Czytaj książkę: «Кот - маг тьмы»

Глава 1. Девятая жизнь

Быть чёрным котом в городе, где каждый второй уверен, что ты приносишь несчастье, — занятие неблагодарное. Маркиз понял это давно, ещё в первой своей жизни, когда швырнутый вдогонку сапог оставил ему на память характерный шрам над левым глазом. Шрам этот, тонкий белый штрих на фоне угольно-чёрной шерсти, стал его визитной карточкой — первой приметой, по которой его узнавали окрестные собаки, крысы и сердобольные торговки рыбой. С тех пор минуло много зим и много шрамов, а люди не изменились. Они всё так же плевались через левое плечо, завидев его на своём пути, и хватались за амулеты. Маркиз относился к этому философски: люди вообще странные существа, вечно суетятся, шумят и пахнут страхом. С них взятки гладки. Коты не тратят время на суеверия — коты просто живут. Или жили, в его случае.

Та жизнь, девятая по счёту, началась солнечным весенним утром, когда он обнаружил себя крошечным котёнком в коробке у рыбного рынка. С тех пор минуло почти шесть лет — возраст почтенный для уличного зверя, научившегося выживать среди мостовых и подворотен. Шесть лет — это сто сорок кошачьих зим, сто сорок циклов голода и сытости, драк и передышек, зимних ночёвок в подвалах и летней дрёмы на нагретых солнцем крышах. Маркиз знал город как свои усы — а усы у него были роскошные, длинные, белые на фоне чёрной морды, словно два серебряных пера, трепещущие при малейшем движении воздуха. Он знал, в каком переулке булочник выставляет на заднее крыльцо вчерашние пирожки — тёплые ещё, с начинкой из ливера, мягкие и податливые под когтями. Знал, у какой лавки мясника можно стащить обрезки, пока толстяк-хозяин чешет спину о дверной косяк, издавая блаженное похрюкивание. Знал крысиные тропы, проложенные в толще стен старых домов, знал собачьи территории, помеченные едким запахом мочи и злобы, знал человеческие привычки — бессмысленные, трогательные, порой опасные. Знал даже, как пахнут деньги — специфический запах металла и сотен немытых рук, — хотя никогда не понимал, зачем людям эти блестящие кругляши. С ними не поиграть как следует, не съесть, не спрятать про запас. Бесполезная вещь, а трясутся над ней, будто над миской сметаны. Маркиз не раз наблюдал, как взрослые мужчины готовы были перегрызть друг другу глотки из-за горсти медяков, и каждый раз это зрелище вызывало у него чувство, близкое к презрению пополам с недоумением. За еду — понятно. За территорию — справедливо. За тёплое место у печи — святое. Но за кружочки металла?

Тот роковой день ничем не отличался от прочих. Солнце поднялось над черепичными крышами, высушило ночную росу на булыжниках, разогнало туман над рекой. Город просыпался постепенно: сначала загрохотали ставни лавок, потом заскрипели телеги молочников, потом потянуло дымом из пекарских труб, а следом и первые крики разносчиков прорезали утреннюю тишину. Маркиз провёл ранние часы, лениво развалившись на тёплых досках пристани, и наблюдал, как чайки с криками делят рыбьи потроха, выброшенные рыбаками после ночного улова. Чайки — существа шумные, наглые и на редкость бестолковые. Они орали так, будто каждая из них была по меньшей мере орлом, но стоило Маркизу лениво шевельнуть хвостом, как вся стая шарахалась в стороны, теряя перья. Он не охотился на чаек — слишком много шума, слишком мало мяса, — но иногда пугал их просто ради забавы, чтобы не забывали, кто здесь настоящий хозяин причала.

Потом он перекусил всё теми же потрохами, утащив приличный кусок прямо из-под клюва зазевавшейся птицы. Птица возмущённо заверещала, захлопала крыльями, но Маркиз уже удалился с добычей в зубах, не оборачиваясь. Таков закон пристани: кто схватил, тот и съел. День обещал быть спокойным и сытым. Планов на него Маркиз не строил — он вообще не строил планов дальше ближайшего обеда, полагая это ещё одной бессмысленной человеческой привычкой. Люди вечно планируют то, что никогда не случится, и тревожатся о том, что ещё не произошло. Коты мудрее: они имеют дело с настоящим моментом. Есть еда — ешь. Есть опасность — беги или дерись. Есть солнце — спи на солнце. Всё остальное — суета.

Ближе к полудню он направился в Верхний город, где жили люди побогаче. Там иногда перепадали лакомые кусочки с кухонь — повара в богатых домах были небрежны и щедры, выбрасывая объедки, которых хватило бы на прокорм целой кошачьей колонии, — а в тенистых садах можно было всласть подремать на мягкой траве, не опасаясь, что тебя пнёт сапогом стражник или облает бродячий пёс. Путь лежал через Рыночную площадь — сердце города, вечно бурлящее, крикливое и многолюдное. Маркиз не любил это место всей душой, но миновать его было нельзя, не делая огромного крюка через Кожевенный квартал, где воняло так, что даже крысы обходили его стороной. А у Маркиза было чувствительное обоняние — за шесть жизней он так и не привык к запаху дубильных чанов и гниющей плоти. Лучше уж потерпеть толкотню рынка, чем пробираться через эту клоаку.

Он ловко скользил между ног прохожих, прижимая уши и уворачиваясь от корзин, подолов и тяжёлых башмаков. Тело его, худощавое, но жилистое, двигалось с отточенной грацией хищника, привыкшего к тесноте и опасности. Каждое движение было выверенным — Маркиз не бежал, а тёк, словно тёмная вода, находя путь в самых узких промежутках. Пахло пряностями, потом, сеном и жареным мясом. Торговцы надрывали глотки, расхваливая товар. Нищие тянули грязные ладони. Где-то бренчала лютня бродячего менестреля, который фальшивил так отчаянно, что даже у Маркиза начинало сводить челюсти. Обычная рыночная какофония, привычная, как стук собственного сердца. Иногда ему казалось, что эта площадь существовала всегда и будет существовать вечно, перемалывая поколения людей в труху, а сама оставаясь неизменной. Он видел здесь одни и те же лица десятилетиями — может, это были потомки прежних торговцев, но для кота все люди немного на одно лицо. Различить их можно только по запаху, по голосу, по походке.

Старуху с тележкой он заметил слишком поздно.

Она появилась из-за угла внезапно, толкая перед собой скрипучую деревянную повозку, доверху набитую пучками сушёных трав. От неё разило полынью, шалфеем и чем-то приторно-сладким, от чего у Маркиза тут же засвербило в носу. Он уже встречал эту старуху раньше — местная травница, не то знахарка, не то ведьма, промышлявшая продажей приворотных зелий и средств от бородавок. Местные жители её уважали и побаивались. Коты — не уважали и не боялись, просто обходили стороной, потому что от неё всегда пахло так, будто она выкупалась в настойке из ста разных растений, каждое из которых боролось за первенство в этой ольфакторной какофонии.

Маркиз чихнул, на мгновение потерял бдительность — и этого мгновения хватило. Тяжёлое колесо с железным ободом наехало на хвост. Сначала он почувствовал давление — тупое, неумолимое, как надвигающаяся гроза. А потом пришла боль. Она была чудовищной, мгновенной и всепоглощающей, она хлынула по нервам, как кипяток, заливая сознание белым огнём. Маркиз взвыл — отчаянно, дико, по-звериному, — рванулся, пытаясь выдернуть хвост из-под колеса, но поздно. Телега дёрнулась, старуха испуганно охнула, натягивая поводья ослика, запряжённого в повозку, однако колесо уже перекатилось дальше, зацепив бок и отшвырнув кота на камни мостовой. Удар вышиб дух. Хрустнули рёбра — он услышал этот звук изнутри, глухой и страшный, как треск ломающейся ветки. Перед глазами всё поплыло, мир превратился в мешанину цветов и звуков — красное, серое, крики, топот, звон разбитого кувшина, который кто-то уронил от неожиданности.

Кто-то вскрикнул. Какая-то женщина заголосила, призывая стражу. Старуха причитала, оправдываясь, что не заметила животину, что кот сам бросился под колёса, что она ни в чём не виновата. Маркиз попытался встать — уличный инстинкт требовал немедленно убраться подальше, забиться в щель, зализать раны, — но тело не слушалось. Лапы были чужими, непослушными. В боку пульсировала такая боль, что даже дыхание казалось пыткой. Каждый вдох отдавался внутри острой вспышкой, и с каждым выдохом на губах пузырилось что-то тёплое и солёное. Кровь. Он чувствовал, как она растекается по булыжникам, пропитывая его шерсть, делая её липкой и тяжёлой. Он лежал на камнях, глядя в яркое равнодушное небо, и чувствовал, как жизнь по капле уходит из него вместе с теплом и кровью. Небо было прекрасным в этот день — глубокое, синее, с пушистыми белыми облаками, похожими на куски ваты. Где-то высоко кружила птица — возможно, та самая чайка с пристани, прилетевшая поглазеть на его гибель.

«Вот, значит, как это бывает», — подумал он без особого страха или сожаления. В конце концов, умирать коту не впервой. Он помнил предыдущие смерти смутно, урывками, как далёкие сны. Падение с крыши, когда карниз подвёл и он летел три этажа, беспомощно растопырив лапы. Собачьи клыки, сомкнувшиеся на горле в тёмном переулке, откуда он не успел убежать. Болезнь в мокрую осень, когда лёгкие наполнились жидкостью и каждый вдох давался с булькающим хрипом. Голодная зима, когда он медленно угасал в сугробе, свернувшись клубком и уже не чувствуя холода. Теперь ещё и колесо телеги. Не самая героическая смерть, но и не самая позорная. Бывало и хуже. По крайней мере, он не достался собакам и не умер от болезни — ушёл быстро, внезапно, даже не успев толком испугаться.

Только... что-то шло не так. Маркиз понял это не сразу — боль притупляла чувства, делала мысли вязкими и медленными, — но постепенно осознание странности пробилось сквозь пелену страдания. Что-то было неправильно. Он ждал знакомого ощущения — мягкого толчка, растворения, перехода в новое крошечное тельце где-нибудь в тёплом подвале или на сеновале. Ждал, что сознание погаснет и вспыхнет вновь в новорождённом котёнке с теми же воспоминаниями, той же сущностью. Ждал начала новой, первой жизни — следующего цикла, положенного каждому уважающему себя кошачьему. Потому что девять — это священное число. Девять жизней даётся каждому коту от рождения, так было всегда и так будет во веки веков. Таков порядок вещей, установленный кем-то свыше, кем-то, кто понимает толк в котах и их нуждах. И все свои девять он уже честно прожил — значит, пора начинать заново. Перерождение. Новый цикл. Опять девять жизней, опять коробка у рынка, опять долгий путь от беспомощного котёнка до матёрого уличного воина. Так всегда было.

Но ничего не происходило.

Вместо этого мир вокруг начал выцветать. Звуки рыночной площади стали далёкими и глухими, словно доносились через толстый слой ваты, которой набивают дешёвые подушки. Краски поблёкли, небо из ярко-голубого сделалось серым, а лица склонившихся над ним людей расплылись, потеряв черты. Сначала исчезли морщины и родинки, потом глаза, потом рты, и вот уже над Маркизом склонялись безликие манекены, шевелящие белёсыми пятнами на месте губ. Предметы утратили чёткость, будто он смотрел на них сквозь мутную воду, в которой развели слишком много мыла. Контуры телеги поплыли, размазались, превратились в белёсые росчерки, а затем и вовсе растворились. Воздух стал густым и вязким, с привкусом пыли и чего-то древнего, забытого. Не смерти — нет, запах смерти он знал отлично, этот сладковатый, тошнотворный дух разложения, который невозможно спутать ни с чем. Это было что-то другое. Что-то среднее между сном и явью, между жизнью и небытием. Что-то гораздо более странное и чуждое, чем сама смерть.

А потом пришла тишина. Абсолютная, совершенная тишина, какой не бывает в мире живых. Ни дыхания ветра, ни отдалённых голосов, ни шороха собственной шерсти — а Маркиз, надо сказать, привык слышать свою шерсть, особенно когда она вставала дыбом или когда он вылизывался после дождя. Здесь не было ничего. Ни скрипа половиц, ни тиканья часов, ни жужжания мухи. Даже звука собственного сердцебиения — а ведь сердце у него колотилось как бешеное ещё минуту назад. Теперь — ничего. Только пустота. Только безмолвие, плотное, как вода на глубине, давящее на уши, заставляющее сомневаться в собственном существовании.

Маркиз открыл глаза — хотя не помнил, чтобы закрывал их, и не был уверен, что у него сейчас вообще есть глаза, — и увидел Серую Пустошь.

Она простиралась во все стороны, бесконечная и однообразная. Ни земли, ни неба — только серость, только зыбкое марево, напоминающее туман, но без влажности, без движения, без температуры. Не холодно и не тепло. Вообще никак. Это было особенно неприятно — отсутствие температуры. Маркиз привык чувствовать мир кожей, шерстью, усами, привык различать малейшие сквозняки, тепловые потоки от печей, прохладу подвальных камней. Здесь же он словно парил в пустоте, лишённой каких-либо физических свойств. Серый туман под лапами клубился, но не расступался. Он был похож на дым от сырых дров — густой, тяжёлый, почти осязаемый, — но при этом не имел ни запаха, ни вкуса. Пахло — ничем. Звучало — ничто. Даже собственное дыхание не издавало звука, хотя Маркиз чувствовал, как его грудная клетка поднимается и опускается в привычном ритме.

Ему уже доводилось бывать в подобном месте. Смутные воспоминания о прошлых переходах всколыхнулись где-то глубоко в памяти, как рыбки в тёмном пруду. Да, точно. Каждый раз после смерти он ненадолго попадал сюда, в это чистилище, где не было ни времени, ни пространства. Но прежде его почти сразу уносило дальше, в новую жизнь, и серая муть была лишь кратким мигом — даже не мигом, а вспышкой, полузабытым сном, который тает сразу после пробуждения. Сейчас же всё замерло. И это больше всего пугало. Неизвестность всегда хуже самой страшной правды. Если бы Маркизу сказали, что он отправляется в ад, он бы хоть знал, чего ожидать. Но это зависание в сером ничто...

