Czytaj książkę: «20 свиданий с девушкой»

Глава 1. Колесо обозрения, или Рвотный экстрим

Романтика — это самый переоцененный рыночный актив в нашей стране. В книжках издательства «Эксмо» и на постах коучей по отношениям всё выглядит гладко: свечи из «Икеи», которые не пахнут парафином, прогулка под дождем без риска заработать менингит, томные взгляды поверх бокала с просекко за девятьсот рублей. Я решил сыграть по этим правилам. Я хотел впечатлить Лизу. Не просто зацепить её внимание на пару вечеров, а пробить ту невидимую стену вежливого равнодушия, которой она отгородилась от всего нашего офиса после того, как перевелась к нам из филиала во Владивостоке.

Лиза была тихой катастрофой. Она носила мешковатые свитера крупной вязки, которые скрывали фигуру, но подчеркивали ключицы. У неё были волосы цвета пережженной карамели и глаза такой прозрачной серости, что казалось, будто смотришь сквозь чистое стекло прямо ей в затылок. Она никогда не повышала голос, пила растворимый кофе со сливками «три в одном», который брала из общего автомата на этаже, и всегда оставляла кружку идеально чистой. В ней было столько сдержанного достоинства, сколько я не накопил за свои двадцать восемь лет жизни.

Я же был Антоном. Просто Антон из отдела логистики. Человек-функция, чья главная задача — следить, чтобы паллеты с кошачьим кормом вовремя уезжали в сторону Кургана. По вечерам я играл в приставку, заказывал шаверму у Ашота через дорогу и искренне считал свою жизнь вполне сносной до тех пор, пока однажды весной наш кондиционер не сломался, и меня посадили временно за стол напротив неё. Три недели я наблюдал, как она дышит, склоняясь над накладными. Этого хватило, чтобы моя собственная, вполне сносная жизнь показалась мне унылым производственным браком.

План созрел классический, проверенный поколениями неудачников. Парк культуры и отдыха имени Горького. Пятница вечер. Я надел единственную рубашку поло, которая не выглядела так, будто в ней спал, купил два билета онлайн (выбрал тариф «без очереди», доплатив сто пятьдесят рублей, потому что стоять в толпе потных подростков — сомнительный пролог к любви) и ждал её у главного входа, сжимая в кармане брелок от машины так сильно, что пластик начал впиваться в ладонь.

Она пришла минута в минуту. На ней было легкое платье в мелкий цветочек, которое трепетало от каждого порыва ветра, и белые кеды. Никакой косметики, только губы чуть ярче обычного. — Привет, — сказала она, и её голос оказался ниже, чем я привык слышать в офисе. — Ты уверен? Тут же… много людей. — Мы пойдем туда, где их нет, — загадочно улыбнулся я, кивнув в сторону касс аттракционов.

Мы шли по центральной аллее. Справа гремела какая-то молодежная попса из открытых окон дешевого бара, слева торговали сладкой ватой ядовито-розового цвета. Сладкая вата — вот еще один символ лживой романтики. Огромное, пушистое облако, внутри которого одна сплошная химия и сахарный диабет. Но именно здесь, посреди этого шума и запаха плавящегося асфальта, я впервые почувствовал себя не функцией, а героем фильма. Солнце садилось, окрашивая небо в тот специфический сиреневый цвет, который бывает только над большими городами в конце мая. Воздух пах озоном — собиралась гроза, и этот запах всегда странно бодрит, обещая очищение.

Колесо обозрения высилось над парком нелепым железным монстром. Оно называлось «Седьмое небо». Кабинки там были закрытые, панорамные, с кондиционером. Самый дорогой аттракцион. Я взял билеты сразу на полный круг, отказавшись от предложения контролерши купить «пакет для страдающих морской болезнью» за тридцать рублей. Это был бы плохой знак. Признаться заранее, что тебя может стошнить — значит расписаться в собственной неполноценности.

Очередь двигалась медленно. Перед нами стояла семья с орущим младенцем, две подружки, непрерывно делающие селфи, и парень, который пытался произвести впечатление на девушку, громко рассказывая о своих успехах в криптовалюте. Лиза молчала. Она смотрела куда-то поверх голов, и ветер шевелил выбившуюся прядь её волос. Я украдкой смотрел на её шею. Там, где заканчивался ворот платья, кожа была совсем белой, почти фарфоровой.

Наконец кабина подплыла к платформе. Двери разъехались с мягким пневматическим шипением. Внутри пахло дешевым пластиком, озоном от работающего кондиционера и едва уловимо — чужими духами. Я пропустил Лизу вперед, ощутив мимолетное прикосновение её плеча к своему. Электрический разряд прошел от ключицы до пятки. Или это просто статика скопилась на синтетике моего поло.

Двери закрылись, отрезав нас от мира. Мотор внизу натужно загудел, и мы поползли вверх. Сначала рывком, потом плавно, бесшумно. Земля начала уходить вниз. Город раскинулся под нами бетонной картой. Машины на набережной превратились в желтые и красные жучки, ползущие по венам дорог. Река блестела расплавленным свинцом.

— Красиво, — тихо сказала Лиза, прижимаясь лбом к стеклу. Её дыхание оставило на прозрачном пластике маленькое матовое пятно. — Подожди, — сказал я самодовольно. — Сейчас будет самое интересное. Пик.

Мы поднимались всё выше. Гудение мотора сменилось легким свистом ветра в стыках металлических конструкций. Кабину начало слегка покачивать. Амплитуда была крошечной, миллиметровой, но вестибулярный аппарат тут же подал сигнал тревоги. Я почувствовал знакомое сосание под ложечкой. В детстве меня часто укачивало в автобусах, мама всегда возила с собой мятные леденцы. Сейчас леденцов не было. Была только гордость и бутылка теплой минералки в рюкзаке.

На середине подъема Лиза побледнела. Та легкая розовость, которая была на её щеках от вечерней прохлады, исчезла, уступив место восковой бледности. Она перестала смотреть на город. Теперь её взгляд был устремлен строго в центр пластикового пола кабины. — Всё нормально? — спросил я, чувствуя, как мой собственный желудок делает сальто. — Немного голова закружилась, — прошептала она. — Высота.

Высота тут была ни при чем. При чем была та самая шаверма с двойным чесночным соусом, которую я съел перед выходом. И острая морковка по-корейски. И литровая бутылка пива, которой я запивал свой одиночный ужин накануне, пытаясь заглушить тоску по её отсутствию. Мой организм сейчас напоминал химическую лабораторию, в которой смешали несмешиваемое.

Мы достигли высшей точки. Колесо замерло. Механизм издал щелчок, фиксируя кабину в зените. Нас качнуло сильнее. За бортом — сорок метров пустоты. Вид открылся действительно потрясающий. Весь город лежал как на ладони, подсвеченный первыми фонарями и фарами. Где-то далеко играла музыка, долетая сюда лишь низким вибрирующим гулом. Романтика достигла своего апогея. Оставалось только обнять её за плечи, повернуть к себе и поцеловать. План был идеален.

Я сделал шаг к ней. Пластиковый пол под ногами предательски пружинил. — Лиза, — начал я, протягивая руку. Голос прозвучал сипло. — Знаешь, когда ты появилась в офисе…

Она подняла на меня глаза. Зрачки расширились, заполнив почти всю радужку. Губы дрогнули. А потом произошло то, ради чего люди обычно покупают пакеты для страдающих морской болезнью.

Это не было деликатным позывом. Это был внезапный тектонический сдвиг в её пищеварительной системе. Звук был коротким, булькающим, похожим на звук пробки, вылетающей из бутылки с перебродившим яблочным соком. Лицо Лизы исказилось в беззвучном крике ужаса и изумления. Она попыталась зажать рот рукой, но законы физики оказались быстрее рефлексов.

Всё содержимое её желудка, съеденное за день — судя по цвету и консистенции, это был бизнес-ланч из местной столовой (борщ, тефтель с пюре и компот), — вырвалось наружу плотным, горячим гейзером.

Время замедлилось. Первая волна ударила точно в грудь моего новенького поло. Вторая, более жидкая фракция, хлынула по подбородку, шее, затекла за воротник. Теплая, остро-кислая субстанция мгновенно пропитала ткань. Запах ударил в нос раньше, чем мозг успел обработать визуальную картинку: смесь переваренного свекольного борща, кислого теста и желудочного сока.

Лиза согнулась пополам, уперевшись руками в колени, и её продолжало тошнить уже прямо на решетку вентиляции в полу. Желтая лужица с вкраплениями оранжевой моркови стремительно растекалась по белому пластику, подбираясь к моим кроссовкам.

Кабина скрипнула. Мы находились на самой вершине. Мир снаружи продолжал жить своей жизнью — мигать огнями, шуметь клаксонами, — абсолютно равнодушный к моей личной трагедии. Я стоял, замерев, боясь пошевелиться. Любое движение размазывало бы эту теплую органическую массу дальше по моему телу. Я чувствовал, как она медленно, противно холодеет на коже.

Лиза выпрямилась. Глаза её были красными, по щеке текла тушь, смешиваясь со слезами и рвотой. Она посмотрела на меня, на свою руку, покрытую липкими ошметками капусты, и её лицо сморщилось. Она не плакала красиво, как героини мелодрам. Она заревела по-детски, некрасиво, всхлипывая всем телом. — Прости, — выдавила она между рыданиями. — Господи, прости меня. Меня никогда… меня просто резко повело. Этот подъем… воздух.

Мой мозг отключился. Включился базовый инстинкт самосохранения и паника. Мне двадцать восемь лет, и меня только что обильно украсили полупереваренным борщом. Рубашка поло стоимостью в три тысячи рублей, купленная специально для этого вечера, теперь годилась только для мытья полов. От меня разило так, что даже вороны на свалке отвернулись бы.

Нужно было спасать остатки достоинства. Хотя бы свои. Про её достоинство можно было забыть — она стояла над лужей собственной блевотины в тесной железной коробке на высоте птичьего полета. — Ничего, — просипел я, стараясь дышать ртом. — Бывает. Это реакция на высоту. Нормально.

