Czytaj książkę: «Цветок желаний»

Глава 1. Пепел вместо ростка

Запах гари — этот вездесущий, удушливый, пропитанный едкой горечью сожженной плоти и обугленного дерева аромат, который, казалось, уже невозможно было отделить от самого ощущения жизни, — въелся в саму ткань мироздания настолько глубоко и основательно, что стал такой же неотъемлемой и неизменной частью повседневного существования, как воздух, которым дышали все живые существа, или вода, без которой не могло бы прорасти ни одно, даже самое неприхотливое и выносливое, растение. Он пропитывал грубую, домотканую ткань одежды, которую носили жители немногочисленных, чудом уцелевших деревень, разбросанных по выжженным равнинам; он забивался в ноздри и легкие при каждом, даже самом осторожном и неглубоком вдохе, заставляя людей постоянно чувствовать его присутствие где-то на границе сознания; он оседал горьким, въедливым, липким пеплом на языке и зубах, постоянно напоминая о том, что где-то там, за кромкой почерневшего, изломанного, словно искореженного неведомой силой леса, на далеких, выжженных до состояния стекла равнинах, снова и снова полыхала очередная, не менее жестокая и бессмысленная, битва.

Война магических кланов, это затянувшееся на бесчисленное множество лет кровопролитное, братоубийственное противостояние, истинную, первопричинную суть которого уже давно никто не помнил, а если и помнил, то предпочитал благоразумно молчать, опасаясь за собственную жизнь, не знала ни пощады, ни сострадания, ни даже простого человеческого милосердия, которое, казалось, давно покинуло эти измученные земли. Она прокатывалась по некогда плодородным, цветущим землям огненными валами неконтролируемой, разрушительной, всепожирающей энергии, выжигая до состояния оплавленного стекла целые поселения вместе со всеми их жителями, отравляя ядовитыми, смертоносными испарениями кристально чистые реки и озера, которые веками поили людей и животных, и даже сами облака, гонимые злыми, порывистыми, пропитанными пеплом ветрами с бесконечных, дымящихся полей сражений, приобретали зловещий, багрово-кровавый оттенок, предвещающий новые беды и новые, бессмысленные смерти.

Деревня, в которой появилась на свет и прожила всю свою недолгую, полную лишений и постоянного страха жизнь юная Настя, ютилась на так называемой нейтральной полосе — узкой, извилистой, словно случайно проведенная линия, полоске земли, которая каким-то непостижимым чудом, то ли по негласному, никем не подписанному, но всеми соблюдаемому из чувства самосохранения договору, то ли по простой, необъяснимой и невероятной случайности, до сих пор избегала прямых, сокрушительных ударов враждующих сторон, чьи магические бури бушевали совсем рядом.

Жители этой забытой богами и, казалось, самой судьбой деревни, в большинстве своем простые, неграмотные, но мудрые жизненным опытом земледельцы и немногочисленные, но умелые и трудолюбивые ремесленники, чьи натруженные, мозолистые руки были приучены не к мечу и боевому посоху, а к плугу, молоту и серпу, жили в постоянном, липком, не отпускающем ни на минуту, парализующем страхе, вздрагивая от каждого далекого, раскатистого грома, который на самом деле, как они уже давно научились безошибочно понимать, мог оказаться всего лишь отзвуком применения какого-нибудь особо мощного боевого заклинания, способного стереть с лица земли целый город. Они научились выживать в этих нечеловеческих, жестоких условиях, полагаясь исключительно на собственные, натруженные руки и на скудные, капризные дары измученной, истерзанной, но все еще дающей жизнь земли, не надеясь на помощь, защиту или даже простое сочувствие ни со стороны одной из противоборствующих магических фракций, поглощенных своей бесконечной войной, ни тем более со стороны равнодушного, затянутого дымом неба, которое, казалось, давно отвернулось от этого проклятого мира.

Настя, девушка, которой едва исполнилось семнадцать лет, была дочерью местной травницы, знахарки, которая многие годы, не покладая рук, лечила жителей деревни от всевозможных хворей и недугов, используя лишь силу трав, кореньев и древних, передаваемых из поколения в поколение настоев, рецепты которых хранились в её семье веками. Мать её, эта мудрая и добрая женщина, умерла несколько лет назад от жестокой, изнуряющей лихорадки, которую, по горькой иронии судьбы, так и не смогла вылечить у самой себя, и теперь все тяжелые, повседневные, изматывающие заботы о сборе редких целебных растений, о правильном приготовлении сложных, требующих точности и терпения снадобий и об излечении немногочисленных, но постоянно нуждающихся в помощи больных и немощных, легли на хрупкие, девичьи плечи этой юной, но не по годам серьезной и ответственной девушки.

Ей едва исполнилось семнадцать, но в её больших, серых, как предгрозовое, затянутое тяжелыми тучами небо, глазах уже читалась не по годам глубокая, затаенная, всепонимающая мудрость, рожденная из постоянного, изнурительного столкновения с человеческой болью, с необратимой хрупкостью жизни и с неизбежностью смерти, которая, казалось, витала в самом воздухе этой проклятой, истерзанной войной земли. Настя не знала, что такое магия в её истинном, созидательном, живительном смысле. Вернее, она знала лишь то, что магия — это абсолютное, ничем не ограниченное зло, что она несет исключительно разрушение, хаос и мучительную смерть, и что любой, кто обладает этой страшной, разрушительной силой, автоматически становится врагом всего живого.

Она много раз видела издалека зловещие, багровые, отражающиеся в низких тучах зарева пожаров, слышала леденящие душу, полные ужаса рассказы беженцев о чудовищных, порожденных темной магией тварях, о земле, которая после применения особо мощных боевых сил не родит ничего, кроме сухой, ядовитой полыни, и о людях, которые, соприкоснувшись с магией, навсегда теряют рассудок и человеческий облик.

