Czytaj książkę: «Игра любви»

Глава 1. Последний рывок

Предрассветный сумрак, густой и влажный, словно мокрое шерстяное одеяло, окутывал герцогский замок, стоящий на скалистом берегу реки. Ветер, прилетевший с севера, принес с собой запах дождя, тины и мокрого камня. Он гулял по узким коридорам, завывал в каминных трубах, шевелил гобелены, на которых были вытканы сцены охоты и любовных утех, и проникал в спальни, где спали люди, утомленные вчерашним пиром. Замок, огромный, мрачный, построенный еще в те времена, когда предки нынешнего герцога воевали с соседями за каждую пядь земли, казался живым существом, которое дышало, вздыхало и переваривало пищу, как старый, больной зверь. Внутри него, в одной из самых роскошных спален, на втором этаже, за плотными шторами из тяжелого бархата, лежал Дэкон, человек, чье имя знали все — от последнего конюха до первого советника короля. Лежал он не один.

Рядом с ним, уткнувшись носом в его плечо, спала женщина. Ее звали Элизия. Молодая вдова барона, женщина с рыжими волосами, которые сейчас разметались по подушке огненным ореолом, и кожей, белой, как первый снег. Она дышала ровно и глубоко, и во сне ее губы слегка улыбались, словно она видела что-то приятное. Дэкон не спал. Он лежал на спине, раскинув руки на шелковых простынях цвета слоновой кости, и лениво наблюдал за тем, как играют блики свечей на лепном потолке. Свечи догорали. Их осталось всего три, и они отбрасывали на стены причудливые, дрожащие тени. В комнате стоял запах жасмина, женского пота, дорогого вина и еще чего-то неуловимого, что всегда сопровождало Дэкона — запах опасности и удовольствия, смешанных в равных пропорциях.

Дэкон был красив. Не той правильной, холодной красотой, которая вызывает восхищение, но не желание, а той опасной, порочной красотой, которая притягивает, как огонь притягивает мотылька. Темные волосы, волнистые, непослушные, которые он никогда не укладывал, потому что знал, что женщинам нравится их трогать. Глаза — серые, с зелеными искрами, которые вспыхивали, когда он смеялся или когда он лгал. А лгал он часто. Лгал он виртуозно, самозабвенно, так, что даже самые недоверчивые женщины верили ему, а самые умные мужчины не могли уличить его в обмане. Он был мастером интриг, человеком, который плел паутину из слов, взглядов и прикосновений, и в эту паутину попадались и герцогини, и простые мещанки, и даже жены королевских советников. Он не искал богатства, не искал власти. Он искал игру. Саму игру, в которой он был и охотником, и добычей, и судьей, и палачом.

Он родился в семье обедневшего рыцаря, который оставил ему в наследство лишь старый меч, ржавые доспехи и долги. С детства Дэкон понял, что мир жесток и что выжить в нем можно только двумя способами: либо имея силу, либо имея хитрость. Силы у него не было. Он был худ, невысок, и в драке всегда проигрывал. Зато хитрости было столько, что она переливалась через край, как вино из переполненной чаши. Он научился улыбаться, когда хотелось плакать, говорить комплименты, когда хотелось ругаться, и целовать руку, когда хотелось ударить. Он научился слушать. Слушать так, чтобы женщина чувствовала себя единственной, неповторимой, той, ради которой он готов на все. И женщины отвечали ему взаимностью. Они открывали ему свои сердца, свои кошельки, свои постели. Они дарили ему драгоценности, деньги, дома. Они спасали его от кредиторов, от долговых тюрем, от разъяренных мужей. И он принимал все это как должное. Как дань, которую мир платит за его талант.

Но сейчас, лежа в постели герцогини Элизии, он чувствовал не triumph, не удовлетворение, а лишь легкую усталость. Вчерашний вечер был долгим. Сначала пир в большом зале, где он развлекал гостей историями о своих похождениях, опуская самые пикантные детали и добавляя те, которых не было. Потом танцы, где он кружил Элизию в вальсе, и ее рука лежала на его плече, а ее глаза смотрели на него с тем особым блеском, который он знал слишком хорошо. Потом разговор в саду, где он говорил ей о звездах, о вечности, о том, что их встреча — это не случайность, а воля судьбы. Он говорил это каждой женщине, но каждый раз это звучало по-новому. Потом ее спальня, где они пили вино из серебряных кубков, а свечи горели так же, как сейчас, только их было больше. Потом страсть. Дикая, необузданная, как река в половодье. И вот теперь он лежал, глядя на потолок, и думал о том, что пора уходить.

Он знал, что должен был уйти еще час назад, сразу после того, как страсть утихла, а вино перестало туманить разум. Но уходить вот так, в темноте, крадучись, как вор, было не в его стиле. Он предпочитал уходить с рассветом, когда петухи уже пропели, а слуги начинали свою возню внизу, и можно было, одеваясь, любоваться на спящую красавицу в лучах утреннего солнца. Это придавало всему действу некую завершенность, эстетику, что ли. Кроме того, герцог, старый и вечно занятый войной с соседями, находился в отъезде уже вторую неделю, и риск столкнуться с ним был минимален. Дэкон знал, что герцог — человек жестокий, мстительный, но при этом на удивление доверчивый. Он верил своей жене, верил своим слугам, верил в свою неприкосновенность. И это было его слабостью. Слабостью, которой Дэкон не преминул воспользоваться.

Он потянулся за туникой, небрежно брошенной на спинку резного стула. Туника была из тонкого льна, расшита золотыми нитями, и стоила столько, сколько крестьянин зарабатывал за год. Дэкон не покупал ее. Ему подарила ее герцогиня Кларисса, жена герцога Орлеанского, женщина, которая была старше его на десять лет и которая души в нем не чаяла. Он носил эту тунику каждый раз, когда шел на свидание, чтобы она видела, что его подарок ему дорог. Это была маленькая хитрость, одна из тысячи. Женщины ценили такие мелочи. Они думали, что если он носит их подарки, значит, он их любит. А Дэкон любил только себя. И еще игру.

Ткань тихо шуршала в тишине комнаты, когда он натягивал ее через голову. Он уже почти надел тунику, когда услышал звук. Не тот привычный скрип половиц или завывание ветра в каминной трубе, а тяжелый, ритмичный топот множества ног в коридоре. Топот, приближающийся с пугающей скоростью. Сердце Дэкона пропустило удар. Он замер, прислушиваясь. Голоса. Мужские, грубые. И среди них — один женский, высокий и визгливый, полный ярости. Голос, который он узнал бы из тысячи. Голос герцогини Клариссы. Той самой, с которой он, по его собственным заверениям, порвал еще месяц назад.

— В спальню! Немедленно! — кричала она. — Я знаю, он там! Этот мерзавец, этот змей! Я знаю, что он там! Он с ней! С этой рыжей шлюхой!

Дэкон выругался сквозь зубы, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. Как? Как она узнала? Он был так осторожен. Он всегда был осторожен. Он никогда не оставлял следов, никогда не писал писем, никогда не говорил лишнего. Но, видимо, недостаточно. Времени на раздумья не было. Дверь в спальню содрогнулась от мощного удара. Еще одного. Замок, хоть и был крепким, долго не выдержит. Дэкон бросил взгляд на спящую Элизию. Она даже не шевельнулась. Глубокий сон праведницы, которая знает, что ее-то уж точно не тронут. Дэкон не стал ее будить. Не из благородства, просто не было времени на объяснения и сцены. Кроме того, он не был уверен, что она обрадуется, узнав, что он обманывал ее с другой женщиной. Женщины, как правило, не любят таких новостей.

Единственный путь к отступлению вел через балкон. Дэкон метнулся к стеклянным дверям, ведущим на террасу. За ними, в предрассветной мгле, виднелись перила и темная пропасть внутреннего двора. Второй этаж. Высоковато, но не смертельно. Если прыгнуть на клумбу с розами, можно отделаться парой синяков и глубоких царапин. По крайней мере, это лучше, чем быть зарезанным разъяренным мужем или, что еще хуже, публично опозоренным. Дэкон знал, что герцогиня Кларисса не просто так пришла сюда с guards. Она пришла мстить. Она пришла убивать. И она не остановится, пока не увидит его кровь.

Он рванул ручку двери. Та поддалась с тихим щелчком. В лицо ударил холодный ночной воздух, пахнущий дождем. Дэкон шагнул на балкон, но тут же остановился, как вкопанный. Перед ним, натянутая между перилами и специально вбитыми в стену крюками, висела длинная веревка. На ней, тяжело провисая под собственной тяжестью, сохло белье. Огромные, размером с парус, простыни, наволочки, нижние юбки герцогини, отделанные кружевами, и несколько пар панталон. Все это мокрое, тяжелое, отвратительно мокрое, потому что дождь прошел всего час назад. Белье было накрахмалено и пахло мылом и лавандой. Оно висело так плотно, что казалось стеной, отделяющей Дэкона от свободы.

— Проклятие! — прошипел Дэкон. — Только этого не хватало.

Он попытался оттолкнуть мокрую преграду рукой, но скользкая, мыльная на ощупь ткань облепила его ладонь, заставив поскользнуться. Он дернул руку, но простыня, как живая, обмоталась вокруг его запястья. В этот момент дверь в спальню с грохотом распахнулась, ударившись о стену. В комнату ворвалась герцогиня Кларисса в сопровождении двух стражников с факелами. Свет выхватил из темноты перепуганное лицо Элизии, которая наконец проснулась и теперь сидела на кровати, прикрываясь одеялом, и фигуру Дэкона, застывшего на пороге балкона в одной тунике, с растрепанными волосами и безумным взглядом.

— Вот ты где! — взвизгнула герцогиня. В ее руках был арбалет. Не декоративный, а настоящий, боевой, с натянутой тетивой и заряженным болтом. — Я знала! Я чувствовала! Ты думал, что сможешь обмануть меня, Дэкон? Думал, что я не замечу, как ты смотришь на эту... эту... — она не нашла слов, чтобы описать Элизию, и просто задохнулась от ярости. — Я дала тебе все! Я любила тебя! Я рисковала ради тебя своим именем, своей честью, своим мужем! А ты... ты...