Говорить с полным ртом чужой рвоты — уникальный опыт. Язык ощущал крупинки плохо прожеванной клетчатки. Я попытался стереть грязь с лица тыльной стороной ладони, но стало только хуже — борщ размазался по щеке.

Внизу, на платформе посадки, загорелся зеленый свет. Механизм снова щелкнул. Колесо дернулось и начало вращаться. Мы пошли на спуск. Каждое покачивание кабины заставляло мой желудок подпрыгивать к горлу. Я всерьез испугался, что сейчас начнется ответная реакция организма, симметричная. Тогда это будет уже не драма, а комедия положений самого низкого пошиба. Слэпстик в стиле раннего Чаплина, только вместо торта — тарелка столовского борща.

Спуск длился вечность. Целую геологическую эпоху. Лиза продолжала тихо скулить, забившись в угол кабины. Она пыталась очистить руки о бумажную салфетку, которую чудом нашла в заднем кармане джинсов, но салфетка мгновенно промокла и расползлась.

Когда кабинка наконец причалила к платформе, двери с шипением открылись. Яркий свет ртутных ламп платформы резанул по глазам. Контролерша, дородная женщина в синем жилете, заглянула внутрь, оценила пейзаж — живописную желтую лужу, двух бледных, дрожащих людей, один из которых пахнет, как мусорный бак возле ресторана, — и её лицо выразило высшую степень брезгливого профессионализма. — Пакетики надо брать! — громогласно объявила она на весь парк. — Написано же русским языком! Экстрималы!

Под её осуждающим взглядом мы вывалились наружу. Ноги были ватными. Я помог Лизе выйти. Она оперлась на мою руку, и перчатка моего предплечья тут же стала влажной и липкой. — Мне нужно в туалет, — прошептала она, глядя в землю. — Умыться. Я… я вызову такси.

Это был конец. Финал свидания. Провал операции «Сердце логистической королевы». Она уйдет в туалет торгового центра, приведет себя в относительный порядок, спустится вниз, поймает машину и исчезнет из моей жизни навсегда, оставив после себя только стойкий запах уксуса и вареной свеклы. — Давай я провожу, — тупо предложил я. — Не надо, — она мотнула головой. — Не надо, Антон. Правда. Я сама. Тебе тоже… постираться надо.

Логично. Спорить с очевидным было глупо. Я стоял посреди главной аллеи парка Горького, залитый чужим ужином, и смотрел, как она, сутулясь и пряча лицо, быстро идет в сторону выхода. Платье в цветочек сзади тоже было испорчено. Один большой комок пюре прилип прямо на ромашку.

Люди обходили меня по широкой дуге. Какая-то мамаша схватила своего ребенка за руку, когда они проходили мимо, словно боялась, что зараза передается воздушно-капельным путем. Я чувствовал, как холодный соус медленно стекает по животу в штаны.

Нужно было найти туалет. И воду. Много воды. И мыло. Желательно хлорки. Я побрел в сторону служебных построек, шаркая ногами. Каждый шаг сопровождался мерзким чавканьем в моих кроссовках.

И тут я увидел его.

У края газона, там, где начиналась парковка для самокатов, стоял огромный черный мотоцикл. Хищный, хромированный, с низко посаженным рулем. Настоящий зверь. Рядом с ним курил высокий парень в кожаной куртке-косухе, несмотря на теплый майский вечер. Бритые виски, борода, тяжелый взгляд. Типичный представитель той породы мужчин, рядом с которыми такие, как я, автоматически превращаются в мокриц.

Он докурил, бросил бычок в урну и обернулся. Его взгляд скользнул по гуляющим семьям, по лоткам с мороженым, и остановился на мне. Он прищурился, втянул носом воздух. Даже с десяти метров он учуял.

Из женского туалета вышла Лиза. Она успела смыть основную грязь с лица, но красные пятна вокруг носа и шеи никуда не делись. Волосы влажно прилипли к вискам. Выглядела она жалко и трогательно одновременно. И невероятно красивой.

Она увидела байкера. Их взгляды встретились.

Я видел такое в кино тысячу раз. Замедленная съемка. Вспышка. Искра проскакивает между двумя незнакомыми людьми, и мир перестает существовать. Только в кино герои обычно встречаются глазами на фоне заката, а не на фоне парня, воняющего столовским борщом.

Байкер что-то сказал. Из-за рева проезжающих машин я не расслышал слов, но увидел, как Лиза сначала отрицательно качнула головой, а потом неуверенно пожала плечами. Он подошел к мотоциклу, перекинул ногу через сиденье и похлопал рукой позади себя, по пассажирскому месту, обитому черной кожей. Классический жест. Приглашение.

Мое сердце, которое только-только начало успокаиваться после высотного приступа тахикардии, рухнуло куда-то в район мочевого пузыря. Я знал, чем это кончится. Я читал эти сценарии. Уставшая принцесса встречает плохого парня на хромированном коне. Плохой парень увозит её в ночь, прочь от проблем, запаха рвоты и скучных парней в рубашках поло. Они поедут пить крафтовое пиво куда-нибудь на крышу, слушать инди-рок, и он не будет предлагать ей колесо обозрения. Он предложит ей весь мир, упакованный в рев мотора.

Лиза сделала шаг к нему. Потом второй. Она шла к этому байку, как завороженная, забыв обо мне. Что ж, справедливо. Я сегодня исполнял роль биологического оружия массового поражения, а не спутника жизни.

Она подошла вплотную. Байкер протянул ей какой-то шлем. Она взяла его тонкими пальцами. Надела. Кожаный комбинезон, который висел на нем небрежно, вдруг обрисовал мощные мышцы спины, когда он наклонился поправить зеркало.

Я должен был окликнуть её. Сказать хоть что-нибудь. Например: «Лиза, твой платок остался у меня!» или «Осторожнее, у него цепь масляная!». Но язык присох к нёбу. Единственное, на что я был способен — это стоять соляным столбом и источать миазмы общепита.

Она села сзади. Обхватила его руками за талию. Мотоцикл взревел, выплевывая из выхлопной трубы клуб сизого дыма. Резко газанув на месте, отчего заднее колесо выбросило струю песка, байкер крутанул ручку газа.

Они сорвались с места. Мотоцикл прыгнул вперед, вклиниваясь в поток машин. Лиза прижалась к спине байкера, спрятав голову. Через секунду габаритные огни — один красный, другой синий, модифицированные — скрылись за поворотом, ведущим к Крымскому мосту.

Звук двигателя стих, поглощенный шумом города. Наступила звенящая тишина.

Я остался один. Посередине асфальтированной площадки. Вокруг ходили люди, ели сахарную вату, смеялись. Жизнь продолжалась. А я стоял, воняя кислятиной, с бордовым пятном на груди, которое в сумерках могло сойти за кровь, если не принюхиваться.

Ноги подкосились. Я добрел до ближайшей лавочки, покрашенной в жизнерадостный желтый цвет, и рухнул на неё. Металл был холодным даже сквозь влажную ткань брюк.

Хотелось плакать. Не навзрыд, не в голос — это было бы слишком театрально. Просто закрыть лицо руками и позволить двум-трем тяжелым, горячим каплям скатиться по запястьям. Что я и сделал.

Плакать, сидя на лавочке в парке Горького, пропахшим чужой рвотой, брошенным девушкой, которая предпочла уехать с первым встречным бородатым мужиком на ревущем мотоцикле — это абсолютный социальный и экзистенциальный днарь. Ниже падать было некуда. Разве что если бы меня самого сейчас стошнило прямо на собственные ботинки. Желудок опасно сжался, и я судорожно сглотнул, приказывая организму потерпеть хотя бы до метро.

Почему это случилось именно со мной? Я ведь всё делал правильно. По инструкции. Цветочное платье, закат, высота. Я потратил деньги, время, душевные силы. Я выбрал лучший аттракцион. Я открыл душу. А в ответ получил кислотно-щелочной баланс её обеда.

Где в этой цепочке событий произошел системный сбой? Может быть, ошибка была заложена в самом фундаменте? Шаверма. Да, всё началось с чесночного соуса. Если бы я съел гречку с отварной курицей, её бы не стошнило. Химия чувств оказалась бессильна перед химией пищеварения. Борщ победил романтику с разгромным счетом.

Я сидел так минут десять, наверное. Пока окончательно не продрог. Вечерняя сырость пробиралась сквозь мокрую одежду. Нужно было ехать домой. Садиться в таком виде в общественный транспорт — самоубийство. Меня высадят на первой же станции за нарушение норм санитарии. Вызывать такси — значит посадить водителя в концлагерь ароматов.

Я достал телефон. Пальцы тряслись и были липкими. Экран покрылся мутными разводами. Двадцать пропущенных сообщений в рабочем чате. Кто-то скидывал мемы про пятницу. Я заблокировал экран.

Оставался только один путь. Пешком. До дома отсюда километров семь. Час быстрой ходьбы. За час я немного проветрюсь. Большая часть жидкости испарится или впитается. Станет легче. Наверное.

Я поднялся. Тело ныло от долгого сидения в одной позе. Я расправил плечи, стараясь принять максимально независимый вид человека, который просто очень любит гулять по ночам в грязной одежде.

Шаг. Еще шаг. Я шел по направлению к выходу из парка. Люди всё так же шарахались. Какой-то подвыпивший подросток крикнул мне вслед: — Эй, братан, неудачное свидание? Я не обернулся. Только ускорил шаг.

Голова начала болеть. То ли от голода — есть хотелось невыносимо, пустой желудок сводило спазмами, — то ли от унижения. Во рту стоял привкус желчи. Я попытался сплюнуть, но слюны не было.

Впереди замаячил выход, ярко освещенный арка. Свобода. За ней — темная набережная, река и долгий путь вдоль воды, где никто не обратит внимания на странного прохожего. Там темно, там бегуны с собаками, там рыбаки. Я сольюсь с ландшафтом.

