Czytaj książkę: «Дидро и цивилизация России»

Редакционная коллегия серии HISTORIA ROSSICA

Е. Анисимов, О. Будницкий, А. Зорин, А. Каменский, Б. Колоницкий, А. Миллер, Е. Правилова, Ю. Слёзкин, Р. Уортман

Редактор серии И. Жданова

Материал для книги собран при поддержке Дома наук о человеке (Париж).

Рукопись подготовлена в рамках поддержанного РГНФ научного проекта № 16-01-00083.

© С. А. Мезин, 2018

© ООО «Новое литературное обозрение», 2018

* * *

Моим друзьям посвящаю

Введение

Дени Дидро был единственным из корифеев Просвещения, посетившим Россию. Русская тема занимает важное место в его политических сочинениях. Философ высказался о многих животрепещущих вопросах развития России в XVIII веке. Однако в сочинениях Дидро, чуждого шаблонных суждений, почти нет однозначных и прямых оценок российской действительности и деятельности русских реформаторов – Петра I и Екатерины II. Уяснить суть восприятия философом России совсем не просто. Особые отношения, установившиеся у просветителя с Екатериной II, не всегда позволяли ему прямо высказываться на этот счет. Философ выработал специальную тактику общения с императрицей, чтобы исподволь, в виде разрозненных замечаний и вопросов, высказать свое истинное отношение к цивилизации России и ее «цивилизаторам» и тем самым повлиять на направление политики Екатерины. В сочинениях, вышедших без указания имени автора, как отрывки для «Истории обеих Индий» Г.-Т. Рейналя, или в неопубликованных «Замечаниях на Наказ» Дидро мог быть более откровенным. Однако и здесь он не столько оценивал русских монархов, сколько предлагал свой вариант цивилизации страны, подвергая тем самым сомнению прежний опыт реформирования. Отношение к России формировалось у Дидро в 60–70-е годы XVIII века в ходе выработки собственной концепции цивилизации в тесной связи с теоретическими исканиями эпохи Просвещения.

Хотя в некоторых научных и многих популярных работах до сих пор бытует мнение о наивном философе, ловко одураченном или «купленном» русской императрицей, отношение Дидро к России не было ни наивным, ни поверхностным, ни благостным. В серии своих «русских» сочинений Дидро с поразительной прозорливостью сумел обозначить многие болевые точки развития России, словно смотрел на века вперед: слабая и неравномерная концентрация населения на огромной территории, разительный разрыв между столицей и провинцией, неразвитость дорожной сети, почти полное отсутствие экономической и политической самодеятельности населения, патернализм власти, неэффективность прямых заимствований западноевропейских образцов…

Предлагаемое исследование принадлежит к области изучения отраженной реальности, образа «другого», европейского взгляда на Россию. Эти сюжеты активно и успешно изучаются гуманитариями в последние десятилетия. В настоящей работе речь пойдет не только об образах России, Петра I и Екатерины II, которые в явном или скрытом виде присутствуют в сочинениях Дидро, но и о конкретной программе цивилизации России, которую развивал и предлагал французский мыслитель. Автор далек от мысли, что современные политики могут принять к сведению рекомендации философа XVIII века. Однако нельзя не обратить внимания на необыкновенную злободневность идей Дидро о цивилизации (модернизации) России. Мыслитель удивительным образом подметил слабые стороны «реформ сверху», обратил внимание на малую эффективность заимствования готовых форм европейской культуры и на те тупики, в которых может оказаться Россия даже при гениальных реформаторах, если не будут соблюдаться определенные экономические, политические и социальные условия процесса цивилизации.

В связи с тем что понятие «цивилизация», присутствующее в заглавии работы, будет часто использоваться на ее страницах, необходимо сделать предварительные пояснения. Дидро был одним из первых, кто использовал слово «цивилизация» в форме существительного в его новом понимании¹, в то время как в глагольной форме – «цивилизовать» – оно широко применялось и раньше в значении приобщения к культуре, смягчения нравов. С самого начала слово «цивилизация» было многозначно. Оно понималось и как определенный уровень развития общества, когда оно способно порождать произведения искусства и литературы, и как поэтапный процесс развития – переход от «варварского» состояния к «цивилизованному», и как некая совокупность мер, направленных на достижение «цивилизованного» состояния. Как замечает современный исследователь, новая трактовка «цивилизации» авторами XVIII века содержала три семантических составляющих: «историческую – характеризуемую понятиями „прогресс“ и „эволюция“; антропологическую – относящуюся ко всей материальной и духовной деятельности человека; воспитательную – ориентированную на целенаправленное совершенствование индивида, общества и человечества в целом»². Просветители XVIII века верили, что путь цивилизации в самом широком смысле един для всех народов.

В заключение краткого введения хочется поблагодарить всех, кто способствовал моей работе над темой. Особую благодарность приношу Сергею Яковлевичу Карпу и Надежде Юрьевне Плавинской, которые приобщили меня к изучению россики Дидро и оказали неоценимую помощь в подготовке этой книги. Спасибо Жоржу Дюлаку, Джанлуиджи Годжи, Кристофу Франку, с которыми мне посчастливилось работать в Доме наук о человеке в Париже осенью 2005 года; они щедро делились со мной своими идеями и публикациями. Благодарю за дружеское содействие работников Российской национальной библиотеки Наталию Михайловну Сперанскую, Аллу Августовну Златопольскую, Ольгу Дмитриевну Симбирцеву, а также Сергея Викторовича Королева. Мне всегда помогали в работе сотрудники отдела редких книг Научной библиотеки имени В. А. Артисевич Саратовского государственного университета, за что я им искренне благодарен.

Глава 1
Дидро и Россия: историография и источники

Историография

Изучение темы «Дидро и Россия» началось в конце XIX века. В XX веке осмысление темы испытывало сильное политическое давление, в первую очередь в Советской России, но не только. Наглядное представление о том, как часто исследователи обращались к рассмотрению русских связей Дени Дидро, дает известная библиография Фредерика Спира, доведенная до 1986 года³. В ней отмечено более полусотни книг и статей, имеющих прямое отношение к интересующей нас теме. Понятно, что большинство из них принадлежит французским и русским авторам. К сожалению, работа Спира была продолжена лишь частично⁴. Между тем Дидро как одна из ключевых фигур в русско-французских культурных связях второй половины XVIII века был героем многих работ последних десятилетий, когда заметно увеличились возможности научных контактов российских и зарубежных историков. 300-летний юбилей знаменитого просветителя вновь оживил внимание исследователей к творческому наследию Дидро, в том числе и к его «русским» страницам.

У истоков большой темы «Дидро и Россия» стояли французский историк и издатель сочинений Дидро Морис Турне (1849–1917) и русский историк Василий Алексеевич Бильбасов (1838–1904). Последний в своей книге «Дидро в Петербурге»⁵, основанной главным образом на переписке императрицы с просветителем и письмах их современников, показывает пример диалога широко мыслящей, либеральной правительницы с выдающимся мыслителем, работы которого признавались «вредными» и находились под запретом в России и в конце XIX века. Сама книга Бильбасова едва избежала цензурного ареста⁶. Некоторые документы из богатого приложения к монографии Бильбасова до сих пор сохранили значение уникальных первоисточников. В предисловии к журнальному варианту своего исследования Бильбасов писал: «Из русских людей XVIII века, современников Дидро, только двое ценили его по достоинству – две женщины: императрица Екатерина II и княгиня Екатерина Романовна Дашкова; все остальные, бывшие в сношениях с Дидро, – Иван Иванович Бецкий, князь Дмитрий Алексеевич Голицын, С. К. [sic!] Нарышкин и др. – имели при этом в виду более Екатерину, чем Дидро. В записках русских современников не осталось никаких следов его учения (курсив мой. – С. М.)»⁷. Сегодня появились основания сомневаться в этом безапелляционном заявлении историка. Но в целом Бильбасов, не имевший в своем распоряжении «Философских и исторических записок» для Екатерины II («Mélanges philosophiques, historiques, etc.») и пользовавшийся только перепиской и вопросами Дидро императрице, не только отметил важнейшие точки соприкосновения Екатерины и Дидро до поездки последнего в Россию, но и в общем-то верно очертил круг проблем, о которых беседовали его герои. Он допустил ошибки лишь в деталях, называя сопровождавшего Дидро в его путешествии в Россию Нарышкина Семеном Кирилловичем, говоря о том, что Дидро никак не обозначил своего отношения к Петербургу, приписывая Дидро сочинение Фридриха Мельхиора Гримма «Опыт об образовании в России» («Essai sur les études en Russie») и т. д. Бильбасов оказался родоначальником распространенного до сих пор мнения, что Дидро ничего не знал о России. К этому он добавлял, что и сама Екатерина II знала свою страну очень плохо, а потому их беседы могли носить характер общих рассуждений⁸. Казалось бы, последующая публикация «Записок» для Екатерины II должна была скорректировать этот вывод. Однако мысль исследователя о «полном незнании» Дидро России и о том, что в Петербурге он находился в человеческом и информационном вакууме, к сожалению, оказалась очень живучей. В заслугу же Бильбасову следует поставить то, что он, несмотря на недостаток источников, заметил, что обе стороны – и философ, и императрица – придавали диалогу серьезное значение⁹.

Интерес Мориса Турне к этой теме был изначально вызван стремлением разыскать в России материалы, необходимые для предпринятого им и Жюлем Ассеза в 1875–1879 годах издания полного собрания сочинений Дидро. Турне называл путешествие Дидро в Россию «одним из наиболее значительных эпизодов его жизни»¹⁰. В своей книге «Дидро и Екатерина II» (1899) он рассматривал все важнейшие сюжеты взаимоотношений своих героев. Он последовательно описал историю покупки Екатериной библиотеки Дидро и связанные с этим жесты поистине царской щедрости. Он показал стремление философа отплатить своей благодетельнице посильной помощью в различных делах. Речь идет о посредничестве Дидро в приглашении в Россию Этьена Мориса Фальконе и Пьера-Поля Мерсье де ла Ривьера, о стараниях Дидро, направленных на предотвращение публикации книги Клода Карломана Рюльера о дворцовом перевороте 1762 года, посредничестве при покупке картин для Эрмитажа. В отличие от Бильбасова, на первом плане у французского автора выступал именно Дидро с его сочинениями, написанными для русской императрицы. Турне удалось ввести в научный оборот важнейшие источники, подлинники которых хранились в России, – «Записки» для Екатерины II и (частично) «Замечания на Наказ». При этом его, разумеется, более интересовал общеевропейский контекст диалога философа с императрицей, чем российские проблемы. Русские контакты Дидро не привлекали особого внимания французского исследователя, хотя он в отличие от Бильбасова правильно называл имя человека, который сопровождал Дидро от Гааги до Петербурга, – Алексей Васильевич Нарышкин¹¹. Сообщил Турне и некоторые новые детали об отношении петербургского общества к Дидро в 1773–1774 годах. Русский рецензент книги Турне В. Тихомиров, кратко пересказавший ее основное содержание, отметил новизну материала, извлеченного из донесений шведского посланника в Петербурге Ю. Ф. Нолькена, писавшего, что Дидро во время своего пребывания в русской столице «постоянно возбуждал зависть и черные клеветы»¹².

В контексте изучения русско-французских культурных связей деятельность Дидро нередко упоминалась в работах французских русистов Альфреда Рамбо, Леонса Пенго, Эмиля Омана, Луи Рео. Например, один из зачинателей французской русистики Альфред Рамбо еще до Бильбасова и Турне отметил важные сюжеты общения просветителя с русской императрицей¹³. Вместе с тем он развил сомнительную версию о «слишком доверчивом Дидро», который в диалоге с русской правительницей выступал «ребячливым мечтателем». Автор ошибался и в деталях, например, утверждая: «когда Дидро приехал в Россию, она (Екатерина II. – С. М.) ему выслала навстречу камергера Нарышкина».

Если вплоть до начала XX века Дидро считался в России опасным вольнодумцем, труды которого публиковались с купюрами, то после 1917 года советских историков и обществоведов в основном интересовали вопросы мировоззрения философа, которого обычно характеризовали как великого материалиста и одного из предшественников марксизма. Американский историк Арнольд Миллер посвятил советской историографии Дидро специальное исследование с характерным названием «Присвоение философа»¹⁴. Автор изучил советские публикации, посвященные Дидро, в том числе и в их историко-культурном аспекте, и пришел к неутешительному выводу: советские ученые активно изучали Дидро, но они сужали, схематизировали, выхолащивали содержание его идей; марксистский подход убил живую душу философа. Нет необходимости оспаривать вывод Миллера об одностороннем, политизированном понимании творческого наследия Дидро в советской историографии, хотя сам автор признает, что в ряду конъюнктурных работ были исключения. Французский рецензент книги Миллера справедливо подметил, что автор нередко демонстрирует довольно грубый подход, представляя выводы советских историков в карикатурном виде, вообще не признавая марксизм сколько-нибудь плодотворным исследовательским методом. При этом он оказывается в неловком положении, когда, например, хвалит работу француза Жака Пруста, не догадываясь, что последний считал себя марксистом¹⁵.

Типичным и отнюдь не худшим образцом советской историографии Дидро является книга Ивана Капитоновича Луппола (1896–1943) «Дени Дидро. Очерк жизни и мировоззрения», впервые опубликованная в 1924 году. В издании 1934 года автор стремился устранить из своего исследования «непомерное приближение» французского мыслителя к диалектическому материализму. В третий раз книга вышла уже через много лет после смерти автора в Мордовских лагерях – в 1960 году. Советский философ и литературовед не обошел вниманием и вопрос об отношениях великого энциклопедиста с российской императрицей. Проявляя незаурядное знание литературы и основных источников, Луппол отмечал личные симпатии и политические расхождения, возникшие в результате общения Дидро с Екатериной. Автор отверг не раз возникавший у недоброжелателей Дидро тезис о преобладании корыстного интереса в отношениях философа с императрицей. Он тонко подметил особенности формы изложения («легкий и игривый каскад остроумных и в то же время серьезных и глубоких мыслей») и преподнесения философом своих мыслей в беседах с Екатериной (ненавязчивая манера, отсутствие унижения перед монархиней)¹⁶. Однако автор разделял общий высокомерно-пренебрежительный взгляд советских историков на Екатерину II (обладавшую «некоторой начитанностью» и «мало понимавшую в искусстве»), которая, по его словам, вовсе не воспринимала, «пропускала мимо ушей» все мысли и предложения философа¹⁷. Тема «Дидро и Россия» рассматривалась Лупполом лишь в плане его отношений с Екатериной II.

