довольно много, так как замок занимал два этажа, если не считать полуподвального помещения, освещаемого внутри смолянистыми факелами, обустроенными прямо на стенах.

Михаэл посидел немного в комнате, осматривая ее внутреннюю отделку, а затем, резко встав, подошел к одной из стен и внимательно осмотрел ее.

Едва-едва заметные тоненькие полоски выдавали в ней дверь, уводящую неизвестно куда.

Очевидно, старуха не случайно проводила именно сюда. Наверное, и большое количество сквозняков объяснялось именно этим.

«Но случайно ли все это или нет? – думалось юноше в ту минуту, – надо бы обследовать все это самому. Только вот немного подождать, а то, может, кто и следит за ним самим в этом полумраке».

Михаэл отошел от того места и посмотрел в окно напротив. Где-то там он увидел силуэт графини, и это немного успокоило его.

«Нет, – подумал он про себя, – вначале нужно решить все ее проблемы».

Но мысль о двери упорно преследовала его и, подождав еще немного, Михаэл решил все же узнать, куда она ведет и как открывается.

Обследовав руками стену, он ничего не обнаружил. Тогда, принялся осматривать все, что было рядом.

Неожиданно он нащупал какую-то непонятную ему вещь у себя под рукой.

Присмотревшись, Михаэл понял, что это голова какого-то животного. Он ощупал ее еще раз, а затем, сам того не желая, надавил на нее рукой, пытаясь просто встать на ноги.

Что-то хрустнуло или даже скрипнуло под этим усилием, и голова животного немного отодвинулась внутрь стены. Вместе с этим послышался какой-то щелчок и позади ее.

Михаэл надавил еще раз, но фигурка больше не углублялась. Тогда, он подошел к самой двери и надавил на нее руками.

Она подалась назад, а спустя секунду и вовсе отворилась, не издав при этом ни звука.

«Значит, – решил Михаэл про себя, – этой дверью пользовались. Но кто? Неужто, это старуха затевает что-то вместе со своими остальными родственниками. Надо быть настороже. А теперь, надо осмотреть этот ход».

И юноша, протиснувшись в узкий проем двери, прошел внутрь, захватив с собой свечу и кресало, лежавшее тут же с нею рядом.

Темнота охватила его и заставила немного подождать, чтобы глаза как-то с нею свыклись.

Михаэл аккуратно прикрыл дверь рукой, предварительно удостоверившись, что она открывается и изнутри, и потихоньку двинулся по ее темному ходу, осторожно передвигая ноги.

Спустя немного он зажег свечу и осмотрел все вокруг. Обычное подвальное помещение в промежутке между стенами. Под ногами земля, так что шаги его практически не слышны.

Михаэл двинулся дальше вглубь этого темного коридора, и вскоре оказался возле какой-то небольшой лестницы, ведущей ниже. Он опустился по ней и пошел еще дальше, прислушиваясь к окружающему и всматриваясь в темноту впереди себя.

Так он дошел до второй лестницы, ведущей немного к верху, и поднялся по ней. Затем, пройдя еще немного, оказался возле такой же, подобной его, двери.

Но ход на этом не заканчивался. Он уходил дальше вглубь темноты.

Юноша остановился и внимательно осмотрел эту дверь. Устройство ее было таким же, что и у него в комнате.

Но куда вела она, он не знал. С минуту поразмыслив, Михаэл двинулся дальше, но, пройдя совсем немного, уперся в стену.

«Значит, выход был только там», – решил он про себя, внимательно изучив как саму стену, так и то, что под ногами.

Юноша возвратился обратно, и тут же послышались какие-то голоса за той дверью. Подойдя ближе, он прислушался, но на всякий случай потушил свечу и отступил от самой двери в сторону.

– Ты слышала, ты слышала, что она сказала, – говорила возмущенным голосом какая-то женщина, находившаяся за стеной.

– Да, – сухо отвечал такой же женский голос.

– Что будем делать? – продолжала возмущаться первая и ходила по комнате, судя по раздающимся шагам.

– Думаю, надо обесчестить ее, – ответил тот же сухой голос, – и сказать об этом святой церкви.

– Да, но как это сделать?

– Погоди, не торопи меня. Нужно подумать, – женщина умолкла, и наступила тишина.

Она довольно долго размышляла, в то время, как другая нервно ходила по комнате.

– Ага, вот, придумала, – наконец, вырвалось у нее из груди.

– Что, как? – сразу обратилось к ней несколько голосов. Очевидно, там было больше людей.

– Мы подсыплем в вино тому юноше маленькую частичку порошка, который изготовил наш дядя и ей тоже. Пусть, выльют оба. Затем перенесем его тело к ней в комнату и обустроим все так, как это должно быть на самом деле. Сделаем их любовниками и укажем церкви на эту связь.

– Хорошо, хорошо, – подпрыгнула из радости одна из женщин и хлопнула в ладоши.

– Тише ты, – успокоил ее кто-то и тут же спросил, – а, что, если они не захотят вина?

– Тогда, выпьют что-то другое, хоть воду, – сухо ответил тот же голос.

– Но, как предложить  это?

– А ход этот зачем, – предупредительно выстрелил голос, – мы можем им воспользоваться в любое время. Надо только последить за ними.

– Хорошо, хорошо, – снова подпрыгнула женщина, но ее опять успокоили.

– Кстати, чем он сейчас занимается? – опять спросил чей-то голос.

– Осматривает замок, – ответил голос мадам де Тарвиль.

– Напрасно его пустили.

– Я здесь не хозяйка, – снова резко отозвалась на это старуха.

– Ладно, не нервничайте, тетя, – успокоил сухой голос, – мы это обустроим все к завтрашнему утру. Постарайтесь так сделать, чтобы они завтракали у себя в комнатах.

– Хорошо, я сошлюсь на что-то, – согласилась старуха и, судя по всему, направилась куда-то.

– Куда вы сейчас, тетя?

– Пойду, посмотрю, чем они сейчас занимаются? – ответила она, и шаги ее затихли где-то в глубине переходов замка.

Михаэл, недолго думая, бросился обратно к своей двери, и, как оказалось, вовремя.

Только он прикрыл за собой дверь и сел утомленно на приготовленную постель, как в комнату постучали.

– Да, да, войдите, – ответил он, делая немного заспанным свое лицо и примяв чуть-чуть постель.

Вошла мадам де Тарвиль и спросила:

– Вам ничего не нужно? Может, поесть что принести?

– Нет. Спасибо, не надо, – ответил нарочно сонно Михаэл. – А вот утром я бы не отказался что-то поесть и попить.

– Может, немного вина? – старуха неожиданно обрадовалась и повеселела.

– Нет, нет, – ответил юноша, – лучше просто обычный сок или что-то в этом роде.

– Хорошо, я принесу, – любезно ответила мадам де Тарвиль и добавила, – не забудьте запереть дверь на ночь, да и днем можете, если вам, что нужно.

– Спасибо за совет и беспокойство, – отвечал Михаэл, – доброй ночи вам.

– Доброй ночи, – ответила она и удалилась.

– Фу-у, – выдохнул юноша, – слава богу, обошлось. Но надо предупредить как-то Луизу об этом. Но как?

Голос громыхнул в ушах неожиданно резко и сильно.

– Ничего не предпринимай. Она сама сюда придет. Веришь ли ты мне?

– Верю, – ответил юноша, немного привстав со своей постели.

– И запомни еще одно. Вино – это враг твой, если оно в руках другого. Не позволяй никому наливать тебе. Помни это!

– Хорошо, буду помнить, – отвечал юноша, вставая вовсе с постели.

– Не забудь и еще одно, – предупредил голос, – твоя жизнь бережет жизнь многих. Верь себе и исповедуй то же. И они встанут за тобой горою.

– Не забуду, – отвечал ему Михаэл.

– Тогда, прощай. Но ненадолго, – предупредил тот же глас, – думай о цели своей и светопроникновенности.

И голос мгновенно исчез.

Михаэл так и стоял посреди комнаты, вслушиваясь в самого себя. Затем, словно оторвавшись от чего-то, он сел на постель и задумался над сказанными ему словами.

Вскоре за дверью послышался какой-то шорох, а затем тихий стук в дверь.

– Да, войдите, – сказал юноша так же негромко, обращая свой взор к входу.

Дверь открылась, и на пороге показалась Луиза с зажженной свечой в руках.

– Можно к вам? – спросила еще раз она, осматривая его комнату.

– Да, да, заходите, – предложил снова Михаэл, встав с постели и поправив за собой немного смятые места.

– Знаете, я пришла к вам потому, что хотела посоветоваться по поводу завтрашнего дня, – начала свой разговор графиня, – а заодно, посмотреть, как вы обустроились.

– Хорошо, – кратко ответил Михаэл, закрывая за вошедшей дверь и запирая ее на засов.

– Зачем вы это делаете? – испугалась Луиза. – А если кто придет и постучит к вам?

– Ну и что, – ответил юноша, – зато я знаю, куда вас спрятать, и он, подойдя к потайной двери и нажав предварительно на фигуру головы животного, отворил ее, демонстрируя графине темноту уходящего вглубь коридора.

– Что это? – еще больше испугалась она. – Я ни о чем таком не знаю. Объясните, пожалуйста.

– Сейчас, – сказал Михаэл, закрывая дверь обратно и переходя на шепот, – тс-с.., – показал он, прижимая палец к губам, и сказал, – слушайте меня внимательно. Не знаю, под каким предлогом, но вы должны завтра утром согласиться на завтрак в своей комнате и при этом не подать виду, что вы о чем-то догадываетесь.

– О чем это вы? – испуганно зашептала Луиза, подходя к нему ближе, чтобы лучше слышать сказанное.

– Завтра утром вам подадут завтрак в комнату, – продолжал говорить Михаэл, – вы согласитесь на это. Но предупреждаю, ничего не ешьте, а выбросьте куда-нибудь так, чтобы никто этого не заметил. Ничего также не пейте. Лучше потерпите, и жизнь ваша будет спасена. Вам это понятно?

– Да, – испуганно шептала Луиза, – но объясните: почему так?

– Потом расскажу все более подробно. А теперь, отправляйтесь к себе и спокойно отдыхайте. Кстати, я хотел бы знать, чем занимался ваш муж.

