Czytaj książkę: «Пако Аррайя. Афганская бессонница»

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Лев Данилкин

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Лариса Татнинова

Верстка: Андрей Фоминов

Дизайн обложки: Дмитрий Черногаев

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© С. Костин, 2012

© ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *

Ночь первая

1

Не будь сегодняшнего дня, я к концу своей жизни вряд ли смог бы назвать ее полной. Хотя, конечно, неизвестно, что меня ждет дальше. Да и, не познав этого ощущения, я, скорее всего, и не знал бы, что упустил что-то, и не сожалел бы об этом. Но теперь, когда это чувство мне уже знакомо, я понимаю, как много потеряли те, кто не прожил подобных минут. Это когда ты заглядываешь в лицо собственной смерти, успеваешь понять, что она неминуема и спасти тебя может только чудо, – и это чудо происходит. Разумеется, чудо происходит не для всех, кто подвергся смертельной опасности. Это ты потом тоже понимаешь, но это делает ощущение полноты жизни лишь еще более интенсивным. Вообще, приятно чувствовать себя в числе привилегированных.

Я услышал странный, непривычный звук, и мне понадобилась пара секунд, чтобы сообразить, что это такое. Это стучали мои зубы.

Люди, которым, как мне, приходилось бывать и в Сибири, и за полярным кругом, знают, что нигде ты не мерзнешь так, как зимой в жарких странах. Здесь всё – и в архитектуре строений, и в меблировке, и в домашней утвари, и в одежде – рассчитано на то, чтобы спасаться от жары. Зимой, когда температура иногда падает ниже нуля, в жилых помещениях можно дать дуба. Что я и делал.

Жаркая страна, столь предательски не оправдывающая свою репутацию, называлась Исламская Республика Афганистан. Город Талукан, в котором я уже столько времени пытался заснуть, был центром северной провинции Тахар (местные говорят Тахор). А меня на этой операции звали Павел Сергеевич Литвинов, и я считался тележурналистом, приехавшим сюда, чтобы снять пару сюжетов и взять интервью у фактического руководителя страны Ахмад-шаха Масуда. Кстати, Талукан отдельные бойкие журналисты называли столицей Масудистана.

В Талукане нас поселили в официальном гостевом доме, в самой большой и светлой комнате, по сути, на застекленной летней террасе. Вдоль стен там стояли широкие диваны, на которых мы и намеревались спать. К счастью, мы послушались Хусаина – местного коменданта и ключника, еще не старого, но вечно мрачного, с лицом, заросшим со всех сторон черными лоснящимися волосами. Он молча принес нам три матраса и разложил их по сторонам небольшой черной печки, мы бы сказали, буржуйки. Печка была не чугунная, а из тонких металлических листов, скорее всего, из частей кузова легковых автомобилей. Натопленная перед сном настолько, что бока ее покраснели, она через пару часов – а я все ворочался, пытаясь заснуть, – была совершенно комнатной температуры. То есть градусов пять в лучшем случае.

Я прислушался. Справа от меня раздавался хриплый, какой-то клокочущий храп. Там спал наш оператор Илья. Ему было не больше тридцати пяти, но он был уже почти лысым и таскал на себе лишних килограммов двадцать. Мы с ним провели нос к носу почти неделю, а я все еще не понял, что это за птица. Контакт с Ильей был односторонним: он слушал, но почти ничего не говорил. Так что в отсутствие поступков разобраться в нем пока было невозможно. На сей момент я отметил у него лишь пару хороших черт характера, в том числе: с окружающей средой у него конфликтов не было. Он заснул бы и на льдине.

Я осторожно откинул одеяло, закрывавшее меня с головой, и высунул нос наружу. В Душанбе из лени я перестал бриться, но недельная борода еще не греет. Не защищала и одежда. Я лег спать в джинсах и свитере, через час натянул поверх еще один, с воротником, облегающим шею. Однако у меня в запасе оставалась еще куртка – легкая, но гарантировавшая термоизоляцию при минус пятнадцати по Цельсию. Сейчас проверим! Я решительно откинул одеяло, вскочил рывком и в два прыжка стянул свою куртку, лежавшую на рюкзаках и сумках с аппаратурой.

Слева от меня раздался приглушенный смех. Там лежал третий член нашей группы, Дима, которого все звали Димыч. Невысокого роста, очень крепкий, усатый, с раскосыми глазами, этот парень неопределенной национальности был к тому же и неопределенной профессии. В нашей группе он числился ассистентом оператора, но на самом деле это была его первая съемка. Ценность Димыча в группе состояла в том, что он служил в ВДВ и два года, в 83–84-м, провоевал в Афганистане. В его активе было, соответственно, хоть какое-то знание страны и ее обычаев, а также почти спецназовская подготовка. Во всяком случае, он сразу, хотя в комнате еще было тепло, залез в постель в куртке.

– Я греюсь, представляя себя в горячей ванне, – сказал Димыч. По голосу было понятно, что он улыбается в свои усы.

– Везет тебе! – откликнулся я. – У меня воображение не настолько могучее.

– Я просто йогой немного занимался. Хочешь, куртку свою тебе дам?

Он действительно откинул одеяло.

– Да перестань! У меня фирменная, держит тепло до минус пятнадцати.

– Ну как знаешь!

Я застегнул молнию куртки до самого верха и, уже не полагаясь на авось, натянул на голову капюшон. Воздух, который втягивали мои ноздри, действовал как мятная конфета, только без вкуса мяты. Постельного белья не было, и я перед сном расстелил на подушке купленное в Душанбе полотенце. От моих бесконечных ворочаний оно давно сползло, так что капюшон был кстати и из гигиенических соображений. Я лег на подушку левой щекой, натянул на голову грубое, колючее, но зато шерстяное одеяло и старательно подоткнул его под бок с обеих сторон, чтобы не разбазаривать тепло. Заснуть, не согревшись, было немыслимо.

Однако холод был не единственной причиной того, что я никак не мог найти сна. Впервые за свою долгую карьеру нелегала я подписался на задание – в сущности, на два задания, – которые, на мой теперь протрезвевший взгляд, были практически невыполнимы. Это в кино, мы понимаем, для героя все кончится хорошо. А здесь – я ясно отдавал себе в этом отчет – чем дальше я проникну в стремлении все же выполнить эти задачи, тем меньше у меня будет шансов выбраться отсюда живым. Самое интересное, на этот раз я мог не только отказаться ехать в Афганистан, но и вообще поставить крест на своей работе на Контору. В сущности, десять дней назад в Москве я стоял перед выбором: отправиться навсегда загорать на Багамы или перейти по канату Большой Каньон – причем ночью и так, что об этом никто никогда не узнает. Вы поняли, что я выбрал.

Но что сделано, то сделано. У меня еще оставалась одна надежда на благополучный исход: отработать по своей версии по прикрытию, то есть снять репортажи, и даже не пытаться приступить к выполнению тайных поручений. Зная себя, я сомневался, что поступлю так. Но что скажет инстинкт самосохранения? К тому же в этой поездке со мной были еще два человека, чья судьба вряд ли будет отличаться от моей.

Идея забросить меня в Афганистан под видом телерепортера была совсем неплохой. Профессия журналиста объясняла неизбежную любознательность и стремление попасть туда, куда не следовало бы. А оба других члена группы – и Илья, и Димыч – понятия не имели, кто я такой на самом деле, и поэтому должны были вести себя как нельзя более естественно.

Что еще нужно сказать, чтобы дальше все было понятно? Это был декабрь 2000 года, или священный месяц Рамадан 1421 года, последний декабрь и последний Рамадан перед 23 днем месяца джумада аль-ахира 1422 года, который западный мир запомнит как 11 сентября. Запомнит настолько, что прибавлять год станет уже ни к чему. Так вот, некогда обширная территория, контролируемая легендарным командиром моджахедов Ахмад-шахом Масудом – для него, кстати, этот Рамадан будет последним, – стянулась к тому времени, как шагреневая кожа, к узкой полоске Панджшерского ущелья и паре северо-восточных провинций. Президент Республики Афганистан Бурхануддин Раббани уже давно удалился в свою резиденцию в неприступном Бадахшане, и Масуд, который официально был лишь министром обороны, практически исполнял обязанности главы государства. Чтобы разрешить эту коллизию, его еще называли лидером Северного альянса – союза полевых командиров, чьи отряды состояли из таджиков, узбеков и хазарейцев. Все эти народы живут к северу от горного хребта Гиндукуш, разрезающего Афганистан пополам. А южнее Гиндукуша живут кочевники-пуштуны. В этом-то, собственно, и состоит проблема Афганистана – это две страны в одной.

Проблему эту создали два Александра – II и III, так что по большому счету справедливо, что русским никак не удается от нее отделаться. Во второй половине XIX века, когда Россия присоединяла Среднюю Азию, ей, по идее, нужно было идти до Гиндукуша. Однако завоевания царей всполошили англичан, и Александр III решил остановиться на правом берегу реки Пяндж. Если бы он не побоялся конфликта с Великобританией, то узбеки и таджики оказались бы все в одном государстве. А пуштуны – в другом, в Пуштунистане, о котором многие из них до сих пор мечтают. И тогда не было бы в том числе и этой войны, войны талибов-пуштунов против афганских таджиков и узбеков. Талибов поддерживал Пакистан, а Северный альянс – Россия: она не хотела, чтобы фундаменталистский ислам подобрался еще ближе к ее границам. Поэтому мы и смогли договориться о съемках.

Сегодня утром пошел уже седьмой день, как мы бессмысленно кантовались в бывшей интуристовской гостинице «Таджикистан» в городе Душанбе, ожидая вертолета. Он доставил бы нас на, как говорят в Таджикистане, сопредельную территорию всего за час, только этот час никак не наступал.

У меня создалось впечатление, что весь город Душанбе был огромной перевалочной базой для поставки российского вооружения и других грузов Масуду – бывшему грозному противнику, а теперь единственному союзнику в борьбе с мусульманскими экстремистами. Во всяком случае, и все таксисты, и работники гостиницы прекрасно знали Гуляма – очень живого, уже пожилого афганского таджика с густой, круглой, аккуратно подстриженной, совершенно седой бородой. Гулям расселял людей, готовящихся к переброске в Афганистан, и нанимал иногда десятки леваков-таксистов, чтобы доставить в аэропорт прибывающие по железной дороге грузы. Это была, как все уже поняли, весьма важная персона. Что весомо подчеркивали доставаемые им изо всех карманов два мобильных телефона, которые в Таджикистане воспринимались тогда как какаду на плече человека, пересекающего лондонскую Риджент-стрит. При всем при этом нравы в Таджикистане простые, и в городе большой человек Гулям был больше известен под фамильярной кличкой Дед Мороз.

Дед Мороз наверняка прокручивал и свои дела. Во всяком случае, нас он точно водил за нос. Он знал, что наша съемочная группа была приглашена самим Ахмад-шахом Масудом, и, как мне казалось, должен был иметь на наш счет соответствующие инструкции. Очень простые – отправить нас в Талукан ближайшим вертолетом. Однако это лишь в теории.

Мы прилетели в Душанбе неделю назад поздно вечером. С Дедом Морозом – мы его тогда в лицо не знали – в аэропорту разминулись, или просто он встречал кого-то более важного, прилетевшего тем же московским рейсом. Но у меня был номер его мобильного, и, разместившись в гостинице, я позвонил ему. Мы договорились связаться на следующий день в десять утра, и я лег спать в уверенности, что уже завтра мы будем на месте.