Я вышел за ворота парка. Легкий ветерок с реки ударил в лицо, неся запах воды, мазута и дальних заводов. Он немного освежил мысли.

Завтра суббота. Завтра я просплю до обеда. Потом включу приставку. Позвоню маме, скажу, что всё хорошо. В понедельник я пойду в офис. Я надену другую рубашку. Я буду печатать накладные на кошачий корм. Я буду видеть Лизу в коридоре. Она пройдет мимо, опустив глаза, делая вид, что мы незнакомы. Или, что еще хуже, она пройдет с сочувствующей улыбкой.

А этот парень на мотоцикле… Он довезет её до какого-нибудь клуба. Поможет снять шлем. Проведет рукой по её влажным волосам. Купит ей выпить. Она расскажет ему какую-нибудь смешную историю своим низким голосом, смеясь, запрокинув голову, и он увидит её длинную шею без следов томатного соуса. Он влюбится в неё по-настоящему, без всяких колес обозрения и планов. Потому что с плохими парнями не бывает фальшивых сценариев. С ними всё происходит само, грязно, честно и живо.

Я дошел до чугунного парапета. Оперся на него локтями, глядя на черную воду Москвы-реки. Огни на том берегу плясали, отражаясь в мелкой ряби. Красиво. Безумно красиво. Жаль, что оценить эту красоту по достоинству я мог только в перерывах между приступами ненависти к самому себе.

Телефон в кармане завибрировал. Сообщение. Я машинально вытащил его. Липкие пальцы оставили жирный след на корпусе.

Сообщение было от Лизы.

Сердце пропустило удар, а затем заколотилось где-то в горле. Кровь бросилась в голову. Неужели вернулась? Поняла, что бородатый рокер — это просто пыль в глаза, а настоящее счастье — это парень, готовый умереть от стыда на колесе обозрения?

Я нажал на уведомление трясущимся пальцем.

«Прости меня, пожалуйста. Я оставила у тебя в кармане рубашки свой пропуск в бизнес-центр. Он тебе всё равно не нужен, а мне завтра смену открывать. Можешь занести в охрану в понедельник?»

Ни слова о мотоциклисте. Ни слова о рвоте. Ни извинений за разрушенную жизнь. Пропуск. Кусок пластика с фотографией, который сейчас лежит в моем нагрудном кармане, прямо на сердце, пропитанный тёплым борщом.

Я посмотрел на свою грудь. Действительно, прямоугольный кусок пластика оттопыривал мокрую ткань. Я расстегнул пуговицу. Достал пропуск. Он был безнадежно испорчен. Краска с фотографии поплыла, превратив лицо Лизы в сюрреалистичное пятно, а магнитная полоса покрылась застывшими каплями оранжевого соуса.

Я разжал пальцы. Пропуск выскользнул из рук. Я услышал короткий всплеск, когда он ушел на дно.

Пусть ищут записи с камер наблюдения. Пусть думают, что я маньяк, топящий улики. Сегодня вечером я официально уволен из претендентов на её руку, сердце и чистые документы.

Документы важнее. Пропуск — это ключ к её миру, откуда я теперь изгнан. Логично, что она попросила его вернуть. Это не забота. Это констатация факта: дверь закрыта, ключ больше не нужен владельцу, верни хозяйственный инвентарь на базу.

Я засмеялся. Смех получился сухим, лающим, совершенно безумным. Проходившая мимо парочка испуганно прижалась друг к другу и перешла на другую сторону дороги.

Смех оборвался так же внезапно, как начался. Вместо него пришли слезы. Настоящие, горькие. Они текли по лицу, смешиваясь с остатками соли на коже, и падали в реку.

Я развернулся и пошел обратно, в сторону круглосуточного магазина. Нужно было купить самую большую бутылку самой дешевой минеральной воды, пачку влажных салфеток и новый пакет для мусора. Ехать в метро чистым физически, но абсолютно уничтоженным морально — это единственное, что мне оставалось.

По крайней мере, в вагоне я смогу сесть. Для человека, достигшего дна, свободное сидячие место в полночь — это уже маленький, почти недостижимый триумф. Главное — не уснуть и не пропустить свою станцию, иначе придется объясняться с дежурной по станции, а объяснить сегодняшний аромат невозможно никому. Особенно самому себе.

Глава 2. Ресторан «Острый перчик»

Воскресенье я провел в горизонтальном положении, совершая лишь два вида движений: переворот с бока на бок и короткие перебежки до туалета. Организм мстил мне за пятницу. Нервная система, перегруженная унижением у колеса обозрения, выдала команду пищеварительному тракту перейти в режим тотальной эвакуации. Я не был уверен, что именно выходило из меня — остатки столовского борща Лизы или мои собственные сожженные нервы, но процесс был непрерывным, громким и пугающе разноцветным.

К вечеру в зеркале отражался призрак. Кожа приобрела благородный зеленоватый оттенок свежего болотного ила, под глазами залегли тени цвета асфальта после дождя, а руки тряслись так, словно я неделю находился в запое с участием только самых паленых сортов водки. Но голова была подозрительно ясной. В этой звенящей пустоте, которая обычно наступает после тяжелого отравления, когда тело уже сдалось, а мозг еще отказывается отключаться, родилась спасительная мысль.

Лиза работает завтра. Значит, сегодня она должна быть дома. Пропуск я утопил, это минус. Но есть её номер телефона в корпоративном справочнике, который заботливо прислали нам в общий чат перед майскими праздниками. Это плюс. План созрел простой, как вареное яйцо категории С2: купить ей новый пропуск, принести его к подъезду, молча сунуть в руку и исчезнуть в ночи, как герой нуарного кино, страдающий от геморроя. Героический минимализм. Никакой романтики, никаких колес обозрения, никакой еды. Только пластиковый прямоугольник и бегство.

Я принял душ, стараясь не смотреть на свой живот, облачился в единственную выжившую одежду — черные джинсы и серый свитер крупной вязки, который мама привезла мне из поездки по Золотому кольцу. Свитер пах шерстью, нафталином и уютом. Он скрывал мою общую истощенность. Перед выходом я заглянул в холодильник. Пустота. Даже мышь там повесилась бы исключительно от тоски. Желудок предательски сжался при виде белого света лампочки, напоминая о пятничном фиаско. Есть нельзя. Категорически. Любая твердая пища теперь казалась мне личным оскорблением.

До её съемной квартиры на окраине Бутово было сорок минут на метро. Сорок минут ада, учитывая состояние моего вестибулярного аппарата. Вагон покачивало, рекламные стикеры расплывались в ядовитые пятна. Напротив сидела женщина с огромной китайской хохлатой собакой. Собака посмотрела на меня своими белесыми, навыкате глазами, беззвучно открыла пасть и шумно выдохнула. Мне показалось, что я почувствовал запах тухлой рыбы. Я сглотнул сухую слюну и уставился на схему линий, пытаясь удержать внутри себя те немногие жидкости, которые остались в организме после утреннего марафона.

Бизнес-центр охранялся суровым мужчиной предпенсионного возраста. Я подошел к турникету, изобразив максимально уверенное лицо человека, имеющего право здесь находиться. — Вы к кому? — прохрипел охранник, даже не подняв глаз от кроссворда. — Я… я курьер. Доставка для Елизаветы Сомовой. Из типографии. Срочный заказ. — Фамилия? — Патрушев. То есть, не моя фамилия, а… вот. — Я протянул ему новенький, блестящий ламинированный пропуск. На фотографии Лиза выглядела идеально — строгий пучок, легкая полуулыбка сотрудника года. Мое сердце болезненно дернулось. Охранник покрутил карточку в руках, посветил фонариком, сравнил фото с моим лицом (сравнение вышло явно не в мою пользу) и нажал кнопку. Турникет щелкнул. — Через вертушку отдашь. И чтобы без интима, понял? У нас тут камеры везде.

Я кивнул и почти побежал к лифтам. Третий этаж. Офис закрыт, темно, гул вентиляции давит на перепонки. Вахтерша на входе сонно смотрела сериал в телефоне. Идеально. Я проскользнул мимо ресепшена, нашел дверь отдела логистики ключом, который одолжил у сменщика Сереги под честное слово («Серега, выручай, нужно документы забрать, бухгалтерия лютует»). Замок сухо щелкнул.

В кабинете пахло пылью, озоном от принтера и чужим кофе. Вот её стол. Идеальный порядок. Монитор выключен, клавиатура протерта специальной салфеткой, степлер стоит строго параллельно краю стола. Я выдвинул верхний ящик. Там лежала стопка аккуратно сложенных носовых платков, упаковка мятных леденцов «Холлс» и маленькая фарфоровая кошечка. Я взял кошечку. Она была теплой, будто хранила тепло её рук. Зачем ей столько бумажных платков? Неужели она часто плачет по ночам в офисе? От этой мысли стало одновременно сладко и невыносимо больно.

Пропуск лег на силиконовый коврик для мыши. Рядом я положил шоколадку «Аленка», купленную в автомате внизу. Это казалось правильным жестом. Детским, нелепым, но искренним. Извини за колесо. Извини за борщ. Ешь советскую классику.

Выходя из кабинета, я задел плечом стеллаж с архивными папками. Папки посыпались, одна ударила меня по голове. Из неё веером разлетелись пожелтевшие накладные десятилетней давности. Я чертыхнулся, начал судорожно собирать их обратно, сгибая пополам, нарушая всю систему хранения, и вдруг замер. Среди серых бумаг формата А4 лежал яркий рекламный флаер.

«Ресторан индийской кухни "Острый Перчик". Открытие! Все соусы недели бесплатно. Акция: съешь "Призрак Калькутты" — получи десерт в подарок».

На обратной стороне флаера, синей шариковой ручкой, было приписано знакомым мелким почерком: «Тоша, ты же любишь погорячее? Исправляемся. Жду в 19:00. Твоя Л.»