— Девятая жизнь, Маркиз, — произнёс голос.

Кот резко обернулся. Инстинктивно выгнул спину и зашипел — глубоко, утробно, как шипят только коты, застигнутые врасплох, — хотя шерсть на загривке встала дыбом скорее по привычке, чем от реальной угрозы. В этой серой пустоте всё было ненастоящим, включая страх, но старые рефлексы никуда не делись. Звук собственного шипения прозвучал глухо, словно сквозь подушку, и тут же угас, поглощённый вездесущей тишиной. Эха не было — голос просто умирал в пространстве, как умирает искра, упавшая в воду.

Перед ним стояло нечто.

С первого взгляда оно напоминало человека — высокую фигуру в длинном сером балахоне с глубоким капюшоном. Одеяние доходило до самого пола, если здесь вообще был пол, и струилось складками, которые двигались, хотя ветра не было и в помине. Ткань казалась жидкой, текучей, словно была сделана из того же серого тумана, что и всё окружающее пространство. Присмотревшись, Маркиз понял, что под балахоном нет тела. Вернее, есть, но какое-то условное, сотканное из сгустков того же тумана, намекающее на плечи, руки, торс, но не имеющее чётких очертаний. Фигура то обретала плотность, то становилась почти прозрачной, просвечивая насквозь бледным светом неизвестного происхождения. Лицо скрывала тень — глубокая, неестественная тень, которая не рассеивалась, сколько бы Маркиз ни вглядывался. Даже его кошачье зрение, способное различать мышь в полной темноте, не могло пробиться сквозь эту завесу. Только глаза светились — холодным, бесстрастным светом, не белым и не жёлтым, а каким-то потусторонним. Звёздным, что ли. Так, наверное, выглядели бы звёзды, если бы какая-то безумная сила решила вставить их в глазницы.

— Что, простите? — переспросил Маркиз, медленно опуская шерсть. Он чувствовал себя неловко — всё-таки шипеть на незнакомое существо, которое, возможно, определяет его посмертную судьбу, было не лучшей идеей. Голос его звучал в этой пустоте глухо, без эха, словно слова падали в вату и там умирали, похороненные заживо. Даже собственный голос казался чужим — каким-то сдавленным, лишённым привычных кошачьих интонаций.

— Девятая жизнь. Ты только что израсходовал девятую жизнь текущего цикла, — терпеливо пояснила фигура. Голос был лишён интонаций, бесполый, идеально ровный. Так, наверное, говорили бы механизмы, если бы умели говорить. Или очень старые, очень усталые библиотекари, которым надоело объяснять посетителям, где лежит нужная книга. Каждое слово было выверено, лишено эмоций, словно фигура читала по бумажке текст, заученный тысячелетия назад. — Согласно записям Небесной канцелярии, это была твоя последняя. Лимит исчерпан.

— Значит, должен быть новый цикл, — уверенно сказал Маркиз и сел, обернув хвост вокруг лап. Это был его привычный жест — так он делал всегда, когда требовалось собраться с мыслями. Хвост, надо сказать, был в полном порядке, что несказанно его удивило. Последнее, что он помнил из физических ощущений, — дикая боль в раздробленном позвоночнике и отдавленном хвосте. Теперь же хвост был цел, гибок и послушен, как и прежде. В Серой Пустоши тело слушалось его идеально — никакой боли в боку, никакой слабости. Словно и не умирал вовсе. Это радовало, но одновременно и настораживало. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Новый котёнок, новая первая жизнь. Так всегда было. Я уже проходил через это, знаете ли. Восемь раз.

— Так всегда было, — согласилась фигура, и в её голосе прорезалось что-то похожее на сожаление. Или усталость. Или раздражение — трудно было сказать наверняка, когда имеешь дело с бесплотным существом. — Однако в твоём случае возникли обстоятельства.

— Какие ещё обстоятельства? — Маркиз навострил уши и слегка наклонил голову. Этот жест он подсмотрел у людей и находил его весьма эффективным, когда требовалось изобразить непонимание. Уши у него были крупные, подвижные, с небольшими кисточками на кончиках — единственное, что выдавало в нём дальнего родственника какой-то лесной породы.

— Бюрократические, — фигура извлекла откуда-то из складок балахона длинный свиток. Движение было неуловимым — только что рукава пустовали, и вот уже в бесплотных пальцах зажат пожелтевший пергамент, перевязанный чёрной лентой с сургучной печатью. Фигура развернула свиток, и тот повис в воздухе, не падая, словно удерживаемый невидимыми руками. Текст на свитке светился бледным золотом, буквы были незнакомыми — какие-то завитушки, петли, острые углы, напоминающие то ли клинопись, то ли нотные знаки, — но смысл Маркиз понимал без чтения. Просто смотрел на них и знал, что там написано. Неприятное ощущение. Будто кто-то чужой думает твои мысли, вкладывает их в твою голову, минуя обычные каналы восприятия. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от наваждения, но текст продолжал вливаться в сознание, как вода в треснувший кувшин. — Видишь ли, когда распределяют судьбы, иногда происходят накладки. Ошибки. Тысячелетия работы без выходных, знаешь ли, утомляют даже бессмертных. Мы не спим, не едим, не отдыхаем — только пишем, подшиваем, заверяем, отправляем. За миллиарды лет можно и переутомиться. Короче говоря, твой новый цикл по ошибке записали на другого кота. Чёрного. С похожим именем. Марсель.

Маркиз моргнул. И ещё раз моргнул. Мысль, которую до него пытались донести, была настолько абсурдной, что он даже не сразу нашёлся с ответом.

— Марсель? — переспросил он наконец. — Серьёзно? И где этот ваш Марсель?

— В настоящий момент проживает вторую жизнь в богатом особняке на побережье, — фигура сверилась со свитком, водя по нему длинным туманным пальцем. Кончик пальца оставлял на пергаменте зеленоватый след, который тут же гас. — Ест форель со сливками, спит на шёлковых подушках и носит ошейник с бриллиантами. Первую жизнь прожил в том же особняке, скончался от старости в возрасте двадцати одного года, переродился там же. Сейчас ему два года, он полностью доволен существованием и понятия не имеет, что проживает чужую судьбу.

— Ошейник, — презрительно фыркнул Маркиз, и в этом фырканье была вся желчь, накопившаяся за шесть лет уличной жизни. — Скажите ещё «работает мышеловом за еду». Позор, а не кот. Позорище. Да я бы скорее удавился собственным хвостом, чем позволил нацепить на себя эту удавку.

— Не нам судить, — фигура пожала плечами, причём вышло это так, будто под балахоном плеч не было вовсе — просто складки ткани колыхнулись и замерли в новом положении. — Суть в том, что его судьба — твоя судьба. Девять жизней в роскоши и довольстве. Тепло, сытость, ласковые руки, лучшие кусочки с хозяйского стола. А ты...

— А я что?

— А ты, выходит, лишний. Ошибка в расчётах. Девять жизней прожиты, новый цикл не предусмотрен. Формально, — голос фигуры понизился до доверительного шёпота, и в этой абсолютной тишине шёпот прозвучал как гром, — ты не должен существовать. Твоя душа — это бухгалтерская погрешность. Канцелярский брак. Опечатка в ведомости.

Тишина Серой Пустоши вдруг стала невыносимо громкой. Маркиз сидел неподвижно, осмысливая услышанное. Он не должен существовать. Его не должно быть. Ошибка в расчётах. Лишний. Слова звучали отвратительно, каждое из них было как маленькая ледяная игла, вонзающаяся куда-то в самую суть его существа. За шесть жизней уличного кота он привык быть лишним для людей, собак, рыночной стражи и даже некоторых крыс. Он привык к пинкам, к брошенным вслед камням, к проклятиям и суеверному страху. Но быть лишним для самой вселенной? Это было что-то новенькое. Это была такая степень ненужности, о которой он даже не подозревал. Он, Маркиз, закалённый в битвах и невзгодах, прошедший огонь, воду и медные трубы (в прямом смысле — однажды он едва не сварился в котле с бельём, куда забрался погреться), оказался всего лишь помаркой в гроссбухе какого-то бессмертного писаря. Бюрократической ошибкой. От этой мысли хотелось то ли рассмеяться, то ли завыть.

— И что теперь? — спросил он наконец, когда пауза затянулась до неприличия. Голос его прозвучал на удивление спокойно, хотя внутри всё кипело. — Растворюсь в этой вашей Пустоши? Отправлюсь в небытие? Исчезну без следа, как не жил вовсе? Превращусь в серый туман и буду вечно болтаться здесь, как забытый носок в проруби?

Вообще-то он ожидал, что испугается при этих словах. Но страха не было — только глухое раздражение пополам с обидой. Подумать только: какой-то напомаженный Марсель жрёт форель со сливками и носит бриллиантовый ошейник, проживая его, Маркиза, законные жизни! А он, честный уличный кот, прошедший все круги кошачьего ада, должен исчезнуть из-за канцелярской ошибки? Где справедливость? Где, спрашивается, мировой порядок? Неужели там, наверху, всё устроено так же бездарно, как в городской управе, где он однажды наблюдал, как три чиновника в течение часа спорили, кто должен заполнить бланк на отлов бродячих собак, а в итоге просто разошлись, ничего не сделав? Если так, то вселенная катится в бездну, и это уже не исправить.

Фигура, однако, не торопилась подтверждать его худшие опасения. Вместо этого она сделала странное движение — нечто среднее между пожатием плеч и переминанием с ноги на ногу, хотя ног у неё, строго говоря, не было.

— Вообще-то, — произнесла она, сворачивая свиток и убирая его обратно в складки балахона, — я уполномочена сделать тебе предложение.

Маркиз насторожил уши и подался вперёд, хищно припав к земле. Глаза его, янтарно-жёлтые с вертикальными зрачками, сузились до тонких щёлок.

— Какое ещё предложение? Если это предложение раствориться особенно красиво и торжественно, то спасибо, не надо. Я лучше тихо и буднично.

— Видишь ли, — фигура начала прохаживаться перед ним, и в её движениях не было ни звука шагов, ни колебания воздуха. Она плыла, а не шла, и это было жутковато. — У нас тут, в Небесной канцелярии, вечная нехватка кадров. Смертные мрут, души прибывают, бумаг всё больше, а работать некому. Бессмертные бюрократы выгорают пачками, некоторые даже увольняются в нирвану. Текучка, одним словом. Ты даже не представляешь, сколько нужно оформить документов на одну душу. Свидетельство о рождении, свидетельство о смерти, справка о прожитых жизнях, ведомость грехов и добродетелей, кармическая декларация, сертификат о прохождении чистилища... Это не считая приложений и дополнительных бланков. Мы тонем в бумагах, Маркиз. Буквально тонем. У нас архивы трещат по швам, курьеры падают от истощения, а писцы теряют зрение к третьему тысячелетию стажа. А тут ты — душа с шестьюдесятью годами жизненного опыта, с превосходными навыками выживания, с отличными рекомендациями от местного отделения Покровителей бездомных животных. Ты посмотри на себя: девять жизней, и ни одного нарушения! Ни одного расторгнутого контракта с реальностью. Безупречная карма уличного кота. Лишняя душа, не предусмотренная планом. Мы могли бы её аннулировать... — она сделала паузу, и Маркиз снова напрягся, ожидая самого худшего, — но можем и использовать.

— Использовать? Для чего? — Маркиз прищурился ещё сильнее. От этой фигуры за версту разило бюрократией, а с бюрократией у него были свои счёты. Однажды он целую зиму прожил в подвале городской управы и насмотрелся на этот бумажный ад достаточно, чтобы усвоить главное: если чиновник предлагает тебе «использовать» тебя, жди подвоха.

— У нас есть вакансия, — фигура остановилась и повернулась к нему. Глаза под капюшоном вспыхнули ярче, и в их свете Маркизу на мгновение почудились бесконечные ряды полок, уходящие в бесконечность, забитые папками и свитками. — Тёмный фамильяр. Испытательный срок, конечно, но с перспективой постоянного контракта. Полный соцпакет, бессмертие до расторжения договора, служебное жильё по месту работы. Требуется сопровождать мага тьмы, выполнять мелкие поручения, иногда участвовать в ритуалах. Ничего сложного. Сиди себе, мурлыкай, выгляди загадочно. Ты чёрный, ты умеешь выглядеть загадочно — это у тебя в крови. Плюс стабилизация магического поля, плюс якорение заклинаний, плюс эмоциональная поддержка. Последнее — по желанию, но приветствуется.

Маркиз смотрел на фигуру во все глаза — теперь уже совершенно живые, кошачьи, ярко-жёлтые, проявившиеся из серого тумана во всей красе, как только разговор зашёл о деле. Зрачки его то расширялись, то сужались, выдавая напряжённую работу мысли.

— Мага тьмы? — переспросил он, и в его голосе прорезались скептические нотки. — Тёмного мага? Того самого, который некромант, чёрные свечи, заклинания и всё такое? Которого нормальные люди стороной обходят и коты тоже? Того, что живёт в мрачной башне, окружённой кладбищем, и разговаривает с черепами?

— Именно, — кивнула фигура, и капюшон колыхнулся, открыв на мгновение край чего-то, что могло быть подбородком, а могло и не быть. — Тёмный фамильяр — это кот при маге тьмы. Традиционная должность. Чертовски уважаемая, между прочим. Не каждый уличный кот может похвастаться таким карьерным ростом. Из бродячего животного — сразу в магический辅助ный персонал высшей категории. Да тебе памятник надо ставить при жизни. Посмертный, в смысле.

— И что мне нужно будет делать? — Маркиз всё ещё не мог отделаться от ощущения, что его пытаются облапошить. — Таскать дохлых мышей? Мурлыкать во время заклинаний? Сидеть на алтаре и делать вид, что я демон во плоти?

— В основном просто быть рядом, — фигура слегка качнула капюшоном, что, видимо, означало кивок. — Присутствие фамильяра стабилизирует тёмную магию, облегчает фокусировку заклинаний и служит якорем для мага при работе с особо опасными сущностями. Понимаешь, тёмная магия — она текучая, нестабильная, она норовит выйти из-под контроля. А живое существо рядом, особенно такое древнее и мистическое, как чёрный кот, работает как громоотвод. Притягивает избыточную энергию, заземляет, не даёт заклинанию разнести башню по кирпичикам. Ну и компания, конечно. Маги тьмы — ребята нелюдимые, склонные к депрессиям, им полезно иметь рядом кого-то живого и тёплого. Кого-то, кто не задаёт лишних вопросов и не пытается сжечь их на костре за ересь.