Но наутро накрапывал дождь, и Дед Мороз бодро сообщил мне – он хорошо говорил по-русски, – что в Талукане идет снег и вылетов оттуда сегодня не будет, так что и звонить больше не стоит. Давайте завтра в то же время! Назавтра в Душанбе вовсю светило солнце, но ответ я получил тот же: в Талукане непогода, звоните завтра. На третий день я заподозрил неладное и пошел в афганское посольство.

Меня принял молодой, лет двадцати шести, парень, звали его Фарук. У него был неожиданно очень приличный английский, вряд ли выученный в Пакистане. Обилие сленга и общий раскованный стиль поведения скорее говорили о нескольких годах, проведенных в Штатах. Несмотря на восточные черты лица, Фарук и выглядел вполне западным человеком. Так что – я этого не ожидал – мы сразу стали говорить на языке, который был нам общим вдвойне. Я имею в виду как ряд западных ценностей и условностей, так и причастность к определенным службам. Хотя, надеюсь, поводов заподозрить меня в принадлежности к разведке я не дал. А вот Фарук в посольстве числился заместителем военного атташе, то есть вопрос был только в том, разведчик он или контрразведчик. Я склонялся ко второму варианту.

Фарук со смехом выслушал все мои подозрения по поводу того, что, несмотря на круглосуточный воздушный мост, налаженный между Душанбе и Талуканом, личным гостям Ахмад-шаха Масуда место на вертолете могло бы найтись только за приличный бакшиш. Нет, ничего подобного! Он, Фарук, тоже знал о нашей группе. Более того, он сам собирался в Талукан ближайшим рейсом, но из-за непогоды прилет вертолета из Афганистана откладывался со дня на день. Мы расстались приятелями – и на том, что он без нас не улетит.

Потом наступил четвертый день, который казался нам уже сороковым, и пятый, и шестой. Каждое утро в десять мы были в полной боевой готовности: вещи сложены, заряженные аккумуляторы в сумке, оставалось только расплатиться за постой. Потом я звонил Деду Морозу, и в 10:10 мы снова расходились по своим номерам, раскладывали на полочке в ванной зубную щетку, пасту, мыло, Илья ставил на подзарядку аккумуляторы – они, оказывается, постоянно должны находиться на включенном заряднике. Потом втроем мы выходили в город.

От прежнего советского Сталинабада в нем оставались широкие, как Елисейские Поля, проспекты, псевдокоринфские колонны официальных зданий, просторные магазины, в которых можно было бы играть в теннис, тенистые, сейчас промозглые, парки с вековыми платанами и чайханами у молчащих по случаю зимы фонтанов. От вечного Востока, все больше возвращающего свои права, в Душанбе было явное преобладание мужчин: прогуливающихся не спеша, с достоинством, выпятив вперед живот, или, наоборот, суетливо, с мерцающей улыбкой торгующих за бесчисленными лотками вдоль всех улиц. То и дело с размашистыми движениями щеток вам призывно кричали чистильщики обуви – а мне-то казалось, что все они исчезли вместе с Советским Союзом моего детства. Новое время заявляло о себе бородатыми 30–40-летними мужчинами в камуфляже, черных шапочках на бритой голове и с автоматами на плече – точно такими же, с какими русские снова воевали в Чечне. В Таджикистане боевики тоже были в оппозиции правительству, но пользовались перемирием: все устали от многолетней гражданской войны. При этом бородачи чувствовали себя вполне уверенно. Однажды – на третий или четвертый вечер нашего пребывания в Душанбе – они устроили банкет в ресторане нашей гостиницы. Странное это было ощущение. Человек пятьдесят вооруженных бойцов: не военных, не милиционеров – не имеющих никакого отношения к государству! А их предводитель приехал в гостиницу на бронетранспортере с государственным номером. Не знаю, был ли он выдан официально или просто кто-то в шутку снял номер со своих или чужих «жигулей» и прикрутил его на БТР.

Русских в Душанбе оставалось все меньше, до такой степени, что прохожие с любопытством разглядывали нас. Радушие в их взгляде проскальзывало не всегда. Да и в тех местах, где, побродив по городу пару часов, мы садились перекусить, особой любезности местные жители не проявляли. Так что день на четвертый мы фактически перестали выходить из гостиницы. Мы продолжали просыпаться в 8:30, в 9:00 завтракали в ресторане гостиницы, и после стандартного ответа Деда Мороза я распускал свою команду до вечера. Ребята валялись в номере и смотрели индийский MTV. Я, пользуясь случаем официально побыть в шкуре русского, купил в букинистическом магазине Толстого и Достоевского и запоем читал, уничтожая попутно горы кураги, изюма и миндаля. В нашей нью-йоркской квартире, разумеется, была целая полка русских классиков, но на английском. Я эти книги и не раскрывал, вызывая удивление моей жены Джессики, которая в остальном считала меня вполне образованным человеком.

Джессика! Даже из Душанбе Нью-Йорк казался другой планетой. И на той, другой, планете моя жизнь добропорядочного гражданина США, владельца солидного турагентства и респектабельного отца семейства, была наделена не большей реальностью, чем эта. Выдуманная биография, чужое имя, тайные цели, фальшивые предлоги!

Для всех моих близких я пробовал новый маршрут по караванным тропам через пустыню Каракумы, предназначенный для любителей экзотики и экстрима. Это должно было объяснить невозможность связаться со мной по мобильному телефону. Последний раз я звонил Джессике вчера – только считалось, что я не в Душанбе, а в Ашхабаде. Это моя жизнь – она состоит из лжи: одной большой и целой кучи мелкого вранья.

2

Итак, на седьмой день нашего отупляющего пребывания в Душанбе – стоп! это было сегодня утром, хотя, кажется, прошло уже несколько дней – я не выдержал. Номер одного из двух мобильных Деда Мороза – а я знал только один – молчал, и я, взяв у выхода из отеля левака, поехал в аэропорт. Левак – хорошо говоривший по-русски пожилой таджик, служивший когда-то в ракетной части под Москвой, – не раз подряжался для перевозки грузов на сопредельную территорию и поэтому сразу подвез меня к пролому в бетонном заборе аэропорта. Судя по множеству отпечатков подошв разнообразных рисунков, я пользовался этим входом в запретную зону далеко не первым. На мои ботинки тут же налипли комья глины, и я заковылял к взлетной полосе, как человек, впервые вставший на коньки. Несмотря на все предосторожности, чтобы удержаться на ногах, мне то и дело приходилось судорожно махать руками, будто ветряная мельница.

Я все же растянулся во весь рост, перепрыгивая через арык, так что, когда наконец я добрался до двух стоящих на бетонной площадке вертолетов, мой правый бок вполне мог служить маскировкой на местности.

Дед Мороз был там. Он наверняка увидел меня еще издали, но сейчас сделал вид, что только-только заметил мое присутствие. Ошибиться же, чем он был занят, было невозможно: он руководил посадкой пассажиров в видавший виды Ми–8. Еще один вертолет стоял рядом.

Я думал, что Дед Мороз смутится, увидев меня. Ничуть не бывало!

– Где вы ходите? – закричал он. Мы с ним говорили по-английски.

– Как где я хожу? – крикнул в ответ я. Нас еще разделяло метров десять. – Я звоню вам с десяти утра, но ваш мобильный молчит.

– У него сел аккумулятор, – не моргнув глазом, соврал уважаемый человек Гулям.

Он пожал мне руку и картинным жестом указал на вертолет. Казалось, он собрал все силы, чтобы законное возмущение прозвучало всего лишь как вежливый упрек.

– Прилетели вертолеты, а вас все нет!

– А как, по-вашему, я должен был об этом догадаться?

Я был так зол, что не считал нужным вступать в лицемерные восточные игры.

– Я уже часа полтора звоню вам в гостиницу, а мне говорят, что их нет ни в номерах, ни в ресторане.

Это было чистое, наивное, нелепое вранье. Во-первых, во всех номерах «Таджикистана» были телефоны, и Дед Мороз записал мой в первый же день. А во-вторых, двадцать минут назад я еще был у себя.

Только тут я заметил в группе стоящих поодаль людей Фарука – того контрразведчика из афганского посольства, который поклялся не улетать без нас. Он широко улыбнулся мне и подошел поздороваться.

– А где ваша группа? – спросил он.

– Сидят в гостинице и ждут от меня новостей, – без тени язвительности, так же широко улыбаясь, сказал я. Я вообще быстро учусь нравам и обычаям страны пребывания.

– Звоните им скорее!

Фарук протянул мне мобильный. Я забыл в Москве зарядник для своего телефона. В Душанбе купить новый не удалось, а просить Контору выслать мне зарядник из Москвы я не стал. Мы ведь должны были вот-вот перелететь в Афганистан, а там сотовой связи точно не было.

Пока я набирал номер Димыча, Фарук сделал знак одному из окружавших его людей.

– Я пошлю за ними своего водителя, – сказал он мне. – Так будет быстрее.

– Мой таксист тоже ждет у дырки в заборе, вон там! – показал я. – Пусть он проедет мимо, чтоб и его забрать. У нас полно аппаратуры.

Фарук что-то сказал водителю, и тот не спеша – мужчинам не пристало проявлять торопливость – направился к забрызганной грязью «Волге», стоявшей на краю вертолетной площадки. В трубке раздался голос Димыча. Я прокричал ему, чтобы они с Ильей немедленно спускали вещи в холл – свою сумку я перед уходом закинул в его номер.

Фарук внимательно слушал русскую речь – возможно, он понимал, хотя и не признавался в этом. Теперь он уже не казался мне вполне современным западным человеком.

– Я думал, мы договорились, что вы не улетите без нас, – не выдержал я.

– Конечно, мы полетим вместе на втором вертолете, – как ни в чем не бывало заявил Фарук. Но при этом по его приказу один из провожавших афганцев вытащил из вертолета красную нейлоновую сумку. Его сумку.

Первый вертолет был загружен. Усатый пилот задраил дверь изнутри, и Дед Мороз помахал рукой кому-то, едва различимому сквозь мутный от грязи иллюминатор. Пришел в движение винт, и по мере того, как он набирал обороты, вертолет от мелкой дрожи переходил к судорогам. У меня теперь было время рассмотреть его получше. Это явно была одна из тех машин, что перевозили советских солдат еще лет пятнадцать назад. Краска цвета хаки кое-где облупилась, и эти места были подкрашены черным. Закрепленные по обоим бортам батареи, выстреливающие тепловые ловушки, были пусты. Впрочем, та, которая была по нашу сторону, и не могла бы стрелять – ее ячейки, напоминающие соты, были смяты, похоже, неудачным маневром на земле.

Я ожидал, что вертолет тут же легко оторвется от земли и, выполняя крутой вираж, возьмет курс на вожделенную сопредельную территорию. Отнюдь! Вертолет вырулил на взлетную полосу и, рыча, приступил к разгону. Проехав по земле с полкилометра, он, как беременный пеликан, тяжело оторвался от земли, завис в воздухе, как бы прикидывая, сможет ли полететь, и все же начал подъем.