Мир качнулся сильнее, чем вагон метро. Кровь сначала отхлынула от головы, оставив звон в ушах, а потом ударила в лицо горячим паром. Сегодняшнее число. Семнадцать ноль-ноль. Сейчас восемнадцать сорок пять. Я посмотрел на часы. Она ждала меня всё это время. Пятница не была концом. Пятница была прелюдией. Колесо обозрения, рвота, байкер — всё это оказалось просто неудачным трейлером к главному фильму. Она сама нашла мой адрес через отдел кадров, сама приехала ко мне домой в субботу утром (консьержка подтвердила, что заходила девушка), оставила этот флаер в двери и ушла. А я спал, свернувшись калачиком, и думал, что умираю.

Значит, карри. Индийская кухня. Экзотика. Второй раунд. Она дает мне второй шанс. Романтическая комедия перешла в стадию гастрономического триллера.

Я выскочил из бизнес-центра, забыв попрощаться с охранником. Метро. Пересадка. Бутово. Пот стекал по спине холодными ручейками. Свитер колол шею. Я бежал. Бежал, игнорируя протесты желудка, который напомнил о себе резким спазмом где-то между станциями «Бульвар Дмитрия Донского» и «Улица Старокачаловская».

Такси искать было некогда. Я поймал попутку — раздолбанную шестерку с водителем-кавказцем, который курил в открытое окно какую-то дико пряную самокрутку. Запах гвоздики, табака и дешевого освежителя воздуха «Сосна» смешался с выхлопами. Меня замутило, но я вцепился в ручку двери ногтями, впиваясь в пластик до побеления костяшек, и приказал себе дышать ртом.

Ресторан «Острый Перчик» оказался полуподвальным помещением в торговом центре. Над входом мигала красная неоновая надпись, изображающая кривой стручок чили. Из-за тяжелой дубовой двери валил густой, сизый пар, пахнущий жженым маслом, жареным луком и концентрированной смертью. Внутри гремела музыка — что-то среднее между болливудским саундтреком и тяжелым трансом.

Я пробрался сквозь лабиринт пластиковых столиков, застеленных клеенками с восточным орнаментом. Зал был полон наполовину. Компании студентов громко смеялись, макая лепешки наан в общие блюда. Воздух можно было резать ножом и продавать как биологическую приправу.

Лиза сидела в дальнем углу, отгороженном от зала массивной искусственной пальмой в кадке. На ней было другое платье — изумрудное, струящееся, открывающее плечи. Волосы были уложены в высокую прическу, обнажая длинную, уязвимую шею. При свете свечей её глаза казались огромными и темными. Она улыбнулась, увидев меня, и эта улыбка была похожа на амнистию. — Ты пришел, — сказала она вместо приветствия. Голос ее потонул в реве колонок, но я прочитал по губам. — Прости… — начал я, тяжело дыша и плюхаясь на стул. — Пробки… метро… — Ничего, — она махнула рукой. — Главное, что живой. Я уж думала, ты обиделся на пятницу. — На пятницу невозможно обидеться, — честно ответил я. — Её можно только пережить заново в кошмарах. Она тихо засмеялась. Звук был чистым, хрустальным, абсолютно неуместным в этом царстве чеснока и перца. Подошел официант. Юноша неопределенной национальности с густыми усами и взглядом мученика. — Готовы заказывать? — спросил он, протирая меню грязноватой тряпкой. — Да, — Лиза уверенно взяла инициативу. — Нам порцию самос с бараниной. Две сырные лепешки. Манговое ласси. И… — она сделала драматическую паузу, глядя прямо мне в глаза. Взгляд был вызовом. Чистейшим, незамутненным женским вызовом. — Карри «Призрак Калькутты». Степень остроты — максимальная. Для самоубийц.

Официант кивнул с профессиональным уважением профессионала к психопату. — Соус дня прилагается бесплатно. Очень острый соус дня. — Мы знаем, — кивнула Лиза.

Когда он ушел, она наклонилась над столом через пламя свечи. Ее зрачки расширились. — Антон, я хочу извиниться. Пятница была ужасной. Этот парень на мотоцикле… он просто подвез меня до травмпункта. Я упала, когда выбегала из кабинки, подвернула ногу. Он оказался фельдшером-волонтером. Представляешь? Забрал мой телефон, который выпал, и довез до врачей. А потом уехал. Между нами ничего не было. Просто холодный компресс и эластичный бинт.

Фельдшер. Эластичный бинт. Холодный компресс. Вся моя внутренняя драма последних сорока восьми часов — ревность, отчаяние, образ бородатого самца, увозящего мою женщину в закат — схлопнулась в одну секунду, превратившись в дешевую мыльную оперу. Я почувствовал, как уши начинают гореть. — А почему ты сразу не позвонила? — просипел я. — Почему заставила меня думать… — Хотела проверить, — прошептала она, касаясь моей руки пальцами. Кожа у неё была прохладной. — Насколько сильно тебя зацепило колесо. Если бы ты просто ушел домой отмываться и забыл обо мне, я бы поняла. Но ты купил новый пропуск. И принес шоколадку. Ты безнадежен, Тоша. И этим мне нравишься.

Безнадежен. Лучший комплимент в моей жизни. Я готов был заказать десять таких карри. Прямо сейчас. Вместе с пальмой и гардеробом персонала.

Еда прибыла быстро. Сначала принесли напитки. Густой желтый ласси в металлических стаканах. Я сделал глоток. Сладкий, холодный манго немного успокоил пульсирующий нерв оголенного самолюбия. Затем появились закуски. Самосы — треугольные пирожки, истекающие оранжевым жиром. Лепешки, пузырящиеся сыром. Всё выглядело божественно. Мой желудок, переживший революцию, вел себя подозрительно тихо, гипнотизируемый ароматами специй.

И наконец, оно. Карри прибыло в чугунной мини-сковородке, стоящей на деревянной подставке. Оно бурлило. Буквально. Поверхность соуса медленно пузырилась, испуская легкий дымок ядовито-красного оттенка. Цвет был таким насыщенным, что казался ненатуральным. Как краска для граффити или кровь инопланетянина из фильма девяностых годов. В центре этого лавового озера плавал одинокий листик кинзы, выглядевший совершенно обреченным.

Рядом поставили маленькую пиалу с тем самым «соусом дня». Черная, тягучая субстанция, похожая на мазут. — Правила такие, — весело объявила Лиза, вооружаясь вилкой. — Кто ест основное блюдо, имеет право макать хлеб в бонусный соус. Начнем?

Она отрезала кусок лепешки, изящно обмакнула его в красное карри и отправила в рот. Я смотрел, как двигаются мышцы её горла, когда она проглатывает. Она закрыла глаза от удовольствия. — Божественно, — выдохнула она. — Остро, но вкус раскрывается постепенно. Попробуй.

Моя рука дрожала. Я понимал, что это западня. Тест. Рубикон. Если я откажусь, если попрошу официанта принести мне отварной рис без всего, рыцарь в ней умрет навсегда, уступив место разочарованной женщине. Рыцари не едят пюре. Рыцари едят огонь.

Я поддел вилкой кусочек баранины. Мясо было нежнейшим, оно таяло во рту. А потом началось. Сначала сработали рецепторы языка. Сладость томатов, землистость кориандра, цитрусовый удар имбиря. Приятно. Сложно. Интригующе. Я успел прожевать и даже подумать: «А что такого? Обычная индийская еда, зря боялся».

А затем открылся портал в ад. Где-то на задней стенке гортани. Это не было похоже на перечную остроту. Халапеньо, табаско, корейское кимчи — всё это детские игры в песочнице. «Призрак Калькутты» работал иначе. Специя не обжигала язык. Она вела себя как термоядерная реакция. Тепло возникло глубоко в пищеводе и начало распространяться волнами. Первая волна — приятное тепло камина. Вторая — жар сауны. Третья — температура доменной печи. Четвертая волна стерла слизистую оболочку.

Глаза начали слезиться непроизвольно. Нос заложило мгновенно, словно при сильнейшем гриппе. Капилляры в склерах лопнули. Я моргнул, и слезы брызнули на скатерть. — Ну как? — голос Лизы доносился будто сквозь слой ваты. Она с интересом наблюдала за мной, подперев щеку рукой. В её глазах плясали дьявольские искорки. — Хо-ршо, — выдавил я. Губы онемели. Челюсть отказывалась двигаться. Язык разбух и перестал помещаться во рту, став похожим на сырую говяжью печень.

Нужно было закрепить успех. Показать, что я справляюсь. Что я мужик. Тот самый мужик, которого не стошнило с высоты птичьего полета (хотя технически стошнило, но детали мы опустим). Я решил пойти ва-банк. Раз уж мясо зашло нормально, нужно приобщиться к высокой кухне. К тому самому «соусу дня».

Я взял чистую ложечку. Зачерпнул совсем чуть-чуть. Буквально на кончике. Черная жижа матово блеснула в свете лампы. Я отправил её в рот.

Вселенная взорвалась изнутри.

Нейронные связи в моем мозгу разомкнулись. Боль перестала быть болью в медицинском понимании. Это было чистое физическое страдание, дистиллированная агония. Казалось, кто-то плеснул мне в открытый череп расплавленный свинец, а затем прополоскал горло битым стеклом, вымоченным в аммиаке. Дыхание перехватило. Диафрагма судорожно сократилась, пытаясь исторгнуть яд, но спазм сковал легкие.

Я открыл рот, пытаясь вдохнуть, но издал только тихий, вибрирующий сип, похожий на звук спускающего воздушного шарика. Лицо приобрело цвет вареной свеклы, переходящий в синюшный фиолет. Мир сузился до одной точки — раскаленной иглы, вонзившейся прямо в центр мозга.

Инстинкт выживания победил воспитание. Я вскочил, опрокинув стул. Металлический лязг прозвучал пушечным выстрелом в горячем тумане заведения. Я бросился искать спасение.