— Я чёрный и уличный, — заметил Маркиз с достоинством. — Из меня компаньон, как из булыжника — перина. Я не умею утешать, не умею мурлыкать по заказу и терпеть не могу, когда меня гладят против шерсти. У меня сложный характер, я циничен, прагматичен и склонен к сарказму. Какой из меня психолог для депрессивного колдуна?

— Это как посмотреть, — возразила фигура, и в её голосе послышалось что-то вроде одобрения. — Именно такие и нужны. Сложный характер — это хорошо. Цинизм — ещё лучше. Значит, не сбежишь при первой опасности. Срок испытательный — три месяца. Если не сработаетесь — расторгнем контракт и подыщем тебе что-нибудь другое. Может, даже добьёмся пересмотра дела и нового цикла. В конце концов, признание бюрократической ошибки — дело долгое, но не безнадёжное. А пока — будешь жить, кот. Не в Серой Пустоши, не в небытии, не в виде рассеянной по вселенной пыли. В материальном мире, при теле, при магии, при миске с едой. Разве не этого ты хочешь?

Маркиз задумался. Честно говоря, он хотел просто жить — но перспектива возиться с каким-то мрачным колдуном его не прельщала. Он представил себе мрачную башню, сырые стены, чадящие свечи, груды пыльных фолиантов и хозяина, который разговаривает исключительно заклинаниями и забывает кормить фамильяра сутками напролёт. Картина выходила безрадостная. С другой стороны, альтернатива — раствориться в Серой Пустоши, исчезнуть навсегда, стать ничем. А кот он был хоть и гордый, но не глупый. Если уж судьба подкинула такую возможность, надо хвататься за неё зубами и когтями — в прямом и переносном смысле. В конце концов, что он теряет? Три месяца — не три вечности. Если маг окажется невыносимым, всегда можно сбежать. Уличные коты — мастера побегов. Они исчезают бесшумно, как тени, как дым, как утренний туман над рекой.

— А как же Марсель? — спросил он вдруг, и в его голосе прорезалась мстительная нотка. — Этот, с бриллиантами. Он так и будет проживать мои жизни? Жрать форель и нежиться на шёлковых подушках, пока я тут буду рисковать шкурой на службе у какого-то некроманта?

— Увы, — фигура развела бесплотными руками, и рукава балахона повисли, как крылья подбитой птицы. — Бюрократия. Ошибка зафиксирована, цикл запущен, назад не отмотать. Даже если мы признаем ошибку — а мы, скорее всего, не признаем, потому что это повлечёт за собой пересмотр тысяч других дел, — процесс займёт столетия. Придётся тебе смириться.

— Я не смирюсь, — пообещал Маркиз, и глаза его вспыхнули недобрым огнём. — Я этого Марселя лично найду и отгрызу ему бриллиантовый ошейник вместе с головой. Я доберусь до побережья, выслежу этого напыщенного диванного кота и устрою ему весёлую жизнь. Пусть узнает, каково это — быть уличным. Пусть попробует добыть себе еду сам, без серебряной мисочки и прислуги. Я сделаю из него настоящего кота, даже если это будет последнее, что я сделаю в своей лишней жизни.

— Это будет возможно, только если твой маг разрешит тебе поездку на побережье, — сухо заметила фигура, и в её голосе послышался оттенок усталой иронии. — Итак, твой ответ? Время в Пустоши течёт иначе, но даже здесь оно не бесконечно. Ты либо подписываешь контракт, либо...

— Либо что? — с вызовом спросил Маркиз.

— Либо я вызываю следующего по списку, — фигура похлопала по складкам балахона, где, видимо, хранились и другие свитки. — У нас очередь, знаешь ли. Много лишних душ. Кошачьих, собачьих, птичьих, даже пара рыбьих есть, хотя что делать с рыбой в качестве фамильяра, я понятия не имею. Ты в этой очереди первый, но если откажешься, пойдёт следующий. А ты останешься здесь. Навсегда.

Маркиз встал, выгнул спину, потянулся — просто чтобы проверить, хорошо ли слушается тело, настоящее ли оно, — и кивнул. Хвост его взлетел трубой, усы встопорщились, в глазах загорелся решительный огонь.

— Согласен, — сказал он твёрдо. — Давайте вашего мага. Посмотрим, что он из себя представляет. Может, не всё так плохо. Может, он хотя бы не храпит.

— Вот и отлично, — фигура снова извлекла свиток, на сей раз другой, поменьше, из тонкого пергамента, который светился ровным серебристым светом. — Ознакомься с контрактом и поставь отпечаток лапы.

Маркиз пробежал глазами светящиеся строки — они всё так же вкладывали смысл прямо в голову, минуя зрение, — и не нашёл ничего подозрительного. Обязанности: присутствовать при ритуалах, обеспечивать магическую стабилизацию, не покидать рабочее место без уведомления, не воровать ингредиенты (тут он мысленно усмехнулся — смотря какие ингредиенты), не нападать на гостей мага без веской причины. Права: полное обеспечение питанием, кровом и медицинской помощью (включая магическое исцеление), неприкосновенность во время исполнения обязанностей, один выходной в неделю (по согласованию с магом). Сроки: трёхмесячный испытательный период с возможностью продления до постоянного контракта. Бессмертие на время контракта — кроме случаев насильственной смерти, от которой, как гласила приписка мелким шрифтом, «никакой контракт не спасёт, будьте осторожны». В графе «должность» значилось: «Тёмный фамильяр, младший ранг». В графе «работодатель» — имя, которое ничего ему не говорило: Алый, маг четвёртого круга, специализация — некромантия и работа с Тенями. Адрес: Башня на Перекрёстке Миров, третий уровень.

Маркиз поднял переднюю лапу, секунду помедлил — всё-таки момент был ответственный, можно сказать, судьбоносный, — и прижал подушечку к свитку. Тот вспыхнул и исчез, оставив в воздухе лёгкое облачко золотистой пыли, которая медленно осела на серый туман и растаяла без следа. Лапу слегка кольнуло — словно крошечная искра пробежала от когтей до плеча, оставив после себя тёплое, чуть щекотное ощущение. Маркиз потряс лапой, разглядывая подушечку — на ней проявился и тут же погас серебристый символ, напоминающий переплетённые буквы «Т» и «Ф».

— Контракт заключён, — торжественно объявила фигура, и в её голосе впервые послышалось что-то вроде удовлетворения. — Поздравляю с новой должностью, фамильяр Маркиз. Твой маг ожидает тебя в башне на Перекрёстке Миров. Перемещение начнётся немедленно. Башня находится в материальном мире, в лесистой местности к северу от твоего города, так что климат будет знакомым. Связь с Канцелярией — через стандартный магический канал, в случае экстренной ситуации — разбей амулет, который ты найдёшь на своём новом рабочем месте.

— Подождите! — Маркиз подался вперёд, чувствуя, что его снова затягивает в воронку перемещения. — А что за маг-то? Какой он? Характер, привычки, кормит ли фамильяров нормальной едой или держит на каких-нибудь магических концентратах? Он хоть адекватный? Не псих? Не будет меня использовать как ингредиент для зелий?

— Узнаешь на месте, — фигура уже таяла в сером тумане, становясь всё прозрачнее и прозрачнее, пока не превратилась в едва заметный сгусток более тёмной серости. — И помни: испытательный срок. Не подведи. У тебя хорошие рекомендации, не испорти их. И... постарайся не доводить его до белого каления в первую же неделю. У него был сложный период.

— Да подождите вы! — взвыл Маркиз, но было поздно. — Что значит — не подведи? А если он псих? А если он меня в суп пустит? А если у него аллергия на котов? А если...

Договорить он не успел. Пустошь вокруг закружилась, серая муть сгустилась до черноты, и Маркиза с силой рвануло куда-то вверх, вниз или вбок — он так и не понял, потому что в вихре перемещения все направления слились в одно. Ощущение было такое, будто его засунули в мешок, хорошенько раскрутили и швырнули через всю вселенную. В ушах засвистел ветер — настоящий, живой ветер, пахнущий сыростью, плесенью, пылью, старым деревом и свечным воском. Пахнуло жизнью, грубой и ощутимой, и Маркиз, несмотря на головокружение, почувствовал что-то вроде облегчения. Лучше пыльная башня с ворчливым магом, чем Серая Пустошь с её бесконечным ничто. Всё лучше, чем быть лишним.

А потом мир с грохотом встал на место.

Маркиз обнаружил себя на холодном каменном полу. В нос ударил запах старой бумаги, сушёных трав, горячего воска и пыли. Много-много пыли — такой плотной, что она висела в воздухе лёгкой взвесью, заставляя щекотать в носу. Он чихнул — звонко, отчаянно, с присвистом, — помотал головой, прогоняя остатки головокружения, и осмотрелся.

Это была башня.

Высокие каменные стены уходили вверх, теряясь во мраке под потолком, где смутно угадывались стропила и балки перекрытий. От стен тянуло сырым холодом, от которого не спасали даже толстые гобелены с выцветшими сценами каких-то магических битв — гобелены, надо сказать, запылились так, что изображения на них скорее угадывались, чем просматривались. Узкие стрельчатые окна не пропускали света, занавешенные плотной чёрной тканью, которая когда-то, вероятно, была бархатом, а теперь больше напоминала пыльные мешки для картошки. Единственным источником освещения служили свечи — десятки, сотни свечей, расставленных повсюду: на столах, на полках, прямо на полу в живописных потёках застывшего воска. Некоторые стояли в подсвечниках, некоторые были просто прилеплены расплавленным основанием к поверхностям, а некоторые и вовсе парили в воздухе, медленно вращаясь вокруг своей оси. Они горели ровным пламенем неестественных цветов — зелёным, синим, фиолетовым, оранжевым, малиновым. Чёрным, наконец. Маркиз заворожённо уставился на чёрное пламя, пожирающее чёрную же свечу. Оно не излучало света — наоборот, оно поглощало свет, высасывало его из пространства вокруг, так что вокруг чёрной свечи образовалась зона абсолютной темноты, в которую было страшно даже заглядывать. По спине Маркиза пробежал холодок, шерсть на загривке встала дыбом. Такого он не видел ни в одной из своих девяти жизней.

По стенам тянулись книжные полки, забитые фолиантами в кожаных переплётах с металлическими застёжками и бронзовыми уголками. Некоторые книги светились изнутри, некоторые были прикованы к полкам цепями, словно опасные звери, а некоторые тихо бормотали что-то на незнакомых языках — шёпотом, в который лучше было не вслушиваться. С потолка свисали пучки сушёных трав, причудливые амулеты и стеклянные колбы с мутным содержимым, в котором что-то медленно плавало — не то эмбрионы неведомых существ, не то просто пузыри болотного газа. Маркиз предпочёл не присматриваться. В одном углу стоял человеческий скелет, облачённый в истлевший балахон, — Маркиз искренне понадеялся, что он ненастоящий, учебный, но на всякий случай отошёл подальше. Скелет, кстати, слегка повернул череп в его сторону, и челюсть клацнула, хотя, возможно, это был просто сквозняк. В другом углу лежала груда подушек и одеял, которая, видимо, служила постелью, — и судя по тому, как она выглядела, спали на ней не чаще, чем раз в неделю. Подушки были смяты, одеяла сбиты в ком, и всё это покрывал слой кошачьей шерсти — чьей-то чужой, не его. Маркиз принюхался: шерсть пахла котом, который жил здесь раньше, но запах был старый, выдохшийся. Видимо, предыдущий фамильяр сбежал уже давно.

Вездесущая пыль покрывала всё толстым серым слоем, лежала на книгах, на полу, на мебели, плавала в воздухе, и Маркиз с отвращением отдёрнул лапу, заметив, что его аккуратные чёрные подушечки уже стали серыми от грязи. Он был чистоплотным котом — насколько вообще может быть чистоплотным уличный зверь, привыкший вылизываться до блеска даже в самых неподходящих условиях, — и перспектива жить в этом пыльном сарае вызывала у него почти физическое страдание.

Посреди комнаты, спиной к нему, у массивного дубового стола стоял человек.

Человек был высок, сутул и закутан в чёрную мантию до самого пола — такую же пыльную и неухоженную, как и всё вокруг. Мантия была из плотной, когда-то дорогой ткани, но теперь обтрепалась по краям, покрылась пятнами воска и какими-то подозрительными бурыми разводами, о происхождении которых Маркиз предпочёл не догадываться. Длинные тёмные волосы мага, давно не знавшие расчёски, спускались на плечи неровными прядями, и в них тоже запуталась паутина. Человек что-то бормотал себе под нос, склонившись над раскрытой книгой в тяжёлом переплёте, и водил в воздухе рукой, чертя светящиеся знаки, которые тут же гасли с тихим шипением, оставляя после себя запах озона и разочарования. Он был настолько поглощён своим занятием, что не заметил появления кота — или сделал вид, что не заметил, что было более вероятно.

— Значит, это и есть мой новый хозяин? — громко произнёс Маркиз, решив сразу обозначить своё присутствие. Молча таращиться в спину было как-то глупо, а подкрадываться и тереться о ноги — слишком фамильярно для первого знакомства. К тому же он ещё не знал, как этот маг относится к котам. Может, он швыряется в них огненными шарами.

Человек вздрогнул, выпрямился и обернулся. Движение было резким, почти испуганным — видимо, гостей здесь не ждали, а если и ждали, то не в обличье чёрного кота, возникшего посреди комнаты из ниоткуда. У него оказалось бледное, осунувшееся лицо с тёмными кругами под глазами и лихорадочным блеском во взгляде — типичное лицо человека, который слишком много работает, слишком мало спит и, вероятно, забывает есть. Черты лица были тонкими, аристократическими, но запущенными, словно маг махнул рукой на собственную внешность много лет назад и с тех пор не вспоминал о ней. Возраст определить было трудно: не мальчик, но и не старик. Где-то за тридцать, решил Маркиз, хотя человеческие годы всегда казались ему понятием растяжимым. Люди стареют так быстро, что кот не успевает уследить — только что был юнец, и вот уже седой старик с трясущимися руками. Глаза у мага были тёмные, почти чёрные, глубоко запавшие, с красными прожилками от недосыпа, и смотрели они на кота с явным неудовольствием пополам с усталым любопытством.