Минут через сорок, когда прибыла группа и наступила наша очередь садиться во второй вертолет, я смог оценить и внутреннее убранство стальной птицы. Большую часть салона занимала большая красная цистерна с запасом топлива, закрепленная по левому борту. Вдоль кабины пилота и по правому борту шли две скамейки, на которых размещались пассажиры. Нам досталось место в хвосте, у последнего иллюминатора, но люди все прибывали. Лицо Димыча – а ему в незапамятные боевые годы приходилось пользоваться этим видом транспорта не один десяток раз – постепенно вытягивалось.

– Что? – спросил я.

Димыч пожал плечами.

– И все же?

– По правилам, в вертолет можно загружать столько людей, сколько остается сидячих мест.

Лицо Ильи, обычно лишенное определенного выражения, оживилось.

– На скамьях пятнадцать человек, а на полу – еще семнадцать, – вскоре сообщил он.

И при каждом были какие-то вещи. Только наша аппаратура, аккуратно сложенная в самом хвосте, весила почти шестьдесят килограммов – мы платили за перевес, когда летели из Москвы в Душанбе.

Дверь кабины открылась, и в салоне появился один из двух пилотов. Он проделал ту же операцию, что и Илья, отметив кивком и пришептыванием каждую голову и прикинув количество багажа. Его более чем двукратный перевес не смутил. Дверь закрылась, и тут же вертолет охватила дрожь. Двое марокканских журналистов, летевших в Талукан по заданию бельгийского телевидения, – с ними мы успели познакомиться перед посадкой – удовлетворенно кивнули мне, мол, свершилось. Сидевший рядом с ними Фарук дружески подмигнул мне. Я подмигнул ему в ответ. На Востоке не стоит ни с кем ссориться!

Мы тоже сначала, как самолет, разогнались по полосе, а затем натужно, но все же бодренько оторвались от земли. Вертолет поднялся примерно на километр и уверенно пошел крейсерским курсом. Все заметно повеселели.

Илья, приложив голову к стенке, задремал, а я стал прислушиваться к Димычу. Он завел разговор с сидевшим напротив него на полу афганцем лет тридцати пяти в европейского покроя полупальто. Дело в том, что Димыч не переставал меня беспокоить.

Но сначала о моей легенде в съемочной группе. Звали меня, как я уже говорил, Паша. Так было проще: если бы я, забывшись, представился своим постоянным именем Пако, все можно было бы списать на оговорку. Но я вот уже как двадцать лет навсегда уехал из Союза, и в неизбежных долгих разговорах со своими помощниками я наверняка мог проколоться на незнании какой-то новой реалии. Поэтому я придумал такой вариант. Для всех остальных, особенно для афганцев, я был российским тележурналистом. А Илье и Димычу я под большим секретом сообщил, что уже давно эмигрировал в Германию и на самом деле репортажи, которые мы ехали снимать, предназначались для немецкого телеканала ЦДФ. Немцам договориться об интервью с Масудом было бы намного сложнее, чем журналисту союзной страны, поэтому я якобы и прибег к такой хитрости. В Германии я пока вроде бы обретался по виду на жительство, и паспорт у меня оставался российский – так что вряд ли афганцы что-то заподозрят. Я платил Илье с Димычем по западным расценкам, то есть раз в пять больше, чем российское телевидение, так что молчать было в их интересах. Кто платил? Я, я! В Конторе вопрос о том, как будет финансироваться эта операция, как-то и не вставал. Но, конечно, я мог себе это позволить.

Так вот, проблема с Димычем была в том, что он был натурой творческой и неутомимой. У него в связи с предстоящими съемками возникла задумка.

– Слушай, Паш! – убеждал он меня во время наших долгих посиделок в номере гостиницы «Таджикистан» среди батареи пивных бутылок. – Давай мы скажем афганцам, что я воевал против них в ту войну. Представляешь, мы тогда были врагами и, вполне возможно, даже стреляли друг в друга. А теперь у нас общая опасность и мы союзники.

Я только качал головой.

– Мы же давно признали, что зря полезли тогда в Афган! – не сдавался Димыч, и его узкие азиатские глаза становились совсем круглыми. – Меня же послали туда не спрашивая. Да, я стрелял в них, но и они стреляли в меня. На войне как на войне! Но теперь старые обиды можно забыть.

Я снова качал головой. Илья, который в наших разговорах участвовал в основном взглядами, с тревогой смотрел на меня. Ему такая задумка нравилась еще меньше, чем мне.

– Ну почему?

– Димыч, ну представь себе такую ситуацию. У кого-то в окружении Масуда наши убили всю семью, и этот человек немного тронулся в уме. Для него все русские одним миром мазаны. Он вскинет свой калашников и уложит нас всех одной очередью. Просто потому, что для него та война не закончится никогда.

– Ну ладно, ладно! Закончим сейчас этот разговор. Но вот увидишь, Паш, это хорошая мысль. Мы приедем, ты поймешь, что все нормально, и мы вернемся к этому разговору. Увидишь!

Вот почему я прислушивался к разговору Димыча с тем парнем, сидящим на полу. Похоже, зря – говорил в основном афганец, его звали Малéк. Он выучился на врача в Одессе, был женат на русской, у них было двое детей. Он только что отвез семью на Украину, к родителям жены, и теперь возвращался назад. В Талукане он был единственным хирургом.

– А что, талибы могут захватить Талукан? – присоединился к разговору я.

Малек замялся:

– Ну сейчас-то Рамадан… Ну это знаете…

Я знал:

– Пост.

– Ну да, можно и так сказать. Пока Рамадан, никто не стреляет. Так что для вас сейчас самое хорошее время. Но Рамадан заканчивается через несколько дней. И что будет дальше, никто не знает.

Малек говорил по-русски легко, хотя и с акцентом. Восточные люди, в своей массе вышедшие из торговцев, вообще очень способны к языкам. Я убеждался в этом в сотый раз.

– А почему же вы сами не остались в Одессе?

– У меня здесь, помимо работы, родители и дом. Мои оба брата погибли, так что теперь…

Он постеснялся договорить. Теперь семья была на нем.

Говорить, перекрикивая шум мотора, было трудно, и я, понимающе кивнув ему, выпрямился.

В этом вертолете уже был Афганистан. Я летел туда впервые, но это было понятно. Мужчины – кроме нашей группы, Малека, Фарука и двух марокканцев – были одеты в длинные шерстяные плащи, типа бурнусов, здесь их называли «чапаны». На голове у большинства были шерстяные же коричневые круглые береты, заканчивавшиеся внизу круглым ободком. Как я уже выяснил, он был образован закатанной вверх тонкой шерстью. Наверное, при желании ее можно было размотать и использовать как шарф, хотя тогда и лицо оказалось бы закрытым. Я уже спрашивал у Фарука, этот головной убор назывался «пакуль». Он был как бы частью военной формы в армии Масуда, но, как я скоро смог убедиться, пакуль был так же распространен, как и чалма.

В вертолете летели и две женщины. Сказать, были ли они молодые или старые, привлекательные или уродины, было невозможно. На них были не просто паранджи, а никабы. То есть их головы закрывали глухие капюшоны, прорезанные лишь узкой полоской вуали на уровне глаз. Самих глаз видно не было. А с плеч до земли женщины были окутаны балахоном из такой же желто-зеленой плотной ткани. Разумеется, представительницы лучшей части человечества сидели на не очень чистом, дребезжащем полу. Мы пытались было, пока рассаживались, уступить свои места на скамейке, но они отказались возмущенным щебетанием. Они сидели, выпрямив спины, – наверное, молились, чтобы уставшая стальная птица доставила их домой живыми и невредимыми.

Я выглянул в иллюминатор. Мы пролетали над однообразным грязно-бежевым предгорьем без каких-либо признаков жилья. Скальные породы сменялись каменистой пустыней, которую вдруг прорезал широкий поток, разбившийся на несколько переплетающихся рукавов. Я ткнул в бок Димыча.

– Пяндж, – пояснил он, едва бросив взгляд за окно.

– Вы что, бывали уже в Афганистане? – спросил Малек.

Я напрягся, но реакция у Димыча была неплохой.

– По карте посмотрел. Здесь другой реки нет. Ну заслуживающей такого названия. А что, не Пяндж?

– Пяндж.

И тут произошло следующее. Шум двигателя изменился, и вертолет начал немедленно терять высоту. Это, в сущности, нельзя было назвать откровенным падением, но и на маневр было не похоже. Земля быстро приближалась, и это было понятно даже тем, кто не сидел у иллюминатора.

Димыч выглянул в окно, и на его лице выступили скулы.

– Похоже, мы падаем, – стараясь говорить легкомысленно, произнес я.

Димыч молча посмотрел на меня. Афганцы, сидевшие на полу, теперь принялись оживленно переговариваться на дари.

Я посмотрел на цистерну с керосином. Над ней, как я заметил при посадке, болтался парашют в брезентовой сумке. Один на тридцать два человека.

– Он твой! – шутливо сказал я Димычу. Перекрикивавшийся со своими соотечественниками Малек не мог нас слышать. – Ты, наверно, один умеешь им пользоваться.

Димыч только усмехнулся:

– Его сложили лет пятнадцать назад, держу пари, наши же. Он уже никого не спасет.

Я выглянул в иллюминатор. Вертолет шел навстречу земле под острым углом. До столкновения оставалось несколько метров – уже были отчетливо видны метелки на высокой траве, покрывавшей пологий берег.

– Что, мы сейчас врежемся? – спросил Илья.

Он заметно побледнел, да и голос его звучал неуверенно.

– Похоже, – ответил ему Димыч. – Жалко, не договорим с Малеком, – интересный был разговор.

Странное дело: никому из нас не пришло в голову попрощаться – друг с другом или мысленно с близкими (мы потом обсудили это). Афганцы перекрикивались, но тоже не панически – такая перепалка вполне могла произойти и на базаре. А мы просто смотрели друг на друга и ждали смерти.

Вертолет покосился на правый бок. Пушистые белесые метелки теперь уже стелились под винтом. А сам винт должен был вот-вот чиркнуть землю.

И тут двигатель, уже и так ревевший в агонии, взял, вероятно, самую высокую ноту в своей жизни. Вертолет вздрогнул и так же бочком медленно вошел в вираж, оторвавший его от земли. Метелки выпрямились, потом стали меньше, потом превратились в кусок шелковой ткани, переливавшейся под ветром.

В меня стреляли не раз – я могу даже сказать, много раз. На моих глазах, совсем рядом со мной убивали и товарищей, и друзей, и моих самых близких. Но это все было по-другому. Человек стоял с тобой рядом, а в следующий миг он падал. Ты понимал, что на его месте мог быть ты, но ты не глядел в лицо своей смерти. Для этого нужно было бы, чтобы ты увидел пулю, которая вылетела из чьего-то ствола, чтобы ты видел, как она медленно летит в тебя, и в последний момент заметил, что она летит мимо. Все дело в скорости. А тогда рассмотреть приближение земли у меня время было.

И знаете что? Я вспомнил про молитву. Критический момент был позади, но тогда у меня не было никаких мыслей, только тупое ожидание финального столкновения. Не было и фильма из всех важных и неважных событий жизни, который, как утверждают, проносится в сознании перед самой смертью. Но что мешало нашему вертолету в предынфарктном состоянии грохнуться через какой-нибудь десяток километров? И я стал молиться.