Первым делом — вода. На нашем столе стоял графин. Я схватил его. Вода оказалась теплой, настоявшейся, с привкусом лимона и той самой металлической посуды. Я влил в себя половину залпом. Эффект был нулевым. Маслянистая структура капсаицина в черной жиже отказалась растворяться в воде. Более того, спирт, содержащийся в каких-то секретных ингредиентах соуса, вступил в реакцию, и пожар вспыхнул с новой силой, перекинувшись на уши. Они буквально загорелись огнем, я слышал собственный пульс в барабанных перепонках.

Лиза стояла рядом. Она больше не улыбалась. В её взгляде промелькнул испуг, смешанный с научным любопытством биолога, обнаружившего неизвестный науке вид таракана. — Антон? Ты в порядке? Господи, у тебя нос кровоточит.

Я дотронулся до верхней губы. Палец окрасился красным. Давление скакнуло так, что сосуды не выдержали. Графин пуст. Графин — это смерть. Нужно что-то жирное. Молочное. Сахар. Рис! Я обернулся. На соседнем столике, за которым сидела большая армянская семья, возвышалась огромная декоративная ваза с цветами. Белые лилии. Воды в вазе было налито почти доверху, вероятно, час назад. Цветы давно умерли, и вода приобрела желтоватый оттенок и легкий запах гниения.

Мне было плевать. Я схватил вазу обеими руками. Холодное стекло коснулось моих обожженных пальцев. Я поднес её ко рту и начал пить. Я пил воду из-под мертвых цветов. Я чувствовал на зубах песок со дна, ощущал скользкую слизь отвалившихся лепестков, но глота-а-а-л. Глота-а-а-л эту тепловую, затхлую жидкость, потому что она была мокрой. Горло на мгновение получило иллюзию облегчения. Армяне за столом смотрели на меня, открыв рты, забыв про свой шашлык.

Ваза опустела. Полегчало ровно на три секунды. Ад вернулся. Теперь он поселился еще и в желудке. Спазм скрутил кишки узлом. Острый перец встретился с остатками моего собственного внутреннего мира и начался химический холокост. Я понял, что если останусь здесь еще минуту, то либо потеряю сознание и рухну головой в тарелку с недоеденными самосами, либо меня разорвет избыточным давлением газов. Туалет. Нужен туалет. Там раковина. Там кран. Там бесконечный поток холодной хлорированной воды.

— Я… сейчас, — прохрипел я Лизе, толкая посетителей плечами. — Освежусь.

Коридор ведущий в уборочную зону раскачивался, как палуба корабля в девятибалльный шторм. Стены сужались. Зеленые обои с рисунком бамбука извивались, превращаясь в гигантских змей. Я ввалился в мужской туалет. Две кабинки. Обе заняты. Из-за дверей доносились характерные звуки жизнедеятельности других гостей «Острого Перчика». Судя по мощи звуков, они тоже сражались с местной кухней, но использовали стратегию отступления, а не нападения.

Перед глазами пошли красные круги. Колени подогнулись. Я упал на четвереньки перед унитазом в первой кабинке. К счастью, она была свободна. Дверь я закрыть уже не мог — пальцы не слушались, суставы горели. Язык во рту окончательно превратился в кусок сухой древесины. Гортань перестала функционировать. Я попытался позвать на помощь, но смог издать только слабый хрип.

Холод. Мне нужен был лед. Или жидкий азот. Я поднял голову. Бачок унитаза. Старый советский бачок с толстой цепочкой. Вода там всегда холодная. Всегда.

Разум отключился полностью. Остался только базовый алгоритм спасения примата от обезвоживания и термического шока. Я встал, шатаясь, нажал на пластиковую кнопку слива. Послышался гул наполняющегося бачка. Когда механизм щелкнул, я сунул голову прямо в открытую фаянсовую пасть.

Вода хлынула вниз. Первое ощущение — шок. Ледяной, ржавый, пахнущий медью и известковым налетом водопад обрушился на затылок, потек за шиворот свитера, залил глаза. Второе — экстаз. Химический ожог на языке взвыл от холода и на секунду притих. Я открыл рот, ловя струю подбородком. Я пил воду из бачка унитаза общественного туалета. Я фильтровал её зубами, чувствуя на эмали крупинки строительной пыли и бог знает чего еще, но это была чистая H2O. Она была жизнью.

Я пил, пока бачок не опустел наполовину. Стоял на коленях, задрав лицо к потолку, позволяя ржавой воде течь по шее, впитываясь в мамин свитер, охлаждая кипящую кровь.

Дверь в туалет открылась. Вошел какой-то парень. Он увидел картину: мужчина в хорошем свитере стоит на коленях перед унитазом, засунув голову внутрь сантехники, и жадно пьет из него воду. Парень икнул, перекрестился и пулей вылетел обратно, забыв смыть за собой.

Звук хлопнувшей двери вернул меня в реальность. Я вытащил голову. Мокрый, воняющий хлоркой и канализацией, с размазанной тушью вокруг глаз (слезы всё-таки прорвали оборону) и кровью под носом. Я посмотрел в зеркало над раковиной. Оттуда на меня глядел безумец. Утопленник. Призрак отца русской демократии.

Желудок снова настойчиво постучался снизу. Времени на рефлексию не было. Я кое-как поднялся, опираясь на ледяной кафель стены, и двинулся обратно в зал.

Картина, открывшаяся мне, стоила всех перенесенных мучений. Лиза сидела на том же месте. Перед ней стояла белая фарфоровая креманка. Внутри находилось нечто нежно-розовое, украшенное веточкой настоящей мяты и серебряными шариками пищевого золота. Фирменный десерт «Поцелуй Вишну». Малиновая панна-котта.

Она ела его маленькой серебряной ложечкой. Медленно. С расстановкой. Поддевала идеальный кусочек, позволяла ему зависнуть на кончике ложки, рассматривала на свет свечи и отправляла в рот. Закрывала глаза. Её лицо выражало абсолютное, неземное блаженство. Она находилась в нирване. Контраст между моим видом — мокрого, окровавленного бродяги с унитазной водой в волосах — и её образом утонченной аристократки, дегустирующей золото, был настолько чудовищным, что я рассмеялся. Смех перешел в кашель, кашель — в рвотные позывы, но я сдержался.

Она услышала меня. Открыла глаза. Взглянула на свои золотые швейцарские часы на тонком запястье. — Двадцать двадцать восемь, — констатировала она вслух. — Я успела. До десерта дожила. Правило акции соблюдено.

Она поманила меня пальцем. Я подошел, оставляя за собой мокрые следы. Сел на краешек стула. Свитер неприятно холодил спину. — Выпьешь воды? — участливо спросила она, кивая на мой пустой стакан. Я отрицательно мотнул головой. Любой контакт с жидкостью казался мне опасным. Вдруг в стакане окажется маринад от оливок? — Тебе плохо? — она отложила ложечку. Блаженство в её глазах сменилось тревогой. — Мне… концептуально, — просипел я. — Лиза, зачем? За что? Я же утопил твой пропуск. Я признал поражение. Я шел сдаваться.

Она вздохнула, встала и обошла стол. Встала за моей спиной. Я напрягся, ожидая удара тупым предметом по голове, чтобы прекратить эти муки. Вместо этого её прохладные ладони легли мне на плечи поверх мокрого свитера. — Тоша, — прошептала она мне на ухо. Голос был бархатным, обволакивающим. — Мужчины всегда пытаются что-то доказать. Особенно женщины. Им кажется, что если они поднимутся выше всех, перетерпят самую страшную качку, съедят самый острый перец и выпьют воду из любого сосуда, то женщина поймет: он альфа.

Её пальцы начали массировать мои трапеции. Каждое нажатие посылало волну боли и странного, мазохистского наслаждения. — Но правда в том, что доказывать ничего не нужно, — продолжала она. — Пятница показала мне главное. Ты сидел там. Весь в моем обеде. Пахнущий, несчастный, жалкий. И ты не убежал. Ты пошел пешком семь километров до дома. А сегодня ты приехал сюда. Хотя ненавидишь острое. Я знаю, ненавижу. Я видела, как ты в столовой заливаешь доширак йогуртом, потому что кетчуп слишком кислый. Ты съел «Призрака Калькутты» не ради вкуса. Ты съел его, чтобы показать мне, что тебе не страшно. Чтобы встать со мной вровень. Разве это не самое романтичное признание в любви, которое ты можешь предложить? Биологическое самоуничтожение ради эстетики момента.

Я молчал. По щеке текла слеза. То ли от массажа, то ли от остатков перца, разъедающих слезные каналы. — Кстати, — она обошла стол и села обратно, беря свою ложечку. — Байкер действительно существует. Его зовут Марат. Мы переписываемся. Он очень начитанный, представляешь? Рекомендует мне Камю. Но целоваться я буду с тобой. Если ты выживешь, конечно. У тебя сейчас такой вид, будто Камю переехал тебя катком.

Она вернулась к своему десерту. Отправила в рот очередную порцию розового крема. Облизнула губы. — Знаешь, в чем разница между тобой и Маратом? — спросила она, глядя куда-то сквозь меня. — Марат угостил бы меня этим карри и с удовольствием смотрел, как я плачу и дышу огнем. Ему нравится доминировать. А ты… ты полез в бачок унитаза. Ради капли воды. В этом гораздо больше мужества, Тоша. Гораздо больше человечности.

Она закончила десерт. Аккуратно промокнула губы салфеткой. Положила ложечку параллельно ножу. — Вызови мне такси, пожалуйста. И себе. Вам в разные стороны. Тебе нужно принять ванну из молока и лечь в гроб. Выглядишь неважно.

Она достала кошелек, положила на стол несколько крупных купюр, покрывающих счет и щедрые чаевые мертвенно-бледному официанту, который все это время делал вид, что нашего столика не существует. Лиза встала. Накинула легкий кардиган. Поправила волосы. — Позвони завтра, — сказала она буднично, словно мы сходили за хлебом. — После обеда. Утром ты будешь занят переговорами с белым другом.