— Дорогая, — Дэкон попытался изобразить обаятельную улыбку, хотя внутри у него все сжалось от ужаса. — Это совсем не то, что ты думаешь. Я просто... э-э... проверял крепость перил. Да, именно так. Герцог просил меня оценить качество ремонта. Он собирается устроить здесь бал, и я...

— Заткнись! — Она вскинула арбалет. — Сейчас я проверю, насколько крепка твоя шкура!

Дэкон понял, что уговоры не помогут. Нужно действовать. Он снова попытался отодвинуть мокрое белье, чтобы расчистить путь к отступлению. Но ткань, тяжелая и скользкая, обмоталась вокруг его ног, как щупальца морского чудовища. Он дернулся, теряя равновесие. В этот момент герцогиня выстрелила. Болт просвистел совсем рядом, вонзившись в дверной косяк как раз там, где секунду назад была голова Дэкона. Щепки полетели ему в лицо. Он отшатнулся, инстинктивно пытаясь увернуться, и сделал шаг назад, прямо в мокрую простыню. Нога поехала по мокрому шелку, как по льду. Дэкон взмахнул руками, пытаясь ухватиться за перила, но пальцы схватили лишь скользкую, мыльную ткань. Он потерял опору. Мир наклонился, перевернулся, и Дэкон с ужасом осознал, что летит вниз.

Падение длилось всего мгновение, но для Дэкона оно растянулось в вечность. Он успел увидеть перекошенное лицо герцогини, застывшее в проеме балкона, ее рыжие волосы, развевающиеся на ветру. Успел увидеть испуганные глаза Элизии, выглядывающей из-за ее спины. Успел почувствовать, как мокрое белье, запутавшееся вокруг его ног, трепещет, как флаг на ветру. И успел подумать.

«Какая глупая смерть...»

Это была его последняя мысль, яркая, как вспышка молнии, и горькая, как вкус желчи. Дэкон, мастер интриг, покоритель женских сердец, человек, который всегда находил выход из любой, даже самой безвыходной ситуации, погибал из-за какой-то мокрой простыни. Не от меча ревнивого мужа, не от яда, подсыпанного в вино, не от кинжала наемного убийцы, а от того, что поскользнулся на бельевой веревке. Судьба, казалось, решила посмеяться над ним в последний раз, и этот смех был злым и беспощадным. Он всегда считал себя выше обстоятельств, выше случайностей, выше самой смерти. Он думал, что его ум, его хитрость, его обаяние защитят его от всего. Но сейчас, падая в темноту, он понял, как ошибался. Смерть не разбирает, кто перед ней — гений или дурак. Она приходит ко всем, и часто выбирает самый нелепый, самый унизительный путь.

Удар о землю был сильным и неожиданно коротким. Хруст костей, вспышка боли, и темнота. Внутренний двор, вымощенный булыжником, принял его тело без всякого почтения. Мокрое белье, все еще обмотанное вокруг ног, медленно пропитывалось кровью, растекающейся по камням темной лужицей. Тишина, наступившая после падения, была оглушительной. Только ветер шелестел в листьях роз, растущих вдоль стены, да где-то вдалеке лаяла собака. Стражники, стоявшие на балконе, переглянулись, не зная, что делать. Герцогиня, опустив арбалет, смотрела вниз, на распростертое тело. Ее лицо, еще минуту назад искаженное яростью, теперь было бледным и растерянным. Она не хотела этого. Она хотела припугнуть, пристрелить, может быть, даже убить, но не так. Не так глупо и нелепо.

Элизия, выглядывая из-за ее плеча, закрыла рот рукой, сдерживая тошноту. Она видела смерть и раньше, но эта... эта была какой-то неправильной. Слишком быстрой, слишком нелепой. Она перевела взгляд на герцогиню, и в ее глазах читался вопрос: «Что мы теперь будем делать?» Но герцогиня не смотрела на нее. Она смотрела на Дэкона, и в ее душе боролись ярость, облегчение и страх. Ярость за измену, облегчение от того, что он больше не сможет обмануть ее, и страх перед тем, что будет дальше. Она убила человека. Пусть нелепо, пусть случайно, но убила. И теперь эта смерть ляжет на ее плечи тяжелым грузом.

Дэкон лежал на камнях, и его тело начинало коченеть. Мокрое белье, все еще висящее на веревке, слабо покачивалось на ветру, словно прощаясь со своим незадачливым наездником. В утреннем свете, который только-только начал пробиваться сквозь серые облака, было видно, что одна из простыней порвалась. Та самая, на которой он поскользнулся. Длинная полоса ткани, оторванная от основной массы, свисала с перил, касаясь земли рядом с его головой, как белый флаг капитуляции перед лицом неизбежного. Слуги, проснувшиеся от шума, начали выползать из своих каморок. Они сбивались в кучки, шептались, крестились, глядя на тело. Никто не решался подойти первым. Смерть всегда пугала их, а смерть такого человека, как Дэкон, который еще вчера вечером пировал в общем зале, смеялся, шутил, раздавал золотые монеты, была особенно пугающей. Она напоминала о том, что жизнь хрупка и что даже самые удачливые и ловкие могут пасть жертвой случайности.

Герцогиня наконец отвела взгляд от тела и посмотрела на арбалет в своих руках. Оружие вдруг показалось ей тяжелым и чужим. Она разжала пальцы, и арбалет с грохотом упал на пол балкона. Этот звук вывел ее из оцепенения. Она резко развернулась и, не говоря ни слова, скрылась в глубине спальни. Стражники, пожав плечами, последовали за ней, оставив Элизию одну на пороге балкона. Она еще долго стояла, глядя вниз, на то место, где закончил свой жизненный путь человек, который час назад был в ее постели. Ветер трепал ее рыжие волосы, и в его шепоте ей слышалось имя Дэкона. Но это было лишь игрой воображения.

Внизу, во дворе, началась суета. Кто-то побежал за лекарем, хотя всем было ясно, что помощь уже не нужна. Кто-то отправился за городским стражником, чтобы засвидетельствовать смерть. Двое дюжих лакеев, наконец, решились подойти к телу. Они осторожно, стараясь не смотреть на раздробленную голову, приподняли Дэкона и оттащили его к стене, подальше от посторонних глаз. Мокрое белье, все еще опутывавшее его ноги, они сняли и бросили в лужу. Теперь оно было никому не нужно. Так закончилась жизнь Дэкона, человека, который всю свою жизнь избегал ловушек, расставленных другими, и сам расставлял их с изяществом и мастерством паука. Он плел интриги, заводил романы, обманывал мужей и любовников, всегда выходил сухим из воды, и вот теперь вода, в буквальном смысле, погубила его. Мокрая простыня, поскользнувшаяся под ногой, стала той самой соломинкой, которая переломила хребет верблюду. Точнее, тем самым камешком, который вызвал лавину, погребавшую под собой незадачливого ловеласа.

Смерть Дэкона не была героической. Она не была трагической. Она была просто глупой. И в этой глупости была вся суть его жизни. Жизни, прожитой ради удовольствия, ради игры, ради мимолетных побед. Он не оставил после себя ни наследников, ни великих деяний, ни написанных мемуаров. Только несколько разбитых сердец, несколько обманутых мужей и легенду о том, как блестящий кавалер, любимец женщин, погиб из-за того, что поскользнулся на мокром белье. Легенду, которая будет рассказана на кухнях, в тавернах, в будуарах знатных дам. Легенду, которая будет смешить людей и одновременно служить им предупреждением. Предупреждением о том, что рок может настигнуть человека в самый неожиданный момент, и что никто, даже самый ловкий и хитрый, не застрахован от случайности.

Солнце медленно поднималось над горизонтом, заливая внутренний двор герцогского замка холодным, безжалостным светом. Лучи осветили лужу крови, растекшуюся по булыжникам, и мокрое белье, брошенное рядом. Они осветили и тело Дэкона, лежащее у стены, накрытое грязной попоной, которую кто-то из сердобольных слуг принес из конюшни. Над замком висел запах жасмина и пороха, смешанный с запахом смерти. Герцогиня, запершись в своей спальне, сидела перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Ее руки дрожали. Она не плакала. Она просто смотрела и не узнавала женщину в зеркале. Женщину, которая только что убила человека. Пусть нелепо, пусть случайно, но убила. И теперь эта смерть ляжет на ее плечи тяжелым грузом. Она понимала, что это только начало. Начнется расследование, поползут слухи, приедет герцог. И ей придется врать, изворачиваться, объяснять. Но это будет потом. А сейчас она просто сидела и смотрела на свое отражение, и в ее глазах медленно гас огонь.

А Дэкон, вернее, то, что от него осталось, лежал во дворе, и ветер шевелил край попоны, открывая на мгновение его бледное, умиротворенное лицо. На нем застыло выражение удивления. Или, может быть, насмешки. Судьба сыграла с ним злую шутку. Но он, даже умирая, успел оценить ее иронию. «Какая глупая смерть...» — подумал он. И в этой мысли не было страха, не было сожаления. Только констатация факта. Факта, который теперь был высечен на его надгробии, пусть и невидимом, в памяти тех, кто его знал. Дэкон всегда любил красивые уходы. Он мечтал умереть на дуэли, или в объятиях прекрасной дамы, или, на худой конец, от старости, окруженный многочисленными отпрысками. Но судьба распорядилась иначе. Она подарила ему самый нелепый, самый смешной и самый неожиданный финал, который только можно было вообразить. И в этом финале была вся его жизнь. Жизнь, полная интриг, страстей, взлетов и падений. Жизнь, которая закончилась в тот момент, когда его нога коснулась мокрой простыни.

Так завершился последний рывок Дэкона. Рывок из объятий любовницы в объятия смерти. Рывок, который он совершил с присущей ему страстью и безрассудством. И хотя этот рывок был неудачным, он все равно оставался рывком. Движением. Жизнью. До самого конца. Ветер стих. Солнце поднялось выше. Начался новый день. День, в котором не было Дэкона. День, в котором его история стала легендой. Легендой о том, как мастер интриг проиграл свою последнюю партию. Проиграл мокрому белью. И в этом поражении было что-то настолько абсурдное и в то же время закономерное, что оно заставляло задуматься о природе удачи и судьбы. О том, что даже самые хитрые и ловкие не застрахованы от случайности. И о том, что смерть всегда приходит неожиданно. Даже если ты ждешь ее всю жизнь.