Разумеется, я был воспитан атеистом. Все, что я знал о христианстве, было рассказано нам с моей первой женой Ритой во время подготовки в Лесной школе КГБ под Москвой. Потом, уже на Кубе, где перед заброской в Штаты мы два года осваивали местный испанский, мы прошли практические занятия. Анхель и Белинда, наши друзья, чьей задачей было превратить нас в настоящих кубинцев, не раз ходили с нами в церковь, где мы освоили все католические обряды. Изредка, по большим праздникам, мы ходим в церковь и в Нью-Йорке: Джессика – католичка, как, соответственно, и наш сын Бобби. Так вот, из всего этого запаса знаний в нужный момент не всплыло ничего. А вспомнилась мамина молитва, которой ее научили две православные московские бабушки. Молитва такая: «Владычица моя, Пресвятая Богородица, спаси и защити мя!» Я никогда в жизни не произносил ее – ни вслух, ни мысленно. У меня свой способ встречать сложные ситуации: я смотрю на себя со стороны и свысока, будто бы с невысокого потолка. Но в тот момент и это мне не пришло в голову. Вспомнилась молитва, что я услышал когда-то очень давно и не догадывался, что она все еще хранится у меня в памяти.

Знаете, что еще? Мне было неловко молить о собственном спасении. Я всегда ненавидел просить за себя. Может быть, в этом и было некое лицемерие – даже перед самим собой и даже перед лицом смерти, – но я представил себе мою маму (она по-прежнему живет в Москве, и с ней мы только что провели вместе целую неделю), представил себе Джессику, ее мать Пэгги, с которой мы очень дружны, моего двенадцатилетнего сына Бобби. Я представил себе их горе, когда они узнают о моей гибели, – а мы все еще были в воздухе, и двигатель вертолета с хрипами по-прежнему старался из последних сил. И я стал молиться. Слова были такие: «Владычица моя, Пресвятая Богородица, ради наших близких, спаси и защити нас всех! Если это возможно».

Глупо? Тем не менее я успел произнести эту молитву добрую сотню раз. В сущности, я не переставал повторять ее про себя до тех самых пор, пока наш вертолет не коснулся колесами пожухлой травы посреди превращенной в аэродром спортивной площадки в центре города Талукан.

3

Куртка с термоизоляцией свою гарантию оправдывала. Я перестал дрожать и даже высунул кончик носа из-под одеяла. Но заснуть мне по-прежнему не удавалось. И дело было не в клокочущем храпе Ильи, отмерявшем тишину равными интервалами, но с вариациями в тональности и громкости. Ну да бог с ним, со сном! И мы отдохнем…

Теперь почему я попал в Афганистан. Незадолго до Рождества на меня вышел мой нью-йоркский связной Драган. Это персонаж, и с невероятной историей – я как-нибудь расскажу о нем. Но сейчас достаточно будет сказать, что через него Контора просила меня придумать предлог, чтобы отлучиться на пару недель. Причем связи со мной бо́льшую часть времени не будет. Я сказал Джессике и Элис, своей помощнице в агентстве, что еду в Туркменистан. У меня действительно есть идея организовать переход через пустыню Каракумы на верблюдах. Таким средневековым караваном, как во времена Марко Поло. Лучше всего это делать зимой – летом там, по рассказам, закопанное в песок яйцо через пару минут уже сварено вкрутую. Так что я вылетел в Стамбул. Но оттуда полетел не в Ашхабад, а – по другому паспорту – в Москву.

Я бываю в Москве – я уже давно не говорю «дома», мой дом в Нью-Йорке, почти напротив Центрального парка, – где-то раз в два-три года, иногда чаще. И, начиная с 1985 года, когда я впервые вернулся в Союз после засылки на Запад, каждый раз испытываю шок. Потому что каждый раз я приезжаю в другой город, вернее в другую страну.

Сначала, в 85-м, это был мир, который я за семь лет успел позабыть. Мир лозунгов типа «Слава КПСС!» или «Рабочее время – работе!» на каждой свободной стене, мир одинаковых кроличьих шапок и серых пальто, мир авосек с просвечивающими сквозь ячейки банками сгущенки и томатной пасты, мир черных «Волг», разрезающих поток «запорожцев» и «жигулей». Вспомнил тогда.

В следующий приезд, в 87-м, проезжая по улице Горького мимо Театра юного зрителя, я увидел афишу: ближайшей премьерой было «Собачье сердце» по Булгакову. Я читал эту книгу на кальке, в почти слепой самиздатовской распечатке, наверное, пятый экземпляр. А человек, читавший ее за мной, Витька Катуков, вылетел из-за нее из Военного института иностранных языков, где мы тогда учились. Он оставил распечатку в портфеле в аудитории, когда во время перерыва ходил в буфет. И кто-то неслучайный его портфель в отсутствие хозяина проинспектировал.

Потом была Москва начала 90-х, с мостовыми в выбоинах, как после бомбежки, с голыми витринами магазинов, очкастыми старшими научными сотрудниками, торгующими с рук пивом перед станциями метро, и пенсионерами, разложившими на продажу прямо на тротуаре ржавые болты и гайки, водопроводные краны и куски проводов.

В следующий раз я приехал в город, подвергшийся нашествию английского языка. Магазины по-прежнему были пусты, но стены и крыши уже были захвачены «пепси-колой», «адидасом» и «сименсом».

Была еще Москва тысяч киосков вдоль всех тротуаров, на каждом свободном пятачке, в которых продавали все, чему не могло найтись сбыта на Западе.

Потом киоски исчезли, улица Горького, ставшая снова Тверской, превратилась в подобие Медисон-авеню, Пиккадилли-стрит или Елисейских Полей. В книжных магазинах, булочных и кулинариях моего детства теперь продавали автомобили «Пежо», часы «Пьяже» и кристаллы Сваровски. Ночью подсветке фасадов мог бы позавидовать Рим, а по количеству «мерседесов», БМВ, «ауди» и «лексусов» с Москвой не сравниться ни Берлину, ни Вене.

В этот раз, две недели назад, когда встречавшая меня машина ехала из Шереметьево на конспиративную квартиру в переулках у Пречистенки, я, уже не ожидавший с последнего приезда увидеть что-либо новое, замер. Мы проезжали мима Дома на набережной, где когда-то жила кремлевская номенклатура. Крышу здания, некогда гордо увенчанную красным знаменем, теперь украшала огромная вращающаяся эмблема «Мерседеса». Это была финальная точка в соревновании двух систем.

В Конторе меня курирует человек, который кому-то уже знаком. Его кодовое имя – Эсквайр, но про себя я зову его Бородавочником. Не потому, что он похрюкивает и питается кореньями, вырывая их длинным носом, а из-за крупных родинок, сразу выделяющих его лицо из множества других. Узнав его получше, обнаруживаешь, что у Эсквайра есть и другие качества, мешающие ему потеряться в толпе современников. В частности, быстрый и острый ум, которым он пользуется по назначению в качестве холодного оружия скрытого ношения. Еще я подозреваю, что ему нравится производить на окружающих отталкивающее впечатление – во всяком случае, этим он владел в совершенстве. Однако, что касается наших отношений, упрекнуть мне его не в чем. Можно было бы даже предположить, что он относится ко мне хорошо – настолько, насколько можно сказать о бородавочнике, что он хорошо летает.

Эсквайр – меня из аэропорта сразу привезли к нему – хмыкнул, когда я выставил перед ним на стол литровую бутылку двенадцатилетнего «Чивас Ригал», купленную в самолете.

– Это ты правильно, – сказал он. – У нас есть что обмыть.

Он полез в ящик стола, достал плоскую прямоугольную коробочку и открыл ее. В ней рядом с наградной книжкой лежал серебряный крест с закругленными концами. Я знал, что это орден Мужества, меня наградили им за лондонскую операцию прошлого года. Я взял его в руку – это было странное чувство. Поясню на примере.

Пару лет назад я пытался организовать рай для дайверов на одном из маленьких независимых архипелагов Полинезии. Чтобы наладить контакт с местными властями, я привез туда два громадных ящика одноразовых шприцов, на дефицит которых мне намекнули в переписке. С моим проектом ничего не получалось, но перед отлетом местный министр здравоохранения и туризма надел мне на шею бусы из ракушек, переливавшихся всеми цветами радуги. Устроившись в салоне первого класса, я, естественно, сунул ожерелье в сумку, а дома повесил его на гвоздик в прихожей. Ракушки стали быстро собирать пыль, и Джессика убрала их в какую-то коробку. Так вот, из последующей переписки с представителями суверенного полинезийского государства стало ясно, что эти бусы – высший знак отличия, который местные граждане могли получить в конце деятельной и полной самоотречения жизни во благо отечества.

Это к вопросу о фетишах и символах. Ну правда! Кто бы мог вместе со мной гордиться этой наградой? Только мама. И где я мог бы не то чтобы носить, но даже хранить свой орден? Только у мамы. Хотя, признаюсь, всегда приятно, когда твои усилия, особенно связанные с риском, ценят.

Эсквайр уже разлил виски по стаканам – он помнил, что я пил виски чистым, а себе добавил минералки.

– Извини, что награду тебе вручают не в Кремле, – сказал он в качестве поздравления.

– Переживу.

Мы чокнулись и выпили. Большинство людей хорошее виски как-то смакуют, причмокивают. Бородавочник же просто налил глоток жидкости в соответствующую полость в своем теле и захлопнул губы. Они у него были такие тонкие и сжимались так плотно, что их, собственно, и видно-то не было. На лице моего начальника рот занимал не больше места, чем одна из глубоких морщин на его высоком лбу интеллектуала. Даже меньше – морщины все же длиннее.

– Ты, наверное, задаешься вопросом, зачем я тебя сдернул, да еще так надолго? – спросил Эсквайр.

Я внимательно посмотрел на него. Тот ли это момент, которого я давно жду, чтобы наконец выложить все начистоту? Но разве с Бородавочником можно поговорить по-человечески? Это же хитроумнейшая и сложнейшая шифровальная машина, где любая информация теряла первоначальный вид, многократно перекодировалась и возвращалась в виде, абсолютно недоступном для прочтения. Да и выражение лица моего куратора выдавало крайнее нежелание впускать в себя чужие проблемы и сомнения. Я уже говорил, у него как будто к верхней губе был навечно прилеплен кусочек говна, который он был обречен нюхать. Нет, этот блестящий знаток людей в качестве исповедника карьеры бы не сделал. Потому я молчал. Молчал и Бородавочник.

– Что скажешь? – первым не выдержал он.

Эсквайр уже понял, что я хочу поговорить не только о новом задании. Он не был уверен, хватит ли у меня духу. Но, если хватит, он от этого разговора уходить не собирался.

– Если честно, Виктор Михайлович, у меня к вам есть один вопрос, – спокойно, не возбуждаясь, медленно артикулируя каждое слово, сказал я.

Бородавочник развел руками с видом человека, готового слушать меня до утра, а когда кончится выпивка, он сам сгоняет в ближайший магазин за пивком. Но помогать мне провести неприятный разговор наводящими вопросами он не собирался.

Хорошо!

– Не знаю, надо ли мне напоминать вам свою биографию? – начал я. Эсквайр учтивым наклоном головы дал мне понять, что он с радостью выслушает все, что я сочту нужным ему напомнить. – Я работаю в Конторе больше двадцати лет. Из-за…

Я хотел сказать «из-за вас», но это было бы не только обидно, но и несправедливо.