— А, — сказал маг. Голос у него был хрипловатый, будто простуженный, с лёгкой хрипотцой человека, который редко разговаривает, а если и разговаривает, то в основном с книгами и магическими сущностями. — Новый фамильяр. Прислали всё-таки. А я уж думал, про меня забыли. Или решили, что я и без фамильяра справлюсь. Или что я умер.

— Я Маркиз, — представился кот, вздёргивая хвост и распушая его для солидности. — Ваш тёмный фамильяр на испытательный срок. Прошу любить и кормить. Последнее — особенно важно. Я, знаете ли, только что умер и очень хочу есть. Смерть отнимает много сил.

Маг смерил его долгим, изучающим взглядом, в котором читалась целая гамма чувств — усталость, скепсис, лёгкое раздражение от того, что его оторвали от работы, и что-то ещё, более глубокое. Что-то похожее на давнюю, застарелую печаль, притаившуюся на самом дне тёмных глаз.

— Кормить, — повторил он без выражения, и в этом слове прозвучала вся скорбь человека, который уже проходил через это. — Посмотрим, заслужишь ли. Предыдущего фамильяра я кормил. Кормил, поил, чесал за ухом, разговаривал с ним, делился последним куском. И знаешь, чем это кончилось? Он сбежал при первой же возможности. Прямо во время ритуала вызова Теней. В самый ответственный момент, когда магический круг уже был активирован и завеса между мирами начала истончаться. Просто взял и выпрыгнул в окно. Едва не угробил меня и полгорода в придачу. Хорошо ещё, что я успел замкнуть контур и предотвратить прорыв. Три недели потом откачивали магический фон в окрестностях.

— Может, вы просто плохо кормили, — предположил Маркиз, ничуть не смутившись этой душераздирающей историей. Он вообще редко смущался — жизнь на улице выбила из него излишнюю чувствительность. — Или мышей не давали. Коты любят мышей. Это общеизвестно. А может, вы его использовали в каких-нибудь мерзких экспериментах? Привязывали к алтарю? Обмазывали светящейся слизью? Заставляли смотреть в бездну?

Маг прищурился. Потом неожиданно хмыкнул — сухо, коротко, словно пробуя смех на вкус после долгого перерыва, — и в его тёмных глазах мелькнуло что-то вроде проблеска интереса. Искра жизни среди пепла усталости.

— Ты наглый, — констатировал он.

— Я честный, — парировал Маркиз, усаживаясь поудобнее на холодном каменном полу. Хвост он по-прежнему держал трубой — гордость не позволяла опустить. — И я уличный. А уличные коты говорят то, что думают, потому что у них нет времени на политесы. Там, на улице, пока ты будешь расшаркиваться и делать реверансы, тебя либо съедят, либо раздавят телегой. Со мной, кстати, случилось второе. Поэтому давайте сразу договоримся, хозяин: я работаю честно, не сбегаю во время ритуалов, не ворую со стола (ну, почти не ворую — если там будет лежать что-то совсем уж соблазнительное, я за себя не ручаюсь), не охочусь на ваших ручных воронов и не метю углы. Я исправно выполняю обязанности, стабилизирую вашу магию, сижу с загадочным видом и создаю нужную атмосферу. А вы взамен кормите меня нормальной едой, желательно мясом, а не какими-нибудь магическими пилюлями, не используете в жутких экспериментах, не приносите в жертву тёмным богам и не орёте без повода. По рукам? Точнее, по лапам?

Маг некоторое время молчал, разглядывая его с тем же выражением скептического любопытства. Потом медленно кивнул — скорее своим мыслям, чем коту.

— Договорились... Маркиз, — произнёс он, словно пробуя имя на вкус. — Меня зовут Алый. Можно просто Ал. И да, я использую тебя в экспериментах. Ты теперь тёмный фамильяр — это часть работы. Так написано в контракте, который ты подписал.

— Эксперименты экспериментам рознь, — философски заметил Маркиз, смиряясь с неизбежным. — Если это не включает расчленение и варку в котле, я согласен. Ну, и превращение в жабу тоже не одобряю. И в камень. И в овощ. Всё, что лишает меня подвижности и возможности есть мясо, должно быть исключено.

— Превращение в жабу — это вообще-то специализация ведьм, а не тёмных магов, — заметил Ал с оттенком профессионального высокомерия. — Я работаю с Тенями, с энергией смерти, с пограничными состояниями. В жабу я тебя не превращу. По крайней мере, намеренно.

— Уже легче, — кивнул Маркиз. — Кстати, у вас тут очень пыльно. Вы вообще когда-нибудь убираетесь? Или ждёте, что пыль сама организуется в полезного голема?

Ал обвёл взглядом своё жилище так, словно впервые его увидел. В его глазах мелькнуло что-то похожее на смущение — но лишь на долю секунды.

— Некогда. Работа. У меня сейчас очень важный этап исследований, я не могу отвлекаться на бытовые мелочи.

— А я вам не домработница, — напомнил Маркиз, впрочем, без особой жёсткости в голосе. — Но ради собственного комфорта могу посоветовать хотя бы вытряхнуть ковёр. Если он у вас есть. Если ковра нет, советую завести — на холодном полу спать неуютно, а я, как видите, не намерен ютиться на вашей сомнительного вида подстилке.

— Ковра нет.

— Тогда просто подмести. Или нанять уборщика. Или призвать духа чистоты, если такие существуют. Должны существовать — если есть духи тьмы, почему бы не быть духам порядка?

Маг вздохнул и потёр переносицу длинными бледными пальцами с въевшимися чернильными пятнами и следами химических ожогов. Вздох был тяжёлым, глубоким — вздох человека, который только что осознал, что его тихое затворничество закончилось и теперь в его жизни появился некто, кто будет постоянно требовать еды, чистоты и внимания.

— Мне прислали не фамильяра, а надзирателя, — пробормотал он. — Ладно. Разберёмся. Пока что иди... осмотрись. Выбери себе место для сна, только не на моих книгах. Завтра начнём работу.

— Какую работу? — оживился Маркиз, уже предвкушая что-то интересное. Несмотря на весь свой скепсис, он был котом любопытным, а перспектива увидеть настоящую магию будоражила даже его уличную душу.

— Для начала — вызов Теней. Тот самый, который сорвал мой предыдущий фамильяр. С тех пор у меня не было возможности повторить ритуал — без фамильяра это смертельно опасно. Тени могут прорвать защитный круг, могут вытянуть душу, могут вселиться в мага и свести его с ума. Фамильяр нужен как якорь, как живой щит, как точка опоры. Теперь, когда ты здесь, мы продолжим с того места, где остановились. — В голосе Ала послышалось что-то похожее на предвкушение. — Я ждал этого два года, Маркиз. Два года без фамильяра. Два года я не мог завершить исследования. Если ты сбежишь, как твой предшественник, я, пожалуй, лично отправлю тебя обратно в Серую Пустошь, минуя все бюрократические процедуры.

— Вызов Теней, значит, — Маркиз облизнулся, думая о своём. — Звучит интересно. Жутковато, но интересно. А перекусить перед этим дадут? Я, повторюсь, только что умер, и аппетит у меня, как ни странно, зверский. Смерть, она такая — пробуждает здоровый голод.

Ал снова вздохнул, на сей раз как-то особенно обречённо, всем своим видом показывая, что он сдаётся на милость судьбы, и щёлкнул пальцами. От кончиков пальцев отделилась алая искра, пробежала по воздуху и соткалась в миску с чем-то, отдалённо напоминающим мясное рагу. Миска была глиняной, простой, но чистой — видимо, магия убирала грязь автоматически. Маркиз понюхал, осторожно лизнул — оказалось съедобно, даже вкусно, хоть и с непривычным привкусом магии, похожим на лёгкое покалывание на языке. Мясо было нежным, сочным, явно не с рыночных прилавков. То ли кролик, то ли перепел, то ли что-то вовсе неземное. Он принялся за еду, урча от удовольствия, а маг вернулся к своим книгам, снова склонившись над фолиантом и бормоча что-то на латыни — или на том, что здесь заменяло латынь.

Маркиз ел и размышлял. Ситуация была странной, но не катастрофической. Маг, кажется, не псих — по крайней мере, не буйный. Просто уставший, замотанный, погружённый в себя человек, который слишком долго жил один и забыл, как общаться с живыми существами. Башня грязная и пыльная, но это поправимо — если не уборкой, то хотя бы привыканием. Кормят здесь, судя по всему, хорошо. Работа не пыльная в прямом смысле — сиди да мурлыкай, стабилизируй магию, создавай антураж. Не самая плохая доля для уличного кота, который ещё час назад умирал на булыжной мостовой под крики торговок.

Главное он жив. Несмотря на бюрократическую ошибку, несмотря на то что какой-то Марсель проживает его законные жизни, несмотря на всё. Он здесь, в материальном мире, при теле, при сознании, с полной миской мяса и перспективой интересной работы. И где-то там, на побережье, развалился на шёлковых подушках наглый узурпатор в бриллиантовом ошейнике, который даже не подозревает, что однажды к нему явится чёрный кот со шрамом над глазом и предъявит счёт за украденную судьбу. Так начался первый день Маркиза в должности тёмного фамильяра. Что будет дальше, он не знал, но интуиция старого уличного кота, отточенная шестьюдесятью годами выживания, подсказывала: скучать не придётся.

Глава 2. Контракт на кровь

Возвращение в мир живых оказалось куда менее приятным, чем Маркиз себе представлял, лёжа на булыжниках рыночной площади с переломанными рёбрами. Тогда, в предсмертном тумане, ему грезилось что-то величественное — может быть, мягкая постель, устланная шёлковыми подушками, на которых так приятно точить когти; может быть, почтительное отношение, граничащее с трепетом; может быть, хотя бы элементарное уважение к его новому статусу, которое выражалось бы в своевременной подаче сливок и отсутствии попыток пнуть его под рёбра. В конце концов, он теперь не просто уличный кот с ободранными в бесчисленных драках ушами и глубоким шрамом, рассекающим левый глаз — шрамом, который придавал его морде выражение вечной мрачной задумчивости, словно он только что увидел нечто глубоко его разочаровавшее и теперь обдумывает, стоит ли это нечто испепелить немедленно или подождать до обеда. Он — Бестия Тени, магическое существо, подписавшее контракт с самой Небесной канцелярией. У него, можно сказать, диплом имеется. Бумажка с печатью. Печать была красивая, сургучная, с оттиском какого-то замысловатого символа — не то всевидящее око в треугольнике, не то кошачья лапа, сжимающая пучок молний. Лапа, кстати, была очень похожа на его собственную — изящная, с чуть изогнутыми когтями, которые, казалось, слегка подрагивали на оттиске, готовые в любой момент сжать молнии в труху. Когда фигура в сером балахоне прикладывала печать к его контракту, Маркиз даже испытал что-то вроде гордости, насколько гордость вообще возможна для того, кто технически мёртв и существует лишь благодаря чудовищной канцелярской ошибке, допущенной где-то на седьмом небе усталым клерком, перепутавшим стопки душ, подлежащих переработке.

Реальность же встретила его затхлым воздухом, пахнущим сыростью, старым деревом и чем-то определённо горелым. Причём горелым недавно — в воздухе ещё висела лёгкая взвесь сажи, оседающая на язык горьковатым привкусом, от которого хотелось чихнуть и немедленно потребовать жалобную книгу у заведующего этим измерением. К запаху горелого примешивался аромат сушёных трав — полыни, шалфея, чего-то ещё, смутно знакомого по задворкам алхимических лавок, — и тяжёлый дух пыли, старой бумаги и, почему-то, сыра. Видимо, где-то за книгами завалялся забытый бутерброд, и теперь он медленно превращался в самостоятельную экосистему. Не самое приятное первое впечатление, надо сказать. Маркиз чихнул — звук получился неожиданно громким в мёртвой тишине комнаты, — встряхнулся всем телом, чувствуя, как шерсть на загривке встаёт дыбом независимо от его воли, реагируя на незнакомую обстановку раньше, чем сознание успело обработать информацию. Это было древнее, инстинктивное ощущение — смесь настороженности и любопытства, которое когда-то помогало его предкам выживать в тёмных аллеях, а теперь просто заставляло его выглядеть так, будто его ударило током. Он открыл глаза.

Он находился в комнате. Если это вообще можно было назвать комнатой, а не складом магического хлама, в котором кто-то случайно поселился, решив, что платить за аренду амбара слишком дорого, а жить на свалке артефактов — самое то. Помещение было небольшим, с низким потолком, подпираемым покосившимися деревянными балками, на которых кто-то вырезал защитные руны — кривоватые, явно ученические, начертанные дрожащей, неуверенной рукой, которая, вероятно, дёргалась каждый раз, когда её обладатель слышал скрип половиц за дверью. Некоторые руны были вырезаны так глубоко, что почти прорезали балку насквозь, другие — едва намечены, словно вырезавший потерял интерес на полпути или был отвлечён чем-то более важным, вроде закипающего чайника или внезапного осознания, что он опять перепутал руну защиты от демонов с руной призыва демонов. Стены, сложенные из грубого серого камня, были увешаны пучками сушёных трав такого жуткого вида, что даже Маркиз, повидавший на своём веку немало травяных лавок, испытал глубокое сомнение в их безопасности. Травы свисали с потолка, образовывая подобие серо-зелёных сталактитов, торчали из щелей в стенах, были разложены на подоконнике единственного окна, забранного мутным, пузырчатым стеклом в свинцовом переплёте, и, кажется, даже проросли в углу сквозь трещину в полу, образовав там небольшой, но агрессивный на вид кустик, который слегка шевелился, хотя сквозняка в комнате не было.