Тело Дэкона пролежало во дворе до полудня. Потом приехал городской стражник, пожилой, уставший человек с вечно недовольным лицом. Он осмотрел место происшествия, поцокал языком, записал что-то в свою книжицу и велел убрать тело. Слуги, дождавшись этого распоряжения, подхватили носилки и унесли Дэкона в сарай, где обычно хранили инвентарь. Там его и оставили, накрытого той же попоной, до выяснения всех обстоятельств. Герцогиня, узнав, что стражник уехал, немного успокоилась. Она даже вышла из спальни и спустилась вниз, чтобы отдать распоряжения насчет похорон. Она говорила спокойно, деловито, словно речь шла о захоронении старого слуги, а не о человеке, который был ее любовником. Никто не посмел напомнить ей об этом. Никто не посмел спросить, что она чувствует. Все делали вид, что ничего особенного не произошло. Просто несчастный случай. Просто глупая смерть.

А вечером, когда стемнело, в сарай, где лежало тело Дэкона, пробралась Элизия. Она принесла с собой свечу и небольшой букетик роз, сорванных с той самой клумбы, на которую он должен был упасть, но не упал. Она поставила свечу в изголовье, положила розы на грудь покойного и долго стояла молча, глядя на его бледное лицо. В свете свечи оно казалось спокойным и даже красивым. Смерть стерла с него все следы интриг, страстей и пороков, оставив только чистый, почти детский образ. — Прощай, Дэкон, — прошептала Элизия. — Ты был мерзавцем, но с тобой было весело. Надеюсь, там, куда ты попал, тоже найдется парочка мокрых простыней. Она усмехнулась сквозь слезы, которые вдруг навернулись на глаза, и вышла из сарая, оставив свечу догорать. Огонек дрожал на сквозняке, бросая причудливые тени на стены. Одна из теней скользнула по лицу Дэкона, и на мгновение показалось, что он улыбнулся. Но это было лишь игрой света и воображения. Дэкон больше никогда не улыбнется. Он ушел навсегда, оставив после себя только воспоминания и легенду. Легенду о последнем рывке.

Глава 2. Капризная богиня

Первое, что Дэкон осознал, — это тишина. Не просто отсутствие звука, не пауза между ударами сердца, не мгновение перед рассветом, когда мир замирает в ожидании первого луча. Нет. Это была абсолютная, всеобъемлющая, звенящая тишина, которая не окружала его, а проникала внутрь, заполняла каждую мысль, каждую клетку, каждое воспоминание. Она давила на уши сильнее любого грома, сильнее рева шторма, сильнее предсмертного хрипа. В этой тишине не было места ни страху, ни боли, ни сожалению. Было только осознание: он всё ещё существует. Вопреки всему. Вопреки законам, которые сам считал незыблемыми. Вопреки смерти, которая должна была стать концом.

Второе, что он осознал, — это свет. Белый, ровный, без источника, без теней, без границ. Он не лился откуда-то сверху и не поднимался снизу. Он просто был. Везде. Сверху, снизу, с боков, внутри. Свет, который не слепил, но и не позволял закрыться. Свет, который видел его насквозь. Дэкон попытался вспомнить, что произошло. Сначала пришла темнота. Потом — запах. Запах мокрого белья, сырости, ночного дождя и чужого дома. Потом — перила. Холодные, скользкие, покрытые каплями воды. Потом — полёт. Короткий, нелепый, почти комичный. И хруст костей. Боль, короткая и острая, как удар кинжала под ребро. А потом — ничего. Абсолютное, бесконечное ничто, в котором не было ни снов, ни видений, ни голосов. Только пустота. И вот теперь эта пустота сменилась белым залом, и Дэкон понял, что, вопреки всем законам логики и здравого смысла, он всё ещё существует. Существует и, что удивительно, не чувствует боли. Ни сломанных рёбер, ни раздробленного черепа, ни разорванных внутренностей. Только странная легкость, словно тело стало невесомым, словно он превратился в облако, плывущее в бесконечном молочном океане. Словно он больше не был телом. Словно он был мыслью, воспоминанием, тенью самого себя.

Он сел. Точнее, попытался сесть, но понял, что сидеть не на чем. Не было ни пола, ни стульев, ни земли. Он просто висел в этом белом пространстве, и его тело, лишённое привычной опоры, тем не менее подчинялось ему. Он мог двигать руками, ногами, головой. Мог моргать, дышать, слышать биение собственного сердца. Но всё это было каким-то ненастоящим, словно он играл роль самого себя в плохо поставленном спектакле. Словно кто-то невидимый дергал за ниточки, заставляя его изображать жизнь. Дэкон посмотрел на свои руки. Они были такими же, как при жизни: длинные пальцы, на правой — тонкий шрам от старой дуэли, на левой — перстень с печаткой, который он никогда не снимал. Перстень. Подарок одной вдовы, которая считала, что он женится на ней. Он не женился. Он вообще никогда ни на ком не женился. Он просто взял перстень, поцеловал её руку и исчез в ночи, как делал всегда. И вот теперь этот перстень был на его пальце. Значит, это не сон? Или сны умерших всегда такие подробные?

Он осмотрелся. Белый зал, если это можно было назвать залом, не имел ни стен, ни потолка, ни углов. Пространство уходило во все стороны, бесконечное и однородное, как снежное поле в зимнюю ночь. И в этом пространстве, прямо перед ним, стояла женщина.

Она была прекрасна. Но не той красотой, которая знакома смертным — не красотой плоти и крови, не красотой округлостей и изгибов, не красотой, которая увядает с годами. Это была красота иного порядка, красота, которая не подчиняется законам природы, которая не стареет, не тускнеет, не знает ни морщин, ни усталости. Её лицо напоминало мрамор — безупречно гладкое, идеально симметричное, словно выточенное рукой величайшего из скульпторов, который знал, что создаёт не просто изображение, а саму идею красоты. Глаза её были цвета расплавленного золота, и в них пульсировал свет, живой, тёплый, проникающий в самую душу. В этих глазах можно было утонуть, как в море, и в то же время они обжигали, как прикосновение к раскалённому металлу. Волосы, длинные, волнистые, цвета лунного серебра, струились по её плечам и спине, спадая до самых пят. Они не касались пола, которого не было, а просто висели в воздухе, как и всё вокруг, подчиняясь каким-то иным, неведомым Дэкону законам. Каждая прядь двигалась сама по себе, словно жила собственной жизнью, словно в ней отражались далёкие звёзды и чужие миры. Одеяние её было соткано из тумана и звёздного света, и оно переливалось, меняя оттенки от нежно-голубого до глубокого фиолетового, словно северное сияние, пойманное в ловушку ткани. Иногда в этом одеянии мелькали образы: то лицо ребёнка, то морщинистые руки старухи, то корона, то меч, то цветок, который распускался и тут же увядал. Это была не одежда. Это была сама история. Сама судьба. Само время.

Но поразило Дэкона не её лицо, не её волосы, не её одеяние. Поразило его выражение этих золотых глаз. Он ожидал увидеть там гнев. Или презрение. Или, на худой конец, холодное безразличие. Он, Дэкон, обманщик, ловелас, мастер интриг, прожил жизнь, которую вряд ли можно было назвать праведной. Он обманывал, соблазнял, предавал. Он разрушал семьи, разбивал сердца, попирал все мыслимые и немыслимые моральные законы. Если существовал ад, то он был предназначен именно для таких, как Дэкон. Если существовал суд, то он должен был быть суровым и беспощадным. Если существовала кара, то она должна была быть вечной. Но в глазах этой женщины, стоящей перед ним в бесконечном белом пространстве, не было ни гнева, ни презрения, ни безразличия. В них было нечто совсем иное. Нечто, что заставило сердце Дэкона, которое, казалось, должно было остановиться навсегда, снова забиться быстрее. Нечто, от чего по его спине пробежал холодок, хотя он не чувствовал ни холода, ни тепла. Нечто, что было страшнее любой кары.

В этих золотых глазах была влюблённость.

Дэкон моргнул. Потом ещё раз. Он решил, что ему мерещится. Что смерть повредила его рассудок, что он бредит, что это всего лишь предсмертная галлюцинация, последняя вспышка угасающего сознания. Может быть, он всё ещё лежит там, на мокрой брусчатке, под дождём, и умирает, а его мозг, цепляясь за жизнь, рисует ему напоследок прекрасную женщину. Может быть, это ангел? Или демон? Может быть, это сама смерть, которая пришла за ним и почему-то улыбается? Но женщина не исчезла. Она продолжала стоять перед ним, и её губы, полные, алые, как кровь на снегу, медленно растянулись в улыбке. Улыбка была нежной, тёплой, почти застенчивой. Так улыбаются девушки, которые впервые влюбились. Так улыбаются женщины, которые встретили того, о ком мечтали всю жизнь. Так улыбаются матери, глядя на своего ребёнка. Но эта женщина не была ни девушкой, ни простой смертной. Дэкон чувствовал это каждой клеткой своего существа. Он чувствовал исходящую от неё силу — древнюю, безграничную, пугающую. Он чувствовал, как пространство вокруг неё прогибается, как само мироздание задерживает дыхание. И эта сила, эта бездонная мощь, смотрела на него с обожанием.

— Дэкон, — произнесла она. Её голос был музыкой. Не той музыкой, которую играют на лютне или на арфе, не той, которую поют в тавернах или храмах. Это была музыка, которая звучит в глубинах мироздания, в движении звёзд, в биении сердца вселенной. В этом голосе слышались рождение и смерть, смех и плач, шёпот влюблённых и крик отчаяния. Он проникал в каждую клетку, в каждую мысль, в каждое воспоминание. — Наконец-то.

Дэкон попытался заговорить, но язык не слушался. Он попытался отступить, но ноги не двигались. Он просто стоял, беспомощный, как кролик перед удавом, и смотрел на эту женщину, которая пугала его больше, чем все разъярённые мужья, вместе взятые. А она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. И ещё. Она приближалась, и пространство вокруг неё словно сжималось, уплотнялось, наполнялось теплом и светом. Когда она остановилась, расстояние между ними было не больше локтя. Дэкон чувствовал запах, исходящий от неё — запах цветов, которых не существует на земле, запах дождя, который никогда не проливался, запах времени, которое не имеет ни начала, ни конца. Это был запах вечности. И в этой вечности он, Дэкон, обманщик и грешник, вдруг почувствовал себя маленьким и ничтожным.