– Из-за этого моего рода деятельности я потерял первую семью. Поверьте, мне плевать, что пару-тройку раз в году я рискую жизнью. Более того! Поскольку с каждым разом увеличивается не число друзей, а число врагов, возможно, опаснее всего даже не операции, когда я начеку, а как раз мои самые обычные дни.

Эсквайр кивнул. Его только чуть перекосило, когда я сказал «Контора» – они все говорили «Служба» или, по старинке, «Комитет». Но с остальным он был согласен.

– Но это был мой выбор, – продолжал я. – Хотя в сорок три уже понимаешь, что в девятнадцать лет с выбором легко ошибиться.

Я сделал паузу. Бородавочник давно понял, о чем я собирался говорить. Возможно, он ухватил это с самого начала. Не исключено даже, что он этого разговора ожидал уже несколько лет, много лет. Человек не только умный, но и великодушный спросил бы в этом месте: «Ты что, хочешь выйти из игры?» Или сказал бы: «Я понимаю, ты устал». Но это мог бы сделать тот, кто был готов меня отпустить. А Эсквайр такого намерения не обнаруживал. Но и я не собирался поджимать хвост.

– Так вот, вопрос, которым я все чаще задаюсь, – продолжил я, – зачем я это делаю? Все это! Я уже давно другой человек, не тот мальчишка, которого заманили края за далеким горизонтом и жизнь, полная приключений. Если честно, я никогда в жизни, уже тогда, не собирался сражаться за торжество коммунистических идей, за классовую солидарность трудящихся и прочую чушь. Да в это никто и не верил! Никто из моих друзей в Конторе, – я специально опять сказал в «Конторе», – и вы, Виктор Михайлович, не верили. Не пытайтесь меня убеждать! Для этого нужно было быть…

Я сгоряча чуть было не сказал «идиотом», однако Эсквайр таких резких слов точно не заслуживал. Я все-таки завелся. Чего меня понесло в коммунистическую идеологию? Никогда со мной такого не было, я про нее давным-давно забыл. Наверное, это виски. Я и в самолете себе не отказывал: от Нью-Йорка до Стамбула с пересадкой в Париже двенадцать часов лёта, потом еще три часа до Москвы. Выпил – поспал, выпил – поспал. Этот «Чивас Ригал» явно заявлял, что он – лишний. Но мало ли кто там что заявляет! Я посмотрел на свой стакан, сделал еще глоток и уселся поудобнее в кресле, надеясь, что теперь и Бородавочник что-нибудь скажет.

– Ты не упомянул самое главное, – наконец произнес он. – Мы здесь всегда работали – и сейчас работаем – на интересы вечной России. Каждому поколению русских выпадает обязанность сделать так, чтобы она, Россия, при его жизни не только не разрушилась, но и не растеряла свое могущество, свое влияние, свои территории. Коммунисты десятилетиями старались сохранить в целостности огромную сильную державу, созданную нашими предками. Делали это, как умели, как считали правильным. Но где-то просчитались.

Эсквайр оттолкнул свое офисное кресло начальника с высокой кожаной спинкой и, развернувшись на колесиках, встал из-за стола и принялся ходить взад-вперед, не прерывая свою речь. Он мастерски владел такой манерой разговора: как на совещании – без бумажки, но гладким текстом, как по выученному. Без какого-либо мэканья, повторов и потери мысли.

– Следующий период, живя за границей, ты проскочил. Нас всех после распада Союза пытались убедить, что Запад – наш лучший друг. Если и ты так думаешь, дальше вести этот разговор бессмысленно.

Эсквайр тоже завелся. Чуть-чуть. Или играл в это.

– Я так не думаю, – сказал я. И это была правда.

– При СССР это ведь был такой армрестлинг. Они жали на нас – мы жали на них. Перестань мы работать, они бы уже давно припечатали нас к столу.

– Что и произошло в итоге, вам так не кажется?

Но это был мой последний выпад. Бородавочник вдохнул полной ноздрей аромат того, что виртуально прилепилось к его верхней губе.

– Мы проиграли один подход. Проиграем второй – нас надолго вычеркнут из высшей лиги. Мне кажется, при новом руководстве страной этого не произойдет.

Бородавочник так и расхаживал вдоль стены, где когда-то, я помню, висел портрет Дзержинского, набранный из ценных пород деревьев. Какой-то умелец корпел долгими зимними вечерами. Потом на этом месте с цветной фотографии улыбался Ельцин с поднятым в ротфронтовском приветствии кулаком (в гражданских организациях он улыбался и приветливо махал рукой). Однако дух очередных перемен дошел и до Конторы: теперь в тонкой рамочке новый президент Путин шагал куда-то в рубашке, придерживая за петельку заброшенный на спину пиджак.

Я молчал. Конечно же, мой начальник был прав.

– Тебе приятно вести этот разговор? – раздраженно спросил Эсквайр. – Мне – нет. То, что ты думаешь, я знаю. То, что я могу тебе ответить, ты знаешь тоже. Стоит продолжать?

Я вздохнул. Мне стало немного стыдно за свой узкий, ничтожный, бюргерский горизонт.

– Ты уйдешь, я уйду! – Нет, Эсквайр реально завелся, хотя вряд ли он пил последние двадцать часов. Я еще не видел его таким. – Уйдут все, кто задает себе вопрос, зачем нужно делать то или другое, если это не приносит выгоды или удобств им лично. Мы им уступим место, этим людям? Или троечникам, которые будут верить всему, о чем им говорят на совещаниях?

Может, я действительно устал? Или после двадцати лет жизни с американской семьей у меня и вправду сбился внутренний компас?

Эсквайр по-прежнему ходил между окном и дверью: пять шагов туда, пять – обратно. Брюки – на нем был его привычный добротный серый костюм – были ему длинноваты и чуть касались пола за каблуками.

– Ты хочешь выйти из игры?

Он все-таки сказал это. Я, по слабости характера, заранее приготовил формулировку типа: «Я хотел бы уйти в бессрочный отпуск». Или «долгосрочный», если разговор пойдет жесткий. Но тут не знаю, что на меня нашло. Возможно, это была реакция на внезапное осознание собственной ничтожности. В общем, я взбрыкнул.

– Да, Виктор Михайлович, я хочу выйти из игры, – старательно выговаривая каждое слово, произнес я.

Мы смотрели друг другу прямо в глаза. У Эсквайра есть отвратительная манера щуриться, когда он раздражен – я называю это «Змеиный Глаз». Он пользуется этим приемом, как гремучая змея пользуется трещотками на хвосте. Странное дело, в данном случае прибегать к крайнему методу устрашения он не стал. Он просто считал с меня информацию – я надеюсь, что он увидел в моем взгляде прямоту, нежелание продолжать жизнь во лжи и непреклонную решимость настоять на своем, – и в течение нескольких секунд усваивал ее.

Знаете, что он сделал потом? Он улыбнулся. И улыбка эта была почти человеческая. Бородавочник вернулся в свое кресло и взялся за бутылку.

– Ты чего не пьешь?

Вы заметили уже, что Эсквайр говорит мне «ты», а я ему – «вы». Мне это не очень нравится. Как человек, усвоивший либеральные ценности, я не хочу учитывать ни тот факт, что он – генерал-лейтенант, а я всего лишь подполковник, ни что у него таких, как я, в подчинении – если в нашем случае можно говорить о подчинении – человек сорок, если не больше. Я успокаиваю свое самолюбие тем, что он все же лет на пятнадцать старше.

Несмотря на мои протесты, Бородавочник долил виски и мне, и себе. Без тоста, даже без традиционного жеста, означающего, что каждый пьет за здоровье другого, мы пригубили стаканы. Я снова остро почувствовал, что каждый глоток для меня уже давно лишний. Я не пьянел, просто тошнота подкатывала все ближе.

– Ты у матери своей остановишься?

Мама – отец мой давно умер – жила на небольшой уютной даче в Жуковке. Место считается – и реально стало – очень дорогим, но я со своими заработками мог позволить себе поселить ее с максимальным комфортом. На мамином участке росли сосны, наполнявшие его под летним солнцем ни с чем не сравнимым ароматом. В пятнадцати минутах ходьбы протекала Москва-река, в которой еще можно было купаться (она еще не вошла в город Москву). Самолеты – что в Подмосковье большая редкость – над домом не летали. Главное, об этом позаботилась уже Контора, дача располагалась на территории поселка Совмина и прямым телефоном соединялась с медпунктом. Еще у нее был прямой телефон Эсквайра. И ей перечисляли мою зарплату в рублях. Так что мама была там в полной безопасности.

– Ну хорошо. Поклон ей от меня передавай!

Теперь Бородавочник качнул перед моим носом бокалом – за мое или за ее, мамино, здоровье – и снова пригубил. И вот что я теперь должен думать? Он с легким сердцем отпускает меня на все четыре стороны? Или просьба моя настолько немыслима, что тут и говорить не о чем? Или просто: сменим пластинку, я тебя услышал, а серьезно поговорим в другой раз?

– Я вас не понял, Виктор Михайлович, – твердо сказал я. – Вы задали мне вопрос, я на него ответил. Теперь мне хотелось бы знать вашу реакцию.

– Моя реакция простая, – как-то нарочито вяло, растягивая слова, сказал Бородавочник. – Я в такой ситуации не в первый раз – и даже не в двадцать первый. Ты устал, у тебя кризис, может быть, материальные проблемы.

Тут он сделал паузу. Это был тонкий намек. Контора когда-то давно выдала мне деньги на создание турагентства в Нью-Йорке. Об их возврате, разумеется, речь никогда не шла – это было частью моего внедрения. Но точно так же никогда не поднимался и вопрос, на какие средства я участвовал в операциях, к которым меня привлекали. Только пару раз, когда агент заламывал очень большую цену, меня спросили, смогу ли я взять на себя эти расходы. Я делал это, даже когда суммы были для меня ощутимыми. Возможно, Бородавочник хотел понимать, не считаю ли я, что я уже давно Конторе ничего не должен, более того, финансировать ее операции мне надоело.

– Деньги здесь ни при чем, – отрезал я.

Я все-таки оставался русским. Американец ухватился бы за эту фразу и, я думаю, закрыл бы этот вопрос раз и навсегда.

– Пако, ты не завербованный агент, на которого всегда можно нажать, если он начинает брыкаться, – миролюбиво продолжил Бородавочник. Смотри-ка, он, оказывается, помнил мое имя, пусть и не настоящее. Он редко называет меня так, но, получается, помнит. – Да и у нас, я надеюсь, сложились и личные отношения, – продолжал он.

Эсквайр сделал паузу, рассчитывая на подтверждение с моей стороны. Я кивнул – мне действительно упрекнуть его самого было не в чем.

– Но я не хочу, чтобы ты что-то делал в качестве личного одолжения мне. Это ясно. Что остается? Для людей, работающих здесь, есть понятие «долг службы», и с ними такой разговор был бы вообще немыслимым. Но ты живешь там, и это многое меняет. Во всяком случае, для меня.

И здесь Эсквайр был прав. Для него правила игры еще существовали. Я в Конторе мало с кем общался помимо него, но это были молодые волки. А он все-таки старая школа.

– И какое будет решение? – Я из деликатности не хотел подчеркивать, что решение должно быть принято обеими сторонами.