Книжные полки, сколоченные на живую нитку из разномастных досок, явно подобранных на ближайшей стройке или, возможно, оторванных от чьей-то изгороди, ломились от книг и свитков в таком количестве, что некоторые стопки уже съехали на пол и образовали там живописные завалы, напоминающие баррикады перед последним решительным штурмом. Книги были повсюду: раскрытые, закрытые, с торчащими закладками, с загнутыми углами, сложенные в пирамиды, которые держались исключительно на честном слове и, вероятно, на каком-то заклинании стабилизации, которое могло отказать в любой момент. Свитки торчали из медной вазы для зонтов, стоящей у двери с таким видом, будто зонты здесь никогда не водились, а их место узурпировали пергаменты; из пустого цветочного горшка, на котором кто-то нарисовал весёленький цветочек, совершенно не сочетающийся с мрачным содержанием свитка; и даже, кажется, из сапога, одиноко стоящего у двери — левого, разношенного, с оторванной подошвой, которая теперь служила дополнительным отделением для хранения каких-то пожелтевших записок. Пол покрывал слой пыли толщиной в палец, поверх которого змеились цепочки следов — определённо человеческих, ведущих от двери к столу и обратно, протоптанные с упорством, достойным лучшего применения. И повсюду были свечи. Огарки, оплывшие, скособоченные, разных цветов и размеров, расставленные прямо на книгах (что было вопиющим нарушением противопожарной безопасности), на полу, на подоконнике, даже на спинке стула — один огарок был прилеплен туда воском и теперь торчал под углом, как сломанный палец. Создавалось впечатление, что обитатель комнаты патологически боится темноты и пытается осветить каждый квадратный сантиметр своего жилища — что, учитывая специфику его занятий, было бы понятной, хоть и неразумной мерой предосторожности.

Посреди этого магического бедлама, спиной к Маркизу, стоял молодой человек и, судя по звукам, пытался зажечь свечу. Пытался, надо сказать, безуспешно — слышалось чирканье кресала, сухое и раздражённое, тихое «ой», когда искра попадала на палец, снова чирканье, сдавленное проклятие, произнесённое с чувством, но без настоящей злобы, шипение обожжённого пальца и, наконец, жалобное «ну пожалуйста», адресованное, видимо, самой свече, как будто та была разумным существом, способным откликнуться на мольбу. Маркиз пригляделся. Парню на вид было лет семнадцать-восемнадцать, не больше. Тощий, долговязый, с копной непослушных каштановых волос, торчащих во все стороны, словно его только что ударило молнией — или он сам себя ударил, экспериментируя с электрическими заклинаниями, что, учитывая общий уровень бардака, было вполне вероятно. Волосы у него были того оттенка, который при хорошем освещении кажется тёплым и золотистым, но в полумраке комнаты выглядел просто пыльно-коричневым, как старая листва. Одет он был в мятую серую мантию подмастерья, явно с чужого плеча — рукава были слишком длинными и закрывали кисти, так что парень постоянно отбрасывал их нетерпеливым, раздражённым движением, чтобы освободить руки, но через минуту они снова сползали, и ритуал повторялся. Мантия была в пятнах — чернильных, расплывшихся фиолетовыми кляксами, восковых, застывших разноцветными наплывами, жирных (видимо, от еды, которую поглощали прямо за рабочим столом, не отрываясь от гримуаров) и каких-то подозрительных зелёных, происхождение которых Маркизу даже думать не хотелось — возможно, это был результат неудачного эксперимента с экстрактом мандрагоры, а возможно, следы контакта с чем-то, что лучше не называть вслух. На ногах у парня были разные носки — один серый, толстой домашней вязки, другой коричневый, тонкий, явно выходной, — и это, пожалуй, говорило о его характере больше, чем всё остальное.

— Да зажгись ты уже, проклятая! — взмолился парень, и в его голосе прозвучало столько искреннего, неподдельного отчаяния, что Маркиз почти посочувствовал ему. Почти. Со спины парень был похож на воробья, который случайно залетел в совятник и теперь пытается делать вид, что он сова — то есть, тёмный, мудрый и слегка зловещий, в то время как на самом деле он просто хочет найти выход и, возможно, поклевать крошек. Плечи под мантией были узкими и какими-то беззащитными, а когда он наклонялся над свечой, его позвоночник проступал сквозь ткань, как горный хребет сквозь утренние облака — острый, хрупкий, словно готовый переломиться от неосторожного движения.

— Кхм, — кашлянул Маркиз, решив, что пора обозначить своё присутствие. Наблюдать за чужими страданиями было, безусловно, забавно, но он всё-таки был здесь по делу, а не для того, чтобы развлекаться, как зритель в дешёвом театре.

Парень подпрыгнул на месте — да так, что его пятки, кажется, на мгновение оторвались от пола, — выронил кресало, которое со звонким металлическим стуком покатилось по каменному полу, резко развернулся, запутался в собственной мантии, взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, опрокинул стопку книг, которые до этого держались каким-то чудом, попытался их поймать, совершив движение, достойное акробата (если бы акробат был пьян и страдал расстройством вестибулярного аппарата), споткнулся о собственные ноги и в итоге рухнул на пол с грохотом, достойным небольшого оползня в горной местности. Книги посыпались на него сверху, добавляя к унижению физическому унижение моральное — особенно обидно было то, что одна из книг, толстый том в кожаном переплёте с металлическими уголками, приземлилась ему прямо на голову, издав глухой, увесистый звук «бум». Свеча, которую он так долго и безуспешно пытался зажечь, преспокойно скатилась со стола, описала дугу, достойную чемпиона по прыжкам в длину, и укатилась куда-то под шкаф, где и скрылась в пыльной темноте, словно говоря: «Я лучше проведу вечность в забвении, чем буду иметь с тобой дело».

— Ой, — сказал парень, лёжа на полу и глядя на Маркиза снизу вверх огромными серыми глазами, в которых плескалась целая гамма чувств: страх, удивление, какое-то детское, незамутнённое любопытство, лёгкая паника и где-то на самом дне — искра надежды, как будто он подумал: «А вдруг этот кот — не предвестник моей скорой гибели, а наоборот, знак свыше?». Глаза у него были, пожалуй, единственным примечательным элементом внешности — большие, выразительные, цвета грозового неба перед бурей, с длинными тёмными ресницами, которые сейчас хлопали с частотой крыльев колибри, создавая вокруг глаз лёгкий ветерок.

Маркиз вздохнул. Глубоко, тяжко, всем своим кошачьим существом. Так вздыхают старые учителя, глядя на очередного бестолкового ученика, который только что перепутал подлежащее со сказуемым и вызвал вместо духа мудрости мелкого беса-сквернослова; так вздыхают генералы, наблюдая за маршировкой новобранцев, которые умудряются шагать не в ногу, даже когда идут по одному; так вздыхают коты, осознавшие, что их новый хозяин — клинический, патологический, сертифицированный неудачник, чьи шансы на выживание примерно равны шансам снежинки в доменной печи.

— Ты, надо полагать, Теодор? — спросил он, хотя ответ был очевиден, как восход солнца на востоке. Просто хотелось начать разговор с чего-то формального, установить хоть какую-то видимость порядка, прежде чем перейти к неизбежному выяснению масштабов катастрофы, которая, судя по тому, что он уже видел, была поистине грандиозной.

Парень судорожно кивнул, не делая попытки подняться. Кажется, он просто боялся пошевелиться — то ли из страха снова что-нибудь опрокинуть и усугубить и без того унизительное положение, то ли из опасения, что большой чёрный говорящий кот с пронзительными жёлтыми глазами окажется галлюцинацией, вызванной вдыханием паров неизвестного зелья, и исчезнет, если сделать резкое движение. Он так и лежал среди рассыпанных книг, напоминая жука, перевёрнутого на спину и беспомощно болтающего лапками в воздухе.

— А вы... — начал он, запинаясь. Голос у него был высоковатый, ломающийся, как у подростка, который ещё не до конца примирился с тем, что его организм меняется, но с какими-то бархатными нотками, обещающими в будущем приятный баритон, способный произносить зловещие пророчества и заклинания так, что у врагов будет мороз по коже. Если, конечно, это будущее наступит, а не оборвётся где-нибудь на полуслове из-за очередного неудачного эксперимента. — Вы, наверное, мой новый фамильяр? Из Канцелярии прислали? Мне сказали, что пришлют кота, который поможет мне... ну, вы понимаете... с магией... с организацией учебного процесса... и, возможно, с тем, чтобы не умереть раньше времени...

— Я Маркиз, — представился кот, садясь и аккуратно обвивая передние лапы хвостом. Хвост он держал идеально прямо, как церемониальный флаг на параде, — надо же было хоть кому-то в этой комнате демонстрировать достоинство, осанку и общее понимание того, как должно выглядеть существо, принадлежащее к высшим магическим сферам. — Бестия Тени. Тёмный фамильяр с испытательным сроком. Это означает, что Канцелярия будет за мной пристально наблюдать, оценивая мою эффективность, и если я не справлюсь — меня аннулируют, как недействительный документ. И, судя по тому, что я вижу, — он обвёл комнату выразительным взглядом, вложив в этот взгляд всё презрение, накопленное за шесть жизней уличного кота к беспорядку, некомпетентности, антисанитарии и разным носкам, — работы у меня будет много. Очень много. Возможно, больше, чем я рассчитывал, когда соглашался на этот контракт. Возможно, мне придётся начинать с самых основ — с понятий «чистота», «порядок» и «базовая техника безопасности».

Теодор наконец-то начал подниматься — медленно, осторожно, как человек, который не доверяет собственным конечностям и ожидает от них подвоха в любой момент. Это был, пожалуй, разумный подход. Сначала он встал на четвереньки, потом ухватился за край стола, который угрожающе заскрипел под его весом, подтянулся, поскользнулся на какой-то бумажке, которая предательски скользнула под ногой, чудом удержал равновесие, совершив серию хаотичных движений руками, напоминающих танец раненой цапли, и в итоге принял вертикальное положение. На то, чтобы просто встать с пола, у него ушло времени больше, чем у Маркиза заняло бы неторопливое обследование целого городского квартала, включая все подворотни, задние дворы и чердаки. Ростом он оказался довольно высок — но сутулился так, словно постоянно пытался сделаться меньше и незаметнее, вжать голову в плечи и исчезнуть из поля зрения всех возможных наблюдателей. Психология жертвы, подумал Маркиз. Классическая. Привычка вжимать голову в плечи, ожидая удара, который непременно последует, потому что мир несправедлив, а ты — его любимая мишень.

— Я Теодор, — сказал парень, нервно оправляя мантию и пытаясь пригладить волосы, которые, разумеется, тут же снова встали дыбом, повинуясь какому-то своему, внутреннему закону физики, не признающему гравитацию. — Теодор Грейвз. Ну, то есть, пока ещё не Грейвз, это фамилия моего мастера, а я только подмастерье... официально меня даже нет в списках гильдии, я что-то вроде призрака, который числится только в черновиках... В общем, можно просто Тео. Или «эй ты». Или «тот бестолковый». Я привык. — Он помолчал, переступил с ноги на ногу и добавил с какой-то обречённой честностью, которая звучала почти как исповедь: — Я, наверное, не тот некромант, которого вы ожидали. Я знаю, что я... ну... не очень. Совсем не очень. Полное отсутствие таланта, помноженное на хроническое невезение. Магистр говорит, что я — его величайшая педагогическая ошибка, и он даже написал статью об этом в «Вестник Некромантических Искусств». Статью отвергли, но не потому, что она была неправдой, а потому, что случай сочли неправдоподобным.

— «Не очень» — это ты мягко сказал, — заметил Маркиз, переваривая этот поток самоуничижения. — Ты даже свечу зажечь не можешь. Свечу, Теодор! Обычную восковую свечу, которая зажигается от любого источника огня. Это не магия, это базовая механика взаимодействия огня и воска. У тебя что, кресало сломалось? Или ты пытался зажечь её силой мысли?

— Я нервничал, — пробормотал Тео, краснея. Румянец выступил у него на щеках неровными пятнами, как географическая карта неловкости, залив даже шею и кончики оттопыренных ушей, которые теперь напоминали два маленьких сигнальных флажка. — Я всегда нервничаю. Когда я спокоен — тоже нервничаю, просто чуть меньше. А когда нервничаю, у меня всё из рук валится. И из головы тоже. Мысли разбегаются, как тараканы при свете. И заклинания сбоят. И вообще всё идёт не так. Это как проклятие, только я не знаю, кто его наложил — возможно, я сам, случайно, в младенчестве.

— Стоп, — прервал его Маркиз, поднимая лапу в повелительном жесте. — Давай по порядку. Во-первых, перестань извиняться за своё существование — это раздражает физически. У меня от этого шерсть электризуется. У тебя что, действительно всё настолько плохо? Ты вообще некромант или просто притворяешься, чтобы получать стипендию?

Тео вздохнул и опустился на стул — точнее, попытался опуститься, но промахнулся мимо стула, осознал ошибку в последний момент, взмахнул руками, восстановил равновесие каким-то чудом, которое можно было бы назвать эквилибристикой, если бы за ним не последовало ещё большее покраснение (что, казалось бы, уже невозможно — но человеческий организм способен на удивительные, непостижимые вещи), и всё-таки сел. Стул под ним жалобно, душераздирающе скрипнул, издав звук, похожий на предсмертный стон старого дерева. Стул вообще выглядел так, будто его собрали из обломков кораблекрушения, и каждое движение Тео могло стать для него последним — он был не столько предметом мебели, сколько метафорой бренности бытия.

— Понимаете, мистер Маркиз, — начал Тео, нервно теребя край мантии, скручивая ткань в жгут и снова раскручивая. — Я вообще не должен был становиться некромантом. Это была не моя идея. Меня бабушка воспитывала, она была травницей — очень хорошей, между прочим, её настойку от кашля даже в соседней деревне хвалили, а это, знаете ли, показатель. Хотела, чтобы я пошёл по её стопам — зелья, припарки, настойки от кашля, мази от ревматизма. Всё такое... мирное. Тихое. Полезное для общества. Я бы сидел в лавке, пахнущей мятой и лавандой, развешивал бы травы, улыбался покупателям... А я... ну, я случайно. Всё всегда получается случайно.

— Случайно? — переспросил Маркиз, и в его голосе прозвучал скепсис такой глубины, что в нём можно было утонуть. — Как можно случайно стать некромантом? Это не профессия, которую выбирают по объявлению на столбе. «Требуется некромант, опыт не обязателен, обучаем на месте, возможен карьерный рост до лича». Так не бывает, Теодор. Некромантия — это призвание, часто тёмное, иногда проклятое, но всегда осознанное. В неё не попадают случайно, как в лужу.