О контактах «русского вельможного дворянства» (И. Бецкий, Е. Дашкова, Д. Голицын, Г. Орлов, С. (sic!) Нарышкин) с Дидро упомянул Сергей Александрович Макашин в предисловии к томам «Литературного наследства», посвященным литературным связям России и Франции¹⁸. В его статье также звучала свойственная советской историографии пренебрежительная оценка связей Екатерины II с французскими просветителями. Но при этом утверждалось (впрочем, голословно), что Дидро тщательно изучал экономику и быт России, готовясь к поездке в северную столицу и уже находясь в ней¹⁹.

Серьезным вкладом в популяризацию творческого наследия Дидро было издание собрания его сочинений в 10 томах²⁰. Каждый том должен был сопровождаться вступительной статьей и комментариями²¹. Обширное введение к первому тому, содержавшее характеристику эпохи, а также очерк жизни и взглядов Дидро, было написано И. К. Лупполом. Здесь наряду с незаурядной эрудицией автора в наибольшей степени проявился вульгарный социологический подход к предмету с его характерным словарем: «идейный вождь французской буржуазии», «классовая дифференциация», «идейная гегемония», «французское самодержавие», «разгул дворянщины» и т. д. Касаясь вопроса об отношениях Дидро с Екатериной II, автор противопоставлял философа «с открытой душой» императрице, надевшей «маску лицемерия, игры и искусной лжи»²².

Может показаться странным, что именно во второй половине 1940-х годов, в период ждановских идеологических кампаний, тема «Дидро и Россия» зазвучала с новой силой. Этому способствовал выход 10-го тома собрания сочинений Дидро, содержавшего сочинения, относящиеся к России. Этот том, включающий статью А. И. Молока и комментарии П. И. Люблинского, сданный в набор в начале 1946 года, готовился еще до войны. Вводная статья Александра Ивановича Молока (1898–1977) отличается в целом хорошим научным уровнем, хотя и не лишена отдельных недостатков, частично обусловленных условиями того времени. В работе заметна идейная и даже текстуальная близость к соответствующей главе монографии И. К. Луппола, однако отсутствуют ссылки на книгу репрессированного академика. Анализируя россику Дидро, А. И. Молок отмечал устойчивый интерес философа к русской тематике и широкий круг проблем, затронутых французским философом в беседах с императрицей и в других специальных сочинениях: вопросы внешней политики, введение в России представительного правления, создание «третьего сословия», перенос столицы в Москву, вопросы воспитания, образования и др. Однако Молок не увидел в «русских» текстах философа внутренней связи и концептуального единства. Автор констатировал контакты Дидро с Дашковой, Д. Голицыным, Бецким, его встречи в Петербурге с Фальконе и Мари-Анн Колло, доктором Николя-Габриелем Клером (Леклерком) и Пьером-Шарлем Левеком, Г. Орловым, петербургскими академиками. По традиции, идущей от Бильбасова, Молок называл Нарышкина, у которого остановился Дидро в Петербурге, Семеном Кирилловичем. Он повторил ошибочное утверждение С. А. Макашина о том, что аббат Гийом-Тома Рейналь приезжал в Россию, неточно датировал работу Вольтера над «Историей России». В духе своего времени Молок утверждал, что «вся передовая Европа» приветствовала культурные и военные (!) успехи России в XVIII веке. Едва ли можно принять вывод автора о том, что реформы, необходимые для России, Дидро «рассматривал как продолжение великой преобразовательской деятельности Петра»²³. В статье А. И. Молока присутствуют, хотя и не акцентируются, мысли о том, что общение Екатерины с Дидро было лишь данью моде, а философ питал иллюзии в отношении «просвещенного абсолютизма» Екатерины II – эти положения станут почти обязательными в статьях советских историков.

В вводных очерках и комментариях Павла Исаевича Люблинского (1882–1938) содержалась известная на тот период информация об истории публикуемых текстов. Кроме того, он впервые правильно атрибутировал «Опыт об образовании в России» Ф. М. Гримма, который до тех пор ошибочно приписывался Дидро. Также обращает на себя внимание мысль автора о том, что «советы французского философа не прошли для Екатерины совершенно бесследно»²⁴.

Гораздо более тенденциозными оказались отклики на издание россики Дидро. Если в статье А. И. Молока констатировались (не без оснований) симпатии Дидро к русскому народу, то в рецензии Бориса Песиса идея величия России уже звучала как лейтмотив, а Дидро выступал в качестве критика загнивающего Запада²⁵.

Не лишена интереса рецензия Александра Ивановича Казарина, хотя ее автор и склонен к навешиванию политических ярлыков. В ней Дидро рисовался как наивный защитник общечеловеческих идеалов. Он обвинялся в «непростительной для мыслителя такого масштаба наивности» и даже в «недостаточном» (по сравнению с физиократами) знании политической экономии. Казарин заявлял, что Екатерина II сумела обольстить и одурачить философа. Без тени сомнения рецензент утверждал, что в сочинениях Дидро о России «говорится очень мало»: «Великий просветитель плохо знал нашу страну, хотя и любил (!) ее». Все эти утверждения выглядели бы легковесно и претенциозно, если бы не тот факт, что советский политэконом едва ли не первым обратил внимание на то, что в сочинениях Дидро присутствует «программа цивилизации страны» (курсив мой. – С. М.)²⁶.

Между тем для французской и мировой историографии темы «Дидро и Россия» особое значение приобрела книга Альбера Лортолари²⁷, надолго определившая отношение западных исследователей к взаимоотношениям французских просветителей с Россией. Глубокий скептицизм в отношении любых социальных проектов и экспериментов, обстановка противостояния Востока и Запада, общая атмосфера холодной войны, несомненно, повлияли на подход автора к историческому материалу. В своем исследовании Лортолари подчеркивает огромное различие между «русским миражом», творимым в трудах просветителей (как полагал историк, это делалось не вполне бескорыстно), и реальной Россией – отсталой страной с реакционным и агрессивным правительством. Хотя Лортолари мог лишь предполагать, какие страницы «Философской и политической истории заведений и торговли европейцев в обеих Индиях» Рейналя были написаны Дидро, он верно указал на те критические пассажи о России из издания 1774 года, которые свидетельствуют о скептических взглядах философа накануне путешествия в Петербург. Автор утверждал, что у Дидро «не было больших иллюзий относительно России и русских. От этого его надежно предостерегали частые беседы с теми, кого он называл „прибывшими из России“, книга Шаппа д’Отроша, откровения разочарованного Фальконе, а возможно и Рюльера»²⁸. Однако корреспондент и собеседник императрицы – утверждал Лортолари – легко и охотно предавался иллюзиям, когда это было ему выгодно. Он верил, что Екатерина может исправить положение в России. При этом, считал Лортолари, Дидро и до и после путешествия мало знал Россию: нигде не был, ничего не видел, кроме «искусственного», «космополитического» Петербурга, где он жил малое время, притом плохо себя чувствовал, не знал языка и т. д. Мечтатель, который ничего не видел и не слышал, Дидро спрашивал о России людей, которые были заинтересованы в том, чтобы ему лгать. Много раз подчеркнутая наивность «философа» (последнее слово Лортолари всегда брал в кавычки!) является своеобразным лейтмотивом всей главы, посвященной Дидро. Автор пришел к выводу, что в своих беседах Дидро и Екатерина расходились во всем: «Отныне все их разделяло» («Tout les séparait désormais»). «Философ» вскоре понял бесполезность своих наставлений монарху и перестал писать «записки» для Екатерины после 3 (14) декабря, хотя их встречи продолжались²⁹. Итог визита Дидро в Петербург Лортолари подвел в двух словах: «позорный провал» («échec mortifiant»).

Как видим, политическую тенденциозность проявляли и западные, и советские авторы, писавшие о Дидро. Однако она почти не обнаруживается в названном выше издании сочинений Дидро о России, подготовленном П. И. Люблинским и А. И. Молоком, а также, например, в статье Марии Владимировны Крутиковой и Александра Митрофановича Черникова, где впервые приводится (в переводе) текст вопросов Дидро, направленных в Академию наук и касающихся природных богатств Сибири. Авторы полагали, что Дидро в полной мере использовал свое пребывание в России «для наиболее полного ознакомления со страной»³⁰. Менее оригинальной представляется статья Черникова о связях Дидро с Академией наук, где говорилось о «радушной» встрече петербургскими академиками «своего ученого французского собрата»³¹.

Статья Крутиковой и Черникова позднее вызвала отклик со стороны Жака Пруста³². Получив копию французского оригинала вопросов Дидро, заданных петербургским академикам, автор не только опубликовал их, но и связал их с планами философа по изданию «Энциклопедии» Дидро и д’Аламбера в России. Пруст основательно предположил, что сведения, полученные с помощью вопросников, Дидро планировал использовать в русском издании «Энциклопедии»³³.

Важное уточнение в историю взаимоотношений Дидро с русской императрицей внесла статья Сергея Кузьмина, обнаружившего в архиве подлинную рукопись «Философских и исторических записок» для Екатерины II («Mélanges…») и обратившего внимание на ее разночтения с изданием М. Турне, которое было использовано и в советском издании сочинений Дидро 1947 года³⁴. Кузьмин первым указал на то, что записки составлялись философом накануне бесед с императрицей, а не после них, как считалось ранее, что, впрочем, не исключает и последующей работы Дидро над рукописью³⁵. Это замечание проясняет степень свободы и откровенности в общении философа с императрицей. Вместе с тем автор развивал традиционную идею о философе, одураченном императрицей, и обвинял Дидро в «политической близорукости» (само выражение характерно для партийных проработок сталинского времени). Почти все авторы советского периода стремились «развести» Дидро и русскую императрицу³⁶ и «привязать» философа к революционной традиции: «Он стал идеологическим вдохновителем Радищева и одним из самых почитаемых мыслителей и художников для русской революционной демократии XIX века – для Чернышевского, для Писарева», – говорилось в популярном издании³⁷.

Уточнения, сделанные С. Кузьминым, позволили Полю Верньеру подготовить более точное издание «Философских и исторических записок» под названием «Беседы с Екатериной II (1773)»³⁸. В предисловии издатель отметил, что Дидро очень хотел быть полезным русской императрице. Философ не знал России и начал изучать ее во время визита. Однако его контакты с русскими и французами в Петербурге (за исключением Нарышкина) не давали ему нужной информации. По словам Верньера, Дидро «ничем не был одурачен» («il ne dupe de rien»), он смело ставил перед императрицей острые вопросы, увлеченный опасной и увлекательной «игрой в жмурки»³⁹. Французский издатель высказал надежду, что обнаружение подлинника «Mélanges» в России повлечет за собой их научное издание на русском языке, однако этого не произошло.

Канадский литературовед Эмиль Лизе выявил еще 19 относящихся к «Mélanges» страничек, не вошедших в переплетенный для императрицы сборник⁴⁰. Эта находка позволила уточнить содержание и график бесед Дидро с Екатериной. Она дает основания утверждать, что встречи не прекратились в декабре 1773 года.

Между тем Екатерина II стала своеобразной persona non grata в советской историографии. Поэтому внимание исследователей переключилось на связи великого просветителя с русской культурой и ее деятелями, развивалась идея о глубоком интересе Дидро к России, ее природе и людям. Самый значительный повод для разработки этой темы дала публикация, появившаяся в 1932 году в… русском эмигрантском издании.

Вообще историки русского зарубежья, продолжавшие традиции дореволюционной историографии, внесли некоторый вклад в разработку интересующей меня темы. После опубликования во Франции полного текста замечаний Дидро на «Наказ» Екатерины (1920) вопрос о взаимоотношениях философа и императрицы затрагивал Антоний Васильевич Флоровский⁴¹. В частности, он обратил внимание на конкретный характер многих замечаний философа (осуждение Петербурга, указание на слабое развитие внешней торговли и промышленности, недостаточное состояние медицины и т. д.), что свидетельствует о знании Дидро некоторых сторон русской действительности. Исследователь екатерининского «Наказа» Флоровский, проанализировав «Замечания» («Observations») Дидро, пришел к парадоксальному выводу, что Екатерина в своей законодательной деятельности находила вдохновение в трудах французских просветителей, но при этом дух Просвещения оставался ей чужд: «здесь столкнулись, конечно, два разных мира, мир мысли свободной и свободолюбивой и мир мысли, связанной традицией и вкусом к просвещенному властвованию»⁴².

В эмигрантском сборнике Общества друзей русской книги в Париже была опубликована статья библиотекаря Национальной библиотеки Жана Порше⁴³, давшая ценный материал для характеристики знаний Дидро о русской культуре и роли братьев Нарышкиных как информаторов философа. Примечательно, что французский библиотекарь более сдержанно, чем впоследствии советские историки, оценивал степень знакомства Дидро с русским языком и литературой. Тем не менее его окончательный вывод звучит вполне оптимистично: Дидро «не терял времени, и… при помощи своих друзей… усердно изучал Россию»⁴⁴. Материалы о русских книгах Дидро, свидетельства интереса философа к русской литературе и русскому языку заставили взяться за перо целый ряд советских авторов конца 1940-х – 1950-х годов.

Основываясь на найденной Порше в Национальной библиотеке собственноручной «Росписи русских книг», принадлежавших Дидро, Владимир Иванович Чучмарев развивал идею о глубоком интересе философа к русской культуре и русскому языку⁴⁵. Однако материал подан автором с националистическим нажимом и антизападными выпадами, что позволило американскому критику усмотреть в статье Чучмарева проявление идеологической пристрастности, характерной для периода холодной войны⁴⁶. В статьях Чучмарева присутствует ряд необоснованных положений и допущений. Например, о том, что Дидро оказался таким же последовательным русофилом, как Вольтер, что он восторженно принял вольтеровскую «Историю Российской империи», что он был поклонником трудов М. В. Ломоносова, якобы «опережавших историческую науку своего времени», и т. д.