– Решение принимать нам обоим, – произнес за меня Эсквайр и снова вдохнул воображаемый запах со своей верхней губы. – Поживи пару дней, недельку, сколько можешь, у себя на даче, а потом мы снова встретимся. Один вариант такой. Если ты принесешь мне служебную записку с описанием подозрений, что тебя в последнее время пасут, я завизирую ее, и мы тебя законсервируем на неопределенный срок.

– А другой вариант?

– А другой вариант: тебя никогда больше не будут просить сделать работу, для которой сгодится и кто-то другой. Но, поскольку я часто видел тебя в делах из серии «миссия невыполнима» и поскольку ты один из тех, кому я безусловно доверяю, я смогу обратиться к тебе, если для кого-то это будет вопрос жизни или смерти. Так будет честно?

Я видел Эсквайра в разных ситуациях. Но он всегда всех переигрывает!

4

В тишине возник, потом стал отчетливым ровный гул. Я открыл глаза. За окнами, без ставен и занавесок, была кромешная тьма. Электричества в Талукане не было, вероятно, еще со времен последнего коммунистического правителя Наджибуллы. В нашем гостевом доме с наступлением темноты на несколько часов запустили движок, чтобы постояльцы могли поесть, но потом выключили. На улицах, как мы успели заметить, между редкими уличными фонарями даже не осталось проводов. Шум усилился, не оставляя сомнений: над нашим домом пролетал вертолет. А Дед Мороз уверял меня, что у них вертолетам запрещено летать даже днем в условиях плохой видимости!

Я с сожалением снова закутал голову в капюшон куртки. Я надеялся, что за окнами уже посерело и мне не придется лежать в ожидании хотя бы точечного отключения.

…Так вот, это мы виделись с Эсквайром в среду. Пока меня везли на дачу на служебной машине – теперь у Конторы были не «Волги», а «вольво», – я успел пожалеть, что не воспользовался ситуацией и не поблагодарил его сразу за благородное согласие отпустить меня с миром.

Когда мы встречаемся с мамой, я как будто попадаю в кокон. Течение времени прекращается. Мы не виделись пару лет, но как будто я никуда не уезжал и мы расстались только утром. Вторая особенность – вот я вошел в эту дверь, а в следующую минуту я уже выходил из нее. А на самом деле между этими двумя моментами проходили дни, иногда неделя. Однако на этот раз отсчет времени все же был.

Итак, в среду я жалел, что не вышел из игры сразу. В четверг я укрепился в этом мнении и решил на следующий же день позвонить Бородавочнику. В пятницу утром его мобильный не отвечал, наверное, он был на очередном совещании. Днем я позвонил его помощнику – Виктора Михайловича на месте не было. А к вечеру я уже не был так уверен в своем решении. Эсквайр говорил о вопросе жизни и смерти. Он имел в виду, что сейчас был как раз такой случай? Короче, перезванивать ему я не стал.

В выходные я его решил не тревожить. Это из-за границы, во время операции, мне пару раз приходилось нажимать пожарную кнопку, зная, что его поднимут из постели немедленно, хоть в четыре утра. Будучи в Москве, я признавал его право на личную жизнь. В субботу я думал, не будет ли мне скучно, если моя жизнь ограничится ее видимой и публичной стороной. Конечно, мне больше не придется вести двойную жизнь, врать Джессике, Бобби и всем остальным. Но весь тот гладкий спич, как под суфлер, про вечную Россию и обязанность живущих сохранить ее и усилить для будущих поколений, все же крепко впечатался в мое сознание. Пусть я, живя в Америке, не вспоминал об этом каждый день, я все же был воспитан русским. И, по собственному самоощущению, им оставался. И потом, как отреагировала бы мама, отбрось я эту часть жизни? Что скажет отец, если мы еще встретимся за роковой чертой? Наверное, от меня отвернулись бы мои самые близкие друзья: Лешка Кудинов и Ромка Ляхов. Да и вообще, вся моя жизнь потеряла бы один из главных ее смыслов. Включая – конечно, несоразмерно со всем остальным – адреналин, сформировавший настоящую зависимость.

Еще я думал о ловкости, с какой Бородавочник провел разговор со мной. Сначала жесткость, типа: «Ты знаешь, что я скажу, так что к чему продолжать разговор?» Потом апеллировал к моей сознательности: что, мы, отличники, должны оставить эту страну врагам, хищникам и троечникам?! А потом вдруг сдал позиции: я тебя понимаю и хорошо к тебе отношусь, так что любое твое решение приму. Он знает, что благородство провоцирует благородство. Хитрый черт! Не исключено, что он всю пятницу не брал трубку, точно просчитав, что в этот день я буду склонен принять другое решение.

Но в воскресенье я позвонил к себе домой, якобы из Ашхабада. Джессика уже соскучилась, у нее начиналась депрессия, и она вылила на меня такой поток тепла, что я был готов завтра же вернуться в Нью-Йорк. На черта мне все это было нужно?! В моей жизни владельца турагентства с международной репутацией хватало и смены обстановки, и путешествий, и новых людей, и увлекательных приключений – и стрессов! Короче, проснувшийся во мне американец решил в понедельник прийти к Эсквайру и поставить на этом точку. Я сел и написал бумагу, о которой он говорил, – ну что мне кажется, что меня вот-вот накроет ФБР.

В понедельник утром Бородавочник откликнулся на мобильном и тут же выслал за мной свою «вольво». У него два кабинета – по крайней мере, насколько мне известно: в Лесу и в том конспиративном особняке в переулке возле Пречистенки. В Лесу я не был ни разу – там меня могло увидеть слишком много посторонних глаз. Здесь же я перемещался по городу в машине с тонированными стеклами, заезжал во двор, скрытый сплошными воротами, и входил в здание, где меня встречал сам Эсквайр. Таким образом, меня видели только водитель и охранник внизу.

Бородавочник был чем-то обеспокоен, возможно, куда-то спешил. Но – я уже знал это по своим предыдущим приездам в Москву – мои дела были для него в эти дни абсолютным приоритетом. Это было не просто мое ощущение. Пару лет назад, когда мы сидели с ним в этой самой комнате на Пречистенке, ему позвонили по вертушке, по спецсвязи. Судя по всему, это был адъютант кого-то очень важного, может быть, руководителя всей СВР. «Ну и что, что Кремль? – в какой-то момент раздраженно буркнул Эсквайр. – Чтобы отчитываться о работе, ее кому-то еще нужно делать!» И повесил трубку.

В этот мой приезд, похоже, сложное решение мы действительно принимали вдвоем, и Бородавочник тоже возвращался к нему мысленно все эти дни. Во всяком случае, его первыми словами были:

– Написал?

Я даже вздрогнул. От неожиданности я просто полез в карман и достал сложенную в четыре раза рукописную записку на пяти листах. В Конторе, видимо, чтобы не увольнять штатных графологов, они какие-то документы просят писать от руки. Эсквайр, легонько похлопав рукой по бумагам, лежавшим перед ним на столе, нащупал под одной из них свои очки, водрузил их на кончик носа и немедленно принялся читать.

– Где твоя ручка? – спросил он через пару минут. – Та, которой ты писал.

Я протянул ему свой «монблан». Бородавочник зачеркнул какую-то букву и, вернувшись на предыдущую страницу, поставил пару запятых – видимо, факультативных, но он все же о них помнил. Ручку мне он возвращать не стал. Раз уж она оказалась у него в руке, орудовать ею он стал все активнее. Я вспомнил, как он правил мои уже набранные на компьютере отчеты, когда я приезжал в Москву.

Дочитав последнюю страницу, Эсквайр снял очки и вернул мне ручку.

– Ну что, все изложено грамотно.

А говорят, хороших разводов не бывает! Я вздохнул с облегчением. Поживу еще недельку с мамой, а потом вернусь в Нью-Йорк. Бог с ней, с этой пустыней Каракумы! У меня действительно были сомнения, так ли хорошо посылать туристов в страну Туркменбаши.

Но у Бородавочника для меня был заготовлен еще один сюрприз.

– Но это-то дело мы с тобой провернем? – произнес он, подмигивая. Как если бы мы были два бывших одноклассника на рыбалке, собирающихся проверить тайком соседский перемет.

Я изумленно посмотрел на него.

– Это действительно вопрос жизни и смерти для многих, многих людей.

Я растерянно нашел глазами свою бумагу, лежащую поверх небольшой стопки документов.

– Я считал…

– Об этом мы договорились, и ты мое слово знаешь. – Бородавочник встал и снова стал выхаживать мимо фотографии Путина с пиджаком за левым плечом. – Я твоей цидуле приделаю ноги, и лети на все четыре стороны! Но это такое дело, что справиться с ним может только самый лучший. А у меня лучше тебя никого нет. Я искренне говорю!

Ага, лесть! Лесть в том разговоре он еще не использовал. Думал, старая лиса, что, возможно, придется к нему вернуться! Сначала усыпил мою бдительность покорностью судьбе, а потом снова пошел в атаку.

– Давай я тебе расскажу, о чем идет речь, а дальше ты сам решай, – не давая мне времени прийти в себя, развил успех Бородавочник.

5

Но здесь мне надо опять обозначить исторический контекст, иначе не разберешься. После заключения Хасавюртовских соглашений летом 1996-го между федеральными властями России и мятежной Чечней установилось хрупкое перемирие. Москва больше не пыталась навести там порядок силой оружия. Она даже смирилась с тем, что, воспользовавшись затишьем, президент Масхадов и его окружение сделают все, чтобы закрепить фактическую независимость самопровозглашенной Республики Ичкерии. Однако окончание войны было на руку не только политикам. Это русские не могли больше приехать в Чечню – чеченцы перемещались по всей стране как хотели. Они нашли способ грабить российские банки благодаря фальшивым авизо. Возрождая вековые национальные традиции горцев, все больше молодых парней стали жить набегами на долины. Они угоняли скот в окрестных казацких станицах, но самым прибыльным бизнесом – после, разумеется, продажи добываемой там нефти – стало похищение людей. По всей стране – не только на юге, но и в Поволжье, даже в столице – исчезали и простые труженики, которых потом продавали как рабскую рабочую силу, и состоятельные граждане, их дети или жены, за которых потом требовали выкуп.

Пару месяцев назад, в начале октября, в Ростове-на-Дону пропал генерал-майор Таиров, один из заместителей командующего Северо-Кавказским военным округом. Он с женой и одиннадцатилетней дочерью поехал на своей машине на дачу, чтобы собрать последние яблоки. Больше их никто не видел, а «нива» генерала неделю спустя была обнаружена во дворе частного дома в одном из селений Ингушетии.

– И кто он такой, этот генерал? – спросил я.

Эсквайр выдвинул ящик стола и положил передо мной две увеличенные фотографии с удостоверения. Как и многие татары, Таиров был вполне славянской внешности: светлые волосы, разрез глаз округлый, скулы только чуть выступают. Взгляд тяжелый, подбородок вперед, что выдает решимость. На самом деле на интеллигентного человека не похож – а я все-таки предпочитаю общаться с людьми своего подвида.

– Похож на боевого генерала, – нейтральным голосом сказал я: Бородавочник ждал моей реакции.

– Это точно! Бывший десантник. Таиров руководил разведывательными подразделениями и отрядами быстрого реагирования округа. Его люди почти с самого начала, с января 95-го, участвовали в чеченской кампании. Ну когда стало ясно, что блицкриг провалился. Поэтому, когда он пропал, в Москве сначала подумали, что генерала и его семью убили из кровной мести. Как я понял, если бы всех убитых в его операциях хоронили в одном месте, по этому кладбищу уже надо было бы проложить трамвайные линии.