— Ты не знаешь меня, — сказала она. — Но я знаю тебя. Я знаю тебя лучше, чем ты сам себя знаешь. Я видела каждое твоё движение, слышала каждое твоё слово, чувствовала каждую твою мысль. Я наблюдала за тобой с самого твоего рождения. Я видела, как ты делал первые шаги, как ты упал и не заплакал, как ты впервые улыбнулся женщине, как ты впервые обманул мужчину. Я видела все твои победы и все твои поражения. Я видела, как ты рос, как ты менялся, как ты становился тем, кем стал. Я видела твою жизнь, Дэкон. Всю твою жизнь, от начала до конца. Каждую твою ложь. Каждый твой поцелуй. Каждое твоё предательство. Каждую твою ночь, проведённую в чужой постели. Каждое твоё утро, когда ты уходил, не оглядываясь. Я видела, как ты смеялся. Я видела, как ты плакал. Я видела, как ты стоял на краю пропасти и думал, не шагнуть ли вниз. Я видела всё.

Она замолчала, и в этой тишине Дэкон услышал, как его собственное сердце бьётся где-то в горле. Он хотел спросить, кто она такая, но слова застряли в горле. Он хотел убежать, но бежать было некуда. Он хотел исчезнуть, но он и так был никем. А женщина продолжала смотреть на него, и её глаза светились всё ярче, всё теплее, всё влюблённее.

— Я — Судьба, — произнесла она наконец. — Я та, кто плетёт нити жизни, кто решает, кому жить, а кому умереть, кто направляет корабли по волнам времени. Я — та, перед кем склоняются короли и императоры, та, чьё имя произносят шёпотом, та, кого боятся и почитают. Я — Судьба. И я влюблена в тебя.

Дэкон решил, что ослышался. Судьба. Богиня Судьбы. Та самая, которая решает, кто будет жить, а кто умрёт. Та самая, которая направляет корабли по волнам времени. Та самая, перед которой склоняются короли и императоры. И она говорит, что влюблена в него. В него, Дэкона, обедневшего рыцаря, ловеласа, обманщика, человека, который только что погиб самой нелепой смертью из всех возможных. Это было абсурдно. Это было невозможно. Это было безумно. И тем не менее, это было правдой. Он видел это в её глазах, слышал это в её голосе, чувствовал это в каждом её взгляде, в каждом её движении. Она смотрела на него так, как смотрят на чудо. Так, как смотрят на самое дорогое, что есть в мире. Так, как не смотрела на него ни одна женщина. Ни одна.

— Ты, наверное, думаешь, что я сошла с ума, — сказала она, и её улыбка стала шире. — Богиня Судьбы влюбилась в смертного. В мужчину, который всю свою жизнь играл с судьбами других людей, но сам никогда не задумывался о своей. В мужчину, который смеялся над богами, над моралью, над самой смертью. В мужчину, который только что погиб, потому что поскользнулся на мокрой простыне. Да, я знаю, как ты умер. Я видела это. Ты убегал из спальни жены купца, потому что услышал шаги мужа. Ты схватился за простыни, которые сушились на балконе, но они были мокрыми после дождя. Ты поскользнулся. Ты упал. Ты ударился головой о камень. И знаешь, что я почувствовала? Я почувствовала не жалость. Не презрение. Я почувствовала восхищение. Потому что даже умирая, даже понимая, что это конец, ты успел подумать: «Какая глупая смерть...» Ты не молил о пощаде. Ты не проклинал меня. Ты не звал на помощь. Ты просто констатировал факт. И в этом был весь ты. Весь Дэкон. Человек, который никогда не терял себя, даже перед лицом смерти.

Она подняла руку и коснулась его щеки. Её пальцы были тёплыми и нежными, как лепестки роз, и в то же время они обжигали, как раскалённый металл. Дэкон вздрогнул, но не от боли. От чего-то другого. От чего-то, что он не мог назвать. От чего-то, что было сильнее страха. Сильнее стыда. Сильнее всего, что он когда-либо чувствовал.

— Я наблюдала за тобой много лет, — продолжала она. — Сначала просто из любопытства. Ты был таким... живым. Таким настоящим. Ты не притворялся, как другие. Ты не пытался быть кем-то другим. Ты был собой, во всей своей красе и во всём своём уродстве. Ты обманывал, но делал это так талантливо, так артистично, что я не могла не восхищаться. Ты соблазнял, но делал это с таким мастерством, что даже я, видевшая миллиарды человеческих жизней, замирала от восторга. Ты играл, Дэкон. Ты играл с жизнью, со смертью, с любовью. И в этой игре ты был гением. Ты был единственным, кто не боялся правил. Ты был единственным, кто смеялся, когда должен был плакать. Ты был единственным, кто шёл вперёд, когда все отступали. Ты был хаосом. И я полюбила этот хаос.

Дэкон наконец обрёл голос.

— Но... — прохрипел он. — Но я... я же... я не... я не заслуживаю... Я обманывал людей. Я разрушал семьи. Я... я причинял боль. Я смеялся над теми, кто любил меня. Я бросал тех, кто доверял мне. Я... я не хороший человек. Я не герой. Я даже не злодей. Я просто... я просто пустота. Я просто играл, потому что не знал, как жить иначе. Я не заслуживаю ничего, кроме забвения.

— Ты жил, — перебила она его. — Ты жил так, как хотел. Ты не приносил извинений, не просил прощения, не пытался оправдаться. Ты просто был собой. И это... это прекрасно. Большинство людей проживают свои жизни, даже не пытаясь ничего почувствовать. Они боятся, они прячутся, они играют по правилам, которые сами же и придумали. Они умирают, так и не узнав, что значит жить. А ты... ты не боялся ничего. Ты шёл по жизни, как по тонкому льду, и наслаждался каждым мгновением. Ты смеялся в лицо опасности. Ты целовал смерть в губы. Ты жил по-настоящему. И за это я полюбила тебя.

Она обошла его кругом, и её туманное одеяние коснулось его руки, оставив после себя ощущение прохлады и чего-то неуловимого, похожего на прикосновение крыла бабочки.

— Я могла бы наказать тебя, — сказала она. — Я могла бы отправить тебя в ад, в чистилище, в небытие. Я могла бы стереть твою память, развеять твою душу по ветру, превратить тебя в ничто. Это было бы справедливо. Это было бы правильно. Но я не хочу справедливости. Я не хочу правильности. Я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты жил. Я хочу, чтобы ты продолжал играть. Я хочу, чтобы ты продолжал соблазнять, обманывать, любить. Я хочу, чтобы ты делал то, что делал всегда, но в новом мире. В мире, где твои таланты засияют в полную силу. В мире, где ты сможешь стать тем, кем всегда мечтал быть. В мире меча и магии.

Дэкон замер. Слова богини эхом отдавались в его голове, но их смысл ускользал от него, как вода сквозь пальцы. Мир меча и магии. Новый мир. Новая жизнь. Он умер. Он точно умер. Он помнил удар, помнил боль, помнил темноту. Но сейчас ему говорили, что это не конец. Что это только начало. Что он получит второй шанс. Шанс, которого не заслуживал. Шанс, который ему дарила влюблённая богиня. Шанс, который пахнул цветами, которых не существует, и временем, у которого нет конца.

— Почему? — спросил он. — Почему ты делаешь это для меня? Я никто. Я ничто. Я просто... я просто человек, который любил играть. Я не герой. Я не святой. Я не достоин.

— Потому что ты — единственный, кто заставил меня смеяться, — ответила она. — За миллиарды лет я видела всё. Я видела героев, которые жертвовали собой ради других. Я видела злодеев, которые разрушали миры. Я видела святых и грешников, королей и рабов, гениев и безумцев. И все они были предсказуемы. Все они играли по правилам, которые я сама для них написала. Все, кроме тебя. Ты был непредсказуем. Ты был хаосом в мире порядка. Ты был ошибкой в идеально отлаженном механизме. И я... я полюбила эту ошибку. Я полюбила тебя, Дэкон. И я не хочу, чтобы ты исчез.

Она щёлкнула пальцами, и перед Дэконом появилось нечто. Два сгустка света, один — золотой, другой — серебряный. Они парили в воздухе, пульсируя, как живые сердца, и от них исходило тепло, которое Дэкон чувствовал даже на расстоянии. Золотой сгусток был похож на маленькое солнце, тёплое и ласковое. Серебряный — на каплю лунного света, холодную и неуловимую.

— Это мои дары тебе, — сказала богиня. — Первый — Магия Очарования. Ты всегда умел очаровывать, всегда умел заставить людей полюбить тебя, всегда умел говорить то, что они хотели услышать. Но теперь это станет не просто талантом, а настоящей магией. Ты сможешь внушать симпатию и любовь одним взглядом, одним словом, одним прикосновением. Ты сможешь заставить любого человека — мужчину или женщину, короля или нищего — почувствовать к тебе то, что захочешь ты. Это не будет рабством, не будет подчинением. Это будет настоящим чувством, которое ты сможешь вызвать по своему желанию. Ты будешь любим. Ты будешь обожаем. Ты будешь желанен. Всегда. Везде. Кем угодно.

Золотой сгусток света медленно поплыл к Дэкону и растворился в его груди. Он почувствовал тепло, разливающееся по всему телу, тепло, которое не обжигало, а ласкало, которое проникало в каждую клетку, в каждую мысль, в каждое воспоминание. Он почувствовал, как что-то меняется внутри него, как что-то новое, незнакомое, но в то же время удивительно знакомое, просыпается в его душе. Магия Очарования. Магия, которая была продолжением его самого, его сути, его судьбы. Он вспомнил все свои победы. Все взгляды, которые он бросал. Все слова, которые он шептал. Все прикосновения, которые он дарил. Теперь это было не искусство. Теперь это была сила. Настоящая сила. И от этой силы у него захватило дух.