– Не знаю, – ответила Луиза, – мне он ничего не рассказывал. Но ведь и знала я его очень мало.

– Ну, хорошо, я caм это узнаю, – сказал юноша, – а вы идите к себе и, на всякий случай, заприте дверь на запор. Можете также осмотреть эти стены, как это сделал я. Кто его знает, сколько загадок оставил после себя ваш муж. Ничего не бойтесь и не торопитесь что-то делать. Все будет в порядке. Верьте мне, и мы спасем свои жизни оба.

– Хорошо, – очень уж неуверенно ответила юная графиня, – я последую вашему совету.

– Это не совет, – ответил ей прямо Михаэл, – это ваша жизнь. Поймите это правильно.

– Ну, хорошо, – ответила, наконец, более решительно девушка, – я вам верю и полагаюсь на вас.

– Полагайтесь на себя, – предупредил юноша, и верьте моему слову.

– Полагаюсь на себя и верю слову вашему, – как будто во сне повторила графиня.

– Вот и хорошо. А теперь, идите и спокойно ложитесь отдыхать. До утра вам беспокоиться не о чем.

– А, что будет утром?

– Завтра все узнаете, – улыбнулся Михаэл и проводил девушку до двери.

Спустя минуту она уже шла по коридору, оставив после себя в комнате слабый приятный запах каких-то духов.

Наступала ночь, и юноша лег в постель, предварительно потушив свечу и закрыв двери на засов.

Через некоторое время он уже спал и видел сны, уносящие его снова куда-то и дающие что-то понять в огромном смысле его обычной жизни.

– Что же хотел сказать мне глас божий, – думалось ему во сне.

А в ответ он видел что-то, но пока не понимал этого. То ли от того, что был еще молод, то ли просто пока ему не дано было того понять по какой-то причине.

Так, в вопросах и сновидениях, и прошла ночь. Поднявшись вместе с солнечным светом, Михаэл умылся и принялся ожидать мадам де Тарвиль.

Прошло довольно много времени, прежде чем она постучала в дверь, и юноша бросился ее открывать, делая вид, что только поднялся и еще толком не проснулся.

– Доброе утро, – поприветствовала его мадам и подала завтрак на небольшом подносе.

– Доброе утро, – ответил Михаэл, пропуская ее внутрь и благодаря за столь раннюю о нем заботу.

– Ничего, – отозвалась старуха, – за то время, что нет слуг, я уже привыкла ко всему. Так что, откушайте блюд наших, а я пока удалюсь.

– Спасибо, – поблагодарил Михаэл и закрыл за ней дверь на запор.

«Так, – подумал он про себя, – что же предпринять? Просто вылить это все куда-то, но куда?»

И тогда, ему в голову пришла мысль.

«Воспользуюсь я сам этим ходом и посмотрю на все это со стороны».

Юноша быстро отворил потайную дверь и, захватив с собой завтрак, удалился из комнаты. Дойдя до своей цели, он прислушался.

За стеной было тихо, и только чье-то сопение говорило о том, что кто-то там отдыхал.

Нащупав такую же задвижку, Михаэл тихо отворил дверь и заглянул в комнату. Где-то в глубине ее он разглядел постель и лежащую на ней женщину, которая, судя по всему, спала.

Юноша скользнул внутрь и поставил свой завтрак на небольшом столике. Затем ваял другой с того же места и тихо унес его с собой.

Закрыв плотно дверь, Михаэл пошел быстро обратно и вскоре находился уже у себя.

Он отодвинул запор двери и спокойно сел на постель, ожидая мадам де Тарвиль.

Прошло около получаса, прежде чем она снова постучала в его дверь.

– Да, войдите, – спокойно ответил он, немного привстав с кровати и нарочно зевая.

Старуха вошла и, завидев съеденный завтрак, несказанно обрадовалась.

– О-о, – проговорила она, – я вижу, вы проголодались.

– Да уж, дорога выпала такая, – скромно ответил юноша, снова зевая, – наверное, я еще немного вздремну. Хотя нет. Скажите, графиня де ла Руж уже позавтракала?

– Еще нет, – отвечала мадам, – я сейчас ей отнесу.

– Давайте я вам помогу, – предложил Михаэл и снова нарочно зевнул.

– О-о, – обрадовалась мадам де Тарвиль, – это весьма благородно с вашей стороны. Но проследите, чтобы она все поела. Графиня ведь тоже с дороги, уставшая и голодна, – позаботилась о Луизе старуха.

– Хорошо, хорошо, – успокоил ее Михаэл, также зевая и прикрывая рот рукой, – не волнуйтесь, я о ней позабочусь. Где ее поднос?

– Пойдемте, я вам покажу ее комнату, – предложила мадам, и они вместе удалились.

Вскоре Михаэл стучал Луизе в дверь, держа в руке поднос, а старуха стояла позади его.

– Кто там? – сонно прозвучал голос за дверью.

– Это я, графиня, ваш духовник. Я принес вам завтрак. Можно войти?

– Погодите, я сейчас приведу себя в порядок, – послышалось в ответ, и они стали ждать.

Спустя минут пять дверь отворилась, и Михаэл прошел в комнату, здороваясь с Луизой и ставя поднос на небольшой столик.

Мадам де Тарвиль, также поздоровавшись и с минуту постояв, вскоре удалилась, прикрывая за собой дверь.

– Нужно поесть, – сказал юноша довольно громко, подмигивая Луизе глазом.

– Хорошо, я сейчас все съем. Я так голодна, ведь со вчера еще не было ничего во рту.

– Можно, я побуду здесь у вас? – спросил Михаэл, снова подмигивая и достаточно громко зевая.

– Что ж, побудьте. Возможно, мне будет немного веселее завтракать, – весело ответила графиня и нарочно застучала приборами.

– Приятного аппетита, – громко сказал юноша.

– Спасибо, – ответила Луиза, взяв поднос в руки и садясь на свою постель.

Вскоре она заработала приборами так, чтобы со стороны казалось, будто она ест.

Мадам де Тарвиль, все это время слушая под дверью, улыбнулась и направилась к своим родственникам, желая сообщить такое приятное известие.

Михаэл, заслышав ее удаляющиеся крадущиеся шаги, сделал графине предупредительный жест рукой и, тихо отворив дверь, выглянул в коридор. Там никого уже не было.

– Где рядом от вас комната, в которой кто-либо из них живет?

– По соседству комната ее племянницы, – быстро ответила Луиза.

– Быстро поменяйте поднос с едой, – распорядился юноша, – думаю, старуха уже принесла ей.

– Хорошо, – ответила графиня и бросилась исполнять указанное. Спустя минуту она возвратилась, держа в руках совершенно другой поднос.

Заметив ее небольшую растерянность, Михаэл сказал:

– Не волнуйтесь. Они сами в своей радости позабыли обо всем.

– Что же они хотят? Отравить нас?

– Нет, хуже. Они хотят донести церкви, что мы с вами спим в одной постели, тем самым совершая грех и разрушая таинство брака, хоть и не состоявшегося до конца.

– Какая наглость, – возмутилась, немного краснея Луиза, – ну, ничего, я им задам сейчас.

– Ничего делать пока не надо. Успокойтесь и съешьте все, что в руках. Неизвестно, когда придется делать это во второй раз.

– Да, – согласилась графиня и, усевшись на постель, быстро все проглотила.

– Ну вот, теперь можем говорить, – сказал Михаэл, глядя на хоть немного, но все же повеселевшую Луизу.

– О чем же? – откликнулась она довольно бодро.

– Тс-с, – тихо сказал юноша, – делайте вид, что вам очень хочется спать. Зевайте, а сами слушайте то, что я вам скажу.

– Хорошо, – сказала графиня и так зевнула, что даже самому юноше показалось, что она только и ждет, чтобы уснуть.

– Вот и хорошо, – тихо подбодрил он ее и продолжил, – теперь слушайте, что сделаем дальше.., – и он пересказал ей свой план, задуманный сегодня поутру.

– Поняли вы меня? – спросил юноша в конце, глядя графине в глаза.

– Да, – тихо ответила она и так громко зевнула, что, казалось, сейчас упадет и уснет.

– Только не поддайтесь волнению, – предупредил ее Михаэл, – и все будет в порядке.

– Хорошо, буду стараться, – ответила Луиза, так же глядя ему в глаза

– Одного старания мало, – предупредил вторично юноша, -надо повиновать себе волнение и соприкоснуться со своею душою.

– Я поняла, – ответила графиня, ставя поднос на тот же столик и ложась обратно в постель.

Послышались крадущиеся шаги за дверью, а затем едва слышно кто-то прислонился к ней с обратной стороны.

Михаэл отошел к окну и оттуда довольно громко произнес:

– Кто там, за дверью этой? Может, покажешь себя? Ну-ка, выходи скорее, – и он обратил свою руку в ту сторону, вторую же направляя прямо в окно.

Дверь немного скрипнула и со страхом на лице в комнату вкатилась старуха.

– Встань передо мною, – резко прозвучал голос духовника, – и опрокинь на себя еду эту, – и рука указала на поднос.

И хотя там ничего не было, мадам де Тарвиль быстро поднялась, взяла поднос в руки и опрокинула все на себя.

Приборы попадали на пол, при этом воспроизведя шум, но старуху это вовсе не тревожило.

Она медленно положила поднос обратно и обратилась лицом к Михаэлу. Глаза ее безвольно закатились вверх, лицо покраснело, а язык немного выдвинулся наружу.

– Кто ты? – сурово спросил голос юноши. – И почему здесь, а не в другом месте?

– Я тут, потому что не знаю, куда идти мне, – залепетал чей-то голос, совсем не похожий на голос, принадлежащий мадам де Тарвиль.

– Поднимись вверх и освободи тело, – сказал Михаэл, направляя свою руку в сторону живота старухи и медленно поднимая ее вверх.

– Смилуйся надо мною, боже, – пролепетал тот же неизвестный голос, – буду рабом твоим вечно, коль оставишь меня внутри.

– Не будет по-твоему, – ответил сурово юноша, продолжая поднимать руку вверх.

Внезапно, старуху словно прорвало. Она начала кричать, свистеть, а затем села на пол, тараща куда-то глаза и задыхаясь от удушья.