– Это все в его личном деле?

Бородавочник усмехнулся:

– Это по агентурным данным. Слушай дальше! Мало того, что тел похищенных не обнаружили. Вскоре поступили сведения, что все они находятся в одном из горных аулов Веденского района Чечни. Но вот незадача, выкупа за них никто не требовал.

– Подождите, а мы-то здесь при чем? Пока это чисто армейская история. ГРУ-то что, этим не занимается?

– Все дело в Афганистане! Таиров воевал там дважды: в самом начале войны и, после окончания академии, в самом ее конце. Поэтому ГРУ обратилось за помощью к нам. У нас в Афганистане после вывода войск позиции остались посильнее, а это, как ты сейчас поймешь, важно.

Эсквайр замолчал. Он хотел быть уверен, что эта история меня заинтересовала. Но я пока не хотел прыгать в воду.

– Я слушаю вас, Виктор Михайлович, слушаю.

– Дальше! Это уже и по личному делу было понятно, но мы и свои справки навели. Этот Таиров был человеком очень изобретательным. Афганская война же странная была. В свой второй приезд он командовал воздушно-десантным полком, и он стал думать, как выполнять боевые задачи, избегая лишних жертв среди своих солдат. И придумал: он стал выходить на командиров моджахедов, мы их тогда душманами называли. На того же Ахмад-шаха Масуда выходил. Он предлагал душманам перемирие на своем участке, с тем чтобы взяться вплотную за непримиримых, за отморозков типа Гульбеддина Хекматияра. Ну ты это должен хорошо знать, среди моджахедов уже давно шла внутренняя борьба: за контроль над территориями, за дележ трофейного оружия и особенно за кусок финансового пирога. Что-то из американской помощи, конечно, разворовывалось в Пакистане, но что-то доходило и до душманов. И Таиров, как человек восточный, научился этим соперничеством манипулировать. Понятно, да?

Основную мысль я действительно уловил, но Бородавочник, когда он говорил сам, на мои интеллектуальные способности уже не полагался.

– Во-первых, – пояснил он, – перемирие с Таировым позволяло и полевым командирам сохранять своих бойцов и избегать разрушения кишлаков и гибели мирных на контролируемой ими территории. А во-вторых, это давало им возможность разобраться с конкурентами. Душманы ведь не только соглашались сообщать сведения о численности и вооружении отрядов своих соперников, но и иногда даже помогали их уничтожить.

– Симпатичные ребята! И что, это все было официально?

– И да, и нет. – Эсквайр даже поднялся с кресла и стал опять прохаживаться по кабинету. – По принципу: делайте, как считаете нужным, но не дай бог, я об этом узнаю. За любую такую операцию совместно с противником легко можно было угодить под трибунал. Но, если ты помнишь, военная контрразведка находилась в структуре КГБ, а не в Министерстве обороны. Мы в Комитете, разумеется, про такую тактику знали, но считали ее разумной и вмешиваться не собирались. Но и для ГРУ в этом, разумеется, никакого секрета не было: они там сами были главными зачинщиками. Но всё это втихаря! Представляешь себе генералов в Москве, воевавших еще с немцами? В их глазах это было бы прямое предательство и сговор с врагом. А в самом Афганистане, повторяю, хотя в уставе такое не прописано, все закрывали на это глаза. И тем охотнее, что в том же полку Таирова – а он такой умный был не один – потери были в четыре раза меньше, чем в обычной части, а территорию он контролировал в два раза большую.

– Не поверю, что никто его не заложил.

– Испорченный ты, дружок, – вздохнул Бородавочник. – Конечно, заложили! Таирова, тогда еще полковника, срочно вызвали на Арбатскую площадь, и обратно в свою часть он уже не вернулся. Но и под трибунал его не отдали, не успели отдать. Вывод советских войск из Афганистана стал делом решенным, и, чтобы сократить потери, военное руководство само пошло на переговоры с душманами. В Панджшерском ущелье – единственной прямой дорогой в Узбекистан – хозяином был Масуд. Захоти он продолжить войну, прощальный салют был бы еще тот! В итоге с Масудом было заключено соглашение, и наш контингент вышел с территории Афганистана практически без потерь. Так что, по сути, правота полковника Таирова и таких, как он, была молчаливо признана. Но возвращать его из Дальневосточного округа, куда он был отправлен в ссылку, не стали.

Дальше я догадался.

– Пока мы не наступили на те же грабли в Чечне.

– С тобой, брат, неинтересно, – решил польстить мне Бородавочник. – Пока мы не наступили на те же грабли в Чечне. И тут вспомнили о командире-десантнике с уникальным опытом. «А где у нас, как там его звали?» – «Таиров, что ли?» – «Да хоть Дудаев! Сюда его». Таирова перевели в Ростов, дали ему звание генерала, квартиру и даже дачу. Но сам он дома почти не жил. А вот в Чечне это имя зазвучало очень быстро. С чеченцами проводить сепаратные переговоры тогда было сложно – народ думал, что воюет за свою независимость, а с народом, сам знаешь, как воевать. Но Таиров раскрыл другие местные особенности. Он стал играть по правилам чеченцев.

Эсквайр сел. Он явно не хотел вдаваться в детали, но я стараюсь таких случаев не упускать.

– Это как?

Бородавочник посмотрел на меня Змеиным Глазом, но я взгляд не отводил.

– Ну ладно, раз ты такой пытливый. В личном деле это, конечно, не отражено. Ну смотри, например. Федеральные войска окружают село и начинают его зачистку. Боевики идут на наших солдат в толпе мирных жителей, часто своих же родственников. Они буквально кладут стволы автоматов на плечи женщин и подростков и начинают вести огонь. Русские солдаты в ответ стрелять не решаются – ясно, что первыми полягут женщины и дети.

– И что Таиров?

– Таиров эту практику прекратил в приказном порядке. Стараться вести огонь прицельно, но стрелять до полного уничтожения противника.

Теперь я в упор посмотрел на Бородавочника. Тот пожал плечами: мол, мы с тобой под пулями не стояли. Стояли бы, может, тоже думали по-другому.

– Более того, при захвате заложников он в первую очередь находил родственников похитителей. Он привозил их к дому, где террористы держали оборону, ставил их отцов, братьев, племянников на колени и обещал расстреливать по одному каждый час.

– Если он играл по их правилам, то должен был не только обещать?

Бородавочник сморщил верхнюю губу. Если бы на ней действительно был кусочек говна, сейчас бы он вошел в его ноздрю.

– Похоже… Хотя наверняка не знаю! В любом случае Таиров воевал с тем же коварством и цинизмом, что и сами ичкерийцы. Так что его имя внушало одновременно и страх, и ненависть, и уважение. Конечно, желающих рассчитаться с ним было полно, и от неминуемой смерти его спас генерал Лебедь, кстати, его бывший командир в Афганистане. Ну ты знаешь? Он, с согласия Ельцина, подписал соглашение с Масхадовым. Это, конечно, был акт о капитуляции России в чеченской кампании, но жизней это спасло много, включая жизнь Таирова. Он вернулся в Ростов, где и прожил более или менее спокойно два года вплоть до своего похищения.

– Мы бы вряд ли так долго говорили с вами о Таирове, если бы он уже был мертв, – предположил я.

– Конечно, – согласился Бородавочник. – Если бы это была месть, его бы убили сразу. Ну наверное, не сразу. Сначала бы помучили и убили на его глазах жену и дочь, а потом и его бы подвергли какой-нибудь казни поизощреннее. Но, как нам удалось узнать, через три недели после похищения Таиров еще был жив. Более того, он с семьей жил не где-нибудь в подвале или в вырытой в земле яме, а в небольшом домике в горах. Зачем их там держали? Ведь и выкупа никто не потребовал. Чего тогда хотели от генерала? И кем были его похитители? Может, ему во время войны в Чечне с кем-то все же удавалось договариваться? И о чем тогда надеялись договориться с Таировым на этот раз?

Я подумал.

– Ну вы же не думали отправить меня в Чечню, Виктор Михайлович? Там на меня полюбуется сто человек. После этого мне можно уже перебираться туда на постоянное жительство. Если я выживу.

– Разумеется, нет. Ни у кого и в мыслях не было использовать тебя на своей территории. Просто мы теперь знаем, что в конце ноября, то есть буквально несколько недель назад, Таиров с семьей обнаружился в Афганистане. Не на территории Масуда – у талибов!

Здесь опять нужна историческая справка. После вывода советских войск в феврале 89-го, вопреки всем прогнозам, коммунистический режим ставленника Москвы Наджибуллы не рухнул. Более того, благодаря продолжавшимся советским поставкам он только укрепил свои позиции. Уход оккупантов склонил на его сторону умеренных, США сократили свою помощь моджахедам, и Наджибулла даже расширил контролируемую им территорию. Но в конце 91-го Советский Союз распался, а новая Россия, раскрывшая объятия Западу, поспешила разорвать порочащий ее союз. Кончилось тем, что Москва отказалась даже не поставлять бесплатно, а продавать Афганистану бензин для танков. Правительственная армия оказалась парализованной, и в апреле 92-го власть в стране перешла к моджахедам.

Победа принесла им и поражение. Хаос начался с Кабула. Пока обезображенный труп Наджибуллы качался на веревке на одном из проспектов столицы, в городе шли убийства и грабежи. Грабежи, ладно! В мусульманской стране, где дотронуться до чужой женщины было грехом, достойным смерти, были изнасилованы сотни афганок разного возраста, включая девочек-подростков. В отрядах умеренных, в том числе Масуда, дисциплины и порядка было больше, но и они не смогли противостоять анархии. Стычки между различными отрядами, чьи командиры делили между собой власть, быстро переросли в новую гражданскую войну. И тут появилась третья сила – талибы.

Само слово можно перевести как «студенты-богословы», «семинаристы». Поддерживаемые Пакистаном, они быстро превратились сначала в хорошо экипированную армию, а затем и в политическую силу. Взывая к традиционным ценностям и обеспечивая безопасность жителей, они быстро распространили свою власть на бо́льшую часть территории Афганистана. Здесь, хвастались они, вы можете совершенно безопасно пройти пешком от Герата до Кандагара с чемоданом денег на голове. Это, наверное, и вправду было так – на территории талибов действовали законы шариата, и самые лихие головы давно валялись в песке. Противостоять людям, устанавливавшим порядок в уставшей от войны стране, было непросто. Хекматияр, чьи отряды и совершили самые громкие бесчинства, нашел убежище в Иране, президент Раббани и Масуд укрылись на своих землях на севере страны. Они считали талибов, финансируемых Пакистаном, марионетками, такими же, какими были просоветские режимы Кармаля и Наджибуллы. А армию талибов, почти исключительно пуштунов, но в которой действительно служило множество пакистанских офицеров, – оккупантами. Священная война продолжалась.

Ясно, что в этих условиях, если бы в решительном генерале Таирове нуждался Масуд, он мог просто попросить об этом правительство Ельцина. С талибами же у России отношений не было никаких. Более того, было известно, что в лагерях на их территории готовились чеченские боевики: разведчики, снайперы, подрывники… Вот здесь опыту генерала Таирова нашлось бы применение. Как вместе с ичкерийцами против России, так и вместе с талибами против Северного альянса. Похищенный специалист по тайным операциям прекрасно знал людей в каждом из этих лагерей. Разве что с талибами ему только предстояло познакомиться.