— Я случайно вызвал демона, — выпалил Тео и сжался, ожидая, видимо, что сейчас на него обрушится небесная кара, потолок рухнет, а пол разверзнется. Он даже зажмурился, приготовившись к худшему. — На третьем курсе. Это был несчастный случай, честное слово! Я просто неправильно прочитал заклинание — там одна руна была смазана, чернила расплылись от влажности, и я решил, что это «а» долгое, а это оказалось «а» краткое с диакритическим знаком, и смысл поменялся полностью, как если бы вы вместо «принеси мне чай» сказали «принеси мне конец света»...

— Демона, — повторил Маркиз, чувствуя, как внутри него разливается холодок — медленный, густой, как патока, но гораздо менее приятный. — Ты, первокурсник-недоучка, который даже свечу зажечь не может, который путается в собственной мантии, у которого координация хуже, чем у новорождённого жеребёнка, случайно вызвал демона. Какого именно? Мелкого беса? Злобную тень седьмого порядка? Или кого-то посерьёзнее?

Тео сглотнул. Звук был настолько громким в наступившей тишине, что напоминал падение камня в колодец. Он стал белее собственной мантии — а мантия была серой, то есть побледнел он до состояния бумажного листа. Даже веснушки на его носу, которые до этого весело золотились в скупом свете, казалось, побледнели и попрятались, как испуганные зверьки.

— Азраэля, — прошептал он. Шёпот был тихим, как шелест сухой листвы на ветру, но имя прозвучало в комнате так весомо, словно его вырезали на каменной плите. — Князя Теней. Владыку Третьего Круга. Хранителя Врат Плача. Того, чьё имя не рекомендуется произносить вслух без предварительной медитации и защитного круга. Ну, вы, наверное, слышали... о нём слагают легенды... и все они плохо заканчиваются...

Маркиз закрыл глаза и сосчитал про себя до десяти. Досчитал до двадцати. Потом до пятидесяти. Это не помогло — паника внутри никуда не делась, она просто затаилась, как змея в высокой траве, готовая ужалить в любой момент. Он открыл глаза и посмотрел на Тео так, как смотрят на человека, который сообщает, что случайно запустил цепную реакцию, способную уничтожить город.

— Азраэль, — сказал он, и его голос был спокоен, как поверхность озера перед бурей. — Князь Теней. Владыка Третьего Круга. Демон высшей иерархии, которого опытные маги десятого круга вызывают только в составе ковена из двенадцати человек, после месячного поста, ритуального очищения, исповеди, составления завещания и, вероятно, прощания с близкими. Его вызывают в специально подготовленных залах, защищённых рунами такой силы, что они светятся в темноте. Его вызывают, зная, что одно неверное слово — и от ковена останется горстка пепла и неприятное воспоминание. Ты вызвал его случайно. На третьем курсе. Перепутав «а» долгое с «а» кратким. Ты хоть понимаешь, что это уровень везения, обратно пропорциональный здравому смыслу? Это как если бы человек, пытаясь разжечь камин с помощью щепки, случайно устроил извержение вулкана, которое изменило климат на всём континенте. Это даже не «повезло», это какая-то чудовищная насмешка судьбы.

— Понимаю, — убито сказал Тео. — Я понимаю, да. Магистр Грейвз тоже так сказал. Ну, не совсем так — он сказал гораздо больше, и некоторые слова были на древнеэльфийском, который считается вымершим языком, но, видимо, недостаточно вымершим, чтобы на нём нельзя было витиевато ругаться. Я их не разобрал, но интонация была очень выразительной. Там было что-то про мою умственную отсталость, про то, что даже големы и то соображают быстрее, и про то, что он был бы рад умереть на месте, лишь бы не видеть такого позора. В общем, с тех пор я его должник.

— Должник? — Маркиз навострил уши, и в его глазах мелькнул опасный интерес. — Должник кого? Магистра? Или демона? Уточни, это важно. Это как уточнить, должен ли ты деньги соседу или гильдии наёмных убийц.

Тео снова вздохнул — так, как вздыхают люди, несущие на своих плечах груз, который им совершенно не по размеру, груз, который с каждым днём становится всё тяжелее, потому что к нему добавляются новые слои отчаяния, безнадёжности и общего ощущения, что всё идет не так.

— Демона, — признался он. — Азраэль... он мог меня убить на месте. Просто посмотреть — и убить, одним взглядом. Мог утащить душу в Третий Круг на вечные муки, которые, по описаниям, включают в себя не только физические страдания, но и бесконечный просмотр самых неловких моментов твоей жизни. Мог превратить в собственного фамильяра — вечного слугу, лишённого воли, что-то вроде живой мебели. Мог вообще стереть из реальности, как будто меня никогда не существовало — а это, знаете ли, страшнее всего, потому что даже могилы не останется, даже воспоминаний у тех, кто меня знал. Бабушка проснулась бы и подумала: «Чего-то не хватает», — но не смогла бы вспомнить, чего именно. Но он... ему стало смешно. Представляете? Князь Теней, Владыка Третьего Круга, Хранитель Врат Плача, существо, чьё имя упоминают шёпотом в ночи, назвал меня забавным. Как котёнка. Как клоуна на ярмарке, который смешно упал в торт.

Маркиз фыркнул, но промолчал. Он мог себе представить эту сцену во всех красках — огромный демон, сотканный из тьмы, ужаса и ощущения неотвратимой гибели, склоняется над дрожащим, жалким мальчишкой и вдруг его плечи начинают трястись от смеха. В этом было что-то почти театральное, что-то от чёрной комедии. В конце концов, демоны тоже любят развлечения, а что может быть забавнее для древнего, бессмертного существа, чем некомпетентный некромант, случайно вызвавший одного из сильнейших существ в мироздании, просто перепутав диакритические знаки?

— И что он потребовал? — спросил Маркиз, хотя уже догадывался, что ответ ему не понравится. — Душу? Вечную службу? Твою тень? Твои воспоминания о первом поцелуе? Что обычно требуют демоны высшего круга в обмен на сохранение жизни?

— Он потребовал, чтобы я стал великим тёмным магом, — сказал Тео, и в его голосе прозвучало столько безнадёжности, что Маркиз почти проникся. Почти. — Сказал, что если уж я вызвал его случайно — а это статистически невозможно, вероятность стремится к нулю, как если бы вы выиграли в лотерею, купив проездной билет, — то во мне есть потенциал. Скрытый, глубокий, очень глубоко скрытый — он так и сказал: «очень глубоко скрытый потенциал», выделив слово «очень» особенно жутким, свистящим шёпотом, от которого у меня волосы на затылке встали дыбом. Он дал мне десять лет на то, чтобы я освоил тёмные искусства и стал достойным противником. Таким противником, с которым ему будет интересно сражаться — не просто раздавить, как букашку, а именно сражаться, обмениваясь заклинаниями и зловещими фразами. А если через десять лет я всё ещё буду... ну, таким...

— То что? — Маркиз уже знал ответ, но хотел услышать его из уст самого Тео, чтобы насладиться всей полнотой картины. Иногда, чтобы оценить масштаб бедствия, нужно увидеть его глазами жертвы.

— То он вернётся и заберёт мою душу, — прошептал Тео. — В Третий Круг. На вечные муки. По его словам, это будет справедливая плата за растраченный потенциал. Дословно, кстати, так и сказал — «растраченный потенциал», на старо-демоническом, который звучит как раскаты грома, смешанные со звоном разбитого стекла. У него, знаете ли, очень хорошее образование, он цитирует философов, разбирается в поэзии и говорит на семи языках, включая язык драконов, который даже магистр Грейвз не знает.

Маркиз медленно переварил информацию, чувствуя, как его внутренний счётчик паники щёлкает, добавляя новые деления. Десять лет. У парня есть десять лет, чтобы из неуклюжего недоучки, который не может зажечь свечу и носит разные носки, превратиться в великого тёмного мага, способного впечатлить самого Князя Теней. Это не просто сложная задача — это задача из разряда тех, которые дают героям мифов перед тем, как те понимают, что им нужна помощь богов, артефакт невероятной силы и небольшое чудо. Это как если бы мышь должна была за десять лет превратиться в дракона — теоретически возможно, особенно если в мыши действительно есть скрытый драконий ген, но на практике шансы стремятся к нулю с такой скоростью, что за ними не угнаться.

— И сколько из этих десяти лет уже прошло? — спросил он, заранее готовясь к худшему.

— Три, — ответил Тео. — Осталось семь. Три года я уже пытаюсь учиться — и вот результат. Я за это время научился зажигать свечу без кресала — правда, в прошлый раз, когда я пытался продемонстрировать это магистру, я поджёг занавески, шторы, скатерть и его бороду, так что теперь мне запрещено практиковать пирокинез в помещении. И один раз у меня получилось поднять мёртвую мышь. Она ожила на три секунды, пробежала круг по столу, укусила меня за палец и снова умерла — теперь уже окончательно. Но это был прогресс! Магистр Грейвз сказал, что это «впечатляюще для человека с твоим уровнем таланта», и я не уверен, был ли это комплимент или оскорбление. Скорее всего, второе, потому что после этого он ушёл в отпуск и не возвращается уже полгода. Я думаю, он просто не хочет меня видеть. Или, возможно, надеется, что я к его возвращению или стану лучше, или перестану существовать. Любой вариант его устроит.

Маркиз потёр лапой лоб — жест, который он подсмотрел у людей и находил чрезвычайно выразительным, особенно когда нужно было показать крайнюю степень. Ситуация была хуже, чем он предполагал, а он, надо сказать, предполагал худшее — у него был богатый опыт общения с неудачниками, полученный за шесть жизней на улице. Но это... это был какой-то запредельный, эталонный уровень катастрофы. У него, Бестии Тени, магического существа, чья сила напрямую зависит от страха окружающих, подопечный — некромант-недоучка, который боится собственной тени, извиняется перед предметами, на которые натыкается, и не может напугать даже лабораторную мышь. Идеально. Просто идеально. Вселенная снова продемонстрировала своё извращённое чувство юмора, на этот раз — на его, Маркиза, примере.

— Ладно, Теодор, — сказал он наконец, и его голос был спокоен, как у капитана тонущего корабля, который уже принял неизбежное и теперь просто отдаёт последние распоряжения. — Ситуация ясна. Она ужасна, чудовищна, катастрофична — но ясна. Теперь давай разберёмся с другой проблемой. Моей личной.

— Проблемой? — Тео поднял голову, и в его глазах мелькнула искренняя, неподдельная тревога. Видимо, он из тех редких людей, которые переживают за других даже тогда, когда сами стоят на краю пропасти, занеся ногу для последнего шага. Маркиз оценил это качество — оно было глупым, нерациональным, абсолютно не способствующим выживанию, но трогательным. Как цветок, пробивающийся сквозь асфальт.

— Да, проблемой, — подтвердил он, начиная прохаживаться по комнате, ловко огибая книжные завалы и свечные огарки с грацией, которая напоминала о том, что он всё-таки хищник, а не просто декоративный элемент интерьера. — Видишь ли, я теперь не обычный кот. Я Бестия Тени. Это означает, что моя магическая сила, моя способность существовать в этом мире, моя, если хочешь, материальность — всё это напрямую зависит от страха, который я внушаю окружающим. Представь себе растение, которое питается не водой и солнечным светом, а чужим ужасом. Чем больше меня боятся, тем я сильнее. Чем сильнее я, тем больше у меня возможностей помогать тебе в твоих некромантских... начинаниях, защищать тебя, направлять, обучать. И чем меньше меня боятся, — он остановился и в упор посмотрел на Тео, и в его жёлтых глазах отразилось пламя догорающей свечи, — тем слабее я становлюсь. Вплоть до полного развоплощения. Проще говоря, если меня никто не будет бояться, я исчезну. Растворюсь в воздухе. Вернусь в Серую Пустошь, из которой меня с таким трудом вытащили, и буду там вечно дрейфовать в бесцветном ничто, как забытый сон. А ты останешься один на один с Азраэлем через семь лет — один, без фамильяра, без защиты, с твоими навыками и твоим везением. Как тебе такая перспектива?

Тео смотрел на него огромными серыми глазами, в которых страх мешался с сочувствием, создавая какую-то мутную эмоциональную смесь, похожую на плохо приготовленный суп. Получилось что-то среднее между «мне очень жаль» и «я сейчас упаду в обморок».

— Я должен вас бояться? — спросил он с готовностью, которая была почти трогательной. — Я постараюсь, честное слово! Я могу бояться! Я вообще очень хорошо умею бояться, это мой главный, возможно, единственный талант. Магистр Грейвз говорил, что страх — единственное, что у меня получается на должном профессиональном уровне, и даже ставил меня в пример другим студентам. Ну, не в хорошем смысле, а в смысле «посмотрите на него и не будьте как он». Я боюсь темноты, пауков, высоты, грозы, экзаменов, внезапных звуков, громких голосов, тихих голосов, если они звучат зловеще, начальства, подчинённых, если бы они у меня были, соседей, сборщиков налогов и... и многого другого. Список довольно длинный, я могу зачитать — у меня где-то был каталог моих страхов в алфавитном порядке...

— Ты уже боишься, — констатировал Маркиз, приближаясь к нему мягким, пружинистым шагом, который сам по себе должен был вызывать тревогу. — Но проблема в том, что ты боишься всего. Абсолютно всего, без разбора, как сломанный датчик, который срабатывает на любое движение. Тебе не нужно специально бояться меня — ты и так меня боишься, потому что боишься вообще всего на свете, включая, вероятно, собственную тень. Это, с одной стороны, хорошо — какой-то базовый, фоновый уровень страха у тебя есть, и он меня немного подпитывает, как слабый ручеёк питает мельницу. Но с другой стороны, Теодор... — Маркиз прыгнул на стол одним слитным, грациозным движением, и оказался прямо перед лицом парня, их глаза встретились на одном уровне, — твой страх передо мной составляет примерно одну сотую от того страха, который ты испытываешь перед незажжённой свечой, и примерно одну тысячную от страха перед опозданием на лекцию. Я это чувствую. Я Бестия Тени, я буквально питаюсь страхом, я различаю его оттенки и градации, как сомелье различает оттенки вина, как парфюмер различает ноты аромата. И я тебе скажу: твой страх передо мной — это такое жиденькое, бледное, разбавленное чувство, что им даже котёнка не напугать. Это диетический страх. Страх без калорий. Страх-лайт, который не насыщает и оставляет после себя неприятное послевкусие разочарования.