Она ушла. Растворилась в кондиционированном воздухе ресторана, оставив после себя тонкий запах дорогих духов и полную разгромленную тишину.

Я остался сидеть. Один. Перед остывающей сковородкой с адским варевом, пустой вазой из-под лилий и лужицей воды, натекшей с моего свитера.

Мама связала этот свитер две зимы назад. Дорогой ирландской шерсти хватило бы на хороший костюм. Теперь шерсть впитала в себя комбинацию ароматов: ферментированная капуста Лизы, трупная вода из вазы, хлорка, ржавчина и экстракт трехсот отборных демонов штата Западная Бенгалия. Свитер можно было только сжечь. Вместе со мной.

Я достал телефон. Пальцы распухли и плохо попадали по сенсорным кнопкам. Гудение в ушах не проходило. Во рту стоял вкус крови, металла и поражения. Но я был жив. Я посмотрел на нетронутую креманку с золотой панна-коттой, которую официант оставил на столе. Самый дорогой десерт в меню. Бесплатный. За выполнение условий акции.

Я взял ложечку. Рука дрожала. Я зачерпнул немного розовой массы. Она была сладкой. Нежной. Совершенно безвкусной по сравнению с тем ядерным взрывом, который только что уничтожил мою нервную систему. Я проглотил её.

Сахар показался мне лучшим наркотиком на земле. Легкие углеводы ласково обняли мои изъязвленные внутренности. Жизнь начала возвращаться. Медленно, неохотно, скрипя суставами, но возвращаться.

Я вызвал два такси. Одно — для победителя смерти Лизы. Второе — для своего тела, которому требовалась срочная дезинфекция. Выходя из «Острого Перчика», я бросил последний взгляд на вывеску. Красная неоновая ящерица злорадно подмигнула мне, прежде чем погаснуть. Завтра ресторан закрывался на санитарный день. Кажется, кроме меня, воду из технических резервуаров сегодня решили попробовать еще человек пять, чьи стоны теперь доносились из мужского туалета победным хором.

Водитель моей машины, пожилой узбек, включил печку на максимум. Теплый воздух ударил в лицо. Я откинулся на подголовник и закрыл глаза. Телефон завибрировал. Сообщение. От Марата. «Камю переоценен. Попробуй Сартра. "Тошнота" отлично заходит под дождь. Доброй ночи».

Я заблокировал экран. Потом открыл рабочий чат. Удалил двести сообщений с мемами. Создал новое сообщение. Черновик. «Лиза. Я люблю тебя. Даже если следующая твоя идея для свидания будет включать в себя прогулку по минному полю голышом или ужин с каннибалами. Только предупреждай заранее, я возьму справку от проктолога».

Я удалил и это. Слишком отчаянно. Написал проще: «Спасибо за вечер. Это было остро».

Отправил. Машина мягко тронулась, выезжая на освещенную улицу спального района. Я ехал домой. Завтра предстоял разговор с мамой по поводу испорченного свитера и объяснительная записка на работе по поводу отсутствия в понедельник — моему желудку определенно потребуется круглосуточный постельный режим и капельница физраствора. Но впервые за долгое время будущее не казалось мне серым производственным графиком. Оно пахло гарью, антисептиком и чем-то неуловимо сладким.

Глава 3. Кино на ужасах

Понедельник и вторник выпали из моей жизни, как страницы из книги, которую небрежно пролистал пьяный читатель. В памяти остались лишь обрывки: белый потолок ванной, в которой я лежал, потому что кафель казался прохладнее больничной палаты; навязчивый звон капающего крана, который синхронизировался с пульсацией боли в желудке; голос мамы по видеосвязи, читающей мне вслух инструкцию к препарату «Омез» с интонациями диктора Левитана.

К среде отек спал, белки глаз перестали быть похожи на вареных раков, а цвет лица вернулся от оттенка старого покойника к более жизнерадостному цвету воска. Желудок всё еще бунтовал при одном воспоминании о еде, но разум требовал действия. Пассивное ожидание звонка убивало меня эффективнее любого индийского карри.

В четверг утром мой телефон издал звук, похожий на скрежет пенопласта по стеклу — это был рингтон Лизы. Я подскочил на кровати так резко, что комната сделала сальто назад. — Ты звучишь живее, чем во вторник, — сказала она вместо приветствия. Голос её был бодр, словно мы обсуждали погоду, а не последствия моего гастрономического харакири. — Как поживает твой внутренний мир? — Он свернут в трубочку и требует политического убежища в Швейцарии, — прохрипел я. — Лиза, я могу дышать без боли только через раз в три минуты. — Это нормально. Перец выжег всю слизистую. Зато метаболизм теперь у тебя быстрее, чем у колибри. Слушай, завтра вечер пятницы. У нас остался незакрытый гештальт. Ты дважды чуть не умер ради меня. Я чувствую себя обязанной довести дело до конца. Жду тебя в семь у метро «Чистые пруды». Форма одежды — парадная, но удобная для бегства.

Она сбросила вызов, прежде чем я успел спросить, будет ли там задействована тяжелая строительная техника или биологическое оружие. Отказываться было нельзя. После колеса обозрения и ресторана «Острый перчик» третье свидание превращалось в финал трилогии. Если я сольюсь сейчас, то навсегда останусь парнем, которого стошнило борщом и сожрал унитаз. Мне нужно закрыть этот цикл. Получить либо полноценный статус парня, либо свидетельство о смерти с печатью Министерства юстиции.

«Парадная, но удобная для бегства» форма одежды оказалась черными джинсами без единого потертости (купленными вчера в панике за двадцать минут до закрытия магазина) и темно-синей рубашкой. Никакого поло. Хлопок дышал, не электризовался и не напоминал о прошлых провалах. Я даже побрызгался одеколоном отца — терпким, древесным запахом уверенности, который обычно доставался только новогодним корпоративам и походам в военкомат.

Я приехал на десять минут раньше. Нервное напряжение заставило меня выпить двойной эспрессо в кофейне напротив. Это была тактическая ошибка номер один. Мой истерзанный желудок встретил кофеин как старого врага и ответил нервной дрожью в коленях и легким тремором рук.

Лиза появилась ровно в девятнадцать ноль-ноль. Она материализовалась из толпы выходящих из метро людей так внезапно, что я вздрогнул. На ней были черные кожаные брюки в облипку, заправленные в тяжелые армейские ботинки на шнуровке до колена, и простая белая майка-алкоголичка. Поверх майки — косуха цвета запекшейся крови. Волосы она собрала в тугой высокий хвост. Макияж отсутствовал полностью, если не считать черной подводки, делавшей её прозрачные глаза абсолютно непроницаемыми, как дула двустволки.

Она выглядела не как библиотекарша из Владивостока. Она выглядела как наемница, вышедшая на тропу войны. — Готов? — спросила она, оглядывая меня с ног до головы цепким взглядом патологоанатома. — Духовно — нет. Физически — мои надпочечники уже вырабатывают адреналин ведрами, — признался я. — Отлично. Нам понадобится вся химия твоего тела.

Мы пошли пешком. Не в сторону набережной или парка, а куда-то в лабиринт старых дворов-колодцев Китай-города. Под ногами хлюпал мартовский снег, смешанный с реагентами. Воздух пах гарью, мокрым кирпичом и сыростью подвалов. Лиза шла быстро, целеустремленно, ее каблуки выбивали по брусчатке четкую дробь. Я едва поспевал следом, стараясь не поскользнуться на ледяных проплешинах и одновременно держать дистанцию, чтобы не показаться навязчивым.

— Куда мы идем? — спросил я, когда мы нырнули в арку, исписанную граффити с изображением грустных демонов. — В место силы, — коротко ответила она. — Тоша, ты боишься пауков? — Нет. А что, будут… интерактивные пауки? — Всё зависит от твоей реакции. И высоты болевого порога.

Мы остановились перед неприметной железной дверью в цокольном этаже жилого дома. Ни вывески, ни неона. Только маленький сканер сетчатки глаза рядом с ручкой. Лиза приложила лицо к аппарату. Раздался писк. Замок щелкнул. — Прошу, — она толкнула дверь, впуская меня в абсолютную темноту. — Руки держи при себе. И ничего не трогай.

За дверью оказался узкий коридор, обитый звукоизоляционным материалом черного цвета. Пол пружинил под ногами. Коридор изгибался под тупым углом каждые пять метров, лишая чувства ориентации в пространстве. Было жарко и душно, пахло озоном, старым пластиком и сладковатым запахом синтетической карамели. Где-то впереди слышался низкий гул басов, от которого вибрировали зубы.

Коридор закончился, и мы вышли…

Это был не кинотеатр. Это был бункер Судного дня. Или декорация к фильму про киберпанк-притон. Стены представляли собой огромные экраны, транслирующие статичные помехи — тот самый «белый шум», который показывают, когда канал отключен. Потолок терялся во мраке. Вместо рядов кресел здесь стояли странные конструкции, похожие на зубоврачебные кресла времен Франкенштейна, оснащенные ремнями безопасности авиационного класса. Перед каждым креслом — подставка для напитков, встроенная в хромированный поручень.

В зале находилось человек тридцать. Все молчали. Никто не хрустел попкорном. Люди сидели неподвижно, пристегнутые широкими нейлоновыми лентами, и смотрели в пустоту перед собой. Их лица подсвечивались мертвенным светом экранов. Выглядело это как собрание секты свидетелей электрического бога.

Ко мне подошел распорядитель. Мужчина в глухом черном шлеме, закрывающем всё лицо, с единственным светящимся красным визором. На нем был фартук из грубой кожи. — Первый раз? — его голос прозвучал из динамика в шлеме, искаженный вокодером до неузнаваемости. — Антон, — зачем-то представился я, протягивая руку. Распорядитель проигнорировал жест. — Уровень допуска? — спросил он Лизу. — Максимальный, — кивнула она. — Ему полный пакет. Включая кардиомониторинг. — Хорошо. Добро пожаловать в «Синопсис».