– Выходи же, – грозно сказал Михаэл, – направляя руку в сторону мадам.

Старуха резко вздрогнула и залилась слезами. Она рыдала так, что, казалось, стены этого замка не выдержат и заплачут сами.

Но вот, рыданье прекратилось, и все это сменилось адским смехом вперемешку с чиханием и кашлем.

Наконец, дикий крик вырвался из груди мадам де Тарвиль, и она замертво упала на пол, даже не шевелясь.

И в ту же секунду какое-то темное облачко прорвалось наружу и мигом исчезло сквозь затворенное окно, оставив при этом на нем небольшой след.

Старуха лежала еще минуты три. Затем встала, как обычно, и, ничего не понимая, осмотрела вокруг себя.

– Где я? – обратилась она к Луизе, смотревшей на нее с ужасом в глазах. – И, что это со мной?

– Вы уронили поднос на пол, – как ни в чем не бывало, ответил ей Михаэл.

– Как это? – бедствовала старая женщина, собирая приборы и часть разбросанной по полу посуды.

– Не надо. Оставьте это, – отстранил ее юноша, – и идите к себе, отдохните. Я сам помогу здесь убрать.

– Хорошо, – согласилась мадам де Тарвиль, чувствуя какую-то сильную усталость и внезапно появившуюся боль в голове, – я пойду и отдохну. Потом приготовлю вам еще что-нибудь поесть.

И с этими словами она удалилась из комнаты, при ходьбе немного пошатываясь и придерживаясь рукой за стену.

– Что это было? – спросила испуганная Луиза. – Что это с ней такое происходило? Болезнь или чума какая?

Глава 10. Исцеление душ. В пути

Шли года, и Михаэл становился старше. И вместе с этим обретал мудрость и понимание того, что он видел каждодневно, находясь в пути.

Куда он шел, пока было неизвестно, но та же сила толкала его на этот путь, посвященный высвобождению душ людских от зла великого и святотатства.

Много и многих он повстречал на своем пути. Встречались люди простые, богатые, честные, храбрые, хитрые, лживые, а порой искренние в душе своей; разных дел и разных взглядов на жизнь свою и чужую.

Встречались и те, кто был призван сердцем своим и телом служить богу единому на земле этой, но не получал Михаэл от них того, чего желал бы каждому в душе своей личной, чего желал бы сам бог видеть во всех людях.

Не было у них искренней чистоты в вере своей, и бродила она вокруг них, да около, но внутрь все же не опускалась.

И тогда, сказал ему бог, после долгих и тяжелых его раздумий:

– Не ищи того, что утеряно вовсе не тобою. Это их забота, и их жизненная стезя. Исцеляй и исповедуй, но не проповедуй истины, ибо истину проповедовать нельзя. Она сама исповедь людская и может быть понята только самолично в душе каждого. Согласись с этим, сын мой, и обнаружь себя вторично на земле этой грешной. Не препятствуй разврату и оголтелости всякой. Не останавливай их в делах горестных и заслуживающих упрека нашего и людского. Путь их лежит сквозь многие века разрух и дел всяких. Ты же поищи свою собственную судьбу и успокойся на этом. Одному мир не переделать, хотя многое можно для этого сделать. Иди и цели каждого, кого встретишь на своем пути. Это и есть твоя дорога, твоя цель, которая приведет к окончательному результату всех трудов твоих.

– Спасибо, Отец мой, – обращался к нему сын, – понял я, что напрасен труд мой во многих делах людских, ибо они не согласны со мной в душах своих. Но воле твоей я подчиняюсь и делаю все для того, чтобы веру упрочить в людях и не дать взойти окончательно горю людскому.

– Правильно, сын мой, – отвечал бог-отец, – ты поступаешь верно. Но бойся одного. Бойся сам стать на путь грешника, ибо сей путь несет в себе славу не окупную и не омытую слезами твоими. Не искусись силе богатств всяких и не соприкасайся лично с теми, кто осоружен тебе внутренне, ибо ты свят сам своей святостью и тому тебя не понять. Отпусти грехи их и пусть, живут далее. Ты же следуй моему завету.

– Подчиняюсь тебе, Отец мой, – отвечал Михаэл, – и кланяюсь тебе также за помощь твою великую. Действую силой твоей огромной и упорядочно жизнь складываю на земле.

– Иди и постись, сын мой, – говорил бог-отец, – опустись полностью на землю эту и обрети судьбу свою самолично, ибо есть душа твоя скоромна и не надо ее возмещать другим. Прощай, сын мой, и послушай последнего моего совета.

– Слушаю, Отец мой.

– Будет больно – не проси пощады.  Будет нетерпимо – стерпи. Будет осоружно наглядно – не вели сердцу зла.    Испытай себя самолично в беде разной всякой и доведи себя до слабости изнеможения, а потом возведись вновь. Прошу тебя, сделай это и прощай.

– Сделаю, – отвечал сын, – и буду помнить. Прощай, Отец мой.

И ходил еще долго Михаэл по землям разным и говорил, что сотворяет это во благо людское, ибо ниспослан он богом на землю, чтобы победить зло людское.

Верили ему люди, так как видели то, что происходит вокруг него. Видели пожары святые и видели другие чудеса, воспроизведенные одним человеком.

Благодарили за помощь, просили остаться в их землях, но Михаэл шел дальше и дальше.

И вскоре молва о нем донеслась и до тех, кто исполнял сие также по уговору людскому в вере общей единой.

И тогда, задумались они об этом и собрались на совет великий, дабы излить горести свои и беды, вызванные этим, ибо казна их сильно исхудала, и люд уже менее приветствовал их, чем ранее.

И сказал папа римский собравшимся:

– Други мои и сподручные слуги божьи. Обращаюсь к вам, яко к самому богу нашему чистосердечно и искренно. Все вы знаете, что возродился на земле человек какой-то, прозывающий себя сыном божьим и якобы творящий чудеса всякие. Изгоняет он силу нечистую из душ людских и сохраняет веру в людях. И они ему верят, и просят остаться в краях ихних, тем самым отвергая нас самих и веру нашу общую. Что думаете по этому, братья?

Зал, где собрались все священнослужители, загудел, как растревоженный улей пчел, на мед которых покусился кто-то.

– Тише, тише, вы в храме господнем, – прокричал папа, успокаивая остальных.

Стало немного потише. Тогда, он же сказал:

– Хочу послушать мнение ваше поочередно, – и сел на стул за отведенным ему лично местом общего стола.

Начались выступления разные и разных чинов. Много говорили, много ругали человека этого, но никто ничего пока не предлагал.

Тогда, папа, выслушав всех, снова спросил:

– Что делать будем, братья и други мои, в вере нашей единой?!

И снова поочередно выступали священнослужители и предлагали свои меры по этому.

Отличился один из них, священнослужитель из Мены, прозванный Глахополисом за дела его великие по добыче естеств всяких и приумножение богатств святых.

Немного смешно кривя губами, он с ехидцей произнес:

– Думаю, братья, что знаю, как от него избавиться нам всем, от самозванца этого и словоблудца. Предлагаю, изгнать его с земли нашей и искупить грехи его тяжкие через огонь, его поглощающий. Так – мне говорили люди, он исцеляет других. Соберем людей множество и покажем им это. Пусть, смотрят, кто он таков. Если он сын божий, то вознесется, а нет – значит, сгорит в пламени огненном. Так и других казнить потом будем, кто поверил ему, а не нам. И назовем еретиками всех. Люд поддержит это, ибо знает, что мы сильны в вере нашей. Верно ли я говорю, братья?

Зал одобрительно загудел. Понравилось это предложение и папе, и он сказал:

– Хорошо придумал, Глахополис. Ты всегда был верен делу нашему и старался в преумножении на дело святое.

Глахополис поклонился и, так же кривя губами, ехидно добавил:

– Что-то мне подсказывает, что не бог его послал, а сам дьявол. Вот мы его и сожжем.

И все дружно расхохотались.

– Что ж, – объявил папа, вставая, – на этом наш сбор закончен. Проследуем в зал трапезы и отметим это небольшим празднеством во благо бога нашего в лице своем триединого, – и он, закатив глаза к верху, трижды перекрестился.

То же проделали и остальные, встав со своих мест, а затем дружно направились в другой зал, где ждала их обильная пища и хорошее питье в виде вин всяких.

На столе стояла золотая посуда с серебряными кубками и такими же приборами. Он был полон всяких яств и прочего услаждения души ихней.

У некоторых при виде такого богатства потекли слюни наружу, и они жадно их глотали, проталкиваясь вперед и желая выбрать место получше с большим достоинством пышущего стола.

В связи с этим создалась даже небольшая толчея вокруг него.

– Тише, тише, братья мои, – успокаивал всех папа, – хватит всем, не беспокойтесь. А кому не хватит, вон, полюбуйтесь на это, – и он хлопнул руками.

Словно в сказке, откуда-то из-за стен начали выплывать дивные девы в каких-то странных одеждах, держа в руках подносы с яствами всякими и ублажая собравшихся своими улыбками на лице.

Все заворожено смотрели на это и словно онемели. Девы же, крутнувшись по залу, вмиг исчезли из него, как будто их никогда и не было.

Опять все дружно зашумели и захлопали в ладоши, радостно приветствуя такое впечатляющее событие.

Папа успокоил всех и, усадив за стол, сказал:

– Это мне прислал подарок друг мой заморский. Обещал еще дополнить нашу коллекцию. Так что, не удивляйтесь этому, – и, подняв в руке кубок, продолжил,  – други и братья мои сокровенные, хочу поднести сей кубок к губам своим во благо дела святого и за исчезновение с земли нашей самозванцев всяких, порочащих имя божье, а заодно, нас с вами. Пейте и ешьте, други мои, ибо жизнь наша протекает скудно в домах молебных наших. Пусть, возрадуются сердца наши по этому поводу.

И с этими словами папа отпил часть вина из кубка, а затем сел и поставил его на стол. Так же поступили и другие, не усмотрев в этом греха какого или святотатства.

Спустя время это повторилось вторично, а потом пошло, как кому вздумается. Вскоре трапеза общая, призванная собирать воедино силу людскую и верующую, превратилась в простое застолье в бесчинстве обычном людском.