— Второй дар, — продолжала богиня, — Магия Скрытности. Ты всегда умел исчезать, всегда умел быть незаметным, когда это было нужно. Ты умел прятаться от мужей, от кредиторов, от врагов. Но теперь ты сможешь стать невидимым по-настоящему. Ты сможешь отводить глаза, проходить сквозь стены внимания, растворяться в тенях. Никто не сможет тебя увидеть, если ты этого не захочешь. Никто не сможет тебя найти, если ты этого не позволишь. Ты сможешь быть везде и нигде. Ты сможешь быть всеми и никем. Ты станешь тенью, которую невозможно поймать. Ты станешь призраком, которого невозможно изгнать.

Серебряный сгусток света последовал за золотым. Он растворился в теле Дэкона, и на этот раз он почувствовал прохладу, лёгкую, как дуновение ветра, и в то же время глубокую, как океан. Он почувствовал, как его тело становится легче, как его присутствие в этом белом зале становится менее заметным, менее осязаемым. Магия Скрытности. Магия, которая позволяла ему исчезать, быть незаметным, быть свободным. Он вспомнил все ночи, когда он уходил в темноту. Все двери, которые он закрывал за собой. Все лица, которые он оставлял позади. Теперь это было не бегство. Теперь это была власть. Власть исчезать. Власть быть неуловимым. Власть быть свободным.

— Эти два дара, — сказала богиня, — сделают тебя непобедимым. Ты сможешь очаровывать врагов и исчезать от них. Ты сможешь заводить друзей и избегать опасностей. Ты сможешь любить и быть любимым. Ты сможешь жить так, как всегда мечтал. Свободно. Ярко. Страстно. Но помни, Дэкон. Магия — это не игрушка. Это сила, которая требует ответственности. Ты можешь использовать её во благо, а можешь — во зло. Ты можешь стать героем, а можешь — злодеем. Выбор за тобой. Я не буду тебя направлять. Я не буду тебя судить. Я просто буду наблюдать. Как всегда. И, возможно, иногда... иногда я буду вмешиваться. Совсем чуть-чуть. Чтобы помочь тебе. Чтобы защитить тебя. Чтобы... чтобы быть рядом.

Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько нежности, столько тепла, столько любви, что Дэкон почувствовал, как что-то дрогнуло в его груди. Что-то, что он давно считал мёртвым. Что-то, что он называл сердцем. Он никогда не верил в любовь. Он считал её выдумкой слабых, оружием глупцов, ловушкой для тех, кто не умеет жить. Но сейчас, стоя перед этой древней богиней, он вдруг понял, что всю свою жизнь он искал именно это. Он искал того, кто увидит его настоящего. Того, кто полюбит его не за маску, не за слова, не за игру, а за то, что он есть. И он нашёл её. Только слишком поздно. Или слишком рано. Или, может быть, вовремя.

— А теперь иди, — сказала она. — Иди в новый мир. В мир, где тебя ждут приключения, опасности, любовь. В мир, где ты сможешь стать тем, кем всегда хотел быть. В мир меча и магии. И помни, Дэкон. Где бы ты ни был, что бы ты ни делал, я всегда буду смотреть за тобой. Я всегда буду рядом. Я всегда буду любить тебя. Потому что ты — мой. Мой Дэкон. Мой герой. Мой грешник. Мой... всё.

Она взмахнула рукой, и белый зал начал растворяться, таять, исчезать, как туман под лучами солнца. Дэкон почувствовал, как его тело становится тяжёлым, как его сознание затуманивается, как что-то тянет его вниз, в темноту, в неизвестность. Он хотел что-то сказать, хотел что-то спросить, но слова застряли в горле. Последнее, что он увидел, — это золотые глаза богини, смотрящие на него с любовью. Последнее, что он услышал, — это её голос, тихий и нежный, как колыбельная.

— Добро пожаловать в новую жизнь, Дэкон. Живи. Люби. Играй. И помни: ты — мой.

Темнота поглотила его. А потом... потом он снова открыл глаза. Но это был уже не белый зал. Это был другой мир. Мир, полный красок, звуков, запахов. Мир, полный жизни. Мир меча и магии. Мир, в котором ему предстояло начать всё заново. Мир, в котором его ждали новые игры, новые победы, новые поражения. Мир, в котором он, Дэкон, мастер интриг и покоритель сердец, снова мог жить. Жить по-настоящему. Жить так, как умел только он. Свободно. Ярко. Страстно. И, возможно, на этот раз... на этот раз он найдёт то, что искал всю свою жизнь. То, чего ему всегда не хватало. То, что он потерял, даже не заметив. Себя. Своё сердце. Свою душу. И, возможно, свою любовь.

Глава 3. Новое тело, старые привычки

Пробуждение было болезненным. Не таким, как в белом зале, где он парил в невесомости, лишённый тела, боли и времени, а совсем иным — тяжёлым, липким, наполненным ощущениями, которых он не испытывал уже целую вечность. Дэкон чувствовал каждую клетку своего нового тела, и это тело болело. Болело так, словно его владельца совсем недавно избили — долго, старательно, с удовольствием. Ныли рёбра, саднила разбитая губа, левый глаз заплыл, и сквозь опухшее веко мир виделся лишь узкой полоской мутного света. Голова гудела, как колокол после удара, а во рту был привкус крови и чего-то кислого, похожего на дешёвое вино. Дэкон попытался пошевелиться и застонал. Тело слушалось плохо. Руки и ноги были тяжёлыми, как чужие, и двигались с трудом, словно он управлял марионеткой, у которой запутались верёвки.

Он лежал на чём-то жёстком. Не на шёлковых простынях, к которым привык, не на пуховой перине, не на мягком мху любовного ложа, а на грубой соломенной подстилке, брошенной прямо на каменный пол. Пахло сыростью, мышами и плесенью. Где-то капала вода — мерно, ритмично, как метроном, отмеряющий время. Дэкон открыл здоровый глаз и попытался осмотреться. Комната, в которой он оказался, меньше всего походила на покои герцогского замка. Это была каморка. Крошечная, тёмная, с низким потолком, покрытым паутиной, и единственным узким окном, забранным ржавой решёткой. Сквозь грязное стекло пробивался тусклый свет — то ли утренний, то ли вечерний, Дэкон не мог понять. В углу стояла перевёрнутая бадья, служившая, по-видимому, и столом, и стулом. На ней лежала краюха чёрствого хлеба и глиняная кружка с водой. Больше в комнате не было ничего. Ни сундуков, ни одежды, ни оружия. Только солома, камень и запах нищеты.

Дэкон попытался сесть. Это удалось ему не сразу. Тело протестовало, мышцы ныли, рёбра отзывались острой болью при каждом движении. Но он всё же сел, прислонившись спиной к холодной стене, и только тогда заметил свои руки. Это были не его руки. Его руки — ухоженные, с длинными пальцами, привыкшие к перстням и женским талиям, — остались там, в прошлой жизни. Эти же руки были молодыми, но грубыми. На костяшках заживали ссадины, ногти были обломаны, а на левом запястье красовался свежий синяк. Дэкон поднёс руки к лицу, повертел ими, сгибая и разгибая пальцы. Не его руки. Совсем не его. Он ощупал лицо. Нос, скулы, подбородок — всё было другим. Моложе, мягче, без морщин, которые он с гордостью называл следами своего опыта. Волосы, упавшие на лоб, были светлыми, почти льняными, и длинными, давно не стриженными. Он провёл языком по зубам. Все на месте. Хорошо. По крайней мере, новая жизнь начиналась не с выбитых зубов.

Дэкон закрыл глаз и попытался собраться с мыслями. Богиня. Белый зал. Дары. Она сказала, что отправит его в мир меча и магии. В новое тело. В новую жизнь. Он умер, поскользнувшись на мокрой простыне, а теперь очнулся здесь, в этой каморке, в теле какого-то оборванца. Он усмехнулся. Усмешка вышла кривой — разбитая губа мешала. Что ж, могло быть и хуже. Мог очнуться в теле старика, калеки или, упаси богиня, женщины. А так — молодое тело, руки-ноги на месте, голова, судя по всему, тоже работает. Уже неплохо. Он осторожно потрогал рёбра. Больно, но не смертельно. Переломов, кажется, не было. Просто ушибы. Кто-то хорошо его отделал. Интересно, кто. И за что.

Впрочем, какая разница? Прошлое этого тела его не интересовало. Важно было будущее. А будущее начиналось здесь и сейчас — с боли, грязи и чужого тела.

Он вспомнил белый зал. Не полностью — урывками, словно сон, который тает при пробуждении. Богиня была прекрасна. Ослепительна. Она смотрела на него так, как женщины смотрят на мужчину, которого хотят удержать, но не могут. Она сказала, что он был хорош. Слишком хорош для смертного. И теперь он здесь. В мире, где правят меч и магия. С двумя дарами. Магия Очарования. Магия Скрытности. Она сказала, что правила здесь диктует он. Что ж, посмотрим. Дэкон всегда любил играть. Особенно когда ставки высоки.

Он огляделся внимательнее. Каморка была настолько маленькой, что в ней почти нельзя было развернуться. Он попытался вспомнить хоть что-нибудь о человеке, в чьём теле оказался. Ничего. Пустота. Ни имени, ни воспоминаний, ни чувств. Только смутное ощущение, что этот парень был никем. Молодым, нищим, никому не нужным. Бастардом, как сказала богиня. Незаконнорождённым сыном местного барона. Отвергнутым, забытым, выброшенным на обочину жизни. Дэкон знал, что это такое. Он сам был никем. Сын обедневшего рыцаря, без наследства, без связей, без будущего. Но он выжил. Он поднялся. Он стал тем, кем стал. И теперь он сделает это снова. Только на этот раз у него есть преимущество. Два преимущества. Магия Очарования и Магия Скрытности. Он усмехнулся снова, на этот раз более уверенно.

Он встал. Медленно, опираясь на стену, превозмогая боль в рёбрах. Ноги держали, хотя и подрагивали. Он сделал несколько шагов по каморке. Тело слушалось, хотя и неохотно. Мышцы были слабыми, непривычными к нагрузкам. Дэкон поморщился. Этот парень, чьё тело он получил, явно не отличался физической силой. Тощий, как щепка, руки как плети, плечи узкие. Не воин. Не работник. Может быть, слуга? Или просто бездельник, который целыми днями валялся на соломе и пил дешёвое вино? Дэкон не знал. И, честно говоря, не очень хотел знать. Прошлое этого тела его не интересовало. Важно было будущее. А будущее начиналось здесь и сейчас.