Меня подвели к центральному креслу. Оно было холодным, влажным на ощупь. Распорядитель начал ловко защелкивать ремни. Один пошел через грудь, второй перехватил талию, третий зафиксировал бедра. Мягкие, но невероятно прочные зажимы сомкнулись на запястьях и лодыжках. — Э-это обязательно? — просипел я, чувствуя, как ворот рубашки начинает давить на кадык. Паника, задавленная двумя таблетками валидола перед выходом, начала поднимать голову. — Я же не буйный. — Для вашей безопасности, — равнодушно бросил шлем. — При полной сенсорной депривации и симуляции физических ощущений неконтролируемые моторные рефлексы могут привести к травмам. Мы не несем ответственности за вывихи челюсти при крике.

На голову мне опустили тяжелый шлем виртуальной реальности. Внутри стало темно, тихо, а затем прямо перед глазами вспыхнула надпись: СИНТЕЗ РЕАЛЬНОСТИ: АКТИВИРОВАН. ОБЪЕКТ: АНТОН ПАТРУШЕВ. ЦЕЛЬ ВЕЧЕРА: ПСИХОФИЗИОЛОГИЧЕСКОЕ ТЕСТИРОВАНИЕ.

Ремни на кресле слегка натянулись, приводимые в движение скрытыми механизмами. Кресло начало менять наклон, отклоняясь назад, пока я не оказался практически в полулежачем положении. Ноги поднялись выше уровня сердца. Кровь прилила к голове.

Рядом раздался мягкий щелчок. Это Лиза села в соседнее кресло. Я повернул голову в шлеме. Её аватар выглядел точно так же, как она сама — бледная, сосредоточенная, в черной коже. Наши кресла находились так близко, что наши плечи почти соприкасались. Я почувствовал запах её духов сквозь фильтры вентиляции — нотки озона и холодного металла.

— Зачем мы здесь, Лиз? — спросил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Это какой-то БДСМ-квест? Тест на доверие? — Это кино, Тоша, — ответила она. В её руке появился пульт управления, тускло светящийся синим. — Просто новый формат. Погружение сто процентов. Никаких телефонов. Никаких разговоров. Только сюжет.

Свет в зале погас окончательно. Осталась только тьма внутри моего шлема. Затем тишину разорвал звук. Но это не был звук колонок. Звук шел отовсюду. Скрежет металла по бетону прямо у правого уха. Шлепанье босых ног по воде слева. Запах. Господи, они подключили генераторы запаха. Резкая химическая вонь формальдегида ударила в нос, сменившись запахом старой канализации и жженой проводки.

Начался фильм. Вернее, началось падение в него.

Сюжет «Пилы 27» (рабочий подзаголовок «Последняя артерия») разворачивался не на экране. Он разворачивался вокруг меня. Благодаря трекингу движения и динамикам в подголовнике, каждый звук имел координату в пространстве. Когда маньяк в фильме тащил свою жертву по битому стеклу, я слышал, как осколки хрустят в трех сантиметрах от моей правой ноги. Когда жертва начинала захлебываться водой, вентиляционная система подавала в лицо мелкодисперсную водяную пыль, заставляя инстинктивно задерживать дыхание.

Первые полчаса я сидел, вцепившись в подлокотники побелевшими пальцами. Это был высокотехнологичный аттракцион страха. Мое сердце колотилось где-то в районе горла, но это был контролируемый страх. Искусственный. Я понимал, что сижу в кресле в центре Москвы. Это игра.

А потом уровень сложности изменился.

По сценарию герои попали в комнату, заполненную слезоточивым газом. В ту же секунду форсунки в моем кресле выпустили струйку газа CS. Концентрация была минимальной, недостаточной для реального химического ожога, но слизистая оболочка носа отреагировала мгновенно. Глаза защипало, горло свело спазмом кашля. Я дернулся, пытаясь прикрыть лицо рукой, но ремни жестко удержали меня на месте. Ремень на груди врезался так сильно, что воздух выбило из легких. — Лиза! — крикнул я, поворачиваясь к ней. — Что за черт! Мне реально плохо!

Она посмотрела на меня. В красном аварийном освещении зала её лицо казалось высеченным из камня. Она видела мой испуг, мою беспомощность, текущие слезы. Уголки её губ дрогнули в едва заметной усмешке. — Дыши носом, — спокойно сказала она. — Это просто имитация. Экран покажет тебе антидот через сорок секунд. Следи за сюжетом.

Следи за сюжетом. Легко сказать. Когда твоя нервная система получает сигналы смертельной опасности изо всех каналов восприятия одновременно, мозг отказывается верить глазам. Инстинкт самосохранения орет громче любой логики.

Фильм становился всё безумнее. Маньяки эволюционировали вместе с технологиями. Теперь они использовали нейростимуляторы. Героя фильма пытали током. В основание моего затылка, там, где сходились контакты шлема, ударил разряд.

Это не было похоже на удар шокера. Это было глубже. Микротоки прошли прямо в ствол мозга. Мышцы свело судорогой. Челюсть свело так, что я услышал, как трещит эмаль собственных зубов. Боль была чистой, белой, ослепляющей. Я выгнулся дугой навстречу ремням. Изо рта вырвался нечеловеческий, животный вой.

Люди вокруг тоже начали реагировать. Зал наполнился звуками: тяжелым дыханием, сдавленными стонами, звоном цепей, которыми были оборудованы кресла премиум-класса. Кто-то сзади натурально рыдал в голос.

Но хуже всего была Лиза. Она не кричала. Она смотрела прямо перед собой. Её пальцы на подлокотнике расслабленно лежали. Когда очередной электрический разряд тряхнул моё тело, она лишь слегка приподняла бровь. Она наслаждалась этим. Она пришла сюда не смотреть ужасы. Она пришла посмотреть на мой ужас.

— Выруби! — прохрипел я, слюна пузырями выступила на губах. — Лиза, умоляю, скажи им! Я сейчас сдохну! У меня сердце! — Пульс сто восемьдесят, — раздался бесстрастный механический голос из динамиков над нами. — Показатели стабильны. Объект функционален.

Финальная сцена фильма происходила в локации «Пресс для мусора». Огромная гидравлическая платформа медленно опускалась сверху, угрожая раздавить героев в кровавую кашу. Платформа скрипела. Маслянистый запах гидравлики стал невыносимым. В нашем зале задрожал пол. Мощные сабвуферы под паркетом включились на полную мощность. Низкочастотная вибрация вошла в резонанс с моим позвоночником. Каждый позвонок застонал. Зубы заныли. Внутренности превратились в желе.

Платформа на экране замерла в десяти сантиметрах от лиц актеров. Наступила полная, звенящая тишина. Ожидание удара. Психологический террор высшей пробы.

И тут мое тело сдалось. Нервы, пережившие колесо обозрения, пожар желудка и газовый баллончик, лопнули. Страх перестал быть эмоцией. Он превратился в физический объект — тяжелый, горячий ком свинца в солнечном сплетении. Комната качнулась. Красные лампы на потолке размазались в полосы. Звуки стали глухими, далекими. Меня вырвало. Прямо внутрь дорогущего VR-шлема.

Это не был масштабный поток, как в пятницу. Желудок был пуст после кофе. Это был кислый, горький фонтан желудочного сока, желчи и отчаяния. Горячая жидкость моментально заполнила внутреннее пространство маски, стекла по лицу, попала в рот, в нос.

Мир исчез. Осталась только слепящая кислота, заливающая глаза изнутри, и рваный, булькающий вдох, когда соленая желчь попала в трахею.

Я забился в конвульсиях. Ремни затрещали. Система безопасности сочла это частью игры и усилила фиксацию, прижимая меня к ложу плотнее. Давление на грудную клетку возросло. Я не мог выдохнуть. Желчь перекрыла кислород.

— Прерывание! Код Красный! — завопил синтезированный голос. — Субъект теряет сознание! Асфиксия!

Полумрак зала прорезали синие вспышки стробоскопов. Механизмы зажужжали. Ремни со свистом расстегнулись. Кресло дернулось вверх, принимая вертикальное положение. Кто-то сорвал с моей головы тяжелый, пропитанный рвотой шлем. Холодный воздух обжег лицо. Я упал вперед, сгибаясь пополам, и остаток содержимого желудка выплеснулся прямо на хромированную подставку для ног.

Надо мной суетились люди. Тот самый распорядитель в шлеме снял свой головной убор — оказалось, это парень лет двадцати пяти с уставшим лицом врача скорой помощи. — Мужик, дыши! Медленно! Вдох-задержка-выдох! — командовал он, светя маленьким фонариком мне в зрачки. — Лиза, воды ему дай, только немного!

Лиза. Она стояла надо мной. Высокая, прямая, в своей косухе. Она не выглядела обеспокоенной. Она выглядела… разочарованной. Она взяла со стойки бумажный стаканчик, плеснула туда воды из кулера и присела на корточки рядом со мной. Попыталась прижать стакан к моим губам. — Ну же, Тош. Пара капель. Промой рот. Ты испортил оборудование стоимостью в годовой бюджет маленькой страны. Директор будет в ярости.

Я оттолкнул её руку. Вода расплескалась по моему свитеру. Звук упавшего на пол стакана показался мне выстрелом. — Ты… — слова давались с трудом, горло горело огнем. — Ты знала. Ты знала, что меня накроет. — Я предполагала вероятность психосоматического отката, учитывая твой анамнез, — невозмутимо ответила она, выпрямляясь и складывая руки на груди. — Твой вестибулярный аппарат расшатан, нервная система истощена, ЖКТ поврежден. Закладывать тебя в симулятор полного цикла было рискованно. Но оправданно. — Оправданно?! — просипел я, пытаясь стереть липкую гадость с подбородка рукавом рубашки. Рубашка была новая. Мамина шерсть была бы милосерднее. — Ты хотела посмотреть, как я обблюю сам себя в цифровой тюрьме?! — Я хотела увидеть предел, — отрезала она. Голос её вдруг стал холодным, как сталь тех самых ремней. — Пятница показала мне твою преданность. Ты готов терпеть физическую грязь ради меня. Воскресенье показало твою выносливость. Ты готов растворять свои внутренности кислотой ради улыбки. Сегодня… сегодня я проверяла твои страхи. То, чего ты боишься на самом деле. Оказывается, ты боишься технологий больше, чем живых людей. Это полезная информация.