Когда еды оказалось мало, то появились девы, держа в руках те же подносы. Зал ахнул от красоты их, ибо тела были едва-едва прикрыты прозрачной тканью.

Они водрузили еду на стол и тихо удалились снова.

И тогда, тот же Глахополис сказал, обращаясь к своему соседу:

– Эх, хотелось бы и мне иметь у себя такое в Мене. Но ничего, добьюсь и этого погодя. Как думаешь, Иновензий?

Тот, к которому обращались, сильно мотнул головой в знак согласия и опрокинул внутрь вино из кубка, который стоял рядом на столе.

То же сделал и Глахополис, а затем, утерев рот широкой полой своего рукава, громко сказал во всеуслышание.

– Я сам буду исповедовать душу самозванца. И припеку ему лапки, – и он громогласно засмеялся.

Засмеялись и другие по этому поводу. Только папа почему-то смолчал, очевидно, понимая, что настоящее уже вышло из-под контроля.

Тогда, он встал и покинул зал, тем самым дозволяя своим подопечным делать все, что заблагорассудится.

И они принялись делать это. Кто пил, кто ел, набивая свое чрево чем-то, кто горланил псалмы на свой изысканный лад, а кто просто сидел за столом или под ним, уткнувшись головой в посуду или в кубок с вином.

А оно уже текло рекой, и были поданы еще яства, и их еще больше досталось тем, кто еще хоть что-то сознавал и различал другого.

На этот раз девы не ушли, а остались совместно с ними, превратив общую трапезу в какую-то застольную болтовню в игривости заискиваний людских, пред чем-то осоружным и не подлежащим тем же чинам по призванию.

Папа заглянул сквозь небольшое темное окно в зал и покачал головою.

– Эх, – молвил он, – не могут вести себя достойно душ и мыслей своих. Надо будет назавтра пожурить их и обучить естеству поведения всякого.

Затем, отступив от окошка, он двинулся к себе, предвидя свой отдых в опочивальне.

Спустя время в зале воцарилась тишина. Дев не было, а спящие и во всю храпевшие священники расположились, кто где.

Посуда и приборы валялись повсюду, куда могли их донести сами люди. Все было съедено и все выпито.

И тогда, туда вошли несколько юных монахов, на ходу хватающие какие-то обглоданные кости и запихивая их себе в рот. Кто-то из спящих проснулся и, завидя это, сурово промямлил:

– А ну, идите, учите псалмы свои. Греховодники клятые. Не успели еще выучиться, а уже туда же. Брысь отсюда, – и он устало и вяло махнул рукой.

Те, кто вошел, испугались и быстро исчезли за дверью. Говоривший же снова уснул.

Спустя час в том же зале появились уже другие монахи более старшего возраста.

Они порастаскивали все тела спящих по разным монастырским кельям и все убрали, предварительно также съев недоеденное, как и более юные.

Зал стал чист и свеж после уборки, словно и не было здесь ничего.

Папа в это время проснулся и решил немного пройтись. Посмотрев в зал, он довольно улыбнулся и сказал:

– Молодцы монахи. Учатся делу святому в стенах наших. Все успевают и веру не забывают. Хорошее подспорье будет нам в будущем. Надо вот только кое-чему дообучить их в развитии общем, и глядишь, вера укрепится более в сердцах людских. Слава богу, души их не окрыжились в грехе людском общем. Вижу в этом смысл большой и далеко идущий. Надо укрепить это клятвой какою священною и силу воссоздать свою, чтобы порядок не нарушался.

И, посмотрев в последний раз на зал, папа удалился, погружаясь еще больше в мысли свои о делах грядущих в свете святописания разного.

Наутро все собрались вновь, уже немного отрезвевшие, хотя и с болевшими головами.

Пaпа устроил им небольшую чистку и головомойку, после чего уже более мягко произнес:

– Знаю, други мои и братья. Тяжело вам в кельях своих, забитых людьми и молебнами. Хочется и вам немного отдохнуть. Что ж, я понимаю это. Только ведь надо вести себя умно, не поддаваться какому веселью средь глаз прочих. Потому, смотрите у меня. Веру в сердцах сохраняйте и не вносите греха в нее своего. То же скажите и ученикам своим, и монахам также. Пусть, обучаются делу святому и не услаждают себя пороками. Разве что, подальше от глазу людского, да и то редко, чтоб не повадно было и не тянуло к этому. Богатства же и дальше приумножать надобно. Требуйте это от людей разных и особо богатых, ибо они подчинены больше греху всякому. Силу свою создайте, дабы привести любого и покарать за безверие его. Так бог наш учил когда-то и молил о помощи отца своего за дело общее святое. Вспоминайте об этом и донесите в края свои. На сим с вами прощаюсь до дня великого, когда самозванец пойман будет. Тогда, соберемся вторично. Идите и исповедуйте других, братья мои. Знайте: ваше слово божье – закон для остальных, а вы сами – преемники божие и наставники. Целуйте крест святой и подносите его людям, а кто гнушаться будет либо участью своей недоволен – то сразу еретиком обзывайте и сюда везите на казнь общую. Услащайте люд вином разным, но понемногу, чтоб им не повадно было. Скажите, это причастие божие, кое он пред своей смертной казнью испытал. Кто откажется исполнить сие – сразу сюда отправляйте. Сделайте каноны святые и пусть, все знают их наизусть. Кто позабудет, либо исковеркает как – ко мне ведите и еретиком обзывайте. Больше богу молитесь и люд заставляйте. Проверьте, чтоб в домах их лик святой находился, а у кого нет – значит, ересью обзовите. Говорите людям, что вы есмь сила божья и действуете по его повелению. Хотите добра людского и исполнения всех заветов божьих. Добивайтесь этого среди люда разного, а кто не исполняет веру – сразу еретиком обзывайте. Возвысьте себя над ними и над другими также в среде своей. Вы есть главные мои исполнители и поручители божьей воли, а я для всех единый исполнитель воли самого бога, ибо я есть избранный всеми и привселюдно утвержден ими. Везде расскажите об этом. Пусть, люд об том знает, а кто не удосужится понять – сразу ересью обзывайте и сюда везите. Будем костры жечь и изничтожать неугодных, в вере нашей отступных. Так говорил Иисус, бог наш и отец наш. Исполняйте все это и не забывайте ни о чем. Приеду, увижу что-либо не таковое, то силой божьей накажу вас самих. Помните об том. А теперь, в дорогу, ибо путь ваш далек и дел много.

Папа перекрестил всех трижды и, еще раз попрощавшись, удалился к себе.

Разъехались все по своим краям, и спустя время начали преподносить люду все то, что сказал им их поводырь великий.

И так оно и пошло из роду в род, из племени в племя, что вера – это крест на шее или где-то еще, что – это лик святой, писанный чем-то в домашнем очаге своем, что – это исповедь в храме божьем, обустроенном за их же деньги и богатства всея земли, и что – это закон для всех тех, кто в ней и подчинен другому.

Узнал об этом совете Михаэл, и совсем тяжело стало ему средь люда прочего. Ибо вера в святотатском исполнении глушила души многих и усмиряла самых великодушных изо всех людей.

Тогда, в непонимании этого, содеянного всеми, ибо одни подчиняли, а другие подчинялись, Михаэл обратился снова к Отцу своему.

– Отец мой, прошу тебя, объясни, что происходит на земле нашей? Почему люди верят им больше, нежели тому, что творю я, во их же благо очищения?

– Сын мой, – отвечал бог-отец, – отдались от них и очистись самостоятельно от всего, что ты исповедал в них самих. Пусть, твой приход будет всему люду уроком. Уроком в назидание всего и превозмогания сил своих. Оставь дела мирские и людские. Ты свою суть исполнил. Вера обогатила себя уже новым дыханием человеческих душ и их знанием, и она не угаснет теперь в сердцах людских, как бы ее не преподносили другие. Истинно соблюдавший ее и почувствовавший никогда не отречется в душе своей самолично. Возможно, он поступит так вместе со всеми, но в себе вера эта будет сохраняться всегда. Верь этому, сын мой, и удались на покой. В нужный час тебя позову я и отправлю в путь необходимый тебе самому. Поверь и такому. Сила веры людская – это вера истины ее. Знай это и запомни. И сохрани до скончания дней своих.

– Буду знать, – ответил ему Михаэл, – и буду помнить об этом.

– Сознай силу свою в себе же, – продолжал бог-отец, – и сохрани ее до дня нужного и благочестивого. Не ведай людям больше ни о чем и откажись привселюдно от имени своего. И назовись Христом, ибо ты и есть он в другом теле, исполненном мною. И душа твоя вознесется снова и успокоится до других времен. Помни об этом, сын мой.

– Буду помнить, – отвечал ему Михаэл.

– И еще одно помни. Мать, отец твои будут там, но не отдай их на казнь какую и не отзовись словом, ибо их также постигнет участь такая.

– Запомню об этом.

– Тогда, уходи и унеси душу свою подальше от зол людских, и когда обретешь в себе силу другую, то позовешь меня снова. Прощай, сын мой.

– Прощай, Отец мой, и спасибо тебе за совет твой и объяснение.

Михаэл подчинился этому и исполнил его волю до конца. Он ушел в горы, как когда-то уходил Иисус и обосновался там, собирая всю силу свою воедино, оставленную где-то на большой, пройденной им самим дороге в душах людских.

И сила эта собралась воедино спустя время и превратила его в совершенно другого человека.

Он начинал понимать многое. Он начинал понимать сны свои, ранее им увиденные. И, протягивая руки к небу, Михаэл говорил:

– Спасибо тебе, Отец мой, за силу эту большую. Спасибо за обученье твое во всем. Стал я разбираться во многом и разном. Стал чувствовать что-то другое, чем ранее. Благодарю тебя за это и желаю добра тебе и многие лета жизни твоей святой…

Шли дни, а за ними недели и месяцы. Михаэл жил вдали ото всех и это его радовало. Он вдыхал свежий аромат земли родной и воздыхал благосклонно на ее очагах. Он сам себе готовил пищу, и разное другое делал также сам, ибо был он один, и был свят в своем одиночестве.