Александр Иванович Казарин в статье 1958 года вновь писал об обольщенном Екатериной II философе, который питал необоснованные иллюзии в отношении Семирамиды Севера⁴⁷. Правда, на этот раз Казарин уже находил у Дидро основательный интерес к России и к Петербургу в частности. Автор также справедливо заметил, что Дидро не стремился расширить круг общения с русскими людьми во время пребывания в Петербурге. Как известно, у философа не появилось желания лично познакомиться с А. П. Сумароковым, Д. И. Фонвизиным, А. П. Лосенко, он нигде не упомянул о писавшем его портрет Д. Г. Левицком. В это же время другие авторы могли с легкостью утверждать вопреки фактам: «Русские ученые избрали Дидро членом Академии наук. Живя в России, он близко сошелся с ними (курсив мой. – С. М.). Уезжая на родину, Дидро увозил с собой веру в высокое предназначение русского народа и его науки»⁴⁸.

В 1960 году Казарин выпустил две книжки, посвященные экономическим и социально-политическим взглядам Дидро⁴⁹. В них содержатся главы о поездке философа в Петербург. Они примечательны тем, что здесь речь идет о «плане экономического и политического преобразования России», выдвинутом Дидро в беседах с Екатериной II и в сочинениях, написанных после возвращения из Петербурга. В частности, автор заметил, что Дидро допускал возможность использования Россией опыта европейских стран на пути цивилизации. Верная постановка вопроса не всегда приводила автора к обоснованным выводам из-за его стремления радикализировать, «выпрямить» взгляды Дидро, видеть в нем последовательного республиканца и врага сословного строя. Кроме того, Казарину оставались неизвестными тексты философа, написанные для «Истории обеих Индий» Рейналя.

Из всех работ указанного периода на тему «Дидро и русская культура» выделяется авторской эрудицией статья академика Михаила Павловича Алексеева (1896–1981), написанная в 1948-м, но опубликованная десятью годами позже⁵⁰. В частности, лишь Алексеев осмелился дать полную ссылку на статью Ж. Порше о русских книгах, принадлежавших Дидро⁵¹. Как о реальном факте Алексеев упоминал об обеде петербургских литераторов у графа Г. Г. Орлова, на котором у Дидро состоялась беседа через переводчика с поэтом В. И. Майковым. Этот факт, опирающийся лишь на устное предание, приводил впоследствии и Б. Г. Райский.

Свои наблюдения и выводы академик Алексеев развил в статье «Дидро о русской литературе»⁵², вышедшей уже после смерти автора. Здесь он обратил внимание на широту интересов французского философа, который «не пропустил ни одного сколько-нибудь важного вопроса для лучшего уразумения общей государственной системы России и ее общественной структуры»⁵³. Особую сосредоточенность Дидро на вопросах культуры и литературы Алексеев объяснил привычным, «профессиональным», интересом, но также сделал глубокое замечание о том, что наличие в стране «поэтов, скульпторов, художников, ораторов» являлось для Дидро важнейшим показателем ее общей культуры. Таким образом, исследователь вплотную подошел к постановке вопроса о связи культуры и «цивилизации», который Дидро решал на примере России.

250-летний юбилей Дидро вызвал появление ряда научно-популярных изданий в начале 1960-х годов. В частности, вышла книга Алисы Акимовны Акимовой «Дидро» в серии «Жизнь замечательных людей». Книгу завершает глава о путешествии философа в Россию⁵⁴. Двуличная коронованная обманщица – Екатерина II и мудрый просветитель Дидро, утрачивающий свои иллюзии в отношении просвещенной монархини, – такими предстают главные герои главы в изображении автора.

Владимир Иванович Моряков, писавший о влиянии «Истории обеих Индий» Рейналя на А. Н. Радищева, лишь мимоходом сообщил о том, что в «Истории…» Дидро принадлежат 400–500 страниц, которые значительно радикализировали характер этого популярного издания. Моряков посчитал, что для его исследования факт соавторства Дидро не имеет принципиального значения⁵⁵. Такой подход затушевывал важный вопрос о влиянии россики Дидро на Радищева.

В 1980-е годы вышли работы советских историков о русских связях Дидро, написанные на высоком научном уровне. Борис Григорьевич Райский детально изучил связи Дидро с братьями Нарышкиными⁵⁶. Он не только окончательно решил вопрос, о который «спотыкались» почти все отечественные историки, начиная с В. А. Бильбасова: с кем из многочисленного семейства Нарышкиных поддерживал тесные связи французский философ и в чьем доме он провел пять месяцев в Петербурге⁵⁷, – но и привел многочисленные свидетельства того, что именно братья Нарышкины – Алексей и Семен Васильевичи – были важным источником знаний Дидро о России и ее культуре. Эти знания, по мнению Райского, позволили Дидро трезво оценить законодательство Екатерины II и ее внутреннюю политику. Поэтому императрице не удалось ввести своего собеседника в заблуждение относительно «обстоятельств» ее правления. Правда, исследователь работал лишь с источниками, исходившими от самого Дидро, и не обратил внимания на сочинения А. В. Нарышкина, позволяющие задуматься об идейном влиянии Дидро на русских собеседников.

Не менее тщательно подошел к теме «Дидро и Д. А. Голицын» Геннадий Семенович Кучеренко (1932–1997)⁵⁸. Историк, прекрасно ориентировавшийся в отечественной и зарубежной литературе вопроса, проследил историю дружбы русского дипломата и французского философа, продолжавшейся более четверти века. В статье затрагивается и вопрос о влиянии Дидро на социально-политические и эстетические взгляды русского дипломата и ученого. Именно идейными расхождениями Кучеренко объяснил охлаждение отношений между своими героями: «полевение» Дидро и его разочарование в идее просвещенного монарха и «поправение» Голицына окончательно их развели. Как отмечал Кучеренко, сочинения Дидро о России – это «сгусток накопленных годами знаний о русской действительности, итог долгих раздумий о России… Эти знания черпались из книг… из рассказов посетивших Россию соотечественников и из наблюдений русской жизни во время поездки в Петербург и пятимесячного пребывания в нем»⁵⁹.

Литературовед Галина Николаевна Моисеева рассмотрела сюжет об отношениях Е. Р. Дашковой со знаменитым энциклопедистом, исходя из содержания «Записок» ученой княгини⁶⁰. Эта работа была продолжена французским историком А. Нивьером, выступившим на конференции в Санкт-Петербурге в 1993 году, посвященной 250-летию Дашковой⁶¹. Автор отмечал не только некоторые точки идейного соприкосновения искренне симпатизировавших друг другу собеседников, но и показывал значение встреч с Дидро для налаживания отношений Дашковой с Екатериной II.

Натан Яковлевич Эйдельман обращался к источниковедческим аспектам темы «Дидро и Дашкова»⁶². Он писал о происхождении и судьбе документов, проливающих свет на общение философа с русской княгиней, сравнивал их свидетельства о встречах.

С давних пор исследователи не перестают упрекать Дидро в незнании России, в умозрительности его политических построений⁶³. Известная британская исследовательница Исабель де Мадарьяга (1935–2013) пошла дальше: она оправдывает Екатерину II как практического политика в диалоге с Дидро, который не был и не мог быть политиком-практиком. «Многие его идеи казались привлекательными в теории, но не имели никакого отношения к реальности. Благородные, щедрые, во многом идеалистические, они представляли собой скорее образ мыслей, чем политическую программу»⁶⁴. Издатель политических сочинений Дидро Л. Версини в статье «Дидро и Россия»⁶⁵ вполне в духе Лортолари продолжает утверждать, что философ ничего не видел в России: «он не увидел ни Москвы, ни деревни, ни народа…», долгой русской зимой он не выходил из дворца Нарышкиных на Исаакиевской площади (sic!), кроме тех случаев, когда бывал у Екатерины II. При этом автору остается только «удивляться» ясности и проницательности представлений Дидро о России, продемонстрированных на страницах его «русских» сочинений.

Еще более далеким от реальной России и ее людей предстает Дидро в книге американского исследователя Ларри Вульфа⁶⁶. Он реконструирует восточноевропейские фантазии, которые, по его мнению, увлекли и Дидро. Русские «мечтания», «сны наяву» Дидро, замечает Вульф, «лишь чуть-чуть не дотягивали до мечтаний барона Мюнхгаузена». Таким образом, исследователь вновь возвращается к идее «русского миража» и в этом отношении делает шаг назад по сравнению со своей соотечественницей Кэролин Уилбергер, которая, на мой взгляд, более реалистично воспринимала проблему «Дидро и Россия»⁶⁷.

Едва ли не лучшая биография Дидро вышла из-под пера американского профессора Артура Уилсона (1902–1979). Его книга «Дидро» была опубликована в США в 1972 году, а в 1985-м появился ее французский перевод⁶⁸. «Русские» сюжеты обильно представлены во второй части книги. В главах «Дидро продает свою библиотеку», «Дидро, Фальконе и Екатерина II», «Дидро в России» обстоятельно и аргументированно изложены все перипетии отношений философа с Россией и русскими: история «неиздания» «Энциклопедии» в России, начавшаяся с предложения Екатерины II в 1762 году перенести печатание словаря в Россию и закончившаяся в 1774-м отказом издать с помощью императрицы улучшенную версию «Энциклопедии»; покупка библиотеки Дидро и назначение его библиотекарем императрицы, рекомендация Фальконе в качестве автора памятника Петру I, неудача с поездкой Мерсье де ла Ривьера в Петербург; история с «Анекдотами» Рюльера, покупка картин для Эрмитажа и др. Уилсон приходит к выводу, что поездка в Россию не доставила Дидро большой радости⁶⁹. Дидро сжег свои путевые записки о России. Биограф Дидро указывает на то, что философ представил свои тексты в три издания «Истории обеих Индий» Рейналя: небольшой – в первое, очень важный, но поспешный – во второе, очень содержательный и страстный – в третье. Правда, автор не анализирует российские сюжеты в «Истории обеих Индий», но замечает, что «пребывание в России усилило любовь Дидро к свободе и его ненависть к деспотизму», как свидетельствуют «Замечания на Наказ»⁷⁰.

Рассматривая в целом литературу о связях просветителя с Россией, нельзя не заметить, что долгое время исследователи по обе стороны железного занавеса охотно поддавались искушению представить Дидро наивным философом, заблуждавшимся в отношении России и Екатерины II, творцом политических иллюзий, не знавшим реалий России, не знакомым с русскими людьми⁷¹. Такая позиция давала возможность видеть Дидро либо жертвой политических планов Екатерины II, либо человеком, искавшим в отношениях с императрицей личной выгоды, либо беспочвенным мечтателем.

Однако пристальное и непредвзятое знакомство с многочисленными «русскими» сочинениями Дидро не позволяет согласиться с этими заключениями. Даже те исследователи, которые охотно писали об иллюзиях Дидро в отношении России, с недоумением останавливались перед глубокими и прозорливыми высказываниями философа, подчас выстраивавшимися в стройную систему, и перед вновь открывающимися фактами его русских контактов.

Принципиально новая позиция была выработана в многочисленных работах французского исследователя Жоржа Дюлака, которые конкретизируют данные о личных связях Дидро с Россией, выясняют источники его знаний о далекой стране, показывают реальную степень знакомства Дидро с Россией и русскими людьми. По-новому сумел взглянуть французский историк и на взаимоотношения Дидро с Екатериной II.

В 1988 году появилась важнейшая статья Дюлака «Связи Дидро с Россией: транскрипция и идентификация личных имен»⁷². Несмотря на подзаголовок статьи, который сужает задачи исследования до, казалось бы, частного вопроса⁷³, опубликованный здесь список русских людей, известных просветителю (150 человек!), заставляет отказаться от положения об «умозрительном» подходе философа к проблемам России. Он позволяет уточнить, «каким образом Дидро приобрел достаточно глубокие знания о политике своей покровительницы, со всеми ее трудностями и неоднозначностью». Этот список включает не только русских знакомых Дидро, но и исторических деятелей, о которых он упоминал. Например, в нем присутствуют царь Алексей Михайлович и император Петр III, но почему-то отсутствуют Петр I и Екатерина II. Автор статьи указал на предварительный характер собранных им сведений. Действительно, в списке нет жены Семена Васильевича Нарышкина Марии Ивановны (урожденной Салтыковой), хотя Дидро был с ней знаком и увез в Париж ее портрет кисти Д. Г. Левицкого, который ныне хранится в Лувре⁷⁴. Отсутствует в списке и Анастасия Андреевна Бороздина, обладавшая прекрасным голосом жена генерала М. С. Бороздина, о пении которой Дидро упоминает в письме к Дашковой⁷⁵. Достоверно известно, что вместе со скульптором Ф. И. Шубиным (о нем автор упоминает) парижскому философу и покровителю русских пенсионеров были представлены выпускники Петербургской академии художеств Петр Матвеевич Гринев и Иван Алексеевич Иванов⁷⁶. В перечне приведены имена немцев, живших в Петербурге, но отсутствует, например, женевский уроженец Ф. Пикте (F. Pictet), возможно, передавший Дидро в Петербурге записку о состоянии Саратовских иностранных колоний⁷⁷. Остается пожалеть, что в этом списке нет проживавших в России французов и других иностранцев, бывших информаторами Дидро. Луи де Жокур, Фальконе и Колло, Клер и Левек, доктор Рибейру Санчес и Гримм не просто сообщали философу факты русской жизни, но были хотя бы отчасти его единомышленниками по вопросу о цивилизации России.

Дюлак уточнил роль Дидро в издании книги «Планы и уставы учреждений… для воспитания юношества» («Les Plans et les statuts…»), написанной Бецким и переведенной Н. – Г. Клером, и притом заметил, что общение с философом не оставалось бесследным для его русских собеседников, в том числе и для Екатерины II⁷⁸. Исследователь писал о непростых отношениях Дидро с петербургскими академиками⁷⁹, о серьезных связях философа с русскими людьми и европейскими знатоками России⁸⁰. Несмотря на холодный прием Дидро со стороны части петербургского общества, несмотря на подозрительное отношение к ученому со стороны многих петербургских академиков, несмотря на отсутствие у Дидро большого желания общаться с французами, проживавшими в Петербурге, знаменитый энциклопедист многое узнал и увидел в русской столице. Диалог Дидро с Екатериной II состоялся⁸¹. Философ сумел донести до императрицы целую программу цивилизации России⁸². Выработка этой программы происходила накануне визита в беседах с Д. Голицыным, Санчесом, Дашковой и др. Общение с Бецким, Клером, А. В. и С. В. Нарышкиными, Фальконе, Левеком в Петербурге могло обогатить и конкретизировать представление Дидро о политике Екатерины II, но после визита в Петербург взгляды Дидро на Россию кардинально не изменились, хотя и претерпели некоторую эволюцию. Содержание программы цивилизации России и ее связи с экономической и политической мыслью Европы уточняют работы Дж. Годжи⁸³ и Б. Биноша⁸⁴.