Он подошёл к окну. Решётка была ржавой, но крепкой. За ней виднелся двор — небольшой, вымощенный булыжником, с колодцем посередине и несколькими хозяйственными постройками. За двором тянулась стена — высокая, каменная, увитая плющом. За стеной виднелись крыши — черепичные, красные, с высокими трубами. Город или большое село. Дэкон не мог понять. Но воздух, который просачивался сквозь щели в окне, был свежим, чистым, пахнущим травой и дымом. Мир, в который он попал, казался спокойным. Сонным. Но Дэкон знал: спокойствие — это иллюзия. В любом мире, в любую эпоху, всегда найдётся тот, кто захочет отнять у тебя то, что ты имеешь. И всегда найдётся тот, кто захочет подняться выше, растоптав других. Дэкон был из таких. Он всегда хотел большего. И теперь, получив второй шанс, он не собирался его упускать.

Он отвернулся от окна и снова осмотрел каморку. Одежда. Ему нужна была одежда. Нельзя же ходить в лохмотьях, которые были на нём. А лохмотья, судя по всему, были. Дэкон посмотрел на себя. Рубаха, серая, застиранная, с заплатками на локтях. Штаны, короткие, грубые, с пятнами грязи. Ботинки — вернее, то, что от них осталось, — стоптанные, с дырами, из которых выглядывали грязные пальцы. Дэкон поморщился. Нет. Так дело не пойдёт. Он должен выглядеть прилично. Женщины не любят оборванцев. А мужчины не уважают тех, кто выглядит как нищий. Но где взять одежду? В каморке не было ничего. Только солома, хлеб и кружка с водой. Дэкон выглянул в окно снова. Во дворе было пусто. Только куры копошились в пыли, да где-то вдалеке лаяла собака. Он прислушался. Голоса. Женские. Доносились из-за стены, из главного здания. Служанки. Они что-то говорили, смеялись. Дэкон улыбнулся. Ну, конечно. Служанки. Всегда найдутся слуги, которые знают, где что лежит. И всегда найдутся те, кто готов помочь молодому симпатичному парню. Особенно если этот парень умеет говорить правильные слова.

Он подошёл к двери. Она была заперта. Дэкон подёргал ручку. Заперто снаружи. Значит, он не гость, а пленник. Или просто нежеланный. Бастард, которого заперли в чулане, чтобы не путался под ногами. Что ж, это многое говорило о его положении в этом доме. Его не любили. Его не хотели. Но Дэкона это не смутило. Он привык быть нежеланным. Он привык пробиваться. Он отошёл от двери и снова сел на солому. Нужно было подумать. Сначала — понять, где он. Потом — выбраться отсюда. Потом — найти одежду. Потом — найти еду. Потом — найти информацию. А потом... потом можно начинать играть.

Он закрыл глаза и прислушался к себе. Магия. Она была внутри. Он чувствовал её — тепло в груди, пульсацию в висках, лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Магия Очарования. Золотой сгусток света, который растворился в его теле. Дэкон не знал, как ею пользоваться. Но он знал, что она есть. И он знал, что она сработает. Он всегда умел очаровывать. Теперь это стало ещё проще.

А где-то глубже, под сердцем, таилось второе. Магия Скрытности. Она ощущалась иначе — холодком вдоль позвоночника, шелестом тени, умением стать незаметным. Дэкон не понимал, как это работает. Но он чувствовал: это не просто невидимость. Это искусство исчезать из чужих глаз, из чужих мыслей, из чужих планов. То, что нужно тому, кто хочет выжить. То, что нужно тому, кто хочет подняться.

Он просидел в каморке, наверное, час. Может, два. Время текло медленно, как смола. За окном начали сгущаться сумерки. Куры убрались в курятник, собака замолчала, голоса служанок стихли. Дом засыпал. Дэкон ждал. Он умел ждать. Всю свою жизнь он ждал — ждал удобного момента, ждал, когда муж отвернётся, ждал, когда женщина потеряет голову. И сейчас он ждал. Наконец, в коридоре послышались шаги. Лёгкие, быстрые. Женские. Дэкон напрягся. Шаги приближались. Кто-то шёл к его двери. Ключ повернулся в замке, и дверь открылась.

На пороге стояла девушка. Молодая, лет восемнадцати, может, двадцати. Круглолицая, румяная, с длинной светлой косой, перекинутой через плечо. Она была одета в простое серое платье, поверх которого был повязан белый фартук. В руках она держала поднос с едой — ломоть хлеба, кусок сыра и уже знакомую глиняную кружку. Служанка. Дэкон улыбнулся. Это была удача. Нет, не удача. Судьба. Та самая богиня, которая влюбилась в него и отправила сюда. Она всё ещё наблюдает. Она всё ещё помогает.

Девушка вошла в каморку, не поднимая глаз. Она поставила поднос на бадью, бросила быстрый взгляд на Дэкона и уже собиралась уйти, но он остановил её.

— Постой, — сказал он. Голос был хриплым, непривычным. Не его голос. Но интонация, вкрадчивая, тёплая, обещающая, была его. Девушка замерла. Она обернулась, и на её лице отразилось удивление. Наверное, этот парень, в теле которого оказался Дэкон, никогда с ней так не разговаривал. Может быть, вообще не разговаривал. Может быть, он был немым или слабоумным. Дэкон не знал. Но это было неважно. Важно было то, что она остановилась.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Девушка замялась. Она явно не ожидала такого вопроса. Она переступила с ноги на ногу, теребя край фартука, и наконец ответила:

— Мила, господин. Мила.

Господин. Дэкон чуть не рассмеялся. Надо же. Бастард, запертый в чулане, и вдруг — господин. Но вслух он ничего не сказал. Он просто посмотрел на неё. Посмотрел так, как умел смотреть только он. Взгляд, который проникал в душу, который заставлял женщин чувствовать себя единственной, неповторимой, той, ради которой можно свернуть горы. Он не использовал магию. Пока не использовал. Он хотел проверить, работает ли старый трюк без всяких там даров. И, судя по тому, как порозовели щёки Милы, как она опустила глаза, как её пальцы сильнее вцепились в фартук, — работал. Ещё как работал.

— Мила, — повторил он, словно пробуя её имя на вкус. — Красивое имя. Оно тебе идёт.

Девушка покраснела ещё больше. Она что-то пробормотала — что-то невнятное, вроде «спасибо, господин», — и попыталась отступить к двери. Но Дэкон не собирался её отпускать. Он поднялся с соломы. Медленно, превозмогая боль, но не показывая этой боли. Он не хотел выглядеть слабым. Он подошёл к ней. Близко. Слишком близко для того, чтобы это было прилично. Но он не собирался быть приличным. Он собирался играть. Играть по-крупному.

— Мила, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Я здесь совсем недавно. Я не знаю, где я. Я не знаю, что это за место. Я не знаю, кто я. Но я знаю одно. — Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Я знаю, что ты можешь мне помочь.

Девушка сглотнула. Её руки дрожали. Она явно не знала, что делать. С одной стороны, она была служанкой. Ей приказали принести еду и уйти. С другой стороны, перед ней стоял молодой мужчина, который смотрел на неё так, как на неё никогда никто не смотрел. И этот мужчина говорил с ней так, как с ней никогда никто не говорил. Как с равной. Как с желанной. Как с той, чьё мнение важно.

— Я... я не знаю, господин, — прошептала она. — Я просто служанка. Я не могу...

— Ты можешь, — перебил он её. — Ты можешь всё, Мила. Ты просто не знаешь об этом. Но я знаю. Я вижу это в твоих глазах. Я вижу это в твоей улыбке. Я вижу это в том, как ты держишь этот поднос. Ты не просто служанка. Ты гораздо больше. Ты... — он снова сделал паузу, — ты особенная.

Слово упало в тишину, как камень в воду. Особенная. Дэкон знал, что это слово — ключ к сердцу любой женщины. Любой. Богатой или бедной, молодой или старой, красивой или уродливой. Все они хотели быть особенными. Все они хотели, чтобы кто-то увидел в них то, чего не видят другие. И Дэкон умел это показать. Умел заставить поверить. И сейчас, глядя на Милу, он видел, что попал в цель. Её глаза расширились, губы приоткрылись, дыхание участилось. Она была готова. Готова слушать. Готова помогать. Готова на всё.

— Что... что вы хотите, господин? — спросила она, и в её голосе больше не было неуверенности. Только готовность. Только желание услужить.

Дэкон улыбнулся. Внутри он ликовал. Это было даже проще, чем он думал. Он не использовал магию. Пока не использовал. Это было просто его мастерство. Его талант. Его искусство. Но он знал, что придёт время, когда он пустит в ход и магию. А пока... пока он довольствовался малым.

— Одежду, — сказал он. — Мне нужна одежда. Что-нибудь приличное. И ещё... — он огляделся, — мне нужно выбраться отсюда. Эта каморка не для меня. Я хочу увидеть дом. Я хочу увидеть двор. Я хочу понять, где я.

Мила кивнула. Быстро, энергично, как будто ждала именно этого приказа.

— Я принесу, — сказала она. — Я принесу вам одежду. У старого барона есть вещи, которые он больше не носит. Я возьму. Он не заметит. Он старый. Он ничего не замечает.

Дэкон чуть не рассмеялся. Старый барон. Значит, его «отец» — старик, который ничего не замечает. Это было даже лучше, чем он думал. Он наклонился к Миле, и его губы почти коснулись её уха. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Ты хорошая девушка, Мила, — прошептал он. — Я это запомню. Я запомню всё, что ты для меня сделаешь. И когда я поднимусь... а я поднимусь, Мила, поверь мне... когда я поднимусь, ты будешь рядом со мной. Ты будешь не служанкой. Ты будешь... кем-то большим.