Тот судьбоносный день начался, как и многие другие до него, с пронзительного, гортанного, словно предупреждающего о чем-то крика деревенского петуха и с привычного, уже ставшего почти родным, запаха дыма, который, впрочем, сегодня казался особенно густым, едким и тревожным, словно предвещая какую-то неотвратимую беду. Выглянув в мутное, затянутое паутиной и покрытое тонким слоем пепла окно своего маленького, покосившегося, но такого родного домика, Настя увидела, что восточная часть горизонта, та, где находился её любимый лес, затянута тяжелой, черной, почти осязаемой, давящей на грудь пеленой густого дыма, из которой то и дело вырывались зловещие, багрово-красные сполохи, озарявшие на мгновение мрачные, клубящиеся, словно живые, тучи. Лес, её лес, то самое место, где она собирала большую часть своих лекарственных трав, где она могла укрыться от всех невзгод и тревог, где каждое дерево и каждая тропинка были знакомы ей с самого раннего детства, горел.

Её сердце, обычно спокойное и рассудительное, сжалось от острой, щемящей, пронзительной тревоги и от какой-то смутной, непонятной, но от этого не менее сильной тоски, словно вместе с этим лесом сгорала и какая-то важная, неотъемлемая часть её самой. Не раздумывая ни секунды, повинуясь скорее какому-то внутреннему, инстинктивному, животному порыву, чем голосу разума, она накинула на плечи старый, выцветший, местами протертый вязаный платок, сунула ноги в разношенные, потертые кожаные башмаки, схватила большую плетеную корзину, стоявшую у самого порога, и вышла из дома, чувствуя, как горячий, пахнущий гарью и пеплом ветер бьет ей в лицо, заставляя слезиться глаза.

Она, конечно же, не собиралась идти к самому эпицентру пожара, прекрасно понимая, что это было бы чистым безумием и верной, неминуемой гибелью, но её ноги, словно бы сами по себе, не слушаясь доводов рассудка, несли её по знакомой, едва заметной, петляющей между кочками тропинке, которая вела к опушке леса.

Возможно, в глубине души она надеялась, что огонь, проявив невиданную доселе милость, пощадил хотя бы небольшую часть её драгоценных, редких растений, или же ею двигало какое-то необъяснимое, интуитивное чувство, какое-то смутное, но настойчивое предчувствие, что она должна быть там, что её присутствие там почему-то очень важно. По мере того как она приближалась к лесу, жар становился все более интенсивным и нестерпимым, обжигая кожу, затрудняя дыхание и заставляя сердце биться в бешеном, лихорадочном темпе. Птицы, в панике покидая свои горящие гнезда, с тревожными, душераздирающими, полными отчаяния криками метались в закопченном, почерневшем небе, не зная, куда им лететь и где искать спасения. Земля под ногами была предательски теплой, а воздух был наполнен мириадами раскаленных искр и медленно кружащихся в воздухе хлопьев пепла, которые, словно черные снежинки, оседали на её лице, волосах и одежде, оставляя на них грязные, трудносмываемые следы.

Когда Настя, запыхавшись и с трудом переводя дыхание, достигла, наконец, опушки, перед её взором предстала картина настоящего, неописуемого апокалипсиса, зрелище, от которого у неё перехватило дыхание, а к горлу подступил тугой, болезненный ком. Величественные, вековые, уходящие кронами в самое небо сосны, эти молчаливые свидетели многих поколений, которые она знала с раннего детства и которые, казалось, будут стоять вечно, превратились в черные, обугленные, дымящиеся скелеты, словно гигантские, искривленные в предсмертной агонии пальцы, тянущиеся к равнодушному, затянутому дымом небу в безмолвной, отчаянной мольбе о пощаде. Огонь, этот ненасытный, всепожирающий, безжалостный зверь, все еще пожирал их изнутри, с мерзким, плотоядным, торжествующим треском вырываясь наружу, и волны нестерпимого, всепроникающего, искажающего пространство жара делали воздух похожим на дрожащее, колышущееся, призрачное марево. Зрелище было настолько ужасающим, настолько нереальным и душераздирающим, что Настя застыла на месте, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться, ощущая, как жгучие, непрошеные слезы закипают у неё на глазах и прокладывают себе дорожки по закопченным, почерневшим щекам. Это была не просто гибель леса, не просто утрата источника трав и ягод, это была гибель части её мира, части её прошлого, части её самой, и она чувствовала эту утрату как физическую, ничем не утолимую, разрывающую изнутри боль.

Внезапно, когда она уже готова была развернуться и бежать прочь от этого невыносимого, душераздирающего зрелища, её затуманенное слезами и пеленой дыма внимание привлекло какое-то едва уловимое, неестественное движение. В стороне от основной массы бушующего, ревущего огня, у самого подножия огромного, частично обгоревшего, но все еще величественного дуба, который каким-то чудом удержался на своих мощных, обугленных корнях, что-то слабо шевельнулось, издав едва слышный, полный страдания стон.

Сначала она, испуганно замерев, подумала, что это какое-то раненое, обезумевшее от страха и боли животное, но, осторожно приглядевшись сквозь пелену дыма и слез, она с леденящим душу ужасом поняла, что это человек. Мужчина, облаченный в некогда, по-видимому, богатые и дорогие, а теперь изорванные и обгоревшие до неузнаваемости одежды, лежал на боку, привалившись к обугленному стволу дуба, и его лицо, наполовину скрытое тенью от темного, опаленного капюшона, было искажено гримасой нечеловеческой, невыносимой боли. Из-под этого капюшона, из глубокой, рваной раны на виске, прямо на выжженную, потрескавшуюся, дымящуюся землю, медленно, толчками, стекала густая, темная струйка крови, оставляя за собой блестящий, влажный, быстро впитывающийся в пепел след.

Инстинкт травницы, этот древний, глубинный, передавшийся ей от матери зов, мгновенно взял верх над парализующим страхом и благоговейным ужасом. Осторожно, стараясь не наступить на тлеющие, дымящиеся угли и не привлечь к себе лишнего внимания, Настя медленно, шаг за шагом, с сильно бьющимся сердцем приблизилась к незнакомцу.