Очевидное значение личных связей Дидро для формирования его концепции цивилизации России побудило автора этих строк внимательнее отнестись к историографии контактов философа с Екатериной II, Д. Голицыным, Дашковой, Бецким, братьями Нарышкиными и другими, рассмотрев каждый конкретный случай⁸⁵.

В последнее десятилетие исследования россики французского философа обрели второе дыхание в связи с вошедшей в завершающую стадию подготовкой новых томов критического издания полного собрания сочинений Дидро⁸⁶ в парижском издательстве Hermann. Эта работа потребовала расширения источниковой базы, текстологических штудий и нового научного комментария. Подготовкой к печати политических сочинений Дидро, в том числе его россики, занимается международный авторский коллектив в составе Ж. Дюлака, Д. Кана, Дж. Годжи, С. Я. Карпа и др. В ходе подготовки 21-го тома были опубликованы «Политические фрагменты, выпавшие из портфеля философа»⁸⁷ – отрывки, написанные Дидро для второго издания «Истории обеих Индий» Рейналя, в том числе фрагмент XVI под названием «О России», дающий ключ к пониманию дальнейших работ Дидро на эту тему. Публикуя «Политические фрагменты» по рукописи из фонда Вандель⁸⁸, Джанлуиджи Годжи дал их развернутый текстологический анализ. Особое внимание исследователь уделил «русскому» отрывку, указав на его разнообразные источники. Отрывок «О России» был передан Дидро Гримму, который опубликовал его в модифицированном виде в своем альманахе «Correspondance littéraire» под названием «О том, что надо начинать с начала». Восприятию этого текста Екатериной II посвящено специальное послесловие Ж. Дюлака⁸⁹.

Другие результаты текстологических исследований членов коллектива по изданию томов (21 и 22) политических сочинений Дидро составили специальный выпуск «Diderot studies», вышедший в 2013 году. Статья Дюлака «„Записки“ для Екатерины II: попытка реабилитации»⁹⁰ содержит не только историю текста и его историографию, но и важнейшие наблюдения для понимания идейного замысла этого недооцененного сочинения философа, посвященного перспективам и способам дальнейшего развития России. В статье Сергея Яковлевича Карпа «Три опросных листа Дидро о России»⁹¹ представлена история вопросов философа, касающихся различных аспектов состояния России и ее естественных богатств и адресованных Санкт-Петербургской академии наук, Екатерине II и графу Э. Миниху. Хронология составления вопросов, их источники, их восприятие современниками, сохранившиеся рукописи и издательская история – таков круг вопросов, на которые автор находит убедительные ответы. В другой статье, опубликованной в сборнике, Дюлак анализирует четыре варианта рукописи «Замечаний» Дидро на «Наказ» Екатерины II и высказывает важные наблюдения об этом «посмертном завещании» философа русской императрице. Его содержание свидетельствует об известном разочаровании Дидро в своих попытках направить Екатерину на истинный путь цивилизации. Наконец, Годжи в своей статье подводит итоги изучению сотрудничества Дидро в «Истории обеих Индий» Рейналя⁹². Речь идет о фрагментах, написанных для третьего издания «Истории», в том числе тех, где дана самая суровая оценка ложной цивилизации России, осуществленной ее правителями в XVIII веке. В своей совокупности вышеназванные статьи дают исчерпывающую на сегодняшний день источниковедческую характеристику россики Дидро, указывают на многочисленные стереотипы, ошибки и неточности, которые мешают пониманию этих важнейших политических текстов философа.

В состав редколлегии полного собрания сочинений Дидро входит Бертран Бинош, который опубликовал оригинальную работу, посвященную «философским» беседам Дидро и Екатерины II⁹³. Сам автор следующим образом определил позицию Дидро в отношении цивилизации России. Философ не разделял мнения Руссо о том, что цивилизационный опыт Петра I потерпел фиаско, не соглашался он и с Вольтером, который полагал, что царь удачно перенес европейскую цивилизацию в Россию. Дидро высказывался с более сдержанным оптимизмом: «для него главное еще предстояло сделать. Он сам брался разъяснить задачу, решение которой выпало на долю Екатерины Второй. Какую именно задачу? В „Философских заметках“ («Записках» для Екатерины II. – С. М.) он говорит о необходимости осознанно повторить в России тот же самый процесс приобщения к цивилизации, который во Франции случился сам собой, а потому был реализован плохо. Петербургу, по его мнению, это удалось бы благодаря рациональному подходу к делу; в отличие от Парижа, который, развиваясь стихийно, потерпел неудачу»⁹⁴.

С. Я. Карп опубликовал целый ряд работ, посвященных контактам Дидро с Россией и русскими. Начиная с монографии «Французские просветители и Россия»⁹⁵, он вводит в научный оборот новые материалы, раскрывающие разнообразные связи философа с представителями русской интеллектуальной элиты. Так, историком были опубликованы и изучены новонайденные рукописи переписки Дидро с вице-канцлером Александром Михайловичем Голицыным, уточнена роль Д. А. Голицына в составлении первого каталога живописи Эрмитажа. Исследователь обратил внимание на любопытные дипломатические отклики на визит Дидро в Петербург и на неоднозначную фигуру врача, историка и, как выяснилось, шпиона Н. – Г. Клера, бывшего одним из петербургских собеседников просветителя. Историк обнаружил и издал полный текст вопросов Дидро Екатерине II, в два раза превышающий по объему прежде известную версию вопросов Дидро Екатерине II⁹⁶. Он же расширил представление о связях Дидро с семьей Нарышкиных и сопоставил мысли просветителя о России со взглядами А. В. Нарышкина, изложенными в его политических заявлениях и памфлетах⁹⁷.

Связи Дидро с Россией и его предложения по цивилизации России затронул Михаэль Шиппан в своей статье «Дени Дидро и Екатерина Великая. Роль наук и искусства в „цивилизации“ России»⁹⁸. Исходя из современных представлений о том, что знания просветителей о России были достаточно серьезными, а вопрос о цивилизации стоял в центре дебатов на русские темы, Марк Белисса проанализировал «русское» содержание «Энциклопедии» Дидро, составив перечень статей «Энциклопедии», в которых речь идет о России⁹⁹. Он же указал на значительную роль энциклопедических знаний в спорах вокруг России во второй половине XVIII века.

300-летний юбилей Дени Дидро, как водится, вызвал повышенный интерес к наследию просветителя, в том числе и к его русским связям. В Российской национальной библиотеке (Санкт-Петербург), Высшей школе экономики (Москва), музее «Ясная Поляна» состоялись международные конференции, посвященные этому юбилею¹⁰⁰. Среди публикаций юбилейного характера обращает на себя внимание статья Елены Евгеньевны Приказчиковой. Увлеченная идеей утопизма, автор рассуждает в духе А. Лортолари и Л. Вульфа. Она видит в Дидро мечтателя, причем корыстного и трусливого. За пять месяцев пребывания в Петербурге он якобы осмелился дать Екатерине II лишь один конкретный совет, а когда его надежда обогатиться от щедрот императрицы «разлетелась в прах», он взялся за критику «Наказа»¹⁰¹. Подобные суждения свидетельствуют об их априорности и недостаточном знакомстве с источниками.

Заметным явлением стал выход книги Сергея Викторовича Королева¹⁰², которая подвела итог многолетней работы по реконструкции книжного собрания Дидро, купленного Екатериной II и поступившего в середине XIX века в Императорскую публичную библиотеку и «растворенного» в ней.

Знакомство автора этих строк с современным состоянием проблемы произошло во время участия в международном научном проекте «Дидро. Россия и возникновение концепции цивилизации», осуществленном в 2005 году под руководством Ж. Дюлака при поддержке Дома наук о человеке (Париж). Сотрудничество с такими известными специалистами, как Ж. Дюлак, Дж. Годжи, С. Я. Карп, К. Франк, позволило приобщиться к современным задачам изучения политических сочинений Дидро, в том числе его россики, и опубликовать ряд статей. Идея Дюлака о наличии у Дидро собственной концепции цивилизации, которая определила его отношение к России, повлияла на дальнейшее осмысление текстов просветителя. Начав с популяризации идей и подходов Дюлака и общей характеристики русских связей Дидро в свете идеи цивилизации¹⁰³, я перешел к изучению истоков взглядов Дидро на Россию¹⁰⁴, к характеристике взглядов просветителя на место Петербурга и Москвы в жизни России¹⁰⁵, а также его оценок Петра I¹⁰⁶. Ряд статей раскрывает влияние концепции Дидро на его современников и мыслителей более позднего времени: Левека и Клера, Дашкову, Радищева, Н. М. Карамзина, М. М. Сперанского¹⁰⁷.

Автор настоящей работы далек от мысли поставить точки над i в большой теме «Дидро и Россия». Однако я надеюсь, что рассмотрение россики Дидро через призму его концепции цивилизации и с учетом обширной историографии вопроса позволит открыть для отечественных читателей новые грани этой необъятной темы. Этому должны способствовать использование и перевод источников, ряд из которых до сих пор практически не рассматривались российскими исследователями.

Источники

Россика Дени Дидро – это сложный комплекс политических, философских и публицистических сочинений. Обращение к ним ставит перед исследователем множество проблем. Наличие многочисленных изданий сочинений «русского периода» отнюдь не исключает их неполноту, искажения текста, их ошибочное комментирование и датировку. Дополнительные сложности возникают при интерпретации текстов, в которых Дидро выступал в качестве редактора или соавтора. Проблемы перевода также встают перед отечественным историком.

Интерес к России возник у Дидро в зрелом возрасте, когда за его плечами уже была огромная работа над «Энциклопедией». «Русские» статьи «Энциклопедии» Дидро, как известно, были написаны де Жокуром, однако без их учета невозможно установить круг исходных знаний философа о России. Собственно «русский период» в творчестве Дидро начался с конца 1760-х годов. В скрытой, анонимной форме размышления философа о России были выражены в отрывках, написанных для «Истории обеих Индий» Рейналя. Лишь косвенные данные свидетельствуют о том, что уже в первом ее издании (1770) небольшой отрывок о России принадлежит перу Дидро. Бесспорная принадлежность ему принципиально важного отрывка из второго издания (1774) подтверждается документами из фонда Вандель в Национальной библиотеке Франции. Именно этот фрагмент «О России» и его вариант «О том, что надо начинать с начала», помещенный в Correspondance littéraire Гримма (15 ноября 1772 года), представлены сегодня в образцовом научном издании, осуществленном Дж. Годжи¹⁰⁸. Важное отличие в содержании этих текстов состоит в том, что Гримм (возможно, по согласованию с Дидро) убрал прямые упоминания о России и критику культурной политики Екатерины II, придав отрывку характер общего рассуждения о цивилизации рабского народа. Впрочем, эти изменения были тактическим ходом и не меняли основного содержания текста: подписчикам Correspondance littéraire было совершенно ясно, что речь идет о России.

Гораздо сложнее обстоит дело с текстом «Философских, исторических и других записок разного содержания» для Екатерины II (1773–1774) («Mélanges philosophiques, historiques, etc.»). В отечественном издании россики Дидро «Записки» представляют собой перевод с неисправного и неполного издания М. Турне (1899)¹⁰⁹. Последнее по времени выхода и наиболее доступное издание, осуществленное в 1995 году Л. Версини, хотя и учитывает некоторые находки, содержит чуждые тексту вставки¹¹⁰. Текстологическое исследование Дюлака дает дополнительные сведения для понимания этого сложного произведения.

Благодаря находкам и публикациям М. В. Крутиковой и А. М. Черникова, Ж. Пруста, С. Я. Карпа исследователи располагают сегодня возможностью работать с выверенными текстами вопросных листов Дидро, составленных во время пребывания в Петербурге¹¹¹.

«Замечания на Наказ», написанные Дидро после возвращения из России, известны в двух основных вариантах – раннем, составленном в Гааге в 1774 году, и позднем, дополненном материалами, написанными философом для третьего издания «Истории обеих Индий» Рейналя. Более поздний вариант представлен и в русском, и во французском изданиях «Замечаний на Наказ»¹¹².

Обширные вставки, написанные Дидро с лета 1777-го до января 1780 года для третьего издания труда Рейналя, составляют до трети объема этого многотомного издания. К ним относится и важнейший для настоящего исследования отрывок «О цивилизации России». Материалы фонда Вандель (листы, вырванные из книги, и составленная по ним, возможно, под руководством самого Дидро рукопись) позволили Дж. Годжи выделить текст Дидро и опубликовать его отдельным изданием¹¹³. В настоящее время на сайте Национальной библиотеки Франции выставлен полный текст «Истории обеих Индий» Рейналя, в котором карандашом на полях отмечены все тексты, написанные Дидро¹¹⁴. Этот экземпляр, приобретенный библиотекой в 2015 году, происходит из книжного собрания внучатого племянника Вольтера Александра Мари Домпьера д’Орнуа (1742–1828), близкого к кругу просветителей. По его свидетельству, тексты Дидро отмечены в этом экземпляре дочерью философа Анжеликой де Вандель.

Отрывки Дидро, написанные для «Истории обеих Индий» Рейналя, представляют особый интерес для настоящего исследования по следующим причинам. Во-первых, именно в этом анонимно изданном тексте Дидро свободно развил свою идею цивилизации России, которая в других его сочинениях подчас присутствует в скрытом, завуалированном виде. Во-вторых, эти отрывки не публиковались на русском языке и не рассматривались отечественными исследователями как составная часть россики Дидро. Правда, перевод «русских» фрагментов из третьего издания «Истории» Рейналя помещен (в несколько сокращенном виде) в качестве приложения к монографии В. И. Морякова¹¹⁵, однако там текст Дидро не выделен и рассматривается как сочинение Рейналя.