Он не сказал, кем именно. Он оставил это на её воображение. И, судя по тому, как заблестели её глаза, воображение у Милы работало отлично. Она кивнула, быстро, несколько раз, и выскользнула из каморки, забыв даже запереть дверь. Дэкон услышал, как её шаги удаляются по коридору, быстрые, лёгкие, полные энтузиазма. Он остался один. В тёмной каморке, с подносом еды на бадье и улыбкой на разбитых губах. Первый шаг был сделан. Первая пешка была разыграна. Игра началась.

Он вернулся к соломе и сел, прислонившись к стене. Боль в рёбрах немного утихла. Или он просто привык к ней. Он взял хлеб и откусил. Чёрствый, жёсткий, но съедобный. Он жевал медленно, обдумывая свои дальнейшие действия. Итак, что мы имеем? Мир, похожий на средневековье. Магия. Он — бастард. Незаконнорождённый сын старого барона. Живёт в чулане. Ест объедки. Никто его не любит. Никто его не уважает. Отличная стартовая позиция. Просто отличная. Дэкон усмехнулся. Он начинал с худшего. И это было хорошо. Потому что чем хуже начало, тем слаще победа. Он знал это по себе.

Он думал о магии. О двух дарах, которые дала ему богиня. Магия Очарования. Магия Скрытности. Он не знал, как их активировать. Но он чувствовал их. Они были внутри него. Как два зверя, спящих в клетке. Он должен был их разбудить. Он должен был научиться ими управлять. Но не сейчас. Сейчас нужно было другое. Нужно было понять, что это за мир. Какие здесь законы. Какие здесь правила. Кто здесь враги. Кто здесь друзья. Он не знал ничего. Он был слепым котёнком в новом, незнакомом мире. Но он был умным котёнком. И он умел учиться. Он умел наблюдать. Он умел ждать.

Прошло, наверное, полчаса. Может, больше. Дэкон задремал. Лёгкий, поверхностный сон, который не приносил отдыха, но и не уводил в глубины подсознания. Он проснулся от звука шагов. Снова шаги. Но на этот раз не одни. Несколько пар ног. Тяжёлых, уверенных. Мужских. Дэкон напрягся. Он поднялся с соломы, встал у стены, готовый ко всему. Дверь распахнулась. На пороге стояли трое. Двое мужчин — крепких, широкоплечих, в кожаных доспехах, с мечами на поясе. И один — старик. Сгорбленный, с длинной седой бородой, в дорогом, но поношенном халате. Барон. Дэкон понял это сразу. По осанке, по взгляду, по тому, как двое мужчин стояли за его спиной, готовые выполнить любой приказ. Барон посмотрел на Дэкона. В его глазах не было ни любви, ни жалости. Только усталость и раздражение.

— Ты ещё жив, — сказал он. Голос был скрипучим, как несмазанное колесо. — Я думал, ты сдохнешь после вчерашнего. Но ты жив. Жаль.

Дэкон не ответил. Он просто смотрел на старика. Спокойно. Без страха. Без подобострастия. Он знал, что этот человек — его «отец». Но он не чувствовал к нему ничего. Ни родства, ни уважения, ни ненависти. Этот старик был просто препятствием. Ещё одним препятствием на его пути. И Дэкон умел обходить препятствия.

— Молчишь, — продолжил барон. — И правильно. Слушай и запоминай. Я не знаю, что с тобой произошло. Мне плевать. Ты — бастард. Ты — никто. Ты жил в моём доме из милости. Ты ел мой хлеб. Ты спал на моей соломе. И что я получил взамен? Ничего. Ты ничтожество. Ты позор моего рода. Ты...

Он замолчал, потому что Дэкон сделал шаг вперёд. Один шаг. Медленный, уверенный. И посмотрел на барона. Посмотрел так, как смотрел на женщин. Только на этот раз в его взгляде не было тепла. Была сила. Была уверенность. Было что-то, что заставило старика замолчать. Что-то, что заставило двух стражников напрячься и положить руки на мечи. Дэкон улыбнулся. Разбитой губой, опухшим глазом, но всё равно — улыбнулся.

— Я не никто, — сказал он тихо. — Я — Дэкон. И я — твой сын. Пусть бастард. Пусть незаконнорождённый. Пусть нежеланный. Но я — твоя кровь. Твоя плоть. И ты будешь со мной считаться. Потому что я не собираюсь провести остаток жизни в этом чулане. Я не собираюсь есть твои объедки и спать на твоей соломе. Я собираюсь подняться. И ты мне в этом поможешь.

Барон смотрел на него, открыв рот. Стражники переглянулись. Тишина в каморке стала такой плотной, что её можно было резать ножом. А Дэкон продолжал стоять, глядя на старика, и в его глазах горел огонь. Огонь, который не погас после смерти. Огонь, который богиня разожгла в нём снова. Огонь, который будет гореть, пока он не получит всё, чего хочет. А хотел он многого. Он хотел власти. Он хотел богатства. Он хотел женщин. Он хотел игры. И он получит всё это. Потому что теперь у него было то, чего не было раньше. Магия. И любовь богини. И ещё одно. Ещё одно, о чём он не сказал вслух, но что чувствовал каждой клеткой своего нового тела. Он получил второй шанс. И он не собирался его упускать.

Глава 4. Первая жертва — дочь мельника

Прошло три дня с того вечера, когда Дэкон впервые посмотрел в глаза старому барону и не отвел взгляд. Три дня, которые изменили всё. Не потому, что случилось нечто грандиозное — нет, грандиозное не случается по заказу. Оно вырастает из мелочей: из брошенного взгляда, из несказанного слова, из тишины, в которой человек вдруг понимает, что перед ним не прежний никчемный бастард, а кто-то другой. Дэкон знал это слишком хорошо. В прошлой жизни он тоже начинал с малого — с улыбки, с комплимента, с невинного прикосновения. А потом, когда жертва таяла, когда сердце открывалось навстречу, он наносил удар. Не жестокий, не кровавый — просто решающий. И сейчас он готовился нанести первый удар в новом мире.

Эти три дня тянулись для Дэкона как три года. Каждый час был наполнен томительным ожиданием, каждый вздох — скрытым расчетом. Он жил в чужом теле, в чужом доме, среди чужих людей, но не позволял себе расслабиться ни на мгновение. Вокруг него кипела жизнь, о которой он прежде не имел понятия, и он впитывал её, как сухая земля впитывает первую влагу после долгой засухи. Он наблюдал за слугами, за стражниками, за самим бароном. Он запоминал их привычки, их слабости, их тайные желания. Он учился дышать с ними одним воздухом, но оставаться незамеченным. Это было искусство, которому он когда-то владел в совершенстве, и теперь он вспоминал его заново, по крупицам, как вспоминают забытый язык.

Барон, к его чести, оказался не таким уж идиотом, каким казался на первый взгляд. Он не выгнал Дэкона, не приказал выпороть его за дерзость. Он просто смотрел долго, изучающе, словно пытался понять, что за зверь поселился в теле его никчемного отпрыска. В кабинете пахло старым деревом, воском и дешевым вином. За окном кричали вороны, и их хриплый гомон ложился на нервы, как чужая молитва. Пламя свечей дрожало, отбрасывая длинные, уродливые тени на стены, увешанные пыльными гобеленами. Эти гобелены изображали сцены охоты и битв, но краски выцвели, и теперь казалось, что на них запечатлены не подвиги, а медленное умирание. Дэкон стоял посреди кабинета, чувствуя, как холодный сквозняк пробирается под рубаху, но не позволял себе поежиться. Он смотрел на барона, и в его голове проносились сотни мыслей, но ни одна из них не отражалась на лице.

Потом барон махнул рукой и велел стражникам уйти. Когда они остались одни, старик подошел ближе — так близко, что Дэкон почувствовал запах старческого пота и кислого вина, — и произнес тихо, почти шепотом:

— Не знаю, что с тобой случилось, мальчик. Может, тебя стукнули по голове слишком сильно. Может, ты просто решил, что пришло твое время. Мне плевать. Но запомни одно: я не буду тебе помогать. Я не буду тебя защищать. Если ты хочешь чего-то добиться — добивайся сам. А если ты опозоришь мое имя, я лично перережу тебе глотку. Понял?

Дэкон понял. Он всегда понимал такие вещи. В голосе старика не было угрозы — только усталая констатация. Барон не любил его, но и не видел в нем опасности. Пока не видел. Дэкон кивнул, и старик ушел, шаркая ногами по каменному полу. С того момента Дэкон получил то, что хотел: свободу. Ограниченную, условную, но свободу. Ему больше не нужно было сидеть в чулане. Ему выделили крошечную комнату в западном крыле — сырую, холодную, с окном, выходящим на конюшню, но все же комнату. Ему дали одежду — старую, поношенную, но чистую. Ему разрешили есть на кухне вместе со слугами. Это было унизительно для бастарда, но Дэкон не жаловался. Он знал, что жалобы — удел слабых. А он не был слабым. Он был голодным. Голодным до жизни, до власти, до всего того, что она могла ему дать.

В своей новой комнате, куда он перебрался в тот же вечер, Дэкон первым делом осмотрелся. Стены были сложены из грубого камня, покрытого пятнами плесени, которая расползалась по углам, как зловещий узор. Пол — земляной, утрамбованный до твердости камня, с редкими соломенными подстилками. Кровать — узкая, жесткая, с тощим матрасом, набитым сеном, и серым шерстяным одеялом, которое, казалось, впитало в себя весь холод этого дома. Окно — маленькое, зарешеченное, выходящее на конюшню, откуда постоянно доносился запах навоза и лошадиного пота. Но Дэкон не жаловался. Он лежал на этой кровати, глядя в потолок, и улыбался. Потому что это была не клетка. Это была отправная точка. Отсюда он начнет свой путь. Отсюда он поднимется. И первыми, кто пожалеет о том, что они с ним сделали, будут те, кто сейчас считает его никем.

Мила, служанка, оказалась полезной. Очень полезной. Она принесла ему одежду — темно-коричневые штаны, льняную рубаху, кожаный жилет и старые, но крепкие сапоги. Она рассказала ему о доме, о бароне, о его семье. Оказалось, что у барона был законный сын — тупой, самодовольный юнец по имени Герберт, который мечтал стать рыцарем и смотрел на Дэкона как на грязь под ногами. Была и дочь — тихая, забитая девица, которую готовили к замужеству с каким-то богатым соседом. Была и жена — вторая, молодая, которую барон взял после смерти первой. Она ненавидела Дэкона, как и всех, кто напоминал ей о том, что ее муж был не всегда верен. Дэкон выслушал все это, запомнил и сделал выводы.