Птицы окружали его жилье и не боялись его. Звери ходили рядом и не трогали его. Рыба в ручьях, вытекающих из глубоких горных расщелин, также не уходила прочь.

И было в этом одно единое объяснение всему. Человек окружил себя природой и слился в ее едином кругу. И он уже не чувствовал себя каким-то уязвленным или недопонятым другими. Михаэл был упоен силой природного благословления и был счастлив от этого вдали от людских пороков.

Но настал такой день, когда бог позвал в путь его близкий и одновременно далекий, ибо то, что пришлось ему вынести потом, не доводилось выносить кому-либо еще.

И отправился Михаэл по дороге в город, стоявший поблизости, ибо чувствовал, что путь его там будет закончен. Но не пугался он этого и шел смело на казнь свою от того же людского зла.

Только раз остановился Михаэл на пути своем к городу, заходя в какой-то дом, стоявший одиноко средь полей огромных. Встретил его на пороге человек какой-то и пригласил в дом отведать пищи какой и испить вина всякого.

Михаэл согласился и вошел внутрь. Тут же его схватили и, привязав к стулу, начали спрашивать, кто он и куда идет.

– Я сын божий, – отвечал Михаэл, смотря им в глаза, – и ниспослан сюда к вам, дабы очистить глаза ваши от святотатства всякого.

– Ты посмотри, – засмеялся один из схвативших его, которого по странному совпадению звали Тираний, – называет себя сыном божьим, вероотступник клятый. А ну, признавайся, кто ты. Часом, не Михаэл тебя зовут по прозвищу освященный?

– Да, – так меня зовут в мире людском, – спокойно отвечал им Михаэл.

– О-о, – выдохнули с радостью оба его мучителя, – вот нам повезло как. Знаешь, какую награду мы за тебя получим? – и они дружно расхохотались.

– Какую? – поинтересовался Михаэл.

– О-о, это большая награда, – не сказал Тираний, грозя ему своим пальцем, – нам хватит, чтобы прожить до конца дней своих, – и они снова вместе расхохотались.

Затем второй, которого звали Акеналий, просил снова:

– А ты не путаешь нас, чтоб посмешить потом кого-то? – и он грозно сдвинул густые брови.

– Нет, не путаю, – ответил Михаэл, посмотрев ему в глаза.

И почему-то от этого взгляда тому стало плохо, и он даже попятился назад, хватаясь за свое сердце.

– Что это с тобой? – испуганно произнес Тираний. – Заболел, что ли?

– Он.., он.., – лепетал второй, отступая дальше под взглядом назад и тыча в него своим пальцем, – это действительно он. Чувствую силу его демоническую или, как там говорят, дьявольскую. Гореть ему на костре живьем, – долепетал он до конца свою речь и уперся в стену.

Тираний боязливо посмотрел на Михаэла, а затем, подойдя к Акеналию, тихо спросил:

– Что делать будем? Надо как-то сообщить нашему святому отцу об этом.

– Сам знаю, – ответил второй, – а вдруг, он нас обманет? Может, лучше отвезти его прямо к папе. Это ведь он издал указ поймать его.

– Да, да, – задумчиво произнес Тираний, почесав свою давно не мытую голову, – твоя правда. Может и обмануть. Папа его возблагодарит лично и окажет милости всякие. Значит, больше и даст.

– Тогда, повезем его сами, как злодея великого, – сказал Акеналий.

– Так-то оно так, – почесал снова голову Тираний, – а, что мы люду встречному скажем? Или вдруг донесется это до ушей отца святого? Что тогда будет?

– Не знаю, – решительно ответил второй, – думаю, надо все-таки везти самим. На святого отца надежды мало. Сам видел, как он жульничал и пьянствовал недавно.

– Да, ну? – удивился первый.

– Э-ка, невидаль, – улыбнулся немного Акеналий, – я еще и не то могу рассказать.

– Так, что решили? – вдруг спросил у них Михаэл. – Или, может, я сам пойду в город? Как думаете?

– Тебя не спрашивают, – огрызнулись одновременно оба, – помолчи пока.

– Что? Не знаете, кому больше достанется за мою голову?

– Ах, ты, мерзость такая, – размахнулся и ударил по лицу, подойдя ближе, Тираний, – а, ну, помолчи, иначе сейчас язык отрежем.

– Что ж, отрежь, – сказал Михаэл, – но как тогда вам поверят другие?

Два человека уставились на него и не могли понять сказанного, усиленно работая своими головами.

Наконец, до них дошло и тот же Тираний, ударяя так же в лицо, сказал:

– Ах, ты, сила нечистая. Знаешь, как уколоть нас, святых верующих. А, ну, Акеналий, принеси крест святой, да раскали его на углях. Посмотрим, что он нам тут говорить будет.

Пока второй ходил, Михаэл спокойно наблюдал за ними, даже не пытаясь что-то предпринять, чтобы освободиться от этого.

Тираний же, подойдя к нему вплотную, разорвал часть одежды на груди Михаэла и сказал, принимая крест, раскаленный своей верхней частью.

– Сейчас посмотрю на тебя ближе, сила дьявольская, окаянная, – и с этими словами, держа крест в длинных щипцах, прислонил его к телу мученика.

Ни слова не вырвалось из груди Михаэла, и даже никто не услышал стона его. Кожа затрещала и даже полыхнула пламенем, но человек молчал и только в боли на секунду закрыл глаза.

Крест отошел в сторону, оставив после себя выжженный след.

– Что это? Что? – испугался этого молчания Акеналий, стоявший позади. – Сила дьявольская сильнее креста освященного? – и начал отступать снова назад.

– Да, погоди ты, – успокоил его Тираний, – сейчас я ему другое место прижгу, – и опустив крест пониже, начал жечь.

И снова они ничего не услышали из уст его. Бог дал ему силу великую в уме своем и им всем противоречивую.

Запах горящей кожи и тела распространился по комнате. Михаэл молчал и лишь держал глаза закрытыми, и только, когда Тираний отстранил крест, он открыл их и посмотрел на того.

От страха под этим взглядом у палача задрожали руки, и он выронил крест на пол.

– Святая церковь, спаси нас, – пролепетали оба и отодвинулись к стене.

– Подними его, – сурово приказал Михаэл, устремляя взгляд на своего мучителя.

Тот еще дальше отодвинулся к стене. Тогда, Михаэл еле слышно засмеялся.

– Где же ваша сила и вера также, коль крест святой в руке удержать не можете от одного взгляда моего? Идите, зовите своего святого отца. Может, он лучше справится с этим?

– Нет, – дружно сказали оба, – мы без него обойдемся. И сами отвезем тебя. Ты ведь не будешь этому сопротивляться, правда? – заискивающе посмотрел в лицо Акеналий.

– Везите, – согласился Михаэл, – только знайте, что моя жизнь рядом с вашей поляжет.

– Как это? – испугались оба этих слов.

– Думайте сами, – ответил Михаэл, – а теперь, освободите меня от пут своих, которые прогорели вместе с телом моим.

Мучители подошли поближе и увидали сказанное. Оставалось для них непонятным, почему человек этот никуда не убегал и не желал этого вовсе.

Они подошли еще ближе и сбросили веревки.

– А теперь, ведите меня к вашему святому отцу, – распорядился Михаэл, – или к папе, как вы говорите.

Мучители переглянулись, не зная, на что решиться, но все же алчность победила, и они решили вести его сами прямо к святому монастырю.

Усадив Михаэла на лошадь и сделав то же сами, они вместе отправились к этим местам.

По дороге им встречались разные люди и с интересом смотрели на эту троицу.

И особенно на того, у кого на груди был выжжен крест.

– Кто, кто это? – обращались встречные к Акеналию и Тиранию. – Что за человек такой?

– Отстаньте, – отвечали им те, – не ваше дело.

– А куда вы едете? – допрашивались люди.

– Едем к святым местам нашим, – отвечали сопровождавшие.

Весть быстро разошлась в округе, и вскоре их догнало несколько человек на взмыленных лошадях.

– Ах, это вы, святой отец, – обратились любезно, строя глазки, мучители к одному из подъехавших.

– А, ну, стойте, – приказал тот, съезжая в сторону с дороги, – куда это вы едете и что за человек вон тот? – и он показал на него рукой.

– Это.., это.., – замялись оба, переглядываясь между собой.

– Ну же, отвечайте, – сурово спросил святой отец.

– Я сын божий, – отозвался за них Михаэл, подъехав ближе к нему, – а ведут они меня к папе, к святым местам.

– Как? – удивился святой отец. – Без моего ведома?

– Я это им говорил, – ответил просто Михаэл, – но они меня не послушались. Захотели сами получить из рук святейшества дар побольше.

– Так ли это? – строго спросил тот со своих подчиненных верующих.

– Врет он все, – ответил Акеналий, – это он, нечистая сила, потянул нас за собою. Не виноваты мы сами. Даже крест святой его не очищает.

– Хорошо, я разберусь, – ответил священнослужитель и обратился к Михаэлу. – Так ты говоришь сын божий? Так я понял?

– Правильно, – ответил Михаэл, – а зовут меня Михаэл, прозванный освященным.

– Чем докажешь это? – сузил глаза святой отец.

– Мне не нужно доказывать, – ответил он ему, – это вам нужно. Я же иду просто в город.

– Зачем?

– Иду искупить грехи людские разные, изгнать силу нечистую и землю освятить сию.

– Кто послал тебя? – сурово спросил все тот же.

– Я сам по себе, но свыше меня только бог.

– Самозванец! – вскричал вдруг священнослужитель. – Хватайте его, поведем к папе нашему.

Его люди окружили Михаэла со всех сторон и силком стащили с лошади.

– Пойдешь пешком, – строго приказал святой отец, а затем, обратившись к сопровождавшим, добавил, – оденьте на шею ему веревку. Пусть, волочится за нами, если будет не успевать. А вы, – обратился он же к Тиранию и Акеналию, – пойдете за мною. Объявляю вас предавшими веру нашу, а значит, еретиками. Свяжите их и пусть, бегут следом.

– Зачем, зачем, – взмолились те, падая на колени, – мы ведь поймали его и хотели отвести к вашему святейшеству.

– Опять хулу несете, – разгневался святой отец, – я не называюсь так, ибо то грех великий. Значит, еретики вы вдвойне. Быстрее вяжите их, а то убегут.