Она говорила обо мне в третьем лице. Как о лабораторной крысе. Как о неисправном приборе, чьи характеристики только что сняли для протокола утилизации.

— Где Марат? — вдруг ляпнул я. Сам не понял, откуда выскочило это имя. Наверное, мозг искал самое болезненное оружие для контратаки. — Он бы выдержал? Да? Ваш фельдшер-социопат не блевал бы в VR-маску?

Лиза моргнула. Впервые за весь вечер в её глазах промелькнуло что-то человеческое. Удивление. — Марат учится на психиатра. Его отец владеет долей в этой франшизе. Он тестирует эти бета-версии с двенадцати лет. Конечно, он бы выдержал. Он вообще не чувствует физической боли, у него редкое генетическое заболевание. Мы пришли сюда, потому что это его любимое развлечение. Думала, приобщить тебя…

Звякнул колокольчик служебного входа. В зал вошли двое мужчин в форме службы безопасности кинотеатра. За ними маячила фигура в полицейской форме. Соседи действительно вызвали наряд — моя агония в сочетании с матами распорядителя («Да е***ый насос, он шлем уделал!» — видимо, забыл выключить общую связь) через тонкие стены долетела до кассового холла, где скучающий охранник решил, что происходит ритуальное убийство.

— Этому дурно стало? — лениво спросил полицейский, оглядывая лужу на полу, покореженное кресло и меня, сидящего в позе эмбриона посреди этого техногенного кошмара. — Документы есть?

Лиза шагнула вперед. Она включила режим «Я дочь маминой подруги». Лицо стало вежливым, голос — мелодичным, как у автоответчика банка. — У офицера сильный приступ морской болезни, товарищ лейтенант. Мы врачи, возвращались с конференции. Решили зайти расслабиться. Видимо, смена климата. Плюс он ел шаверму у вокзала перед этим. Сами понимаете. Мы готовы оплатить химчистку оборудования и штраф за нарушение общественного порядка. Молодой человек просто переволновался.

Полицейский посмотрел на меня — зеленого, вонючего, трясущегося, сидящего в луже собственной желчи. Потом на неё — идеальную, спокойную, в дорогой косухе. Контраст сработал лучше любых слов. — Морская болезнь, значит, — хмыкнул он. — Ладно. Разбирайтесь сами. Вызов отменю, бумажной работы много. Но клинику вашу на карандаш возьмем, жалобы поступают не первый раз. Обезьянник вам тут устраивают. Пойдемте, выйдете через черный ход, нечего тут сцену создавать.

Они ушли. Распорядитель принес рулон бумажных полотенец и молча швырнул их мне под ноги. — С вас двести тысяч рублей, — сказал он буднично. — За деактивацию системы, дезинфекцию капсулы и моральный износ техники. Бронь была именная, Елизавета Сомова. Карта привязана?

Лиза достала платиновую карту. Провела по терминалу. Аппарат одобрительно пискнул. Сумма списания мелькнула на экране шестизначным числом. Для неё это была стоимость двух чашек кофе. Для меня — цена квартиры в регионе.

— Пойдем, — бросила она мне. — Нас выводят через эвакуационный выход.

Мы шли по каким-то темным техническим лестницам, пахнущим пылью и мышами. Я опирался о стену. Ноги всё еще подгибались. Адреналиновый отходняк бил крупной дрожью. Меня мутило от слабости. Когда мы вышли во двор-колодец, холодный ночной воздух ударил в лицо. Шел мелкий, колючий снег.

Лиза вызвала такси. Пока машина ехала, мы стояли под козырьком подъезда. Молчали. Она первая нарушила тишину. — Знаешь, почему я ушла с Маратом из ресторана? — спросила она, глядя на падающие снежинки. Я промолчал. Во рту стоял вкус меди и поражения. — Потому что он вытащил меня оттуда. В воскресенье вечером. Когда узнал, что ты ушел пешком, а я осталась одна в этом притоне специй. Он приехал на своем байке, посадил меня позади себя, и мы гнали по ночному городу под сто сорок километров в час. Без шлемов. По Садовому кольцу. Ветер резал лицо, машины шарахались. Я ревела у него на спине от облегчения, потому что поняла: нашелся хоть один человек, который пришел забирать меня из ада, а не наблюдать, как я там красиво умираю.

Она повернулась ко мне. Её прозрачные серые глаза блестели от уличного света. — Ты пытаешься купить меня страданиями, Антон. Ты приносишь их мне, как валюту. «Посмотри, как мне плохо, оцени мой подвиг». Сначала рвота, потом огонь, теперь электричество. Это не любовь. Это эмоциональный шантаж самого низкого качества. Любовь — это когда человеку хорошо рядом с тобой. А с тобой мне постоянно тревожно. Я всё время жду, когда ты начнешь истекать кровью ради эффектного кадра.

Подъехало такси. Черный комфорт-плюс. Водитель смотрел на нас с подозрением. — Я отвезу тебя домой, — сказала Лиза. — Тебе нужно в душ и спать. Завтра поговорим. Если захочешь.

Она открыла мне заднюю дверь. Я сел внутрь. Тепло салона, запах лаванды от подвесного ароматизатора и мягкая кожа сиденья показались мне раем после чистилища «Синопсиса». Лиза наклонилась к открытому окну. — Выздоравливай, — сказала она мягко. Почти нежно. — И подумай вот о чем. Герой нужен тогда, когда есть катастрофа. Если катастрофы нет, герой вынужден её создать. Вопрос только в том, кто будет платить за ремонт. Спокойной ночи.

Дверца захлопнулась. Машина плавно тронулась с места. Сквозь тонированное стекло я видел, как она стоит под снегом, маленькая фигурка в огромной косухе. Затем она развернулась и пошла обратно к сияющему неоном входу в преисподнюю. Через минуту оттуда вышел высокий силуэт, закурил, предлагая ей сигарету. Они закурили вместе, стоя плечом к плечу. Фигуры слились в одну большую тень. Марат положил руку ей на плечо. Она не сбросила её.

Всю дорогу до дома я смотрел в окно. Москва пролетала мимо — равнодушная, красивая, чужая. Огни реклам отражались в мокром асфальте. Водитель включил радио. Играл старый хит девяностых. Какой-то мужчина пел о том, что он готов достать звезду с неба. Я засмеялся. Тихо, беззвучно сотрясаясь всем телом. Достать звезду. Смешно. Я не смог даже удержать суп в желудке. Я не смог выдержать нарисованный ток. Я проиграл компьютерной программе.

Такси подъехало к моей панельке. Я расплатился, оставив щедрые чаевые водителю за то, что он не спрашивал, почему пассажир выглядит так, будто его пропустили через мясорубку и постирали вручную.

В лифте воняло мочой и одиночеством. Стандартный букет родного подъезда. Дома я первым делом прошел в ванную. Сорвал с себя одежду. Рубашка, джинсы, свитер — всё отправилось в мусорный пакет. Надевать это снова было невозможно физически — въевшийся запах кислоты и дешевой хлорки из клуба вызывал тошноту.

Я встал под душ. Включил воду на максимум. Горячую. Такую горячую, что кожа сразу покраснела, а зеркало покрылось густым белым паром. Я стоял под струями, пока вода не стала ледяной. Стоял и смотрел, как серый водоворот уходит в слив, унося с собой остатки гордости, желудочный сок и шестьдесят тысяч рублей, которые я отдал таксисту наличными, потому что карта была пуста — последние деньги ушли на ту самую шоколадку «Аленка», которая сейчас наверняка растаяла в кармане офисного кресла.

Выключив воду, я обмотался полотенцем и вышел на кухню. Открыл холодильник. Свет ударил по глазам. Пустота. На столе лежал мой телефон. Десять пропущенных от мамы. Три сообщения в рабочем чате. Одно уведомление от приложения банка: «Списание успешно. Баланс: -1500₽ (овердрафт)».

Я взял телефон. Открыл чат с Лизой. Написал сообщение. Стер. Написал снова. «Мне не нужны больницы, костры и электрические стулья, чтобы любить тебя».

Отправил. Три точки появились сразу. Печатает… Сердце, измученное кофеином и электрошоком, замерло. Прошла минута. Две. Телефон мигнул экраном и погасил подсветку. Сообщение прочитано. Ответа не последовало.

Я прошел в комнату. Сел на голый матрас — постельное белье я так и не купил после того, как прошлые простыни отправились в утиль после первой главы нашей истории. За окном продолжал идти снег. Белый, чистый, идеальный. Он покрывал город ровным слоем, скрывая грязь, ямы на дорогах и следы моих предыдущих падений.

Где-то в центре города, в бетонном бункере, другие люди добровольно пристегивали себя ремнями, чтобы испытать страх. Им за это платили. Им это нравилось. Я же получал страх бесплатно, в качестве бонуса к романтическому ужину. Кажется, бизнес-модель вселенной работала как-то неправильно применительно ко мне.

Я лег, не вытираясь, прямо в мокрое полотенце. Натянул одеяло до подбородка. Меня начало знобить — классическая реакция организма на перегрузку. Температура поднималась. Перед тем как провалиться в тяжелый, наполненный металлическим скрежетом сон, я подумал: четвертого свидания не будет. Даже если она пришлет билеты на полет в космос или ужин с каннибалами в прямом эфире. Третий акт всегда завершает историю. Героя либо принимают в Вальгаллу, либо оставляют остывать на поле боя среди обломков собственного эго.

Судя по температуре моего тела и балансу банковского счета, Валгалла сегодня отменялась.