Тео сглотнул так громко, что звук эхом разнёсся по комнате, отразившись от книжных завалов.

— Я могу попытаться бояться вас сильнее, — предложил он с отчаянной готовностью. — Может, если вы сделаете что-нибудь страшное? Зарычите? Выпустите когти? Призовёте какую-нибудь Тень из-за грани, которая будет извиваться и шептать запретные тайны? У вас, наверное, есть впечатляющий арсенал, вы же Бестия... Я читал о Бестиях Тени в «Энциклопедии тёмных фамильяров» — там говорилось, что они способны принимать чудовищные формы, становиться размером с лошадь, изрыгать пламя и говорить голосами, которые сводят с ума...

Маркиз попытался зарычать, концентрируя всю свою волю, вспоминая самые страшные моменты своей уличной жизни, пытаясь вытянуть из себя хотя бы искру той тёмной силы, которая, теоретически, должна была в нём проснуться. Получилось что-то среднее между мурлыканьем, кашлем и звуком, который издаёт протекающий мех. Он попытался выпустить когти — из правой лапы вышла жалкая тень когтя, тонкая, как паутинка, дрожащая и полупрозрачная, которая тут же растаяла, оставив после себя лёгкое ощущение неловкости и разочарования. Левая лапа не выдала вообще ничего, даже искры, даже слабого мерцания — она просто осталась лапой, чёрной, мохнатой и глубоко не-магической.

— Я не могу, — признался он, и в его голосе прорезалось раздражение пополам с отчаянием, которые он больше не пытался скрывать. — В том-то и дело. В этом вся дьявольская ирония моего положения. Чтобы напугать кого-то, мне нужна сила. Чтобы получить силу, мне нужно напугать кого-то. Это замкнутый круг, понимаешь? Порочный, издевательский, дьявольски продуманный замкнутый круг, который, вероятно, придумал какой-то чиновник Небесной канцелярии с особенно извращённым чувством юмора. Ты меня не боишься достаточно, чтобы я мог стать страшным. А чтобы ты меня боялся достаточно, я уже должен быть страшным. Классическая проблема курицы и яйца, только в нашем случае — проблема кота и страха. И яйцо, судя по всему, протухло, а курица сбежала, потому что тоже меня не боится.

Тео замолчал, обдумывая услышанное. Его лоб сморщился от непривычной умственной работы — можно было буквально видеть, как шестерёнки в его голове вращаются, скрипя и цепляясь друг за друга. Потом вдруг он просветлел лицом — насколько вообще может просветлеть лицо человека, которому грозит вечная погибель и который только что узнал, что его единственный помощник может исчезнуть в любой момент, оставив после себя только облачко разочарования.

— Я знаю, что делать! — воскликнул он, вскакивая со стула с такой энергией, что стул, не выдержав резкого движения, всё-таки развалился на составные части. — Мы можем пойти на рынок! Там много людей, и многие из них суеверны до крайности. Вы чёрный кот со шрамом — это же классика, это архетип, это хрестоматийный образ! Вы пройдётесь перед ними, они увидят вас, начнут плеваться через левое плечо, хвататься за амулеты, шептать защитные молитвы — и вот вам уже есть чем питаться! Массовый, концентрированный страх, снятый прямо с источника! А я пока куплю нам чего-нибудь поесть... Если у меня хватит денег. Кстати, о деньгах — у меня их не очень много. Точнее, совсем нет. Магистр, уходя в отпуск, забрал кассу. Но я могу предложить в обмен на еду амулет от сглаза! У меня их целая коробка, я их сам делаю, они почти настоящие — то есть они выглядят как настоящие, и, возможно, даже работают, просто я не проверял...

Маркиз посмотрел на Тео долгим, тяжёлым взглядом, который он обычно приберегал для особенно наглых крыс, осмелившихся вторгнуться на его территорию.

— Ты предлагаешь мне, Бестии Тени, тёмному фамильяру, магическому существу высшего порядка, подписавшему контракт с Небесной канцелярией, промышлять попрошайничеством на рынке? Пугать суеверных старух, которые и так боятся всего подряд — включая, вероятно, собственного отражения в луже? Собирать крохи страха, как нищий собирает медяки в прохудившуюся шапку?

— Ну... — Тео смутился и начал теребить мантию с удвоенной энергией, так что ткань угрожающе затрещала. — А что, есть другие варианты? Я могу разве что попытаться вызвать для вас аудиторию, устроить что-то вроде демонстрации тёмных сил... Но в прошлый раз, когда я пытался пригласить гостей на показ моих некромантических достижений, пришла только моя бабушка, да и та заснула на середине демонстрации, потому что я не смог ничего продемонстрировать, кроме поджигания занавесок. А бабушка сказала, что поджигать занавески она и сама умеет, без всякой некромантии.

Маркиз вздохнул в третий раз за последние пять минут. В его практике уличного кота вздохи не были частым явлением — уличные коты вообще не склонны к рефлексии, они действуют, а не размышляют о превратностях судьбы, — но общение с Тео меняло его на глазах, перестраивая саму структуру его личности. Он чувствовал, что стремительно превращается из циничного уличного бойца, привыкшего решать проблемы когтями и зубами, в умудрённого жизнью философа, который смотрит на мир с тихой, всепонимающей грустью и думает о том, что всё суета сует.

— Ладно, — сказал он, принимая неизбежное. — На рынок так на рынок. Но это временная мера, Теодор. Очень временная. Тактическая уступка обстоятельствам. Пока я буду собирать страх с суеверных старух — а это, заметь, унизительно для Бестии Тени, это всё равно что королевскому гончему питаться объедками из помойки, это падение, которое должно быть зафиксировано в какой-нибудь книге рекордов, — ты будешь учиться. Учиться быть страшным. Учиться быть тёмным магом. Учиться внушать если не ужас, леденящий кровь в жилах, то хотя бы лёгкую тревогу, хотя бы ощущение дискомфорта. Потому что семь лет — это не так много, как кажется, когда ты молод и думаешь, что время бесконечно. Семь лет пролетят быстрее, чем ты думаешь — особенно когда твой единственный помощник зависит от твоей способности пугать людей. Мы в одной лодке, Теодор, и эта лодка дала течь, вёсла унесло течением, а карта намокла и стала нечитаемой.

— Я понял! — Тео вскочил — точнее, попытался вскочить, но поскольку стул под ним уже развалился, он просто резко выпрямился, что произвело примерно тот же эффект. — Я буду учиться! Я стану самым страшным некромантом, какого видел мир! Таким страшным, что при одном упоминании моего имени люди будут... ну, не знаю... нервно оглядываться! Или по крайней мере... по крайней мере, перестану поджигать занавески. Это будет моя первая цель. Реалистичная. Достижимая. Конкретная и измеримая. Потом, когда я освою не-поджигание занавесок, перейду к чему-то более амбициозному — например, научусь поднимать мёртвую мышь больше чем на три секунды.

Маркиз скептически посмотрел на своего нового подопечного — тощего, лохматого, в мятой мантии и разных носках, с горящими энтузиазмом глазами, полным отсутствием координации и таким количеством благих намерений, что ими можно было бы вымостить дорогу в ад. Семь лет. У них есть семь лет, чтобы превратить этого воробья в грозу мироздания. Это было похоже на задачу, которую дают героям мифов перед тем, как те отправляются в своё героическое путешествие, — с тем отличием, что у героев мифов обычно были мускулы, магические артефакты, благословение богов и хотя бы минимальная компетентность, а у Тео — только энтузиазм, коллекция бракованных амулетов и способность засыпать под собственные заклинания.

Но выбора не было. Во-первых, контракт с Небесной канцелярией был составлен так, что не предусматривал расторжения по причине «мой подопечный — безнадёжный случай». Юристы Канцелярии своё дело знали — в договоре было больше пунктов мелким шрифтом, чем звёзд на небе. Во-вторых, если Тео провалится, Маркиз потеряет не только источник страха, но и работу, и, возможно, само существование — кому нужен фамильяр без мага? Безработного фамильяра ждёт Серая Пустошь и забвение. А в-третьих... в-третьих, в глубине души, где ещё теплился уголёк кошачьего любопытства — того самого, которое, согласно поговорке, и погубило легендарного предка, — Маркизу было интересно. Сможет ли этот нелепый, безнадёжный мальчишка стать кем-то большим, чем просто ходячей катастрофой? Сможет ли он, Маркиз, уличный кот со шрамом, превратить неудачника в тёмного мага? Это был вызов. А Маркиз никогда не отказывался от вызовов — если они не угрожали его жизни напрямую и не требовали прыгать через горящие обручи.

— Тогда начнём прямо сейчас, — объявил он, спрыгивая со стола на пол с глухим, увесистым звуком. — Не будем терять время, которого и так мало. Урок первый: осанка. Ты сутулишься, как старый гриб, как вопросительный знак, как человек, который постоянно извиняется за само своё существование. Тёмный маг не сутулится. Тёмный маг выпрямляет спину и смотрит на мир сверху вниз, даже если мир объективно выше его на голову. Расправь плечи. Выше подбородок. Представь, что ты смотришь на кого-то, кто должен тебе деньги, и ты только что вспомнил об этом долге — и сумма значительно выросла за счёт процентов.

Тео попытался выпрямиться, но сделал это так резко, с таким чрезмерным энтузиазмом, что его позвоночник издал отчётливый хруст — серию щелчков, напоминающих рассыпающиеся костяшки домино, — а сам он едва не потерял равновесие, зашатавшись, как травинка на ветру.

— Простите! — воскликнул он, хватаясь за край стола и едва не опрокидывая его. — Я не специально! Просто у меня сколиоз, и ещё, кажется, искривление позвоночника, и плоскостопие, и я... я привык сутулиться, это моя защитная поза...

— Хватит извиняться! — рявкнул Маркиз, вложив в этот рык всю свою кошачью властность. — Это урок второй, и он, возможно, важнее первого: никогда не извиняйся. Тёмные маги не извиняются. Они не ошибаются — они проводят альтернативные эксперименты. Если ты что-то сломал — это был твой злой умысел. Если ты кого-то случайно проклял — так им и надо, они сами напросились. Если ты поджёг занавески — ты не ошибся, ты создал атмосферу. Ты не ошибаешься, Теодор. Ты проводишь альтернативные магические эксперименты с непредсказуемым результатом. Понял? Повтори это как мантру, как заклинание, как девиз, высеченный на твоём фамильном гербе!

— Я провожу альтернативные магические эксперименты с непредсказуемым результатом, — послушно повторил Тео, всё ещё держась за стол, но уже чуть увереннее. В его голосе появилась искра — слабая, едва заметная, но искра.

— Громче! С чувством! С тёмным величием! Так, чтобы стёкла задрожали и соседи начали нервно собирать вещи!

— Я ПРОВОЖУ АЛЬТЕРНАТИВНЫЕ МАГИЧЕСКИЕ ЭКСПЕРИМЕНТЫ С НЕПРЕДСКАЗУЕМЫМ РЕЗУЛЬТАТОМ! — прокричал Тео так громко, что с потолка посыпалась штукатурка, а где-то вдалеке, кажется, залаяла собака. Его голос сорвался на верхней ноте, но в этом срыве было что-то почти величественное.

Маркиз удовлетворённо кивнул, чувствуя, как где-то в глубине его кошачьей души — там, где ещё осталось место для оптимизма, — забрезжила надежда. Мальчишка был безнадёжен, да. Абсолютно, всесторонне, клинически безнадёжен. Но в его безнадёжности было что-то почти вдохновляющее, что-то, что заставляло вспомнить о ростке, который пробивается сквозь асфальт, — кривой, слабый, чахлый, но упрямый до невозможности. Может быть, у них получится. Может быть, через семь лет Азраэль, Князь Теней, Владыка Третьего Круга, Хранитель Врат Плача, встретит не жалкого неудачника, над которым можно только смеяться, а достойного противника. Или хотя бы не засмеётся — что уже будет победой, сопоставимой с взятием крепости.

А пока — рынок. Суеверные старухи, которых можно будет напугать одним фактом своего существования. Торговцы, которые будут плеваться через плечо и делать защитные знаки. Крохи страха, собранные по крупицам, как золотой песок старателем-одиночкой. Унизительно, но необходимо. Маркиз направился к двери, держа хвост трубой и стараясь не думать о том, как низко он пал. У самой двери он обернулся и бросил через плечо:

— И переоденься, Теодор. Разные носки — это не тёмное величие и не альтернативный магический эксперимент. Это крик о помощи, который слышно на другом конце города.

Тео посмотрел на свои ноги так, словно впервые их увидел — с тем же выражением лица, с каким человек мог бы обнаружить, что у него вместо ступней вдруг выросли копыта, — и густо, стремительно покраснел, начиная от шеи и заканчивая кончиками ушей.

— Это... это был осознанный выбор! — попытался он, и в его голосе прозвучала отчаянная попытка сохранить лицо. — Альтернативный стиль! Магическое высказывание! Я бросаю вызов общественным нормам и условностям!

— Уже лучше, — хмыкнул Маркиз, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на одобрение. — Но всё равно переоденься. Бросать вызов общественным нормам нужно со вкусом, а не так, будто ты одевался в темноте после драки с собственной мантией.

Так начался второй день новой жизни Маркиза — Бестии Тени, тёмного фамильяра, наставника самого безнадёжного некроманта в истории магического образования и, по совместительству, вероятно, самого униженного магического существа в этом секторе мироздания. Впереди был рынок, полный суеверных обывателей, готовых шарахаться от чёрного кота и тем самым обеспечивать ему хотя бы минимальный рацион страха. За рынком семь лет упорной, изнурительной, возможно, бесплодной работы над превращением воробья в ворона или хотя бы в более-менее уверенную в себе синицу, которая не шарахается от собственного отражения и умеет зажигать свечи без жертв и разрушений. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что и она обещала быть интересной — в том смысле, в каком интересным бывает извержение вулкана для тех, кто живёт у его подножия и ещё не решил, бежать или делать вид, что всё под контролем.