Охрана, сопровождавшая святое лицо, быстро сделала сказанное, и спустя короткое время, колонна двинулась вперед по той же дороге, ведя за собой на привязи к лошадям трех человек.

И было совсем не странно смотреть на все это, ибо к этому времени вера в людях исполнялась очень сильно путем осоружного насилия и исковеркания смысла жизни человеческой.

Люд обходил теперь их стороною, ибо боялся соприкоснуться с обозначенными еретиками, а то, что это так было, сомнений не оставалось, так как впереди ехал святой отец, а позади на привязи – опостывшие к святости люди.

И было в этом шествии что-то такое, которое очень напоминало все предыдущее.

И души людей, смотрящих на это, восставали внутри их и не желали зла самим людям, искаженных властью святых отцов. Но, что могли поделать эти покалеченные временем души, если их самих ждала та же участь, коль словом или действием каким выдашь наружно свое внутреннее.

И тогда, воплощалась в них вера еще больше и возрастала ненависть ко всему опостывшему, и начинали понимать они, что Бог не мог дать такой власти на Земле тем, кто словесно благотворил его, а действием и внутренностью своей повсеместно уродовал.

Люди верили в Бога и доброту его чистосердечную и говорили тихо, так, чтобы никто не услышал больше:

– Боже милосердный, успокой наши души. Дай нам силу отстоять их пред другой возрастающей силой в святом одеянии. Дай волю нам, и мы разрушим эти пороки в одеждах святых.

Но Бог не давал такого права и не мог дать его никогда, ибо знал, что прольется крови во много раз больше, нежели до того.

И будет идти бойня до исчезновения последнего человека. Так они уж устроены эти люди и так будет, пока не совладают умом своим, с неба опущенным, и чувством своим, на Земле приобретенном. Вместо того, он давал понять всем, что закон – то святое, ими же   восстановленное, а вера – это совершенно другое, ибо она не чинит его и не исповедует силу его в самих людях.

Она лишь дает людям частицу небольшою ума в святости своего пророждения, и озаряет человеческие сердца силой законной проведи Божьей.

Ибо Бог прородил Землю и, воцаряя на ней человека, учит душу его разному и пытается сохранить от бед разных и всяких.

И было то шествие видно Богу самому, и было оно видно людям прохожим. Но не всяк тогда, да и сейчас, понимал это, и не всяк стремился разобраться во всём.

И была на то тогда Божья воля, и согласился он отдать на казнь во благо доброты, изнутри исходящей, своего второго сына, ниспосланного им самим на Землю людскую душегубную.

Не сделал Бог ничего, чтобы остановить это, но зато собрал всех воедино для суда великого и грешного, и решил испытать многих, а также покарать некоторых за участь их не благую и действия осоружные.

Так было, и осуждать это можно лишь тем, кто понимал, что так нужно для блага общего и Земного, ибо есмь человек на земле – то есть и жизнь ее вечная.

И чтобы понять это, надо приблизить себя каждому к лику божьему святому и исповедовать самого себя в мыслях своих, и покаяться за содеянное собою и другими также.

Это и есть вера и вера истины общей силы людской благодати. Это и будет та победа людская, которую ждет уже так долго сам бог и те же люди, горем либо счастьем каким окруженные.

И было дано ему на то право великое, но он пока не воспринимал его и не хотел того, ибо чернью был окружен, ибо в сумрачи своей погряз.

И вновь опустил взор свой на землю бог-отец и наслал бурю великую и град с куриное яйцо, а затем поднял в небеса реку и обрушил ее на город, омывая ее водою и прахом умерших святые стены монастыря.

Испугался этого папа, и его хватил сердечный удар, после которого он так и не оправился, ибо понял он, что лести своей и людской предался, и что казнил не того, к кому причислял, и что веру он сам предал в душе своей. А также, поверил он, что то действительно бог был и перед самой смертью сказал:

– Верю, что казнил невиновного. Сиречь, сына божьего. За то понесу я свое наказание во веки веков. Передайте слова мои людям. Пусть, помолятся и искупят свои и мои грехи тяжкие, – и тут же умер.

И душа его полетела в ад и находится там до сих пор, и предана она огню великому до тех самых времен, пока на землю не взойдет нога сына божьего в третий раз.

Река отступила назад, унося с собой и прах умерших, и часть живых тел, беспомощно барахтающихся в ее водах. И тонули, и молились люди о помощи, и просили они жизни своей продления, клянясь всем тем, что у них есть дорогого во благо добра одного.

Но не слушал их уже бог, ибо сердце его опостыло к людям, ибо совершили они вторично грех тяжкий на земле и погубили сына его в лживости и святотатстве своем.

Но на этом книга сия не завершается и будет еще часть ее третья. И, как поймут ее люди сейчас, то и сделает бог их либо счастливыми в родах и племенах своих, либо усугубят они сами себя силой злости и лжи своей, наружу исподволь исходящей и внутри образующей

Но было бы несправедливо не дописать эту главу до конца и не открыть некоторые тайны веков прежних. Потому, мы продолжим сей сказ, хотя и ненадолго.

Бог все же решил довершить дело начатое им и покарал еще часть земель, населяемых довольно густо.

Поднял он такую же волну в море и обрушил ее на берега святые, отчего порушились немного стены городов тех, а также унеслись жизни человеческие.

Затем изверг он из недр земли пламя огромное огнедышащее, передвигающееся по земле плавом и обрушил это на части земель и там стоявших городов.

И завершил все то оконным столпотворением, когда люди все узрели лик святой на кресте на небе расположенный, и была от того кутерьма великая и толчея людская, и не могли не подавить тогда они себя, ибо каждому хотелось поближе усмотреть лик святой, и никто не удосужился пропустить кого-то вперед себя.

На том бог отвернул лик свой от земли и завершил дела свои.

На том же распрощались с ним и сами люди, ибо больше никто не лицезрел его и не столпотворился.

То был крест на небе, досланный богом людям, дабы они веру свою не забыли и в сердцах ее потчевали. И всяк усмотрел в том свое, и всяк сделал свое же, ибо не хотел принимать другое, ибо глуп был и неопрятен душою своею.

С той поры и повелись на земле великие войны и походы в земли обетованные когда-то Христом, богом людским. С той поры появились и затмения солнечные и другие, и каждое из них несло божье знамение и предвещало что-то.

И снова люд воспринимал это по-своему, и опять, как и раньше, торопился воздать ему славу и бросался в далекие походы и войны.

И истекали люди кровью – и молились, и убивали люди друг друга – и молились, и выковыривали глаза и расчленяли тела – и снова, и снова молились, как будто вера им была дана только для того, чтобы замаливать грехи свои пред собственной совестью.

И шли дальше в походы люди, поднимая знамена разные, и убивали друг друга опять, невзирая на все заповеди божьи и на то, что ради этого недопущения бог и посылал своих сыновей.

И сказал тогда бог-отец сыну своему:

– Будут они, токмо, биться, яко о стену своими головами, пока не исковеркают веру сию до последнего слова ее языка, и пока не исчезнет с земли последняя капля правды. Вот тогда, сын мой, ты и возродишься в третий, и в последний раз. И опущу я тебя на землю, и дам ту же силу великую. И усмотрю я в этом нечто другое, чем в прошлый раз, ибо не могу я боле смотреть на это, и не могу бросить его на произвол судьбы.

И сын понял его, и ответил:

– Я пойду, Отец мой, и сотворю чудо великое и благое для всей земли, ибо понимаю я заботу твою и болящую душу твою за скорбь людскую нашу.

Так порешили бог-сын и бог-отец, и так пока остается до сих пор. Нам же остается только ждать и уповать на то, чтоб сила эта действительно снизошла с небес и успокоила сердце божье навечно.

И, да послушаемся мы слов этих, и будем искать человека того, и будем послушны ему, и воспроизведем силу свою внутреннюю в доброте своей и благочестии смиренном.

Так говорил нам Иисус, и так говорил бог – Отец его, святым духом окупаем и святостью окруженный.

Внемлем же слова ближе к сердцам своим и успокоимся все, ибо будет день для нас хуже ночи всякой, и будет ночь подле дня того хуже белены какой.

Верьте тому, люди, и благочинствуйте в делах своих. Только душою и сердцем не лгите, ибо то грех большой и уже больше ничем не окупаем.

Примечание автора

Так возможен или нет приход самого Христа и способно ли выразиться само пришествие реально уже в наши дни волей текущей современности?

Ни здесь, ни где-либо еще на данный вопрос ответа мы не получим. Текущий момент времени является просто признаком какой-то среды в ее более или менее благополучном раскладе. Иного не бывает, и быть не должно, пока по сути своей на Земле или в ее пределах существует жизнь.

Связывая воедино одно с другим, можно было бы сказать так.

Явление было бы способно выразиться в среде, наиболее подходящей для него самого, что значит, воистину желающей такого явного жизненного подтверждения.

Таким образом, все как бы зависит от самих людей и условий их же присутствия. Все иные силы прямо либо косвенно в этом не участвуют и выражают только подтверждающую силу того или иного события времени.

Вовлекая Вас в весьма странное путешествие по прошлому времени, я, как автор, недвусмысленно утверждаю, что на все есть сила другого исполнения и именно ей принадлежит право определения состава самой среды. В ее ведение входит также сила земная и сила состоящей единицы души самого Христа.

Но это не обязывает Вас ни к чему. Так же, как и меня самого, как слагающего эти строки.

Воля любого – ожидать того события или нет, а также воля каждого сопутствовать ему же или оставить в стороне, как вовсе ненужное и не подходящее его собственному началу.

В этом и заключаются пределы всей достижимости, и этим же обоснуется любой приход на Земле к чему бы то ни было.

Так что, по сути своей вывеска современности вполне себе верна. Каждый заслуживает того, в чем, собственно, и видится сам. А в целом народ или целое государство выдвигает именно то, что в его же отражении изнутри явно присутствует.

Эти самые простые реалии нужно знать всякому. И их не остановить. И вовсе не найдутся те, кто, по многих пониманию, спасет сей уставший от людского присутствия мир. Ибо нет тому жизненного подтверждения и нет хоть почастичного какого ко всему тому душеприложения.