Переводы принадлежащих Дидро отрывков, написанных для трех изданий «Истории» Рейналя, помещены мной в качестве приложения к работе. Мной также были переведены другие малоизвестные тексты Дидро, относящиеся к России: отзыв философа о «Древней Российской истории» М. В. Ломоносова, написанный для Correspondance littéraire (1769) и опубликованный в старом издании собрания сочинений Дидро¹¹⁶, мемуарная записка Дидро «Княгиня Дашкова» (1770)¹¹⁷. Самостоятельный интерес представляют «Размышления о колониях, учрежденных в Саратове»¹¹⁸. Этот текст неизвестного автора, идейно связанный с представлениями Дидро о цивилизации России, сам философ приложил к своим «Запискам» («Mélanges») и передал императрице.

Россика Дидро не может быть понята вне связи с другими сочинениями философа, вне контекста эпохи. Для понимания жизненного контекста размышлений Дидро о России чрезвычайно важна его переписка. Особое место в данном случае принадлежит письменному общению с Екатериной II, Гриммом, Вольтером, Фальконе, Дашковой и другими корреспондентами. Взаимоотношения Дидро с Россией и русскими отразились в мемуарах и переписке современников.

Отдельный комплекс источников составили сочинения русских и французских современников Дидро, в которых нашли отражение и развитие его идеи о цивилизации России.

Глава 2
«Я француз. Меня зовут Дидро»

Россия довольно поздно вошла в жизнь и труды Дени Дидро; можно сказать, что он заинтересовался ею на склоне дней. Это не избавляет автора от необходимости дать краткий очерк жизни философа, чтобы вписать россику Дидро в контекст его творчества. При изучении этого сюжета незаменимыми источниками являются биографические записки дочери философа Марии-Анжелики де Вандель¹¹⁹, воспоминания его друга Жака-Андре Нэжона¹²⁰, а также автобиографические заметки, разбросанные в сочинениях и письмах Дидро. Биография философа неоднократно привлекала внимание исследователей. На сегодняшний день лучший опыт жизнеописания Дидро, кажется, принадлежит перу американского профессора Артура Уилсона¹²¹. Раймон Трусон составил подробную летопись жизни и творчества просветителя¹²², а затем выпустил его биографию¹²³. Ценную информацию содержит также «Словарь Дидро»¹²⁴. Не претендуя на оригинальное жизнеописание, я ограничусь хронологическим перечнем основных событий жизненного пути Дидро, сопровождая его в некоторых случаях свидетельствами самого философа или его современников.

5 октября 1713 года в городе Лангре (Шампань) в семье ножовщика Дидье Дидро родился сын Дени. Отец будущего философа занимался изготовлением ножей и хирургических инструментов и при этом был вполне обеспеченным человеком – владельцем мастерской, домов и земель.

1723–1728 – Дени Дидро изучал классические языки и богословие в иезуитском коллеже в Лангре. Живой, порывистый, проявляющий большие способности, но не очень усидчивый, юный Дени говорил: «Мне больше нравится беспокойство, чем скука»¹²⁵. В 1726 оду юноша был посвящен в духовное звание (тонзурирован и облачен в специальную одежду), что открывало перед ним карьеру каноника или аббата. Позже в «Разговоре отца с детьми» Дидро написал: «Я предпочел бы быть хорошим философом, чем дурным каноником»¹²⁶.

1728 (1729?)–1732 – Дидро продолжил обучение в янсенистском коллеже Даркур в Париже. 2 сентября 1732 года он получил в Сорбонне степень магистра искусств. Знакомство со взглядами враждовавших иезуитов и янсенистов привело Дидро в конечном счете к отрицанию обеих религиозных доктрин, хотя мысли о карьере теолога не покидали его вплоть до начала 1740-х годов.

1732–1735 – будущий философ изучал теологию в Сорбонне.

1736–1737 – Дидро обучался юриспруденции у прокурора Франсуа-Клемана де Ри и служил у него клерком, самостоятельно изучал математику и иностранные языки (итальянский, английский). На вопрос прокурора: «Кем же Вы хотите быть?» – Дидро отвечал: «По правде сказать, никем. Я люблю учиться; я очень счастлив и доволен, я не прошу ничего другого»¹²⁷. Его друг свидетельствовал: «Пользу и плоды принесло отнюдь не публичное или специальное образование, которое он получил в детстве и юности, а то, которое он сам себе дал, когда покинул школьную скамью и родительский дом»¹²⁸.

1737–1740 – разрыв Дени с отцом, который хотел видеть сына священником, юристом или врачом, тогда как юный Дидро выбрал стезю литератора и философа. Лишенный родительской помощи, Дидро наслаждался свободой в Париже: составлял проповеди, давал уроки математики, был одно время гувернером, занимался переводами, увлекался театром, посещал кафе. «Довольный тем необходимым, что у него было сегодня, он мало беспокоился о завтрашнем дне. Он делал долги, отдавал их, когда мог, отдавал в залог свою одежду, продавал ненужные книги, чтобы купить новые, которые он хотел прочитать или изучить; он надеялся на будущее, когда приходилось жаловаться на настоящее»¹²⁹. В «Племяннике Рамо» автор вспоминал себя в «сером плисовом сюртуке… ободранном с одного бока, с оборванной манжетой, да еще в черных шерстяных чулках, заштопанных сзади белыми нитками»¹³⁰. «Его нежная мать посылала ему несколько луидоров, но не по почте и не через друзей, а со служанкой, которая проходила 60 лье пешком, отдавала ему эту небольшую сумму и, ничего не говоря, шла еще 60 лье обратно»¹³¹.

1741 – Дидро, возможно, работал у прокурора Клемана де Ри, племянника Франсуа-Клемана де Ри.

1742 – начало знакомства с Жан-Жаком Руссо, которое переросло в дружбу.

1743, 6 ноября – Дидро тайно (без требуемого законом разрешения отца) обвенчался с Анной-Туанеттой Шампьон, белошвейкой. Позже, излагая в «Салонах» вкратце историю своей жизни, Дидро вспоминал: «Я приехал в Париж, собираясь надеть мантию и занять место среди ученых Сорбонны. Встретил женщину, ангельски красивую, захотел жить с нею и стал жить. И вот у меня от нее четверо детей, и вот я вынужден бросить математику, хотя любил ее; забыть Гомера и Вергилия, хотя всегда носил их в карманах; оставить драматургию, хотя и питал к ней склонность; хорошо еще, что мне удалось осуществить издание „Энциклопедии“, которой я отдал двадцать пять лет жизни»¹³². Муж и жена имели разные характеры; Анна-Туанетта не разделяла интеллектуальных и общественных интересов своего мужа, который не оставил холостяцкого образа жизни, что приводило к частым скандалам в семье.

1743–1748 – публикуются переводы Дидро с английского: «История Греции» Т. Станиана, «Принципы моральной философии» Г. Шефтсбери, «Универсальный медицинский словарь» Р. Джеймса. Дидро привлекали свободомыслие и религиозная терпимость английских авторов, он разделял идею независимой от религии естественной морали. Семья Дидро, в которой рождались и умирали дети (из четырех выжила лишь одна дочь), жила на средства, получаемые за переводы. Примерно в эти годы Дидро изучал хирургию и анатомию.

1745 – Дидро подключился к проекту издателя Андре Франсуа Ле Бретона, предполагавшему перевод и публикацию четырехтомного «Всеобщего словаря искусств и наук» англичанина Э. Чэмберса. Этот скромный замысел со временем перерос в грандиозное предприятие коллективного издания, получившего название «Энциклопедия, или Толковый словарь наук, искусств и ремесел» («Encyclopédie ou Dictionnaire universel des arts et des sciences») и ставшего символом эпохи Просвещения и главным делом жизни Д. Дидро. «В „Энциклопедии“ мой отец видел только высшее счастье проявить свой талант, создать большой прекрасный труд, узнать все искусства, будучи вынужденным их описать», – писала дочь философа¹³³. Издание было полностью завершено к 1772 году, когда оно включало 17 томов in folio текста и 11 томов гравированных рисунков и таблиц, к которым затем (без участия Дидро) прибавились четыре дополнительных тома, два тома указателей и дополнительный том гравюр.

1746 – книга Дидро «Философские мысли», опубликованная анонимно, якобы в Гааге, была приговорена Парижским парламентом к сожжению как «возмутительная и противоречащая религии и добрым нравам». Религиозный скептицизм и деизм автора предшествовали его позднейшему атеизму. Несмотря на популярность у читателей его первого оригинального сочинения, Дидро не стал еще известным писателем. Однако он уже заявил о себе как философ. Дидро увлекся Мадлен д’Арсан де Пюизье.

1747 – математик и публицист Жан Лерон д’Аламбер (1717–1783) стал вторым руководителем проекта издания «Энциклопедии».

1748 – заключив пари со своей любовницей мадам Пюизье, Дидро написал и анонимно опубликовал «галантный» (эротический) роман «Нескромные сокровища», являвшийся одновременно остроумной сатирой на современное французское общество. По свидетельству Нэжона, позже автор «часто уверял, что если бы было возможно исправить эту ошибку ценой потери пальца, то он бы без колебаний пошел на такую жертву, чтобы полностью уничтожить этот бред своего воображения»¹³⁴. Критики XVIII и последующих веков обвиняли автора в сальностях и цинизме, однако «Нескромные сокровища» до сих пор являются самым издаваемым сочинением Дидро¹³⁵. В том же году будущий редактор «Энциклопедии» продемонстрировал незаурядные математические способности, опубликовав «Записки о различных математических сюжетах».

1749 – вышло в свет «Письмо о слепых в назидание зрячим» – книга, которая принесла Дидро широкую известность. Поводом для философских заключений автора послужила одна из операций, целью которой было возвращение зрения слепому человеку. Автора интересовали моральные и физические чувства людей, лишенных зрения. В конце концов, автор ставил вопрос: «Бог существует?» Он приходил к выводу, что наши идеи о Боге, о добре и зле не являются абсолютными, они зависят от физических условий. «Если вы хотите, чтобы я верил в Бога, то вы должны дать мне возможность осязать его», – говорил философ устами своего героя¹³⁶. На Дидро поступали доносы в полицию как на безбожника и опасного вольнодумца. Автор, уже успевший своей дерзостью настроить против себя власти, был арестован. 24 июля 1749 года, вспоминала дочь Дидро, «комиссар по фамилии Рошбрюн явился с тремя сопровождающими к моему отцу и после тщательного осмотра его кабинета и бумаг достал из кармана ордер на его арест»¹³⁷. Философ был помещен в Венсенский замок, где пробыл до 3 ноября. Впрочем, заключенный находился в довольно комфортных условиях, о чем позаботились его родные и друзья. Дидро познакомился с Полем Анри Тири, бароном Гольбахом, который стал другом и сотрудником энциклопедиста.

1750 – Дидро познакомился с Фридрихом Мельхиором Гриммом (1723–1807), который вскоре стал его ближайшим другом. Впоследствии Гримм получил известность благодаря периодическому рукописному альманаху – «Литературной корреспонденции» (Correspondance littéraire). Альманах имел пятнадцать подписчиков – все они были коронованными и титулованными особами. Дидро опубликовал «Проспект „Энциклопедии“», в котором писал о важности и значении словаря и который заключил своеобразным посвящением: «Мы работаем на будущие поколения и на вечность».

1751 – опубликовано философское «Письмо о глухих и немых», где Дидро высказал ряд оригинальных лингвистических и эстетических суждений. Вышел первый том «Энциклопедии». Многочисленные читатели убедились, что перед ними не просто очередной тематический словарь, построенный по алфавиту, а универсальное справочное издание, содержащее стройную систему современного научного знания, порожденного, как писал Дидро, памятью, разумом и воображением человека. Одновременно книга была суммой практических знаний и навыков. Смелые высказывания в области богословия, политики, экономики нередко ставили под сомнение традиционные ценности и представления, на которых основывался «старый порядок». Дидро и д’Аламбер были главными редакторами и основными авторами этого необыкновенного словаря. Дидро удалось объединить вокруг своего детища лучшие умы Франции. В круг постоянных авторов вошли Поль Анри Тири Гольбах (1723–1789), Клод-Адриан Гельвеций (1715–1771), Ф. М. Гримм. Авторами статей «Энциклопедии» были Шарль Луи Монтескье, Вольтер, Жан-Жак Руссо, Жорж-Луи Леклерк Бюффон, Анн Робер Жак Тюрго, Жан-Франсуа Мармонтель и др. Дидро принят в члены Берлинской академии наук.

1752 – в начале года вышел в свет второй том «Энциклопедии». 7 февраля Королевский совет запретил ее дальнейшую публикацию и распространение: «Его Величество признал, что в этих двух томах содержится несколько положений, способных расшатать устои королевской власти, укрепить дух непокорства и возмущения и своими темными и двусмысленными выражениями посеять заблуждения, распущенность нравов и неверие»¹³⁸.

1753 – с помощью друзей (директор Королевской палаты книгопечатания и книготорговли Кретьен Гийом де Ламуаньон де Мальзерб) и покровителей (всесильная мадам Помпадур оказалась в их числе) удалось добиться разрешения на продолжение издания «Энциклопедии». Вышел ее третий том с предисловием Д’Аламбера. 2 сентября у супругов Дидро родилась дочь Мария-Анжелика (1753–1824) – их единственный выживший ребенок, ставшая впоследствии биографом своего отца. Подводя итог двадцатипятилетним наблюдениям за жизнью Дидро, она писала: «У него были простые вкусы: ни роскоши, ни долгов, ни афер, ни амбиций; он был убежден, что наибольшее благо, которое можно принести людям, – это расширить их знания; его собственные знания принадлежали всем»¹³⁹.

1754 – вышел четвертый том «Энциклопедии».

1755 – Софи (Луиза-Генриетта) Воллан (1716–1784) стала любовницей и другом Дидро, главным адресатом его многочисленных писем. Дидро полагал, что его жена «не имеет никаких солидных оснований упрекать мужчину, решившего устроить себе счастливое будущее»¹⁴⁰. Подписчики получили пятый том «Энциклопедии».

1756 – вышел в свет шестой том «Энциклопедии».

1757 – Дидро опубликовал пьесу «Побочный сын», новаторскую в плане драматургической эстетики и содержания. Произошла ссора и разрыв энциклопедиста с Руссо. Дочь философа писала: «Совершенно ясно, что мой отец оказывал Жан-Жаку различные услуги и за это не получал ничего, кроме знаков неблагодарности, и что они поссорились из-за пустяков»¹⁴¹. Вышел седьмой том «Энциклопедии». Статья Д’Аламбера «Женева» вызвала новый кризис в издании словаря.