Он был худ, бледен, и, судя по всему, находился на самой последней, предсмертной стадии истощения и боли. Его грудь, обтянутая изорванной тканью, судорожно, с трудом вздымалась при каждом вдохе, а из горла вырывался слабый, свистящий, клокочущий хрип, свидетельствующий о том, что его внутренние органы серьезно повреждены. Но самым удивительным, самым непостижимым в его облике была не изорванная, обгоревшая одежда из дорогого, вышитого серебряными нитями бархата, а то слабое, едва заметное, но от этого не менее жуткое серебристо-голубое сияние, которое исходило от его изящных, длинных, бледных пальцев, испещренных странными, как будто выжженными на самой коже, руническими символами. Это был маг. Первый маг, которого Настя видела так близко, на расстоянии вытянутой руки, и от этого осознания у неё по спине пробежал холодок первобытного, неконтролируемого, парализующего ужаса.

Она застыла на месте, парализованная одновременно страхом, благоговением и каким-то нездоровым, пугающим её саму любопытством, не в силах ни приблизиться, ни отойти. Ей с самого детства внушали, что маги — это безжалостные, лишенные всякой человечности существа, монстры, сеющие лишь смерть, разрушение и бесконечные страдания, и что любое соприкосновение с ними несет лишь погибель.

Сейчас перед ней, на этой выжженной, дымящейся земле, лежало не чудовище из страшных сказок, а израненный, умирающий человек, чье бледное, искаженное болью лицо, несмотря на все страдания, сохраняло удивительные следы благородства, ума и какой-то глубинной, вселенской печали. Его глаза, эти окна в душу, на мгновение приоткрылись, и Настя увидела, что они цвета грозового, предштормового неба, в которых, как ей показалось, на долю секунды промелькнуло чистое, искреннее удивление, а затем — отчаянная, всепоглощающая мольба, обращенная именно к ней.

«Возьми...» — прошептал он пересохшими, потрескавшимися от жара губами, и его правая рука, та самая, что излучала слабое серебристое сияние, медленно, с неимоверным, судорожным усилием, преодолевая сопротивление умирающего тела, потянулась к ошеломленной, дрожащей от страха Насте.

В его раскрытой ладони, прямо в центре светящихся рун, лежало небольшое семя. Оно было совершенно необычным, неземным, переливающимся в отблесках бушующего вокруг пожара всеми цветами радуги одновременно, словно крошечная, сконцентрированная капля живой, пульсирующей сущности этого измученного, но все еще прекрасного мира. Настя, широко раскрыв глаза, в нерешительности смотрела на этот странный, светящийся объект, не понимая, что ей делать и чего от неё хотят. Она боялась прикоснуться к магу, боялась этой странной, светящейся вещицы, боялась последствий, которые может повлечь за собой это прикосновение, но в то же время чувствовала, что отказать умирающему будет невозможно.

«Возьми, дитя,» — повторил он более настойчиво, и в его слабеющем голосе, который, казалось, доносился уже не из этого мира, послышалась такая невероятная, несгибаемая сила и такая глубокая, предсмертная тоска, что Настя, повинуясь не доводам разума, а какому-то глубинному, интуитивному порыву, какому-то зову самой судьбы, медленно, дрожащей от страха рукой, протянула свою ладонь.

Как только семя коснулось её открытой ладони, оно обожгло кожу пронизывающим, ледяным холодом, который, казалось, проник до самых костей, а затем, в следующую же секунду, это ощущение сменилось странным, пульсирующим теплом, и Настя с изумлением поняла, что семя словно бы впиталось в её кожу, растворилось в ней, оставив лишь слабое, но отчетливое, живое тепло, которое, казалось, теперь пульсировало в такт её собственному сердцебиению. В тот же самый миг, когда это произошло, незнакомец, с облегчением вздохнув в последний раз, затих. Его тело, истерзанное ранами и магическим истощением, обмякло, голова безвольно склонилась набок, а серебристое сияние вокруг его рук, постепенно затухая, погасло окончательно, оставив лишь мертвую, бледную кожу. Он умер.

Настя, осознав, что произошло, в паническом ужасе отшатнулась от мертвого тела, судорожно сжимая в кулаке то, что осталось от невидимого семени. Она не знала, что ей теперь делать, не знала, как поступить с телом, не знала, к кому обратиться за помощью, ибо прекрасно понимала, что если жители деревни узнают о её контакте с магом, её судьба будет предрешена. Оставить его здесь, на растерзание диким, голодным зверям, казалось ей кощунственным и неправильным, но и вернуться в деревню за помощью она не могла, не подвергая себя смертельной опасности. В этот момент неподалеку раздался оглушительный, ужасающий треск, и огромная, пылающая ветвь с ближайшего дерева с грохотом рухнула на землю, подняв в воздух целый столб раскаленных искр и клубы удушливого дыма. Огонь подбирался все ближе и ближе, грозя в любую секунду поглотить и бездыханное тело мертвого мага, и саму растерянную, дрожащую от страха Настю.

Не помня себя от ужаса, она бросилась прочь из горящего леса. Она бежала, не разбирая дороги, спотыкаясь о выступающие из земли обгоревшие корни, продираясь сквозь колючие, цепляющиеся за одежду кусты, пока, наконец, не выбежала на открытое, свободное от огня пространство, подальше от невыносимого, всепожирающего жара. Остановившись, чтобы перевести дыхание и унять бешено колотящееся сердце, она с опаской разжала свою крепко сжатую в кулак ладонь. Семя лежало у неё на руке, и теперь, в относительной безопасности, его сияние стало заметно ярче и спокойнее, словно оно напиталось энергией её страха, её бега и её отчаянной воли к жизни. Оно не было физическим объектом в обычном, привычном понимании этого слова, оно скорее напоминало сгусток концентрированного света, сгусток энергии, но при этом оно было твердым, осязаемым и удивительно теплым на ощупь.