Это правда современного дня и отторжение своего собственного будущего. Оно будет, конечно же, но не таким приветливым как вчера, не таким насыщенным для внутреннего употребления и не таким податливым, как того хотелось бы всем нам самим.

Будут хлопоты по всему – не беда. Будут стенания людские – и это мы выдержим. Будет горе кому-то больно ударять – и это преодолеем.

Примерно так звучат в отголосье все наши души и от того отталкивается, принимая решение, сам господь Бог. Жив ли он еще и стоит ли на небесах?

Кто его знает. За пределами дальности всего того не видать. Но может услышится все же или увидится где и когда? Что ж, возможно.

В этих возможностях и протекает жизнь, так безрассудно потраченная многими и многими лишь для того, чтобы поверить в себя и хоть как-то устоять на ногах. Все это мизерно и не стоит и выеденного яйца. Не та правда по земле нашей ходит и не ту песнь-колыбель свою воспевает.

Но прочить свое вовсе не надобно. И здесь просто неуместно. Пусть, прочится все другое и укрепляется в коей там душе человеческого характера. Одними определениями жизнь не изменишь. Ее нужно изменять наяву.

Это происходит и будет еще происходить далее. Но хватит ли времени на все и уложится ли сам человек в природой Земли отведенное ему время?

Подумайте хотя бы об этом, прежде чем закрывать очередную строку или и вовсе вызволяться из-под гнета чужого ума.

Читайте последнюю часть того избранного материала и определите сами, что для Вас важно, а что пока нет.

История не грозит слишком бурными переменами в нашей жизни, если в ней не находить то, что доподлинно можно было бы назвать самой историей жизненного выражения…

Раздел 3. Сила истины
Глава 11. Воспроизведение

Уже затихли многие войны, и прошли вереницей целые судьбы поколений, способных донести до дней наших что-то примерно похожее, о чем говорили когда-то и о чем так спешили сообщить другому, ибо было время то такое и был на то день людской именно такой.

Сегодня многое позабыто и уже кануло давно в вечность. Кто и желал бы  хоть что-то изменить – все равно не сделает этого, ибо сила власти такова, что подавит любое подобное высказывание, или еще хуже, приторочит, как это было и раньше, что-то новое хорошее себе, и на этом же, как всегда, погреет руки, уже забывшее, что такое мозоли и уже не знающие, что такое вообще труд во благо на земле нашей.

В этой части не будет никакого рассказа, ибо он только готовится взойти на свет божий. Но, вместе с тем, хотелось бы рассказать кое-что людям об их собственных судьбах и величинах земного неблагополучия.

«Иисус воскрес», – так говорят сейчас многие. Радуются этому и вовсе не плачут по убиенному, ибо зачем им это, ибо знают, что не с ними так произошло, да и не произойдет вовсе.

Но зачем тогда слова эти?  Зачем эта тщадящая душу вековая печаль по сумрачи дня светового в вере нашей великой?

Зачем лик святой лобызаем и зачем руку кому-то целуем, видя в нем якобы лицо божье и благословенное им, богом нашим, самолично?

Возможно, кто-то, поразмыслив над тем, что описано ранее, хоть на секунду задумается о дне насущном, а заодно углубится своей памятью в века наших общих предков.

И память эта способна проводить на свет истину, но не ту, что проповедуют вам лжецы и убийцы в архиерейских или других одеждах. Их много и даже не нужно задумываться о том, кто это персонально. Суть не в этом.

Главное – попытаться связать воедино то горькое наше прошлое и уже настоящее. Но вместе с этим, одного этого мало, ибо только это не способно прородить стебли совести нашей и осмотреть кругом себя поглубже и повнимательнее.

Если и есть правда на земле, то она собрана во всех людях совместно. И именно она должна восторжествовать уже сейчас, ибо если этого не произойдет, то будет достаточно поздно уже для того, чтоб сохранить в корне род наш человеческий.

С момента смерти сына божьего Михаэла прошло достаточно времени для того, чтобы бог вновь повернулся лицом к земле, а заодно и к самим людям.

И не было у него в мыслях какой-то затаенной злобы на них или обиды, и не было в нем того жестокого садизма по отношению к другим, как у самих людей.

Ибо бог – он творец, но не разрушитель.

И кто способен это понять, то пусть, понимает это уже сейчас, а кто нет, то пусть, также отыскивает свой путь этого понимания, но только не методом жестокого убийства и прочего, а широтой души своей и наибольшего желания добра другому.

Только так и никак не иначе, можно еще уберечь ту самую последнюю каплю веры, которая еще пока живет в душе каждого человека и согласно которой он вообще дышит и возрождается на земле этой.

Бог может все. Эта старая, давно исковерканная в судьбах и душах людских поговорка гласит о многом и одновременно подтверждает силу людской уверенности в правоте своего выбора действительно истинного пути.

Но все же бог оставляет основную часть этой работы самим людям, ибо знает, что так должно быть, ибо хочет, чтобы они достигли этого сами.

Великомученик Иисус и после него идущий Михаэл дали взрасти человеческому уму до его предела развития на тот момент человеческой жизни.

Бог дал им силу вдобавок их собственной. Но чтобы понять эту силу и наиболее воспринять ее, им пришлось покинуть землю ранее своего возрастного человеческого предела.

Но не только это лежало в основе их внезапного уничтожения, как людей, на земле.

Основой всему этому было то, что мы именуем обычной людской тупостью, глумизной и осоружной злобой, как результат недовольства своей собственно построенной жизнью.

Кто виноват в том, что люди не хотят жить иначе, кроме как погубить другого, ради блага своего собственного?

Кто виноват в том, что они же осоружничают везде и повсюду просто так, ради забавы или греха, в них самих потаенного?

И кто виноват в том, что эти же люди спустя столько лет человеческого общего развития так и не научились отличать доброту от напыщенного наружно исходящего зла в виде лестной доброты всякой?

Бог не учил их этому. Они сами научились. Не учил тому и Иисус, и сын второй – Михаэл также.

Но, кто же тогда?

Кто возвел в ранг чинов священнослужителей, прорицающих одно, а совершающих другое?

И как вообще можно понять такое: убийство или насилие ради обретения веры в себе же? Кто знает, чем думали те и как, когда сотворяли это?

Кто знает, чем думают также сейчас, когда творится по земле то же? И кто знает, наступит ли день другой для всякого, кто живет сегодня, а тем паче, для детей его?

Но не будем биться головой о стену в эти заклятые временем души, и пусть, не торжествует эта справедливость, хотя в душе она нужна всякому, даже самому осоружному, ибо она, а точнее, та капля веры или правды, и продлевает ему жизнь хоть на какие-то секунды, часы, дни и т.д. больше. Только это и больше ничего, ничто.

Ибо бог запретил вмешиваться во все своим сыновьям, душою единых, и он же сам не желает участвовать в этом. И пускай, кто-то молится, а кто-то просто хохочет и издевается над таким же. И пускай, падают слезы и густо устилают землю.

Нет! Бог не вмешается в это, ибо знает, что всё это не от души и так же не искренне, как и всё остальное.

И тогда, уже сейчас, бог сказал сыновьям душою единых, а телом разным;

– Не опускайтесь на землю до тех пор, пока не увидите хоть каплю человеческой правды, готовой взойти наружу в ком-то и чем-то, и готовой устоять в беде всякой, и готовой обрести судьбу свою, яко вам это было дано во время свое многоличное.

И послушались его сыновья, и ответили ему:

– Понимаем все прегрешения и грехи людские, и не опускаем на землю силу и благодать божию. Ожидать будем, яко сами сможем утерпеть это, и яко сами увидим хоть кого едино.

И нашелся человек такой. И жив он, и здоров сейчас. И гоним судьбою своею, не исповеданною им самим, и гоним частью людьми, его же окружавшими.

Но не вся правда все же взошла в нем самом, и бог дожидает того часа, когда это окончательно случится. И бог знает, человек этот спасет землю, ибо на нем лежит вся сила его самого и сыновей его также.

И видел человек этот силу божию, ибо бог показывал ему ее, и тогда, человек поверил в это и всяк день спрашивал о том, или о другом.

Бог же отвечал ему, яко мог сам, ибо сыновья его частью уже отправились внутрь среды его, образуя силу триединую и вселяя силу в него самого. Но сказал бог человеку спустя показ сил всяких и разных:

– Знай, человек. Силу сию заслужить надобно, ибо велика она, и кровью, прахом многих покрыта, ибо несет в себе мощь огромную, способную учинить столько бед, сколько может уже сам человек.

Потому, бог отобрал ее у него и на время забыл о нем, ибо знал, что осоружного еще много, и что капля та не до конца взросла.

Но знал также и то, что труд ему нужен, и много нужно исполнить его для понимания другим людом действий всяких и их объяснений.

И трудится человек тот и горем своим людским взымается, ибо трудно ему самому к воле общей добиться, ибо трудно также и то, что сам он по себе, и никто не способен помочь ему в этом.

Ибо видит человек тот, что нет пока искры в них той самой всходящей, как и у него, благодати, и нет у них также душевной чистоты своей, ибо каждый из них также гоним частью судьбою, а такие испытал белены всякой и разной. И спрашивает бог его денно и нощно также:

– Больно ли тебе, сын мой грядущий, в беде своей возрастающий? Обидно ли за лебеду людскую?

– Да, – отвечает человек тот, – обидно очень и за себя также, и за семью свою, ибо страдает она не от этого, что тружусь я и молюсь тебе, а от людского недопонимания всякого, а также от сглаза людского в прочей нечисти своей нечеловеческой.

И спрашивает дальше бог-отец его и учит познанию всякому:

– Не хочешь ли ты возыметь силу большую иль огромную, чтоб покарать тех, кто обидел тебя воочию иль просто за глаза как?

– Да, хотел бы, – человек отвечает, – но понимаю я все это уже по-другому и вижу, что боль моя внутренняя сама собой поглотима, и что не всходит она уже больше так, как вначале сего дня пришествия гласа твоего в голову мою.

– Тогда, учись дальше, сын мой грядущий, – бог ему отвечает, – ибо нельзя уповать только болью и горечью своей, а надо знать еще и другую, почти такую же.