1758 – Д’Аламбер прекратил свою деятельность как соредактор «Энциклопедии», но продолжал писать статьи для нее. Состоялась публикация пьесы Дидро «Отец семейства», воплощавшей новые реалистические и демократические принципы драматургии. Драма имела отчасти автобиографический характер, отстаивая право молодого человека выбирать себе жену вопреки воле отца. Пьеса имела успех у читателей и была переведена на многие европейские языки. Однако строгие критики находили пьесы Дидро сентиментальными, тусклыми и напыщенными, лишенными живости, свойственной натуре философа.

1759 – декрет короля осуждал и запрещал дальнейшую публикацию и распространение «Энциклопедии». Восьмой том был арестован. Дидро, Ле Бретон и другие издатели приняли решение продолжать работу над словарем и издавать его тайно за пределами Франции. Шевалье Луи де Жокур (1704–1779) стал основным сотрудником Дидро в «Энциклопедии» (он был основным автором статей о России). Мальзерб предупредил Дидро о предстоящем обыске и укрыл рукописи «Энциклопедии» в своем доме. Дидро писал: «Мы верили, что увидим конец предприятия». В Ватикане включили «Энциклопедию» в индекс запрещенных книг. Дидро начал выступать в качестве художественного критика, помещая в «Литературной корреспонденции» М. Гримма свои отзывы о «Салонах» – выставках картин, которые устраивались в Лувре каждые два года. С 1759 года Дидро стал проводить лето в Гранвале – имении своего друга барона Гольбаха под Парижем. В 1759–1765 годах Дидро испытывал материальные затруднения в связи с тем, что издатели не могли в полной мере оплачивать его интенсивную работу над статьями «Энциклопедии».

1760 – Дидро приступил к написанию романа «Монахиня», в котором детально представлена монастырская жизнь, показан ее противоестественный характер. «Не думаю, что когда-нибудь была написана столь ужасная сатира на монастыри», – констатировал автор¹⁴². Антиклерикальный роман был впервые опубликован в 1796 году и стал впоследствии одним из наиболее читаемых произведений Дидро. В Гранвале Дидро встречался с доктором Рибейро Санчесом (1699–1783), долгое время жившим в России.

1761 – в «Комеди Франсез» состоялась постановка пьесы Дидро «Отец семейства». Спектакль был благожелательно принят парижской публикой, однако не вызвал особого энтузиазма. Дидро начал работу над одним из главных своих произведений – романом в форме диалога «Племянник Рамо» (продолжал его писать до 1775 года). Свободный диалог о жизни, морали, творчестве, гениальности и паразитизме Дидро дополнил едкими характеристиками своих литературных врагов и коллег.

1762 – опубликован первый том таблиц и гравюр «Энциклопедии». Дидро познакомился с Лоренсом Стерном и его романом «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена»; английский автор стал одним из постоянных корреспондентов философа. В России пришла к власти Екатерина II, которая сразу же обратила на себя внимание просветителей. Она предложила Дидро перенести печатание «Энциклопедии» в Россию. Дидро познакомился с князем Дмитрием Алексеевичем Голицыным (1783–1803), назначенным поверенным в делах, а с сентября 1763 года – полномочным министром во Франции. Начавшееся преследование иезуитов во Франции избавило энциклопедистов от влиятельного идейного врага. Внимание просветителей привлекло дело протестанта Каласа, казненного по приговору суда без достаточных оснований. Дидро обнаружил, что на протяжении четырех лет рядом с ним под видом заинтересованного собеседника и копииста находился тайный агент полиции¹⁴³.

1763–1764 – продолжалась работа Дидро над статьями «Энциклопедии». Дидро познакомился с английским философом Дэвидом Юмом (1711–1776). В ноябре 1764 года Дидро обнаружил, что издатель Ле Бретон вырезал из текста статей наиболее «опасные» места. Ф. М. Гримм писал: «Дидро, имея необходимость посмотреть одну из своих больших философских статей на букву S, нашел ее полностью искалеченной. В замешательстве… он принялся пересматривать как собственные важнейшие статьи, так и статьи своих лучших помощников и обнаружил почти везде похожий беспорядок, похожие следы убийственного абсурда, которые все разрушили. Это открытие привело его в состояние бешенства и отчаяния»¹⁴⁴. Дидро не стал возбуждать дело против издателя Ле Бретона, виновного в урезании статей, чтобы избежать новых неприятностей для «Энциклопедии». «Время, глупость и смешные извинения этого издателя, который боялся Бастилии больше, чем удара молнии, успокоили, но не утешили его… Он потребовал, чтобы для него напечатали один экземпляр с колонками, где все было восстановлено; этот экземпляр находится в России вместе с его библиотекой»¹⁴⁵.

1765 – Екатерина II купила библиотеку Дидро за 15 тысяч ливров и оставила ее в пользовании философа. Вышли в свет десять томов «Энциклопедии» (8–17) и четыре тома гравированных таблиц: «Великий и проклятый труд закончен» («Le grand et maudit ouvrage est fini»)¹⁴⁶. В новых томах «Энциклопедии» читатели по-прежнему находили обширные сведения о ремеслах, промышленности, прогрессе техники и знаний. Социально-политические взгляды просветителей (притом что у них отсутствовала общая политическая программа) также проявлялись на страницах издания. Они основывались на принципах общего блага, гуманизма, толерантности, законности, справедливости, гражданской и политической свободы. Критика тирании, привилегий, симпатии к представительским формам правления подрывали основы Старого порядка и вызывали «революцию в умах».

1766 – поскольку «Энциклопедия» была издана «подпольно» и на титульном листе значились ложные выходные данные (место издания и издатель), ее распространение во Франции повлекло за собой арест ее настоящего издателя Ле Бретона. По рекомендации Дидро и по приглашению Екатерины II скульптор Этьен Морис Фальконе (1716–1791) отправился в Россию для создания конного монумента Петру I. Завязалась интенсивная переписка Дидро и Фальконе: спор о том, что важнее – оценка современников или признание потомства. Философ встречался с Чезаре Беккариа, трактат которого «О преступлениях и наказаниях» получил европейскую известность. Дидро получил свое жалованье библиотекаря русской императрицы на 50 лет вперед.

1767 – Дидро избран почетным членом Академии художеств Санкт-Петербурга. Философ рекомендовал Екатерине II в качестве советника экономиста Пьера-Поля Мерсье де ла Ривьера (1719–1794). Екатерина II пригласила Дидро в Россию.

1768 – из-за ухудшения русско-французских отношений (французское правительство отказывалось признать императорский титул Екатерины II) друг Дидро Д. А. Голицын покинул свой пост посланника и в начале года выехал из Парижа. Дидро приобрел для Екатерины II четыре картины из коллекции Луи Жана Генья. Философ заказывал картины для императрицы у французских художников. Дидро помогал русскому посланнику в Париже Н. К. Хотинскому договориться с Клодом Карломаном де Рюльером (1735–1791) о том, что тот не будет публиковать свои «Анекдоты русской революции в 1762 году». Свою благодарность русской императрице Дидро выразил в предисловии к шестому тому таблиц «Энциклопедии»: «Поддавшись на минуту чувствам почтения и благодарности за особые знаки доброты, которыми она меня осыпала, позволю себе сказать: Бессмертное Существо, всемогущее, вечное, которое определяет великие предназначения, которое заботится о ней, да хранит в России Екатерину II»¹⁴⁷.

1769 – написано философское сочинение «Сон Д’Аламбера». Литературное мастерство, глубокое знакомство с историей философии, знания по физике, химии, биологии, медицине – все это нашло отражение в книге философа. Дидро увлекся Жанной-Катериной де Мо (1725 – после 1781).

1770 – Дидро издал книгу своего друга аббата Фердинандо Галиани (1728–1787) «Диалог о торговле зерном». Философ встречался с приехавшей в Париж Екатериной Романовной Дашковой (1743–1810). «Княгиня Дашкова провела здесь две недели, в течение которых я ее видел четыре раза, примерно с пяти часов вечера до полуночи. Я имел честь обедать и ужинать с ней», – вспоминал он¹⁴⁸. Между ними завязалась переписка. Вышло первое издание «Философской и политической истории заведений и торговли европейцев в обеих Индиях» аббата Г.-Т. Рейналя, в работе над ним принял участие и Дидро.

1771 – достигнута договоренность о будущем браке дочери Дидро Анжелики с Альбером Франсуа Николя Каройоном де Ванделем, сыном друга детства Дидро из Лангра. Написан первый вариант романа «Жак-фаталист», который затем дорабатывался и не был опубликован при жизни автора.

1772 – в качестве представителя русской императрицы Дидро подписал контракт на покупку коллекции живописи Пьера Кроза у его племянника – Луи Антуана Кроза, барона де Тьера, для Екатерины II. Выходом одиннадцати томов гравюр и таблиц завершилось издание «Энциклопедии» с участием Дидро. 9 сентября состоялась свадьба дочери Дидро с господином Ванделем. «У меня нет больше ребенка, я один, мое одиночество невыносимо», – записал он¹⁴⁹. Философ продолжал сотрудничество с Рейналем в работе над «Историей обеих Индий», для второго издания которой (1774) написал шестнадцать небольших рукописных текстов, известных как «Политические фрагменты, выпавшие из портфеля философа».

1773 – Дидро рекомендовал Пьера-Шарля Левека (1736–1812) в качестве гувернера Кадетского корпуса в Санкт-Петербурге. 11 июня Дидро отправился в большое путешествие в Россию. По пути он остановился на два месяца в Гааге, в доме своего друга русского посла в Голландии Д. А. Голицына; выезжал в Амстердам, Гарлем, Утрехт: «Я видел картины, эстампы, князей и ученых»¹⁵⁰. Разработку своих эстетических принципов, изложенных в многочисленных «Салонах» и других сочинениях, философ продолжил в эссе «Парадокс об актере». 20 августа Дидро отправился из Гааги в Петербург вместе с Алексеем Васильевичем Нарышкиным (1742–1800). 8 октября они прибыли в Петербург, где философ провел пять месяцев в доме Нарышкиных. Готовясь к встречам с императрицей, продолжавшимся до февраля следующего года, а также подводя итог их бесед, Дидро создал «Записки» для Екатерины II. Он был благожелательно принят ею, но не стремился особо сближаться с вельможами ее двора. По свидетельству шведского посланника в Петербурге Юхана Фредерика Нолькена, Дидро «испытал на себе самую жестокую зависть и всю подлость клеветы. Откровенность и бескорыстие (в общении с императрицей. – С. М.) – добродетели, недоступные пониманию рабов и ненавидимые ими. Русские были в отчаянии, что человек, настолько их превосходивший, имел свободный доступ к их государыне»¹⁵¹.

1774 – Дидро покинул Петербург 5 марта. Проезжая Гамбург, он следующим образом представился в письме к композитору Карлу Иммануилу Баху: «Я француз. Меня зовут Дидро. В своей стране я пользуюсь некоторым уважением как литератор. Я автор нескольких театральных пьес, среди которых вам, может быть, небезызвестна „Отец семейства“. А также я издатель „Энциклопедии“…»¹⁵² 4 апреля философ прибыл в Гаагу, где вновь остановился в доме Голицына. Здесь он подготовил к изданию «Планы и статуты» учебных заведений, созданных императрицей, и написал первый вариант «Замечаний на Наказ». В «Путешествии в Голландию» он выразил свою симпатию к самой свободной стране Европы. В конце пребывания произошла размолвка с Д. А. Голицыным. 21 октября Дидро возвратился в Париж.

1775 – Дидро написал «План университета» для Екатерины II и отправил его в Петербург.

1776 – творческая активность Дидро снизилась. Он много времени проводил за городом. Продолжались связи и переписка Дидро с его русскими корреспондентами и знакомыми, в частности с Екатериной II, Александром Михайловичем Голицыным, Алексеем Васильевичем Нарышкиным, Иваном Ивановичем Бецким и др.

1777–1780 – философ готовил материалы для третьего издания «Истории обеих Индий» Рейналя. Работа над «Эссе о жизни Сенеки» и «Эссе о царствовании Клавдия и Нерона» свидетельствовала о возросшем интересе Дидро к вопросам политики.

1778 – смерть Вольтера и Руссо.

1780 – в Женеве вышло третье издание «Истории обеих Индий» Рейналя, которое стало манифестом просветительского гуманизма, направленным против деспотизма и колониализма. Наиболее радикальные страницы книги принадлежали перу Д. Дидро.

1781 – Дидро вновь встречался в Париже с Е. Р. Дашковой. Парижский парламент приговорил «Историю обеих Индий» к сожжению, а ее автора к тюремному заключению. Опубликован «Салон 1781 года» – одно из последних сочинений Дидро. В мэрии родного города Дидро Лангра установили бюст энциклопедиста работы Жан-Антуана Гудона. Здоровье Дидро ухудшилось: «Тогда он начал жаловаться на здоровье; говорил, что голова его устала, что у него больше нет идей; он быстро утомлялся, одевание стало для него работой; зубы совсем не доставляли ему страданий, но он их удалял потихоньку, как вынимают булавки; он меньше ел, меньше выходил на улицу; в течение трех или четырех лет он чувствовал разрушение, которое посторонние не могли заметить, ощущая тот же огонь и ту же приятность в его речах»¹⁵³.

1782 – опубликовано «Эссе о царствовании Клавдия и Нерона», сочинение, которое «отняло остаток его сил»¹⁵⁴.

1783–1784 – Дидро был тяжело болен. Ф. М. Гримм позаботился о том, чтобы на средства русской императрицы для Дидро была снята удобная квартира на первом этаже в доме на улице Ришелье в приходе церкви Сен-Рок. Дидро умер 31 июля 1784 года. В церкви Сен-Рок состоялись похороны философа. В официальном акте было сказано: «1784 года, августа 1 дня был похоронен в этой церкви господин Дени Дидро, член Берлинской, Стокгольмской¹⁵⁵ и Санкт-Петербургской академий, библиотекарь Ее Имп. Величества Российской императрицы Екатерины II, умерший вчера в возрасте 71 года, муж Анны-Антуанетты Шампьон, проживающей по улице Ришелье в этом приходе»¹⁵⁶.