Вернувшись домой, тщательно заперев за собой дверь и закрыв все окна ставнями, Настя первым делом, словно в каком-то лихорадочном трансе, зарыла это странное, светящееся семя в небольшой глиняный горшок с обычной, черной землей, который стоял на подоконнике в её маленькой, скромно обставленной комнатушке. Она сделала это скорее машинально, подчиняясь какому-то необъяснимому внутреннему импульсу, словно выполняя последнюю, невысказанную волю умершего мага, чем руководствуясь какой-либо логикой или здравым смыслом. Она, разумеется, не верила, что из этого таинственного, магического семени что-то вырастет. Возможно, оно должно было остаться просто как память о той страшной, судьбоносной встрече, как напоминание о том, что даже в самом сердце разрушения может зародиться что-то новое.

Следующие несколько дней Настя прожила как в каком-то затяжном, липком сне, не осознавая до конца реальность происходящего. Она ходила в лес, точнее, к тому, что от него осталось — к унылым, черным, дымящимся пустошам, усыпанным пеплом и обугленными головешками, — в тщетной надежде найти хоть какие-то чудом уцелевшие растения, но находила лишь горький, смешанный с пеплом прах и безжизненные, обугленные корни. Она продолжала лечить жителей деревни, используя свои старые, проверенные запасы трав и настоек, но её мысли, словно заколдованные, постоянно возвращались к умирающему магу, к его пронзительным, полным мольбы глазам и к его странному, светящемуся дару, который теперь, казалось, пульсировал в её собственной крови. Каждое утро, просыпаясь с первыми лучами солнца, она первым делом бросала тревожный, полный надежды взгляд на горшок, но земля в нем оставалась неподвижной, черной, сухой и безжизненной, не подавая никаких признаков прорастания.

Прошло, наверное, дней десять, а может быть и больше — время в этом тревожном, затуманенном состоянии текло медленно и незаметно, — когда однажды утром, когда первые, робкие лучи восходящего солнца заглянули в щель между ставнями её маленького окна, Настя, случайно бросив взгляд на горшок, заметила, что земля в нем слегка вздулась, как будто кто-то невидимый толкал её изнутри. Затаив дыхание, с колотящимся от волнения сердцем, она медленно, осторожно подошла ближе и увидела, как на поверхности земли появился крошечный, бледный, почти прозрачный росток.

Он был настолько хрупким, настолько беззащитным, что, казалось, одно лишь неосторожное дуновение ветра могло сломать его, но в то же время в нем чувствовалась какая-то невероятная, несокрушимая жизненная сила. И он рос с поистине пугающей, сверхъестественной скоростью. Уже к вечеру того же дня робкий росток превратился в небольшой, крепкий кустик с нежно-зелеными, почти прозрачными, словно выточенными из драгоценного камня листьями, которые, казалось, сами светились изнутри мягким, успокаивающим, живительным светом.

Прошла еще одна ночь, и на верхушке этого удивительного куста появился тугой, плотный бутон, обещавший вскоре раскрыться. А еще через день, когда Настя, затаив дыхание, вошла в комнату, чтобы полить растение, она громко ахнула от изумления и отступила на шаг назад, не веря своим глазам. В горшке расцвел цветок.

Он был не похож ни на один из тех, что она когда-либо видела в своей жизни, ни на один из тех, что были описаны в древних травниках её матери. Его лепестки, мягкие и шелковистые на вид, были сотканы из чистой, переливающейся, концентрированной энергии, и они постоянно меняли свои оттенки, будучи то голубыми, как безоблачное утреннее небо, то розовыми, как нежный закат, то ослепительно белыми, как первый, только что выпавший снег. От всего цветка исходило нежное, теплое, ласкающее сияние, которое наполняло всю её маленькую комнату, изгоняя из неё мрак и холод, а воздух, казалось, был напоен тонким, неземным, дурманящим ароматом, который было невозможно ни с чем сравнить. Этот цветок был не просто растением, не просто красивым творением природы, он был живым источником жизни, источником чистой, созидательной энергии.

Впервые с момента гибели её любимого леса, впервые за долгое, изнурительное время Настя почувствовала не страх, не тоску и не безысходность, а робкую, трепетную надежду. Что-то поистине прекрасное, могущественное и непостижимое проросло из горького пепла, подаренного ей умирающим магом. И она с каждым днем все отчетливее чувствовала, что этот необычный цветок каким-то непостижимым образом связан с ней, что он отзывается на её мысли, на её чувства, на её душевное состояние, и что между ними установилась незримая, но прочная магическая связь.

Прошло еще несколько дней, наполненных для Насти новыми, неизведанными ранее ощущениями. Она все больше и больше времени проводила рядом с цветком, наблюдая за его плавными, завораживающими переливами, вдыхая его чудодейственный аромат, который, казалось, излечивал её от любой усталости, от любой душевной боли и от постоянного, изматывающего чувства тревоги. Однажды к ней в дом пришла соседка, женщина средних лет, которая сильно порезала себе руку, поскользнувшись и упав на острый, заржавевший серп. Рана была глубокой и рваной, кровь хлестала из неё, не останавливаясь, и женщина, бледная от боли и потери крови, едва держалась на ногах.

Настя, действуя быстро и собранно, промыла рану, приложила к ней свои самые сильные кровоостанавливающие травы, туго перевязала чистой тканью, но с ужасом и лихорадочным отчаянием понимала, что этого недостаточно, что обычные средства здесь бессильны и что женщина может умереть от потери крови. От отчаяния, сама не осознавая, что делает, повинуясь какому-то глубинному, инстинктивному знанию, она поднесла свою дрожащую ладонь к ране, сконцентрировав все свои мысли и чувства на единственном, всепоглощающем желании помочь, на желании унять эту страшную боль и остановить кровь.