Глава 3. Уроки тёмного подвала

Подвал под башней Теодора оказался именно таким, каким и должен быть подвал начинающего некроманта, — сырым, тёмным, полным подозрительных шорохов и ещё более подозрительных запахов. Это было место, где сама атмосфера, казалось, была пропитана веками забвения и медленного, неумолимого разложения. Воздух здесь был плотным и тяжёлым, он не просто заполнял лёгкие — он оседал в них, словно туман на древнем болоте, оставляя на языке металлический привкус сырости и чего-то ещё, неуловимо древнего, как страницы книг, которые никто не открывал столетиями. Каменные ступени, ведущие вниз, были стёрты посередине — тысячи шагов, сделанных задолго до Теодора, оставили в камне плавные углубления, похожие на застывшие волны. Каждая ступенька имела свой собственный голос: одни скрипели высоко и жалобно, как испуганные мыши, другие гудели низко и угрожающе, словно предупреждая о том, что путь назад может оказаться не таким простым, как путь вниз. Перила, кованые, с узором в виде переплетённых змей, были холодными настолько, что прикосновение к ним обжигало пальцы — не теплом, а его абсолютным отсутствием, словно металл впитывал саму идею тепла и не оставлял ничего взамен.

Маркиз, едва спустившись по этой лестнице — с грацией, которая граничила с высокомерием, ибо каждый шаг кота был обдуман, выверен и исполнен с точностью, недоступной смертным, — одобрительно повёл усами. Его усы, длинные и чувствительные, улавливали малейшие колебания воздуха, и сейчас они сообщали ему о подвале больше, чем могли бы сообщить глаза или уши. Подвал был живым. Не в том смысле, в каком жив человек или животное, но в том смысле, в каком живёт старый дом, — он дышал, он двигался, он имел свой ритм и свои привычки. Где-то в глубине, в темноте, которую не мог рассеять даже самый яркий свет, капала вода — мерно, ритмично, с интервалом ровно в три удара сердца. Маркиз сосчитал: раз, два, три — кап. Раз, два, три — кап. Этот ритм был гипнотическим, почти трансовым, идеальным фоном для медитации или для тёмного ритуала. Вода не просто падала — она отмеряла время подвала, время, которое текло иначе, чем наверху, медленнее, гуще, словно патока. Где-то скреблись мыши — их коготки царапали камень с настойчивостью, которая граничила с отчаянием, — и этот звук пробудил в Маркизе древние инстинкты, те самые, что дремали в нём со времён, когда его предки были дикими охотниками пустынь и лесов. Инстинкты требовали немедленного действия: припасть к земле, расширить зрачки, сконцентрироваться на источнике звука, приготовиться к прыжку. Но Маркиз подавил их усилием воли — не время охотиться, время преподавать. В конце концов, он был не просто котом, он был наставником, а наставник не может позволить себе отвлекаться на каких-то мышей, какими бы аппетитными они ни казались.

На каменных стенах рос мох — не обычный зелёный мох, который можно встретить в лесу после дождя, а особый, подвальный, чёрно-зелёный, почти чёрный, бархатистый на вид и, как подозревал Маркиз, ядовитый на ощупь. Он покрывал стены неравномерно, пятнами, и в этих пятнах, если долго всматриваться, можно было различить узоры, похожие на лица — или, может быть, это просто игра света и тени, но Маркиз предпочитал думать, что это лица предыдущих учеников, которые не справились с обучением и остались здесь навсегда. В углах же клубилась тьма такой плотности и насыщенности, что её, казалось, можно было резать ножом, намазывать на хлеб и подавать к столу как экзотический деликатес. Это была не просто тень — это была Тьма с большой буквы, первобытная, концентрированная, та самая тьма, что существовала до света и будет существовать после того, как последняя звезда погаснет. Она шевелилась в углах, словно живое существо, и когда Маркиз проходил мимо, она тянулась к нему, узнавая в нём родственную сущность, Бестию Тени, повелителя страха и хозяина ночных кошмаров. Единственный источник света — чадящий масляный фонарь, подвешенный к низкому, давящему потолку на цепочке, покрытой многолетней копотью, — отбрасывал дрожащие, неверные тени, которые жили собственной жизнью. Тени танцевали на стенах, не подчиняясь законам физики: они удлинялись, когда должны были укорачиваться, они двигались против направления света, они сливались друг с другом и снова разделялись, словно вели какой-то загадочный, недоступный пониманию смертных разговор. Идеальное место для обучения тёмным искусствам. Если тут не получится воспитать зловещего некроманта — с этими тенями, с этой сыростью, с этой давящей атмосферой безысходности, — значит, не получится нигде.

— Итак, Теодор, — начал Маркиз, усаживаясь на относительно чистый участок пола и обвивая лапы хвостом с той особой, кошачьей аккуратностью, которая всегда выглядит так, будто кот позирует для портрета. Хвост он держал прямо, как профессорскую указку, и кончик хвоста слегка подрагивал, выдавая сдерживаемое нетерпение. — Первый урок мы проведём именно здесь, в этом подвале, потому что здесь сама атмосфера способствует тёмному величию. Сырость, мрак, плесень, отдалённый писк грызунов, ощущение покинутости и безнадёжности — это классика жанра. Это фундамент. Это то, с чего начинается любой уважающий себя некромант. Настоящие тёмные маги работают именно в таких условиях, а не в светлых кабинетах с видом на сад, где за окном щебечут птички и цветут розы. Птички и розы — это для белых магов, для целителей, для тех, кто лечит насморк и предсказывает погоду. Наше дело — тьма, и тьма требует соответствующего антуража. Запомни это. Антураж — это половина успеха. Можно быть величайшим магом в мире, но если ты принимаешь посетителей в комнате с весёленькими обоями в цветочек, никто не воспримет тебя всерьёз.

Теодор, спускавшийся следом, разумеется, споткнулся о последнюю ступеньку — ту самую, что была стёрта сильнее прочих и потому представляла особую опасность для неуклюжих учеников. Он взмахнул руками, как мельница на ветру, попытался ухватиться за перила, но пальцы его соскользнули с холодного металла, и он непременно рухнул бы лицом прямо в густую, липкую паутину, которая свисала с потолка, словно занавес в театре ужасов, если бы Маркиз не стабилизировал его лёгким магическим импульсом. Импульс вышел слабеньким — уровень страха в подвале был на нуле, если не считать мышей, а мыши, как показали наблюдения, боялись Теодора ещё меньше, чем Теодор боялся мышей, что само по себе было показательно и печально, — но свою задачу он выполнил. Парень удержал равновесие. Правда, при этом он врезался плечом в стену, с которой немедленно посыпалась штукатурка — старая, сухая, она осыпалась целыми пластами, обнажая древнюю каменную кладку, — и издал сдавленное «ой», которое эхом разнеслось по подвалу и затихло где-то в дальних туннелях, словно подвал проглотил этот звук и переварил его.

— Спасибо, мистер Маркиз, — пробормотал Теодор, потирая ушибленное плечо и пытаясь стряхнуть с волос штукатурную пыль, которая уже начала оседать на его мантии серым налётом. — Вы меня толкнули? Мне показалось, что я почувствовал толчок.

— Я тебя стабилизировал, — поправил Маркиз с той интонацией, с какой поправляют человека, путающего астрономию с астрологией. — Это совершенно разные вещи. Толчок — это грубое, неизбирательное воздействие, направленное на перемещение объекта в пространстве. Стабилизация — это тонкая, ювелирная работа, которая требует точного расчёта векторов силы и глубокого понимания магической динамики. Запомни раз и навсегда: тёмный маг не падает. Тёмный маг не спотыкается. Тёмный маг совершает контролируемое сближение с поверхностью. Это вопрос не просто физики, это вопрос имиджа. Ты можешь быть на грани смерти, ты можешь истекать кровью, ты можешь быть проклят тридцатью тремя проклятиями одновременно, но ты не имеешь права упасть лицом в грязь, потому что враги увидят это и перестанут тебя бояться. А враг, который не боится, — это враг, который нападает. Тебе это нужно? Нет. Поэтому — контролируемое сближение. Всегда. А теперь — начнём наш первый урок.

Маркиз встал и начал прохаживаться перед Теодором, как генерал перед строем новобранцев перед решающей битвой. Его движения были размеренными и плавными, каждое — маленькое произведение искусства. Шерсть его, чёрная как смоль, как антрацит, как крыло ворона в безлунную ночь, идеально сливалась с тенями, и единственное, что выдавало его присутствие, — это жёлтые глаза, горевшие в полумраке, как два маленьких фонаря, как два янтарных солнца, как два маяка для заблудших душ. В этих глазах отражался свет фонаря, но отражался как-то странно, неестественно, словно свет попадал в них и не мог выбраться обратно, пленённый древней магией Бестии Тени.

— Первый и самый важный навык для тёмного мага, — объявил Маркиз тоном лектора, который читает вводный курс в самой престижной магической академии и уже порядком устал от глупых вопросов первокурсников, — это умение носить плащ. Я не шучу. Я абсолютно серьёзен. Плащ — это не просто предмет гардероба, не просто кусок ткани, который защищает от дождя и ветра. Плащ — это заявление. Плащ — это манифест. Плащ — это первое, что видит противник, и последнее, что он запоминает. Когда тёмный маг входит в комнату — а входить в комнату ему приходится часто, — его плащ должен входить за ним с задержкой ровно в полсекунды и производить впечатление отдельного, самостоятельного, возможно, даже разумного живого существа. Он должен развеваться, даже когда нет ветра — а ветра в помещениях обычно нет, если только ты не практикуешь заклинания воздушной стихии. Он должен колыхаться, струиться, перетекать из одной формы в другую, как жидкий мрак. Он должен заставлять людей думать: «О нет, это тёмный маг, и у него зловещий плащ, и этот плащ, возможно, сейчас меня съест». Понимаешь? Плащ — это твоя визитная карточка, твой герб, твой флаг. По плащу судят о маге. Хороший плащ может компенсировать отсутствие магического таланта — по крайней мере, на первых порах, пока никто не успел понять, что ты на самом деле ничего не умеешь.

— У меня нет плаща, — заметил Теодор с той обезоруживающей честностью, которая была одновременно его главным достоинством и главным недостатком. — Только мантия. Старая, студенческая, выданная академией при поступлении. Она не очень развевается. Она даже не очень висит. Она, честно говоря, скорее мешком висит. Как мешок с картошкой. Я пытался её ушить, но получилось только хуже — теперь она висит как мешок с картошкой, который пытались ушить.

— Мантию можно заставить развеваться, — отрезал Маркиз с непреклонностью, которая не оставляла места для возражений. — Магия, Теодор. Ты некромант или кто? Ты — представитель древнейшей, могущественнейшей и, осмелюсь сказать, самой впечатляющей магической традиции. Неужели ты позволишь какой-то мантии испортить твой образ? Существует как минимум три заклинания для создания драматического эффекта, и каждое из них имеет свои достоинства и недостатки. Первое — «Ветер Странствий». Оно вызывает лёгкий, потусторонний бриз, который колышет твою одежду и создаёт иллюзию, что ты находишься на границе миров, где всегда дует ветер перемен. Минус в том, что оно также колышет всё остальное в радиусе действия, включая бумаги, занавески, лёгкие предметы мебели и, что особенно неприятно, пыль, которая потом оседает на всём, включая твой тщательно вылизанный мех. Второе — «Аура Тьмы». Более изысканное, более утончённое заклинание, которое не столько создаёт ветер, сколько визуально искажает пространство вокруг тебя, делая все твои движения более плавными, более замедленными, более... зловещими. Мантия при этом колышется не от ветра, а от самого тёмного величия, которое исходит от тебя и заставляет саму реальность расступаться. Минус — высокий расход магической энергии и лёгкое головокружение при длительном использовании. Третье — самое продвинутое и самое эффектное: «Мантия Призрака». Оно наделяет твою одежду частичной призрачностью, полуматериальностью, и она начинает двигаться по собственным законам, независимо от гравитации, от ветра, от чего бы то ни было. Она может колыхаться вверх, а не вниз, она может обвиваться вокруг твоего тела, как ручной змей, она может даже — и это высший пилотаж — отражать атаки, потому что призрачная ткань неподвластна обычному оружию. Но для него нужен как минимум пятый уровень посвящения, так что мы начнём с первого. Итак, Теодор: встань прямо. Расправь плечи. Представь, что ты — сама тьма, принявшая человеческую форму. Почувствуй себя тьмой. Стань тьмой. И ради всего тёмного, не сутулься! Сутулость — это враг тёмного величия номер один! Сутулый некромант — это не некромант, это недоразумение!

Теодор выпрямился, насколько позволял его сколиоз — а сколиоз у него был знатный, заработанный годами сидения над книгами в неправильных позах при плохом освещении. Он расправил плечи, втянул живот, поднял подбородок и попытался принять величественный, угрожающий, внушающий трепет вид. Получилось что-то среднее между цаплей на болоте, которая пытается казаться орлом, и напуганным сусликом, который пытается казаться львом. В его глазах, широко раскрытых и слегка выпученных от усердия, застыло выражение такого напряжённого старания, что Маркизу почти стало его жаль. Почти.

— Теперь закрой глаза, — продолжил Маркиз, стараясь, чтобы его голос звучал ободряюще — насколько вообще может звучать ободряюще голос кота, который только что сравнил своего ученика с сусликом. — Представь, что вокруг тебя поднимается ветер. Но не простой ветер, не тот, что гонит по небу облака и шелестит листвой, а холодный, потусторонний ветер, который дует из-за грани миров. Ветер, который приносит с собой шёпот мёртвых, запах старых могил и ощущение вечного, непостижимого холода. Почувствуй, как он касается твоей кожи ледяными пальцами. Как он проникает под твою мантию, заставляя ткань оживать и двигаться. Как он поднимает твои волосы — или то, что от них осталось после прошлого неудачного эксперимента, — и заставляет свечи мерцать. Стань этим ветром, Теодор. Стань самой идеей движения, самой сутью холода. Ты не просто маг, вызывающий заклинание. Ты — центр урагана, точка, из которой расходится буря.