Глава 3
Россия в «Энциклопедии» Дидро

До середины 1760-х годов Россия мало интересовала Дидро, во всяком случае мы не найдем у него прямых высказываний на этот счет. Конечно, феномен возвышения России при Петре I, ее попытки играть роль европейской державы, растущее военное могущество – не могли пройти мимо внимания философа, как и разгоревшийся на рубеже 1750–1760-х годов спор Вольтера и Руссо о Петре I. Напомню, что Вольтер, развивая в «Истории Российской империи при Петре Великом» (т. 1–2, 1759–1763) концепцию трансплантации культуры, изображал Петра «творцом новой нации», символом неограниченных возможностей просвещенного ума; Ж.-Ж. Руссо в трактате «Об общественном договоре» (1762), напротив, заявил о полном провале петровской цивилизации и предвещал скорое падение созданной царем Российской империи¹⁵⁷.

Важным источником, позволяющим судить о том, что наверняка знал Дидро о России еще до установления контактов с Екатериной II и с какими оценками он соглашался, являются статьи «Энциклопедии». Еще недавно исследователи насчитывали свыше ста статей, в которых упоминаются российские реалии¹⁵⁸. Однако скрупулезные подсчеты, произведенные Марком Белисса с использованием компьютерных технологий, дали более солидное число – 564¹⁵⁹. Из них 341 статья посвящена непосредственно России, а 223 статьи лишь ссылаются на факты, относящиеся к далекой северной стране. Из общего числа заметок о России 223, как правило, очень коротких, являются анонимными. Современный французский исследователь с максимальной полнотой выявил и круг авторов, писавших в «Энциклопедии» о России или упоминавших ее. Среди тех, кто лишь делал ссылки на российские реалии, обращают на себя внимание имена известных энциклопедистов и знаменитых авторов – А.-Г. Буше д’Аржи (1708–1791), Э. Н. Дамилавиля (1723–1768), Ж. Л. д'Аламбера (1717–1783), Н. Демаре (1725–1815), Ж. – Ф. Мармонтеля (1723–1799), Т. Троншена (1709–1781), Вольтера (1694–1778). Непосредственно России были посвящены статьи П. А. Гольбаха (1723–1789), писавшего о политике, минералогии и медицине, Э. Ф. Малле (1713–1755) – о политике, литературе, теологии, Л. Ж.-М. Добантона – о биологии. В первых двух томах «Энциклопедии» большинство статей, посвященных России, написано самим Дидро (всего 35). Как правило, это короткие географические справки, поясняющие названия городов, областей, рек.

Как заметил Ролан Десне, в «Энциклопедии» нередко приводилось несколько вариантов русских названий, не устоявшихся во французском языке; имело место дублирование одних и тех же объектов под разными названиями¹⁶⁰. Неясность и неполнота информации о далекой стране давали себя знать, однако можно отметить и внимание к социально-экономическим сюжетам – торговле, промыслам, обычаям. Интерес к русской экзотике просматривается в статьях «Батоги», «Бесчестие», «Борода», «Бояре», «Царь», «Икра», «Кнут», «Ревень», «Соболь» и др. В статьях «Камчатка», «Новая Земля», «Сибирь» и других, посвященных крайнему Северу, авторы «Энциклопедии» описывали чудеса сибирской природы и отдавали должное российским ученым – участникам Сибирских экспедиций. В своей совокупности эти статьи формировали специфический образ России. Анализ материалов, посвященных географии и народам России, привел Белисса к парадоксальному выводу, что не европейская Россия и сами русские интересовали энциклопедистов в первую очередь, а окраины страны, населенные разнообразными «дикими» и «варварскими» народами – татарами, остяками, самоедами, нагаями, калмыками и т. д. В глазах энциклопедистов двойственный – европейский и азиатский – характер страны, ее громадные слабозаселенные пространства значительно затрудняли задачу цивилизации России. Обычаи самого русского народа также выглядели «варварскими», ибо они характеризовались, как правило, с помощью стереотипных описаний европейских путешественников XVI–XVII веков¹⁶¹. Вопрос о крепостном праве в статьях «Энциклопедии» почти не поднимался.

Основные статьи о России были написаны Луи де Жокуром (Louis de Jaucourt). Он работал с Дидро с 1751 года, а с 1759-го стал главным сотрудником философа в создании «Энциклопедии». Жокур происходил из старинного рода. Он получил в молодости прекрасное образование в Женеве, Кембридже и Лейдене. Дидро высоко ценил основного автора словаря (ему принадлежит 28 % всех статей), отмечал «разнообразие его познаний»¹⁶². Действительно, Жокур не был простым компилятором: при подготовке статей «Энциклопедии» он тщательно подбирал источники, обдумывал их, делал самостоятельные выводы¹⁶³. Не исключено, что он в силу своих научных связей проявлял личный интерес к Петру I. В молодости Жокур учился у знаменитого лейденского врача Германа Бургаве, который, по преданию, встречался с Петром I¹⁶⁴. Затем Жокур занимался описанием известной коллекции курьезов – кабинета Альберта Себы. Эта вторая по счету коллекция Себы создавалась на деньги, полученные от Петра I, который в 1716 году приобрел первую коллекцию для своей Кунсткамеры¹⁶⁵. Вместе с Жокуром над описанием работал известный журналист и историк Жан Руссе де Мисси – автор первой четырехтомной биографии русского царя на французском языке¹⁶⁶, на которую имеются ссылки в «Энциклопедии»¹⁶⁷.

Основные сведения о «новой» России сообщаются в двух больших статьях Л. де Жокура – «Петербург» и «Россия», хотя ему принадлежат и статьи «Камчатка», «Литва», «Ливония», «Москва», «Самоеды», «Сибирь», «Татары», «Украина», «Волга» и др. При этом, как замечает Белисса, статья «Татары» с описанием народа, «питающегося мясом лошадей и верблюдов, пьющего перебродившее кобылье молоко, смешанное с просяной мукой», не имеющего «ни нравов, ни религии», является своеобразным противопоставлением статье «Россия», в которой говорится о начале преобразования страны на европейский манер¹⁶⁸. Историческая столица России – Москва – описана как город грязный, азиатский и опасный: «Этот город разделен на четыре части, каждая из которых окружена стеной и рвом. Он постоянно приходит в упадок, потому что большинство домов здесь из дерева, частыми являются пожары, а царь запретил восстанавливать их из камня, с тем чтобы привлечь вельмож и богатых людей в Петербург. Улицы Москвы вымощены лишь в немногих местах и наполнены бродягами и нищими, которые грабят и убивают прохожих с наступлением темноты»¹⁶⁹. Таким образом, «варварская» Москва противопоставлялась Петербургу, задуманному как европейский город.

Статья «Петербург» помещена в 12-м томе «Энциклопедии»¹⁷⁰. Автор сообщал, что основанный Петром I в 1703 году город был построен удивительно быстро – за шесть месяцев, причем в разгар войны. Петербург был создан по воле царя в крайне неудобном месте: «он не мог выбрать худшего места». Основателя не останавливали многочисленные трудности и жертвы строительства: болотистая почва, удаленность от источников строительных материалов, эпидемические болезни, уносившие огромное число человеческих жизней. Этот красивейший («la plus belle») город России, по словам автора статьи, лишь при поверхностном знакомстве может показаться красивым. На самом деле здания Петербурга построены плохо, из некачественных материалов, плохо содержатся и просто-напросто разрушаются. «Кто-то сказал, что в других местах здания разрушаются сами собой, но в Петербурге руины специально возводят. Жители вынуждены восстанавливать свои дома по несколько раз за жизнь, поскольку фундаменты на сваях совсем не прочны»¹⁷¹.

Это суждение было позаимствовано Жокуром из «Писем о России» Франческо Альгаротти, который писал по поводу внешнего вида домов в новой русской столице: «Кто-то даже сказал: в других местах руины образуются сами по себе, а здесь их строят. В этой новой метрополии приходится то и дело перестраивать здания… материалы для построек нехороши, а почва зыбкая»¹⁷². Более того, наблюдения Альгаротти, который побывал в Петербурге летом 1739 года, были одним из главных источников статьи Жокура¹⁷³.

Как база русского морского флота – продолжал Жокур – Петербург тоже очень неудобен: корабли гниют в пресной воде Невы, зимой залив надолго покрывается льдом и корабли не могут выйти в море, наконец, западные ветры, которые здесь господствуют, постоянно мешают плаванию. Здесь энциклопедист также развивал идею Альгаротти, который подчеркивал отсутствие в России естественных условий для развития флота: «нация, не имеющая весьма многочисленного торгового флота, не может иметь и военных кораблей – и все из-за недостатка матросов»¹⁷⁴. Наводнения и пожары постоянно опустошают город, построенный в основном из дерева. Суровые зимы также осложняют жизнь в городе. Однако все эти неудобства и огромные затраты не остановили царя Петра, который любил преодолевать трудности и силой побеждать природу («mais le Czar se plaisoit à vaincre les difficultés, & à forcer la nature»; курсив мой. – С. М.).

Обратим внимание на это «forcer la nature». Мы встречаем это выражение в «Письмах о России» Альгаротти, который писал о страстном желании Петра I иметь военный флот вопреки природным неудобствам: «Русские стараются, как могут, исправлять эти неудобства, можно сказать, что они почти преодолевают природу» («Les Russes travaillent pourtant à remédier à ces inconvéniens, autant qu’ils peuvent, et l’on peut dire qu’ils forcent presque la nature»)¹⁷⁵. Однако эта идея еще раньше была высказана Вольтером, восхищавшимся способностью русского реформатора «во всем преодолевать природу» («forcer la nature en tout»)¹⁷⁶. В отличие от Вольтера, Альгаротти сдержанно относился к результатам насильственных преобразований. (При этом его позиция беспристрастного наблюдателя лишена неприязни к России и к Петру I в частности.) Далее мы увидим, что Дидро будет разрабатывать свой план цивилизации России в противовес идее «forcer la nature»: нельзя побеждать природу, надо следовать ее ходу, ее «законам». Философ будет часто возвращаться к мысли об искусственности Петербурга, этого любимого детища Петра. Посетив столицу империи, Дидро нигде не обмолвился о ее красотах, хотя при Екатерине город значительно преобразился и стал приобретать свой «строгий, стройный вид». Напротив, наблюдения за повседневной городской жизнью, видимо, побудили его поставить вопрос о недостаточной «склонности нации к чистоплотности».

Наконец, в статье «Петербург» дана развернутая оценка деятельности и личности Петра I. Приведем ее полностью:

Царь Петр I умер здесь (в Петербурге. – С. М.) в 1725 году, в возрасте 53 лет. Некоторые знаменитые писатели с завистью прославляли его, представляя его нам как одного из величайших монархов, когда-либо появлявшихся в мире. Я ограничусь наблюдением, что если он и имел выдающиеся качества ума, то у него были столь же великие душевные изъяны. Хотя он предпринял удивительные дела в своем государстве и объехал свет, чтобы научиться лучше управлять, он никогда не мог избавиться от некоторой жестокости, которая была присуща его характеру, не мог вовремя сдерживать вспышки гнева, смягчать свою суровость, умерять свой деспотизм.

Он обязывал помещиков отлучаться от своих земель, что способствовало разорению имений и росту податей. Он унизил сенат, чтобы сделать свою власть абсолютной, он лишил доверия знатных особ и целиком полагался на князя Меншикова, который был лишь удачливым малым. Петр способствовал порче нравов своих подданных, поощряя шутовское празднование под названием «славление». Расширяя границы государства, он отворачивался от внутренних проблем империи, не замечая, что тем самым он только разрушал ее. Он заставлял детей из лучших семей, несмотря на их пригодность, служить солдатами и матросами, в то время как он вводил при своем дворе чрезмерную иностранную роскошь, которая только разоряла страну. Он перенес торговлю государства из Архангельска в Петербург, а резиденцию своего двора из центра своих земель на одну из окраин. Его беспорядочный образ жизни и разгул, к которому он привык с молодости, укоротили его жизнь.

Совершенно напрасно он старался сделать весь мир судьей своего поведения, публикуя несчастную историю своего сына царевича Алексея; он никого не убедил в том, что он безупречен в этом отношении. Он никогда не говорил по-дружески со своим сыном, и поскольку он не обращал никакого внимания на его воспитание, то ему следует частично вменить в вину ошибки этого несчастного царевича¹⁷⁷.

Как видим, в противовес «некоторым знаменитым писателям» автор не склонен восхвалять Петра I. Признавая незаурядный ум царя, Жокур ясно видел его многочисленные недостатки. Обвинения царя в деспотизме, в притеснениях знати и фаворитизме, в повреждении нравов своих подданных, в увлечениях внешними завоеваниями в ущерб внутреннему развитию страны были характерны для европейской россики. Голоса панегиристов царя не могли заглушить критические отзывы, что и отразилось в статье «Энциклопедии».

В целом эту характеристику, данную русскому реформатору Жокуром, едва ли можно назвать положительной или даже уравновешенной. За внешним блеском новшеств и завоеваний автор отчетливо видел пороки деспотической власти и тяжесть положения подданных царя, как господ, так и крестьян. Жокур, правда, указывал, что некоторые знаменитые писатели представляли царя как одного из величайших монархов в мире. Очевидно, автор имел в виду Фонтенеля и Вольтера, но при этом он скорее полемизировал, чем соглашался с ними. Лишь два момента, которые можно рассматривать как результат деятельности Петра, заслуживали одобрения энциклопедиста. Он находил образцовой веротерпимость русского правительства, по крайней мере в Петербурге: «Сегодня в этом трехсоттысячном городе насчитывается тридцать пять церквей; среди них пять – для иностранцев, как то: католическая, реформатская, лютеранская, – это пять храмов, возведенных во имя терпимости, и столько же примеров для других народов». Автор также констатировал успехи внешней торговли России, отмечал положительный баланс в торговле с иностранцами. Как мы увидим далее, многие критические суждения Жокура будут развиты в более поздних оценках Дидро.

Статья «Россия»¹⁷⁸ начинается с географического описания страны по областям и «царствам» с историческими экскурсами. Автор сообщал о неизвестно откуда пришедших древних славянах, основавших Новгород, который завоевал «царь» Иван Васильевич в 1467 (!) году; о существовании древней Руси со столицей в Киеве, где сохранились древности со времен, предшествующих монгольскому завоеванию; о завоеваниях в Поволжье, осуществленных «Иваном Васильевичем, внуком Ивана Васильевича, самым большим завоевателем среди русских».