И вдруг, в тот самый момент, когда она уже почти отчаялась, она почувствовала, как из самой глубины её существа, откуда-то из области солнечного сплетения, поднимается странная, мощная, теплая волна. Она прошла через её тело, сконцентрировалась в правой руке и излилась из кончиков её пальцев прямо в открытую, кровоточащую рану соседки, окутав её мягким, золотистым сиянием.

Женщина громко вскрикнула, но не от боли, а от чистого, неподдельного изумления. Кровь мгновенно остановилась, края раны начали сходиться и затягиваться прямо на глазах, и на глазах у потрясенной, не верящей сама себе Насти от глубокого, страшного пореза остался лишь тонкий, розовый, едва заметный шрам, который, как она интуитивно знала, через пару часов исчезнет полностью, не оставив и следа.

Соседка, ошеломленная и напуганная, смотрела на свою исцеленную руку, а затем перевела взгляд на Настю широко раскрытыми, полными страха и недоверия глазами.

«Что... что ты сделала?» — прошептала она, отшатываясь от девушки, как от зачумленной.

Настя и сама была в глубочайшем шоке. Она смотрела на свои собственные руки, которые только что совершили невозможное, которые только что явили миру чудо, и не могла поверить в реальность происходящего. Она не знала, что ответить. Она перевела растерянный взгляд на цветок, стоящий на подоконнике. Его лепестки пульсировали в такт её бешено колотящемуся сердцу, и она, наконец, поняла. Это он. Это был его дар. Дар исцеления.

Слухи о чудесном исцелении, сотворенном юной травницей, молниеносно разлетелись по всей деревне, обрастая все новыми, невероятными подробностями и домыслами. Но вместе с изумлением и любопытством пришел и ледяной, всепоглощающий страх. Жители деревни, эти простые, суеверные люди, боялись всего, что было хоть как-то связано с магией. Они слишком хорошо помнили, к каким ужасным, разрушительным последствиям приводят подобные силы, и не хотели иметь ничего общего с теми, кто ими обладает.

Настя, сама того не желая, стала изгоем в своей собственной деревне, превратившись из уважаемой травницы в опасную, проклятую ведьму. С ней боялись разговаривать, её сторонились, обходили её дом десятой дорогой, а некоторые, особо рьяные, даже плевали ей вслед, бормоча себе под нос древние, полузабытые проклятия. Она снова осталась одна, наедине со своим новообретенным даром и со своим гнетущим, парализующим страхом перед неизвестностью.

Но дар, полученный от умирающего мага, не исчезал и не ослабевал. Напротив, с каждым днем он рос и креп, заполняя все её естество. Настя чувствовала, как энергия волшебного цветка перетекает в неё, наполняя её тело неведомой ранее силой, ясностью ума и каким-то удивительным, всепроникающим спокойствием. Она начала понимать, что магия, которую она с самого детства считала исключительно разрушительной, деструктивной и смертоносной, может нести и жизнь. Может исцелять раны, утешать страждущих, дарить надежду отчаявшимся. И впервые за долгое, изнурительное время в её сердце затеплилась робкая, но все более уверенная мысль, что, возможно, её истинное предназначение — нести эту исцеляющую, созидательную магию в мир, раздираемый бесконечной, братоубийственной войной.

Это случилось глубокой, темной ночью, когда вся деревня уже давно спала беспробудным сном. Настя не спала, сидя у окна и задумчиво глядя на свой волшебный цветок, который мягко светился в темноте, словно маленькая, живая звезда. Вдруг она услышала слабый, приглушенный стон и едва различимый шорох за дверью.

Она вздрогнула и замерла, прислушиваясь. Стон повторился, теперь уже ближе и отчетливее, сопровождаясь звуком тяжелых, шаркающих шагов. Осторожно, стараясь не производить лишнего шума, она прихватила с собой небольшую керосиновую лампу и, дрожа от страха, приоткрыла входную дверь. У самого порога, привалившись к косяку спиной, лежал молодой мужчина. Он был молод, не старше двадцати пяти лет, одет в простую, но добротную и удобную одежду воина, которая сейчас была вся изорвана и пропитана кровью. Его лицо, бледное, покрытое холодной испариной, было искажено гримасой боли, а из глубокой раны на боку, зажатой его рукой, медленно сочилась густая, темная кровь. Настя сразу узнала в нем бойца одного из магических кланов. Такие воины часто проходили через их деревню, направляясь на фронт или возвращаясь с него.

Его звали Олег. Он был тяжело ранен в жестокой стычке с боевыми магами противника. Его отряд был разбит и рассеян, а он сам, получив страшную рану, нанесенную, по-видимому, каким-то темным боевым заклинанием, чудом добрался до этой глухой, забытой богами деревни, надеясь найти хоть какую-то помощь или, на худой конец, достойную смерть. Он видел, как его товарищей, его братьев по оружию, испепеляли безжалостными боевыми заклинаниями, и знал, что без надлежащего, квалифицированного лечения его ждет та же участь.

Видя его невыносимые страдания, Настя, не колеблясь ни секунды, забыла о своем страхе, о предубеждениях жителей деревни и о смертельной опасности, которую могло представлять для неё общение с воином враждебного клана. Она действовала на автомате, как настоящая, прирожденная целительница.

Она с трудом затащила раненого в дом, уложила его на свою кровать, аккуратно разрезала окровавленную, прилипшую к ране одежду. Рана была ужасающей, явно нанесенной не обычным оружием, а чем-то, что оставило вокруг пореза страшные, черные ожоги и зловещее почернение, которое, казалось, медленно расползалось по телу, отравляя его. Обычные травы, даже самые сильные, были бы здесь бессильны.