И учится человек тот дальше и понимает много всякого и разного, и отбрасывает в сторону он уже обиду свою и пытается хоть как-то помочь людям в их бедах и судьбах, а также желает он добра им, от них наружу и внутри исходящего.

И видит то бог и частью радуется он этому, и лик его святой немного просветлевает в сторону человеческую всякую. И говорит также он человеку тому:

– Учись и понимай науку всякую. Смотри на себя со стороны и на люд другой. Но не бесчинствуй по поводу всякому и без него также, ибо сила твоя как раз в порядке твоем самоличном и порядке общем людей вокруг тебя самого. Думай не о себе, а о ближнем всяком и равном. Тогда, и придет к тебе сила божья и возведет она тебя выше вершин человеческих.

И отвечал тот человек ему также и проводил время свое в учебе и созерцании дня окружающего.

Но пока не наступил черед его, и пока сила его не взросла в нем самом. Потому, учится он пока и всякий раз к богу обращается.

Но бог не милостив к нему, хотя частью и поддерживает его в действиях разных. Учит он человека того быть настоящим сыном божьим, сиречь, человеком настоящим.

Потому и страдает он всяко и убивается порою по гадости людской всякой, но терпит все то, ибо понимает многое и борется с силой внутренней своею так же, как и у других, в дне насущном частью потребленной.

И взрастает ум его день ото дня всякого, и хочется порою взлететь ему аж до самых человеческих вершин. Но бог суров, хоть и не наказуем, и твердит он ему всяко:

– Учись всему и понимай это. Учись и благоденствуй, и преуспеешь в делах своих, а также сможешь достичь тех вершин человеческих.

И вновь учится человек тот, хоть и причитает иногда всяко, ибо кажется ему, что труд сей напрасен, и что не услышит никто молебны его, к самому люду обращенные.

А бог снова твердит и бьет иногда по голове его:

– Упорствуй в труде своем и зачинание разном. Умножай силу свою, с богом частью соприкосновенную, ибо послал я уже своих сыновей в путь далекий, и скоро они уже будут на земле вашей. Будь готов ко дню тому и не доведи сам себя до греха какого, ибо сила та сможет погубить всякого, а также и тебя самого.

Думал человек над этим, но не понимал пока сути того всего. Потому, и сказал бог ему:

– Не думай, что в силе своей будешь чем-то обижен или оскорблен как-то. Возведи сам силу свою внутреннюю и направь ее на исполнение всякое и разное. Успокой семью свою и дай им сиречь прозрения, ибо они также вместе с тобою и должны идти, токмо, как caм ты скажешь. Будь безгрешен и будь неосоружен, а также будь справедлив к другому, такому же, и не нарушай заповеди святые

И слушал то человек, и внимал то глубже. И хотелось ему стать силой большею, но все же понимал он сам, что пока время то не наступило, и пока должен он привести самого себя к вере той, а также и семью свою, и дальше в миру людском, его окружающем.

И понимал он также, что, сиречь, сила его – это и есть он сам, ибо узнай он сам себя со стороны этой – она возрастет во многие разы.

На сиим книга эта заканчивается, ибо повествование только начинается. И хотелось бы верить в то, что человек этот действительно повзрослеет и добьется трудом своим, а также и остальных, возвеличивания дел всяких. И хотелось бы ему сказать всем на прощанье:

– Не ждите, люди, помощи с неба высокого, ибо помощь та нам уже дана и с небес дополнительно опускается. Возгордитесь душою, коль чиста она будет от дел и мыслей благочестивых. Восполните утерянное временем и бременем какой-то людской славы в злобе дня повседневной в себе то, что душою и поныне зовется. Вскормите детей своих этому, а также другим то самое передайте.  Знайте, люди, человек – это звучит гордо, если это действительно сам человек по сути своей и делам его разным. На этом и прощаюсь с вами, ибо буду учиться далее, ибо знаю, что труд мой всякому и разному уподобен в душе его. И дорога не закрыта к сердцу моему, если с искренностью и теплотой придете и без лести упрашивать будете рассказать что. Всякой мзды не беру я и на это не уповаю, ибо знаю уже сам, что не, токмо, деньгами богат человек, а силой своей душевной человеческой, в горе каком или беде не превзойденной. До свидания, люди, и позаботьтесь о чистоте мыслей своих, ибо они все мне ведомы, ибо владею я частью той силы божьей.

И слышал то сам господь-бог, и сыновья его также, и радовались они за человека этого, ибо понимали его сами, ибо сами были людьми когда-то.

– Возродись на земле слава великая и окутай собою всю вселенную, и снизойдет на земле погань ее, и души человеческие осветлятся вновь, – говорил бог, осматривая с высоты небес землю, и вторили ему так же сыновья его.

И был молебен сей общий от души ихней, и слышал его тот человек также. И уже не просил он бога о помощи всякой, и уже не хотелось ему поддаваться сглазу людскому, ибо понял он, что зачем идет, ибо узнал он тогда, что от него самого требуется.

Потому, сказал он сам себе в душе своей всякой и разной, ибо живостью земной была полна она, а также нечистью всякой, из людей им гонимой.

– Буду помнить и знать, а также чтить слова твои, господи. Буду стараться понять их поближе и буду внимать силе твоей понемногу, ибо чувствую я, что она уже где-то очень близко, ибо знаю я, чего сам хочу добиться в жизни своей и других также. Спасибо тебе за науку твою, господи, и прости меня за грехи мои прошлые и настоящие. Буду исполнять и чинить на земле волю твою. Буду землю любить и людей ее. Но и буду карать силой закона всякого, общим усилием возведенного и участью своею окропленного.

И отвечал бог ему тут же, ибо глас его человек тот слышал ежесекундно.

– Слышу слово твое, человек страждущий. И хочу верить ему, ибо хочу землю вашу видеть счастливую, а также вас спасти хочу я в очередной раз от беды, на вас всех наступающей. Верь слову моему каждому и верь силе своей сокровенной, ибо есть она у тебя и пользуешься ею каждодневно. Не опорочь себя глупостью разною и не уподобь себя богу какому на земле иной, ибо то есмь их бог, а не земли этой. На сиим, до свидания, человек обучаемый и здравствуй, человек постигаемый. Хочу дать тебе новое твое предназначение и хочу испытать тебя силою твоею же настоящею. Верь этому и превзойди себя. Того хочу и того хочет весь род людской. Знай это и уповай на это.

Человек же ответил ему:

– Буду помнить обо всем том, и попрошу только об одном, Дай времени мне на дела всякие и разные самоличные, а также на раздумья мои и исполнение в себе того, что мне посылаешь.

– Даю время на это, – отвечал бог, – но ненадолго уста свои смыкаю, ибо время торопит, ибо оно уже не отлагает чреды всякой.

Согласился с тем человек и вздохнул тяжко, ибо знал он уже тогда и сны видел такие, что грядет беда великая, и сила в ней исполинская.

Знал также и то, что ударит она и в его краю недалеком. И будет горесть не почерпаемая где-то еще, и будут города ниже сел всяких.

И еще сказал ему бог в дополнение сказанному:

– Помни и знай, сын мой грядущий. Сила людская велика и огромна, ибо она притянуть способна к себе такую же. И только одно способно уменьшить ее или разоблачить всяко. Доброта людская, изнутри от них исходяща. Но не мольба наружна и не слезы их якобы горестные, ибо то ложь и скверна противоречна, а значит, взаимодополняет силу ту, денно и нощно сражающуюся во тьме ночной низко. Потому, исповедуй сие в людях, а также в благочестивом дне каком, ибо знать должен сие и мал, и велик от роду, ибо беда сия большая и лик ее грозно идущий на небе святом виден.

Понял человек тот слова его и возгорел мыслью поведать о том всем, но бог остановил его и указал на это:

– Не торопись, сын мой грядущий. Время того слова еще не настало. Потому, упорствуй в труде своем и возлюби науку сию, ибо она всем вскоре потребна будет, ибо идти к тебе будет всякий: и млад, и взрослый умом своим. Помни об этом, человек страждущий в имени своем и обители своей скудной.

– Буду помнить, – отвечал человек и уповал на бога, Отца грядущего своего, а также на силу свою самоличную.

И снова продолжал обучение свое, а вместе с ним и познание.

И проходили дни, и окружали его ночи непроходимостью своей светлой и непревзойденностью в снах каких.

На этом книга эта о житие святых и заканчивается. Но хотелось бы еще сказать в дополнение всему пройденному вами глазами и душой своей.

Не всяк смолоду способен вынести что-то подобное, что присуще человеку тому. Нe всяк и в жизни пройти способен путем его не из легких.

А также не всяк способен подготовить себя ко всему так же, как он, ибо сила для этого нужна обычная человеческая, а силы этой в людях почти не осталось.

Потому, знайте это и не уповайте на что-то большее, ибо бог снова отвернет лик святой, и он же окружит землю холодом. И он же уничтожит род людской во благо земли новой, ибо он животворящ, а не смертоубивен подобно особи какой людской стати.

Самим же людям бог говорит:

– Усмотрите в себе сами такого и взыщите его на земле вашей, а я, токмо, бог ваш, посмотрю на поиски эти с высоты небес разных. На сиим прощаюсь с вами и даю слово человеку тому, ибо он призван исполнять все и указать вам же на это. До скорого, люди, ибо знаю я, что день такой воочию наступит, и будет земля казаться вам тесной и неуютной от дел ваших и мыслей всяких, и найдете вы того, кого ищете в лоно своем. Что ж, уповайте на него, и на него теперь молитесь, ибо он способен вас вывести из дела какого и беды прочей.

Закончил бог свое повествование, заканчиваем и мы его сами последней строкой книги этой святой, ибо только она способна возродить правду на земле и рассказать о бытии святых сыновей божьих.

Молитесь, люди, за спасение душ своих, ибо их спасение лежит полностью на вас самих. Не уповайте больше на бога, ибо он вас не слышит.

Воспользуйтесь силой добра своего и усмотрите себя пониже, ибо всяк, кто повыше стоит – равен личному своему угрызению.

Исполняйте закон свой и не оголяйте его сами. Вера в законе этом не исполнима, ибо он ей осоружен и просто противен.

Знайте, что сила веры – это вера истины ее, а, токмо, значит, и сила истины.