История Древней Руси изложена в статье фрагментарно, с упором на азиатский характер обычаев и управления. Значительное внимание уделено крещению Руси при князе Владимире. Затем Жокур вновь обращался к оценке деятельности Петра I. Эта оценка как будто несколько смягчилась по сравнению с предыдущей статьей, что можно объяснить влиянием первого тома «Истории Российской империи при Петре Великом» Вольтера, который к тому времени только вышел из печати. Из него автор статьи позаимствовал не только многие факты, но и некоторые типичные суждения Вольтера и даже его ошибки. Влияние Вольтера почти текстуально просматривается в трактовке древнерусских обычаев как азиатских, в сравнении стрельцов с турецкими янычарами, в неверном указании на азиатское происхождение царского титула и т. д. Вслед за Вольтером Жокур ошибочно называл Ивана Грозного освободителем Руси от татарского ига.

Впрочем, и здесь Жокур, в отличие от знаменитого историка Петра I, далеко не склонен говорить комплименты в адрес России и ее двора. В частности, он оспаривал указанное Вольтером число жителей России – 24 миллиона, замечая при этом: «нельзя доверять всем подсчетам, выполненным по требованию монархов, ибо, чтобы угодить им, стараются умножить, преувеличить, удвоить количество их подданных». В этом замечании слышится упрек как русскому правительству, так и излишне доверчивому историку. Сам Жокур полагал число жителей России равным 12 миллионам¹⁷⁹. Он неоднократно повторял, что территория России очень слабо заселена: «почти вся империя не что иное, как пустыня»¹⁸⁰. Целые огромные провинции, по его словам, почти не обитаемы. А те, что по своим природным условиям и плодородию близки к Европе, являются недавним завоеванием Петра I.

Вопрос о количестве населения в России представлялся Жокуру (и многим другим авторам, в том числе и Дидро) отнюдь не праздным. В соответствии с политико-экономическими представлениями того времени плотность населения являлась верным показателем степени развития страны. Этот вопрос будет неоднократно подниматься в беседах Дидро с императрицей.

Верный просветительской традиции, Жокур значительное внимание уделял вопросу о влиянии церкви на развитие общества, в частности вопросу о вреде безбрачия и паразитизме духовенства, который так остро был поставлен Дидро в отношении Франции. «На огромном пространстве, которое заключает в себе Россия, насчитывается примерно 7400 монахов и 5600 монахинь, и это несмотря на меры Петра Великого по сокращению их количества, меры, украшающие законодателя в империи, где более всего недостает человеческого материала. Эти тринадцать тысяч человек, живущих в монастырях и потерянных для государства, имеют семьдесят две тысячи крепостных, обрабатывающих их владения, что, очевидно, слишком много; ничто лучше не показывает, насколько трудно искоренить старые злоупотребления»¹⁸¹. Как видим, автор относил широкое распространение монашества и монастырского землевладения в России (монастыри и монашество пользовались особым покровительством со стороны Елизаветы Петровны) к числу наиболее трудноискоренимых пережитков варварства. К тому же русское духовенство, по словам энциклопедиста, отличается невежеством.

Заслуживает упоминания вскользь брошенное замечание Жокура относительно введения в России европейской одежды. Эта мера Петра I не казалась автору безусловно полезной. Старинная русская одежда была в некоторых случаях более благородной и представительной, больше соответствовала суровым климатическим условиям России. Жокур не удержался, чтобы не осудить перенятый русскими «смешной и варварский» европейский обычай носить шпагу – «чтобы идти говорить с Богом, с королем, с женщинами, имея длинное наступательное оружие, которое болтается у ног». В данном случае борьба с дворянскими привилегиями выходила у автора на первый план.

Жокур одним из первых высказал мысль о том, что нововведения были до некоторой степени подготовлены предшественниками Петра и в этом смысле не случайными. В частности, он писал о значительной роли царя Алексея Михайловича в деле модернизации России¹⁸². Вольтер, как известно, подошел к этой мысли, но не развил ее, чтобы не принижать исторической роли Петра – «творца России». Жокур был более последовательным: он показал, что Алексей Михайлович пытался налаживать дипломатические связи с европейскими государствами, он «первым» приказал составить свод законов, пытался устроить полотняные и шелковые мануфактуры, заселял пустынные восточные районы своей страны выходцами из Речи Посполитой. Отец Петра «сколько мог вводил дисциплину в свои войска», то есть начал создавать регулярные войска, пригласил из Голландии первых кораблестроителей. Таким образом, царь Алексей Михайлович «наметил, подготовил дело, которое Петр усовершенствовал. Он передал сыну весь свой гений, но еще более развитый, более мощный и более просвещенный благодаря путешествиям». Одним словом, «варварство начало иссякать среди народа, и, следовательно, царю Петру не потребовалось таких гигантских усилий для приобщения своего народа к культуре, как в том пытались нас убедить некоторые авторы». Мысль о подготовленности петровских реформ, подрывавшая идею «творца новой нации», была впоследствии с энтузиазмом воспринята Екатериной II и развита в ее сочинениях¹⁸³. В остальном императрица была недовольна статьями Жокура, о чем прямо заявляла Дидро. Последний в гораздо большей степени, чем Екатерина, разделял взгляды своего коллеги по «Энциклопедии», но догадка об исторической обусловленности петровских реформ его не увлекла.

Полемизируя в вопросе о подготовленности реформ с Вольтером, Жокур в этой статье в основном поддержал вольтеровскую оценку петровских реформ как чрезвычайно благоприятных для России.

В правление Петра русский народ, принадлежащий к Европе и живший в больших городах, стал цивилизованным, приобщился к коммерции, стал интересоваться искусствами и науками, стал неравнодушным к театру и к изобретательству. Великий человек, свершивший эти перемены, счастливо родился во время, благоприятное для реформ. Он ввел в своей стране искусства, которые уже достигли совершенства у соседних народов; получалось, что эти искусства продвинулись в своем развитии у его подданных, уже готовых их воспринять, за 50 лет больше, чем в других местах на протяжении трех-четырех веков, однако они еще не пустили столь глубоких корней, чтобы некий период варварства не смог разрушить это прекрасное здание, заложенное в безлюдной и деспотической стране, на которую природа никогда не распространит своего благотворного влияния.

Автор и в данном случае проявил определенную сдержанность и скептицизм. Его слова о том, что едва затронутая цивилизацией, слабо заселенная, находящаяся под игом деспотизма страна с суровым климатом может вернуться в состояние варварства, станут составной частью размышлений Дидро об исторической судьбе России.

В статье Жокура можно разглядеть зародыш еще одной идеи, волновавшей многих французских авторов, в том числе, кажется, и Дидро. Это распространенная идея «русской угрозы», которая впервые заявила о себе во время Северной войны, а затем вновь ожила в годы Семилетней войны. Россия с ее огромной армией, умеющей побеждать войска прославленных европейских полководцев, таких как Карл XII и Фридрих II, казалась многим непрошеным гостем, нарушающим политическое равновесие в Европе. Констатируя большое влияние, которое Россия со времен Петра Великого стала оказывать на европейские дела, автор не склонен преувеличивать опасность русских завоеваний в Европе, ибо, по его данным, Россия с ее небольшими государственными доходами может воевать с турками, но не может вести военных действий в Европе без дополнительных субсидий со стороны своих союзников.

Имя Петра I фигурирует во многих статьях «Энциклопедии», посвященных вопросам науки, культуры, образования, а также промышленности и торговли. Петр упоминается в связи с характеристикой путей сообщения и географическими открытиями. Внимательный читатель «Энциклопедии», а таковым, несомненно, был ее редактор Дидро (как, впрочем, и Екатерина II), не мог не обратить внимания на необычайно широкий диапазон деятельности царя, на его личный вклад в дело цивилизации России. Так именно личной инициативой Петра, знакомого с опытом Франции, объясняется появление Академии наук в России. А в статье «Библиотека» утверждается, что царь учредил «множество академий» в разных частях своей империи (очевидно, имеются в виду учебные заведения) и передал множество книг в Петербургскую академию наук. Также отмечается, что при Петре в России началась добыча различных руд, были прорыты каналы, соединяющие старую и новую столицы и т. д. Все эти сообщения сопровождаются такими, например, замечаниями: благодаря Петру «Россия, наконец, сбросила иго варварства»; царь Петр «посреди войны заставил процветать искусства и науки»; он «вытащил Россию из грубости, в которую она была погружена»; «потребовался Петр Великий, чтобы ввести науки в свое государство» и т. д.

Статьи «Энциклопедии» позволяют до некоторой степени проникнуть в творческую лабораторию их авторов, увидеть, какими источниками они пользовались при характеристике России и ее реформатора. Несомненно, это в основном источники западноевропейские, хотя и труды петербургских академиков французским ученым были известны. Недостаток современных сведений нередко восполнялся обращением к классическим трудам XVI–XVII веков, вышедшим из-под пера Сигизмунда Герберштейна, Жоржа Маржерета, Адама Олеария. Из новейших публикаций пользовались популярностью у авторов «Энциклопедии» книги Иоганна Георга Гмелина «Флора Сибири» (1747–1749) и «Путешествие по Сибири» (1751), а также труд французского ориенталиста Жозефа де Гиня «Всеобщая история гуннов, турок, монголов и других татар» (1758). В краткой библиографической ссылке при статье «Россия» указаны труды Джона Перри, Филиппа Иоганна Страленберга и Вольтера. Ж. Дюлак, комментируя статью «Россия», обратил внимание не только на значительные заимствования из первых глав вольтеровской «Истории Российской империи при Петре Великом», но и на использование Жокуром «Доклада о России, какой она была в 1710 году» британского дипломата Чарльза Уитворта (английское издание 1758 года), «Записок о Московии» Фуа де ла Невилля (Париж, 1698), «Путешествий» Яна Стрейса (Амстердам, 1720). Исследователь указывает также на возможное влияние на автора статьи суждений о России Ш. Монтескье и К.-А. Гельвеция¹⁸⁴.

Английский инженер Дж. Перри, проживший в России с 1698 по 1712 год, создал один из базовых текстов западноевропейской россики, в котором просвещенный царь противопоставлен варварскому народу, не желающему расставаться со своим невежеством. Книга Перри «Современное состояние Великой России» («État présent de la Grande Russie») уже в 1717–1718 годах выдержала пять изданий на французском языке. Весьма содержательным был и труд Ф. И. Страленберга, шведского военнопленного, проведшего в России 13 лет. В 1757 году его книга «Историческое описание Российской империи» («Discription historique de l’Empire Russien») вышла на французском языке. Она примечательна тем, что, при общем уважительном отношении автора к Петру I, содержала целый раздел, в котором приведены отзывы русских современников о царе, как положительные, так и отрицательные, вплоть до отождествления царя с Антихристом. Весьма вероятным представляется знакомство Жокура с книгой Франческо Локателли «Московитские письма» («Lettres Moscovites», Paris, 1736), которая рисовала самый непривлекательный образ России, «цивилизованной» Петром. По мнению Локателли, имевшего негативный опыт пребывания в России (там его приняли за шпиона и год продержали в заключении), под влиянием деятельности Петра I в Европе сложилось слишком хорошее мнение о России, которое он всеми способами пытался рассеять. В отличие от Локателли его соотечественник Альгаротти вовсе не страдал русофобией, но его наблюдения в «Письмах о России» об искусственном, «тепличном» развитии России под влиянием петровских реформ будут подхвачены и развиты энциклопедистами. Как заметил М. Мерво, авторы статей «Энциклопедии» колебались между «русским миражом», созданным Фонтенелем и Вольтером, и негативным видением путешественников; «кажется, они больше склонялись к последнему»¹⁸⁵. Белисса обратил внимание на тот факт, что в «Энциклопедии» почти не было ссылок на «Похвальное слово царю Петру I» Фонтенеля¹⁸⁶. Трудно сказать, насколько это характеризует отношение Дидро периода «Энциклопедии» к преобразователю России, но позже он уже достаточно последовательно, хотя и не всегда явно, выражал критическое восприятие русских реалий и собственное видение цивилизации России.

В связи с упоминанием о «путешественниках», посещавших Россию, любопытно отметить, что один из исследователей связывал недовольство Екатерины II статьями Жокура с тем, что тот «заимствовал множество фактов и мнений из сочинения аббата Шаппа д’Отроша, который был для Екатерины II предметом безграничной антипатии»¹⁸⁷. По-видимому, это мнение сложилось под влиянием слов из письма Дидро к Екатерине II от 13 сентября 1774 года, в котором Дидро, поверив в обещание русской императрицы переиздать «Энциклопедию» без купюр в России, на радостях писал: «В своем письме от 9 мая сего года генерал Бецкой, которого Вы мне позволили называть Вашим Великим Сфинксом, ясно объяснился насчет переделки „Энциклопедии“. Он уведомил меня, что этот проект принят Вашим Величеством. Я этому возрадовался. Таким образом, я мог бы исправить глупости господина аббата Шаппа и господина кавалера Жокура…»¹⁸⁸ Очевидно, в личной беседе Екатерина не преминула выразить Дидро свое негативное мнение об известных авторах. Однако из этого отнюдь не следует, что мнение Шаппа о России как-то повлияло на содержание статей Жокура. Этого просто не могло быть: в то время, когда писались статьи Жокура, «Путешествие в Сибирь» Шаппа д’Отроша еще не увидело свет¹⁸⁹. Более того, слова Дидро о готовности переделать статьи Жокура в более выгодном для России свете и тем самым способствовать опровержению антирусской книги Шаппа д’Отроша, заключали в себе некий компромисс, на который готов был пойти Дидро ради нового полного издания «Энциклопедии». В своей критике Жокура, обусловленной спецификой ситуации, Дидро едва ли был искренним¹⁹⁰. Как мы увидим далее, он в своих записках о России будет развивать многие критические замечания Жокура, в том числе и в отношении Петра I. «Русские» статьи «Энциклопедии», несомненно, были одним из важных источников информации, на котором строились дальнейшие размышления философа, обогащенные новыми фактическими сведениями и теоретическими идеями. Исходными, таким образом, были представления о России как о стране, лишь вступившей на путь цивилизации. А ее необъятные просторы, населенные «варварскими» инородцами, и неизбывный деспотизм власти представлялись серьезным препятствием на этом пути.