Настя на мгновение закрыла глаза, собираясь с духом и концентрируя всю свою волю. Она вспомнила все, что чувствовала, когда исцеляла руку соседки. Она вспомнила мягкий, золотистый свет своего волшебного цветка и представила, как этот живительный свет перетекает в неё, наполняя её тело силой, а затем — в раненого мужчину, изгоняя из него боль и смерть. Она положила свои прохладные ладони на его горячую, липкую от крови рану, игнорируя жар, исходящий от его тела, и сосредоточилась на единственном желании — исцелить его.

Олег, находившийся в полубреду, на грани между жизнью и смертью, с трудом открыл глаза. Он увидел склонившуюся над ним девушку, окруженную мягким, золотистым, успокаивающим сиянием, и почувствовал, как из её рук в его измученное, умирающее тело вливается мощный поток живительного, теплого света. Его боль, эта невыносимая, сводящая с ума агония, терзавшая его уже несколько дней, начала постепенно отступать, растворяясь в этом золотистом свете. Он, израненный, закаленный в бесчисленных битвах воин, привыкший видеть лишь боль, смерть и разрушение, впервые в своей жизни ощутил на себе прикосновение магии исцеления. Магии, о которой ходили лишь смутные, полузабытые легенды, магии, в существование которой он уже давно перестал верить.

Когда золотистое сияние рассеялось, на месте страшной, смертельной раны остался лишь едва заметный, тонкий шрам. Олег, пораженный до глубины души, не в силах вымолвить ни слова, смотрел на Настю. Он видел в её глазах не отблеск боевого заклинания, не холодный расчет воина, а мягкий, лучистый свет сострадания и искреннего желания помочь. И он понял, что столкнулся не с врагом, а с настоящим чудом, с тем самым чудом, в которое, как он уже начинал с горечью думать, не осталось места в этом проклятом, раздираемом войной мире.

Так в доме юной травницы Насти, под тихим, умиротворяющим светом необычного цветка, выросшего из горького пепла войны, встретились два одиночества. Она — носительница дара жизни, отвергнутая своим собственным миром. Он — воин, израненный войной, но нашедший исцеление и, возможно, нечто гораздо большее, чем просто физическое выздоровление. Они еще не знали, какие испытания, какие опасности и какие судьбоносные открытия уготовила им капризная судьба, но в тот момент, глядя друг на друга, оба чувствовали, что их жизни бесповоротно изменились. И что сила, данная Насте, — не просто случайный дар, а ключ к чему-то гораздо большему, что может изменить не только их собственные судьбы, но и ход всей этой бесконечной, кровопролитной войны.

Глава 2. Прикосновение силы

Дни, последовавшие за чудесным, почти невероятным исцелением Олега, этим странным и пугающим событием, которое в одночасье перевернуло всё её прежнее, такое привычное и размеренное существование, потекли для Насти в каком-то совершенно особом, полупрозрачном, зыбком тумане, сотканном из бесконечных обрывков тревожных, беспокойных мыслей, из непривычных, странных ощущений, поселившихся где-то глубоко внутри, и из того нового, пугающего до дрожи осознания собственной, бесповоротно изменившейся природы, которое, словно тяжелый, неотвязный, давящий груз, неустанно ложилось на её хрупкие, еще не окрепшие плечи каждую минуту бодрствования и даже, что было особенно мучительно, проникало в её беспокойные, наполненные странными, полузабытыми видениями сны.

Олег, этот загадочный, немногословный воин, появившийся на её пороге из самой глубины беспросветной, дождливой ночи, словно таинственный посланник какой-то неведомой, высшей силы, остался в её доме, чтобы постепенно восстановить утраченные после тяжелого, едва не ставшего смертельным, ранения силы и чтобы, как он сам неоднократно и с присущей ему прямотой объяснял, присмотреть за той, что спасла ему жизнь, ибо мир, по его словам, был полон самых разнообразных, подстерегающих на каждом шагу опасностей, а девушка, обладающая таким редким, ценным и, несомненно, желанным для многих даром, как исцеление, неизбежно становилась лакомой добычей для бесчисленного множества темных личностей, алчущих заполучить столь мощный инструмент в свои руки.

Настя, привыкшая за долгие, томительные годы вынужденного одиночества полагаться исключительно на саму себя, на свои собственные силы и знания, и не ждавшая ни от кого ни помощи, ни сочувствия, сначала отнеслась к его присутствию с явной, плохо скрываемой настороженностью и даже с некоторой, вполне объяснимой долей глухого раздражения, поскольку вторжение чужого человека в её устоявшийся, выверенный до мелочей быт казалось ей чем-то противоестественным, но постепенно, день за днем, час за часом, она начала с удивлением замечать, что его молчаливое, ненавязчивое, почти незаметное присутствие, его спокойная, уверенная, излучающая силу и надежность аура и его немногословная, но оттого не менее искренняя, идущая от самого сердца благодарность пробуждают в ней какое-то давно забытое, похороненное глубоко в душе теплое чувство защищенности, которого она была начисто лишена с самого момента смерти матери, оставившей её одну в этом холодном, враждебном мире.

Олег оказался не просто каким-то заурядным воином, коих сотни и тысячи гибли на бесчисленных фронтах этой бесконечной войны, а бывшим командиром небольшого, но отлично подготовленного разведывательного отряда, который долгое время верой и правдой служил одному из могущественных магических кланов, но, устав от бесконечной, бессмысленной, отупляющей бойни и от той бесчеловечной, ничем не оправданной жестокости, с которой его командиры и союзники обращались с беззащитным мирным населением, он в один прекрасный момент принял решение дезертировать, решив для себя, что лучше уж прожить короткую, но свободную, независимую жизнь, полную лишений и опасностей, чем оставаться послушной, безвольной пешкой в чужой, кровавой, циничной игре, где человеческая жизнь не стоит и ломаного гроша.