Мила была не просто служанкой. Она была глазами и ушами этого дома. Ей было около двадцати пяти, она была некрасива, но обладала тем особым чутьем, которое позволяло ей знать всё обо всех. У неё были тусклые волосы цвета старой соломы, вечно покрытые белым чепцом, и бледные, немного отекшие руки, привыкшие к тяжёлой работе. Но в её глазах, маленьких и острых, как булавки, светился живой, цепкий ум. Она не любила барона, не любила его сына, не любила молодую жену. Она просто работала на них, потому что больше негде было работать. И Дэкон понял это сразу. Он понял, что Мила — идеальный источник информации. С ней нужно быть осторожным, но не слишком. Она не станет ему врагом, если он будет обращаться с ней как с человеком, а не как с мебелью. Так он и сделал. Он поблагодарил её за одежду, спросил о её жизни, выслушал её жалобы на тяжёлую долю. И Мила, отвыкшая от простого человеческого участия, разговорилась. Она рассказала ему о том, что Герберт каждый день тренируется на заднем дворе с мечом, но у него ничего не получается, потому что он ленив и глуп. Она рассказала, что молодая баронесса, которую звали Элеонора, тайно встречается с молодым офицером из городской стражи, когда барон уезжает по делам. Она рассказала, что дочь барона, леди Маргарет, целыми днями сидит в своей комнате и вышивает, потому что боится выйти лишний раз, чтобы не наткнуться на гнев отца или насмешки брата. Дэкон слушал, кивал, запоминал. Каждая деталь была на вес золота. Каждая сплетня — ключом к будущему.

Он понял, что в этом доме ему ничего не светит. Барон не даст ему ни денег, ни власти. Законный сын будет ему мешать. Жена барона будет строить козни. Дочь... дочь была слишком запугана, чтобы представлять хоть какую-то ценность. Нет, Дэкону нужно было искать удачу в другом месте. И он знал, где искать. В городе. В том самом городе, который он видел из окна своей каморки. Там были люди. Там были деньги. Там были женщины. И там он мог начать всё сначала. Тихо, незаметно, не привлекая внимания. Пока не придет время.

Город лежал в долине, раскинувшись у подножия холмов, как огромный, ленивый зверь. Его стены, сложенные из серого камня, поднимались к небу, обещая защиту и угрозу одновременно. Над крышами домов вился дым, смешиваясь с утренним туманом, и казалось, что город дышит. Дэкон видел его из окна своей каморки каждое утро. Он видел, как открываются городские ворота, как в них въезжают крестьянские телеги, груженные зерном и овощами, как выходят торговцы, как спешат куда-то горожане. Он видел жизнь, которая кипела там, за стенами, и чувствовал, как в груди разгорается знакомый огонь. Это был голод. Не голод плоти, а голод духа. Он хотел быть там. Он хотел быть частью этого движения, этой суеты, этой борьбы. Но сначала нужно было подготовиться. Сначала нужно было разобраться с магией.

Дэкон чувствовал ее внутри себя — два сгустка силы, которые ждали своего часа. Золотой — очарование. Серебряный — скрытность. Он не знал, как их активировать, но чувствовал, что они отзываются на эмоции. Когда он злился, они пульсировали, как раскаленные угли. Когда успокаивался, затихали, превращаясь в теплую, ровную энергию. Это было странное чувство — словно внутри него жили два зверя, которые спали, но могли проснуться в любой момент. Он вспоминал слова богини, которые она сказала ему при встрече. Она говорила о дарах, о силе, о том, что он должен использовать их с умом. Она говорила, что эти дары — не игрушки, а оружие. И Дэкон знал, что оружие нужно тренировать. Иначе оно бесполезно. Иначе оно опасно для самого владельца.

Дэкон решил начать с магии скрытности. Она казалась практичнее. Очарование — прекрасно, но очаровывать слуг и стражников бессмысленно. А быть незаметным, проникать в дома, подслушивать разговоры, красть чужие секреты — вот что было нужно сейчас. В мире, где все решают связи и деньги, информация была главной валютой. И Дэкон это понимал. Он понимал, что, если он сможет стать невидимым, он сможет узнать всё. Он сможет узнать, кто чем дышит, кто с кем спит, кто кого ненавидит. А потом он сможет использовать это знание. Шантаж, манипуляция, предательство — всё это было в его арсенале. В прошлой жизни он пользовался этим мастерски. И теперь он начнет заново.

Он начал тренироваться по ночам. Когда весь дом засыпал, когда даже крысы переставали скрестись в стенах, Дэкон выходил из комнаты и шел по коридорам, пытаясь стать тенью. Первая ночь была провалом. Он ступал на половицы, и они скрипели так громко, что казалось, будто по коридору идет стадо слонов. Он открывал двери, и петли стонали, как раненые животные. Он дышал, и его дыхание казалось ему оглушительным, как удары кузнечного молота. Он чувствовал себя неуклюжим, глупым, беспомощным. Серебряный сгусток внутри него молчал, словно насмехаясь над его потугами. Дэкон злился. Он злился на себя, на свою слабость, на свою неуклюжесть. Но он не сдавался. Он вспоминал слова богини: «Ты станешь тенью, которую невозможно поймать. Ты станешь призраком, которого невозможно изгнать». Он повторял их как молитву, как заклинание. И на третью ночь что-то щелкнуло.

Это произошло в темном коридоре, ведущем к лестнице. Дэкон шел медленно, стараясь ступать на носки, чтобы не скрипеть. Вокруг была кромешная тьма, разбавленная лишь слабым светом луны, пробивающимся сквозь щели в ставнях. Он чувствовал, как холод пробирает до костей, как сердце бьется в груди, как напряжение сковывает мышцы. И вдруг серебряный сгусток внутри него вспыхнул. Это было похоже на удар молнии — яркий, ослепительный, всепоглощающий. Тепло разлилось по телу, словно кто-то влил ему в вены горячее молоко. Тело стало легче. Не физически — он не стал меньше весить. Но его присутствие в мире словно померкло. Он перестал быть заметным. Он перестал быть. Он стал тенью.

Стражник у лестницы смотрел прямо на него — и не видел. Взгляд скользнул по Дэкону, как по пустому месту, и вернулся к прежней точке. Дэкон замер, боясь дышать. Потом медленно поднял руку и помахал ею перед лицом стражника. Тот не отреагировал. Не моргнул, не дернулся. Просто продолжал стоять, тупо глядя в стену. Дэкон улыбнулся. Улыбка была хищной, как у волка, почуявшего добычу. Работает. Магия скрытности работала. Он мог проходить мимо людей, и они не замечали его. Мог стоять в двух шагах, и они не чувствовали его присутствия. Это было опьяняюще. Слаще вина, слаще женских губ, слаще золота. Это была власть. Настоящая власть. Власть быть везде и нигде. Власть знать всё и не быть узнанным. Дэкон стоял в темном коридоре, глядя на ничего не подозревающего стражника, и в его голове уже роились планы. Один грандиознее другого.

Он думал о городе. О том, как он войдет в него — не как бастард, не как изгой, а как призрак. Он будет ходить по улицам, заходить в дома, слушать разговоры. Он будет знать всё о купцах и ремесленниках, о стражниках и ростовщиках, о знатных господах и их женах. Он найдет их слабые места. Он найдет их грязные секреты. А потом он начнет действовать. Сначала тихо. Потом громче. Потом — громко. Он поднимется по социальной лестнице, не пролив ни капли крови. Он будет использовать людей, как пешки. Он будет манипулировать ими, как кукловод. И никто не догадается, кто на самом деле дергает за ниточки.

Но была и другая мысль. Мысль о дочери мельника. Он вспомнил её — случайно увидел на рынке, когда еще жил в чулане и ему разрешали выходить только во двор. Она была хороша собой — свежая, румяная, с длинной косой цвета спелой пшеницы и глазами, синими, как летнее небо. Она смеялась, и её смех звенел, как колокольчик. Она была чиста. Невинна. И именно поэтому она была идеальной первой жертвой. Дэкон не собирался её убивать. Нет, это было бы слишком просто. Он собирался сделать с ней то, что делал со всеми своими жертвами в прошлой жизни. Он собирался влюбить её в себя. Он собирался заставить её поверить, что он — единственный, кто её понимает, кто её любит, кто готов ради неё на всё. А потом, когда она отдаст ему своё сердце, он разобьёт его. Не потому, что он был жесток. А потому, что это было необходимо. Это было частью плана. Это было уроком. Уроком для всех, кто когда-либо смотрел на него свысока. Уроком для мира, который отверг его.

Он знал, что это будет нелегко. Дочь мельника была не просто красивой девушкой. Она была дочерью уважаемого человека. У неё были родные, друзья, знакомые. Она была не одна. Но Дэкон был терпелив. Он умел ждать. Он умел плести сети. Он умел быть обаятельным, когда это было нужно. Золотой сгусток внутри него — магия очарования — ждал своего часа. И Дэкон знал, что когда он активирует его, ни одна женщина не сможет устоять. Но пока он не торопился. Сначала нужно было отточить магию скрытности. Сначала нужно было стать тенью. А потом — очаровывать. Потом — соблазнять. Потом — разрушать.

Он вернулся в свою комнату перед рассветом. Усталый, но удовлетворённый. Он лежал на жёсткой кровати, глядя в потолок, и слушал, как просыпается дом. Где-то за стеной заржала лошадь. Где-то на кухне загремела посуда. Где-то в коридоре послышались шаги. Жизнь продолжалась. Но теперь Дэкон знал, что он не просто часть этой жизни. Он — её тайный хозяин. Он — тот, кто будет управлять ею из тени. И первой, кто почувствует на себе его силу, станет дочь мельника. Он ещё не знал её имени. Но это было неважно. Имена — для тех, кто хочет быть узнанным. А Дэкон не хотел. Пока не хотел. Он хотел быть призраком. Он хотел быть тенью. И он был готов начать.