Он много, охотно и в мельчайших подробностях рассказывал Насте о мире, раскинувшемся далеко за пределами её родной, такой маленькой и уютной деревни, о бескрайних, выжженных дотла войной пустошах, о разрушенных до основания, некогда величественных городах, о жутких существах, порожденных запретной темной магией, которые неустанно рыщут в поисках добычи, и о том, что нейтральных территорий, подобных той, где она безмятежно прожила всю свою жизнь, с каждым месяцем, с каждой неделей становится все меньше и меньше. Настя слушала его рассказы с широко раскрытыми от ужаса глазами, не в силах до конца поверить в реальность описываемых им кошмаров, и в её душе постепенно, словно холодная, скользкая змея, росло и крепло понимание того, насколько же она была наивна, слепа и самонадеянна, полагая, что беды, страдания и ужасы, происходящие где-то там, далеко, за границей её привычного мира, никогда не коснутся её самой и не ворвутся в её тихую, спокойную жизнь.

Волшебный цветок, этот удивительный, непостижимый дар умирающего мага, переданный ей в ту роковую ночь, тем временем продолжал расти и набирать силу, становясь с каждым прожитым днем все более прекрасным, все более изысканным и, что было очевидно, все более могущественным. Его лепестки, сотканные, казалось, из чистой, переливающейся всеми цветами радуги энергии, теперь уже не просто меняли свои оттенки в зависимости от времени суток или настроения Насти, а, казалось, жили своей собственной, независимой, таинственной жизнью, пульсируя в такт дыханию самой земли, в такт биению самого мироздания, а его неземной, дурманящий, сладковатый аромат распространялся далеко за пределы маленькой, тесной комнатушки Насти, пропитывая собой весь дом, каждый его уголок и каждую щель, и даже, как ей порой казалось, просачиваясь сквозь щели в стенах наружу, во внешний мир.

Настя, проводя все свое свободное время рядом с цветком, молча созерцая его неземную красоту и прислушиваясь к своим внутренним ощущениям, начала замечать, что он отзывается не только на её мысли, чувства и эмоции, но и на её самые сокровенные, самые искренние, идущие из глубины души желания. Однажды, когда она, измученная тяжелым, изнурительным днем, наполненным бесконечными заботами о больных и страждущих, мысленно пожелала, чтобы у неё было больше сил, чтобы выдержать этот бесконечный марафон, она вдруг почувствовала, как из цветка в неё вливается мощный, живительный, обжигающий поток чистой энергии, мгновенно снимающий всю накопленную усталость и наполняющий её измученное тело невиданной, небывалой бодростью и энергией.

В другой раз, когда она, глядя на увядшие от палящего зноя травы в своем маленьком, аккуратном огородике, с тоской и грустью подумала о живительном дожде, на небе, до этого совершенно безоблачном и ясном, неожиданно и стремительно собрались тяжелые, свинцовые тучи, и пролился короткий, но на редкость обильный ливень, который, впрочем, не причинил никакого вреда ни посевам, ни постройкам, а лишь напитал иссохшую, растрескавшуюся от засухи землю живительной, долгожданной влагой.

Эти странные, необъяснимые, повторявшиеся с пугающей регулярностью события заставили Настю глубоко, по-настоящему задуматься о том, что её дар, возможно, гораздо глубже, многограннее и опаснее, чем она предполагала изначально, и что волшебный цветок, выросший из таинственного, полученного от умирающего мага семени, способен не только исцелять раны и болезни, но и каким-то непостижимым, сверхъестественным образом влиять на саму реальность, на саму ткань бытия, трансформируя её в соответствии с её искренними, идущими из глубины сердца желаниями и устремлениями.

Эта мысль, с одной стороны, наполняла её благоговейным трепетом, гордостью и ощущением собственной значимости, избранности, но с другой стороны, она же и пугала её до глубины души, до дрожи в коленях, ибо она прекрасно, с пугающей ясностью понимала, что сила, способная изменять мир по одному лишь мановению мысли, является не только благословением, но и страшным, опасным, непосильным бременем, которое может сломать, уничтожить любого, кто окажется недостаточно силен духом, чтобы нести его с честью и достоинством.

Жители деревни, прослышав о том, что в доме Насти поселился какой-то чужак, воин, явно принадлежащий к одному из враждующих между собой магических кланов, стали относиться к ней с еще большей, почти осязаемой подозрительностью и враждебностью, шепчась за её спиной о том, что она, мол, якшается с темными силами, привечает в своем доме убийцу и что от её присутствия в деревне не будет ничего, кроме бед, несчастий и проклятий.

Настя, привыкшая за долгие годы к непониманию, отчуждению и косым взглядам, старалась не обращать на эти злобные перешептывания никакого внимания, но в глубине души её грызла горькая обида и жгучая горечь от того, что люди, которым она столько лет самоотверженно, бескорыстно помогала, лечила их раны и болезни, выхаживала их детей, так легко, без малейших колебаний отвернулись от неё, записав её во враги лишь из-за того, что она обладала силой, которой они не могли понять, объяснить или контролировать.

Тот роковой день, который должен был навсегда изменить судьбу не только самой Насти, но и всех жителей этой глухой, забытой богами и людьми деревни, начался, как и многие другие, с хмурого, пасмурного, неприветливого утра, когда тяжелые, свинцовые, налитые грозой тучи низко нависли над землей, предвещая скорую, неминуемую грозу. Настя, как обычно, занималась своими повседневными, рутинными делами, перебирая и аккуратно раскладывая по холщовым, пахнущим травами мешочкам сушеные, недавно собранные растения, когда вдруг услышала со стороны деревенской площади отчаянные, пронзительные, душераздирающие крики, полные такого неподдельного ужаса, такой невыносимой боли и отчаяния, что у неё мгновенно похолодело в груди, а кровь застыла в жилах.

Она бросила свои занятия, рассыпав по полу аккуратно разложенные травы, и, выскочив на крыльцо своего дома, увидела зрелище, от которого её сердце на мгновение остановилось, а затем забилось с утроенной силой.

В деревню, сметая все на своем пути, ломая хрупкие деревянные плетни, вытаптывая ухоженные огороды и разбрасывая по сторонам домашнюю утварь, ворвались всадники, закутанные в черные, развевающиеся на пронизывающем ветру плащи, и их лица были полностью скрыты под глубокими, непроницаемыми капюшонами, из-под которых зловеще, словно угли в ночи, горели ярким красным огнем их нечеловеческие глаза. Это были мародеры, те самые безжалостные отбросы войны, о которых с таким неподдельным страхом и содроганием рассказывали редкие беженцы, — отребье, изгои, преступники, использовавшие запретную, темную, кровожадную магию крови, чтобы нагонять ужас на мирное, беззащитное население и выкачивать из него последние, едва теплящиеся жизненные соки, превращая людей в иссохшие, безжизненные оболочки.

Олег, находившийся в доме и первым осознавший всю серьезность и безнадежность ситуации, мгновенно оценил обстановку и, выхватив из ножен свой верный, видавший виды меч, который он предусмотрительно держал всегда под рукой, на расстоянии вытянутой руки, стремглав бросился навстречу мародерам, на ходу крикнув Насте, чтобы она немедленно спряталась, укрылась в безопасном месте и ни в коем случае не высовывалась наружу. Но Настя, вместо того чтобы послушаться его приказа, словно парализованная, завороженная, не в силах отвести взгляда от той сцены ужаса и насилия, которая разворачивалась у неё на глазах, осталась стоять на месте, приросшая к земле.

Она видела, как один из мародеров, спешившись со своего коня, грубо схватил за длинные волосы молодую женщину, которая с пронзительным, душераздирающим, полным животного ужаса криком тщетно пыталась вырваться из его железной хватки, и как другой мародер, выхватив из-за широкого пояса странный, извивающийся, словно живой, пульсирующий клинок, с размаху, без тени сомнения полоснул им по горлу какого-то седого старика, который не успел убежать и скрыться от неминуемой гибели. Кровь, брызнувшая из страшной раны, не просто потекла по земле, а, словно притягиваемая невидимой, сверхъестественной силой, устремилась к рукам убийцы, впитываясь в его черные, пропитанные злом одежды и наполняя их зловещим, пульсирующим, багровым сиянием.

Внезапно, в какой-то неуловимый момент, Настя почувствовала, как из самой глубины её существа поднимается не просто страх, не просто ужас, а какая-то всепоглощающая, раскаленная добела, ослепляющая ярость, ярость, смешанная с отчаянным, неконтролируемым, животным желанием защитить, спасти, остановить этот кровавый, бессмысленный хаос.

Она, не раздумывая ни секунды, выбежала из дома, не отдавая себе отчета в своих действиях, повинуясь лишь этому мощному, всепоглощающему порыву, и устремилась к эпицентру схватки, намеренно игнорируя отчаянные крики Олега, который, сражаясь одновременно с двумя наседающими на него мародерами, из последних сил пытался прикрыть её отступление и уберечь от смертельной опасности. И в тот самый момент, когда один из мародеров, заметив беззащитную, казалось бы, девушку, бегущую прямо в гущу событий, направил в её сторону свой кровавый, алчущий новой жертвы клинок, намереваясь выпить и её жизнь, Настя, повинуясь какому-то глубинному, инстинктивному, первобытному порыву, простерла вперед свои руки, и из её раскрытых ладоней вырвался ослепительный, яркий, золотисто-белый свет, заливший на мгновение все вокруг.

Этот свет, чистый, всепроникающий, обжигающий, ударил в мародера, словно невидимая, неодолимая волна, и тот, издав леденящий душу, нечеловеческий вопль, полный невыносимой боли, ужаса и предсмертной агонии, отлетел на несколько метров назад, словно отброшенный невидимой, чудовищной силой, и рухнул на утоптанную землю, где и затих, не подавая больше никаких признаков жизни.

Остальные мародеры, ошеломленные, напуганные и сбитые с толку внезапным появлением этой неведомой, светоносной, невероятной силы, на какое-то мгновение замешкались, прекратив свою кровавую бойню и уставившись на Настю с выражением суеверного ужаса на скрытых капюшонами лицах, и в этот самый момент Настя, почувствовав, как неиссякаемая энергия её волшебного цветка, находящегося в доме, мощным, стремительным, животворящим потоком вливается в неё, мысленно, всем своим существом пожелала, чтобы мародеры исчезли, чтобы они навсегда покинули это место и никогда больше не возвращались, чтобы они перестали существовать. И реальность, словно послушная, податливая глина в руках искусного мастера, исказилась, поплыла, задрожала. Воздух вокруг мародеров начал сгущаться, вибрировать, струиться, словно раскаленный над огнем, и в следующее, едва уловимое мгновение они, вместе со своими лошадьми, седлами и оружием, просто исчезли, растворились в воздухе, испарились, оставив после себя лишь легкий, едва уловимый, быстро рассеивающийся запах серы и тлена.

Наступившая вслед за этим тишина была оглушительной, звенящей, почти физически осязаемой. Жители деревни, пережившие страшный, опустошительный налет, медленно, с опаской, не веря до конца в то, что смертельная опасность миновала, начали выходить из своих укрытий, погребов и подвалов, боязливо озираясь по сторонам и не доверяя внезапно наступившему затишью. Они смотрели на Настю, стоящую посреди деревенской площади, окруженную мягким, постепенно затухающим золотистым сиянием, с таким благоговением, трепетом и страхом, с каким смотрят на божество, сошедшее с небес на грешную землю.

В этот момент, наверное, впервые в истории этой маленькой, забытой богом деревни, страх перед неизвестной, непостижимой силой уступил место искренней, безграничной, всепоглощающей благодарности и робкой, зарождающейся надежде на спасение. Настя, спасшая их всех от неминуемой, мучительной гибели, перестала быть в их глазах проклятой ведьмой, отщепенкой, изгоем, она стала их спасительницей, их защитницей, их «Девой с цветком», как её впоследствии с благоговением, переходящим в поклонение, нарекли.