– Вы думаете, Таиров мог бы пойти на сотрудничество? – спросил я.

– Мы не знаем, какие у талибов будут аргументы. – Эсквайр говорил теперь тоном, каким обсуждается типовая ситуация из учебника. Наверное, решил, что я у него уже на крючке. – Когда человека похищают с женой и с ребенком, рычагов давления больше.

– А что думают его сослуживцы?

Хотя почему эта история, сама по себе увлекательная, должна меня интересовать?

– Они возможное предательство со стороны Таирова исключают полностью. Даже против Масуда, не говоря уже о помощи чеченцам. С их точки зрения, необходимо подготовить классическую операцию по спасению похищенных. Да и я, изучив профиль Таирова, не думаю, что такого человека можно заставить сотрудничать силой. Так что я склонен согласиться: мы готовим операцию по спасению людей. Нашего генерала, его жены, дочки…

Дочки! Знает, каналья, что для меня это больная тема.

– Какими силами?

Опять меня за язык потянуло. Какое мое дело?

– Спецоперация на чужой территории. Спецназ, вертолеты, ручные гранатометы, приборы ночного видения, снайперы – все это. Нам только важно знать, где именно его держат, как охраняют, получить карту местности, планы помещений.

– И как, по-вашему, все это можно достать?

– Ну у нас есть ряд соображений…

Бородавочник замолчал, уставившись на меня рыбьим взглядом. Что он означал, мне было понятно: излагать эти соображения имело смысл лишь человеку, согласившему быть в деле.

– Вы собираетесь забросить меня к талибам? – спросил я.

Не знаю, почему спросил. Как если бы я уже согласился на это задание. Но Бородавочник и взглядом не отметил это изменение в расстановке сил.

– Нет, там каждый человек на виду. Но в плен к Масуду попал один наш агент, воюющий сейчас на стороне талибов. Он должен знать, где находится Таиров.

– Кто он такой?

Эсквайр посмотрел на меня тем же рыбьим взглядом.

– Хорошо. Раз речь идет о спасении людей, я с вами, – сказал я.

Знаете, что я вам скажу? Кардинальные решения нужно принимать в одиночестве и только по бумагам. Существует магия общения. В физическом контакте с другим человеком чужая воля перетекает в тебя. Для этого не нужен гипноз – я, кстати, совершенно этому не подвержен, об меня обломали зубы лучшие специалисты Конторы. Самое страшное оружие – это, со стороны одного, разумное убеждение, веские доводы, умелая логика. И, со стороны другого, эмпатия, способность сострадать, поставить себя на место другого человека, оказавшегося в беде. Это гремучая смесь, способная разъесть самую стальную решимость.

– Тогда снимай пиджак, будем работать.

Кабинет Бородавочника действительно был перетоплен.

6

Мы просидели с Эсквайром целый день, и еще один. По прошествии этого времени мне казалось, что мы обговорили уже все и теперь топчемся на месте. Мне нужно будет прилететь в Афганистан, чтобы обнаружить, что мы не подумали об одном очень существенном моменте. Но об этом потом. Итак, что я узнал в Москве.

Нашего человека у талибов звали Хаким, Хаким Касем. Он был завербован еще во время учебы в Англии и, поскольку работал за вознаграждение, считался отличным агентом. Учитывая его алчность – он был выходцем из самых низов общества и всего должен был добиваться сам, – в Конторе были уверены и в его лояльности, и в его эффективности. Хаким был военным разведчиком, прикомандированным к аппарату пакистанского советника при самом лидере талибов мулле Омаре. И, раз боевыми действиями «семинаристов» руководили пакистанцы, скорее всего, Хаким был в курсе тайной операции по похищению генерала Таирова. Месяц назад, накануне перемирия на время Рамадана, Хаким поехал с инспекционной поездкой в провинцию Тахар. Неизвестно, каким образом, но он оказался в плену у моджахедов Масуда. Как объяснили знающие эти места люди, возможно, в лабиринте дорог, проездов и троп среди холмов их джип случайно оказался за линией фронта. В перестрелке двое талибов были убиты, но еще две недели назад человек по имени Хаким Касем точно находился в тюрьме города Талукан.

– И как я могу оказаться в той же тюрьме, в той же камере? – невинно спросил я.

Не на того напал!

– Если бы мы знали как, мы могли бы послать кого-то другого, – в тон мне ответил Эсквайр.

Версия о съемочной группе российского телевидения была у них уже проработана. Они даже знали, кого именно надо послать вместе со мной – людей, не имевших никакого отношения к Конторе и никакого понятия, кто я такой и зачем на самом деле мы летим в Афганистан. Это называется «использовать втемную». Версию о том, что я якобы давно эмигрировал в Германию, придумал я – предвидел долгие застолья с группой и неожиданные повороты разговоров.

Как мне попасть в тюрьму, мы так и не придумали. Да это и было невозможно! Я имею в виду, невозможно придумать заранее и так же невозможно попасть. Я, конечно, приложу для этого все силы – иначе зачем было лететь в Афганистан? Но большим оптимистом я не был.

Так мы работали два дня и, казалось бы, все проговорили. Потом – мы встречались все в том же особняке на Пречистенке – мы как-то проголодались, и нам принесли обед из соседнего грузинского ресторана, еще дымящийся, когда с блюд снимали закрывавшие их тарелки. И вот, между пхали и лобио в горшочке, за бокалом отличного янтарного «Тибаани» Бородавочник вдруг сообщил мне, что в Афганистане ждет своей очереди и вторая проблема. Он сделал это походя типа: «Раз идешь на почту, захвати и мои письма!» Я хорошо знаю эту его манеру. Это задание было еще более невыполнимым, чем первое.

В Панджшерском ущелье было месторождение изумрудов, которое обеспечивало финансовую независимость Масуда еще со времен советской оккупации. Так вот, несколько лет назад там был найден один из самых крупных изумрудов в мире, получивший имя «Слеза дракона».

– Значит, – Эсквайр уткнулся в лежащую на столе справку, – камень действительно по форме походит на каплю, а размером – с гусиное яйцо. Есть, конечно, изумруды крупнее – «Патриция», изумруд герцога Девонширского, ну тебе это все не нужно… Что еще? Да, но «Слеза дракона» уникальна по своей чистоте и цвету: темно-зеленому, цвету свекольных листьев. Так… Это не нужно. Вот! Изумруд огранили в Бомбее, в результате чего, учитывая удлиненную форму, камень приобрел голубоватый оттенок. Считается, что изумруд приносит счастье только безграмотному человеку, а людям образованным особой радости не подарит. Этот камень не выносит неискренности. На лжецов он навлекает не только несчастья, но и болезни. Зато людей чистых оберегает от всякой заразы и бессонницы. В общем, дальше полная чушь! Кто эту справку писал?

Последние фразы Бородавочник произносил уже с издевкой, как бы приглашая меня полюбоваться на глупость своих подчиненных.

– Что важно, – Эсквайр вернулся к своему обычному тону и завершил по памяти, – несмотря на многочисленные предложения приобрести уникальный камень, он по-прежнему находится в распоряжении Масуда.

Понятно, зачем Бородавочник так долго читал мне справку, – отвлекающий маневр. Но я его уже достаточно изучил и от сути не отвлекся. Какая суть? Вам нравится, когда вас используют? Мне – нет!

– Ну а изумруд-то нам зачем? – раздраженно спросил я. – Ему что, тоже грозит смерть?

Бородавочник смешался. Нужно знать этого человека, у кого на все случаи жизни был заготовлен ответ. Ответ-то у него, разумеется, был – не было внутренней уверенности.

– Этот камень очень хочет заполучить один… Ну в общем, национальность для тебя не важна – принц. За любые деньги!

– Ну и пусть купит!

– Изумруд не продается. Пока, во всяком случае. А нам от этого принца очень нужна одна услуга.

– Подождите…

Я от изумления даже расхохотался.

– Подождите, вы хотите, чтобы я, усыпляя бдительность моджахедов, непонятно как проник в камеру пленника Масуда, получил от него сведения и доставил их в Москву. А мимоходом разузнал, где Масуд хранит свое сокровище, и, попирая законы гостеприимства, выкрал его для вас. То есть, если меня не разоблачат и не расстреляют как шпиона, чтобы у моджахедов оставался шанс отрубить мне руку, или голову, или и то и другое как вору. Так получается?

Я продекламировал весь этот длинный пассаж как хороший актер: не торопясь, четко выговаривая каждое слово и расставляя паузы в самых выигрышных местах.

– Пако! Я не могу всего тебе сказать – даже тебе. Но поверь, что этот камень для нас не менее важен, чем генерал Таиров. Ты что, думаешь, я не понимаю, насколько ничтожны твои шансы встретиться с этим Хакимом? Не получится, мы попробуем что-то еще – не похоже, что Таирова со дня на день захотят убить.

Тут Бородавочник, видимо, решил, что расхолаживать меня все же не стоит, и подправил траекторию.

– Хотя что мы еще можем попробовать? Ума не приложу. Сам понимаешь, какая это страна. Афганистан не Сочи. Честно тебе говорю, у нас до сих пор нет ни одного альтернативного варианта – реального. Но, по крайней мере, генерал еще жив. А изумруд, если бы тебе удалось его заполучить, возможно, спасет сотни жизней!

Вот что он теперь придумал, гений-манипулятор! Раз я ради чужой жизни готов рискнуть своей, отныне денежной единицей в наших расчетах будут исключительно человеческие жизни. Изумруд – сотни жизней, обезвреженная партия взрывчатки – тысячи, аналитическая справка какой-либо западной спецслужбы – поменьше, но все же две-три-то точно стоит!

– Виктор Михайлович, но ведь этот изумруд не лежит у Масуда на столе в качестве пресс-папье. И, боюсь, мне за красивые глазки его никто не подарит. Его кто-то охраняет, наверняка не один человек. А у меня денег на соответствующий бакшиш нет.

– А их ни у кого нет! Ни у Службы, ни у правительства. Мы пробовали обменять камень у Масуда на танки и вертолеты – он отказался. Здесь нужно придумать что-то другое. Я в безвыходном положении. Правда! Вся надежда на тебя.

Я молча уставился на Бородавочника: даже у откровенной лести есть пределы.

– Ну прости, – согласился тот. – Это было грубо. Не достойно ни тебя, ни меня. Просто я правда в безвыходном положении.

Знаете, что я вдруг понял? Когда мы встретились тогда, в понедельник утром – ну, когда я приехал к нему подписать свою вольную, – Бородавочник был обеспокоенным не из-за того, что ему куда-то надо было ехать. Он не знал, чем кончится разговор со мной и как убедить меня взяться за это дело. У него, похоже, и вправду не было под рукой никого, кто бы, по его мнению, мог выполнить хотя бы одно задание – и вернуться домой живым. Потому что в противном случае вся затея теряла какой бы то ни было смысл.

7

Почему мне не пришло в голову взять с собой спальный мешок? Почему это не пришло в голову тем, кто нас посылал? А ведь меня перед отъездом инструктировал человек, который провел в Афганистане шесть зим из десяти. Наверное, в армейских палатках печки все же были не из жести.

Может, у масудовских ребят есть спальники? Надо поговорить утром с нашим улыбчивым контрразведчиком Фаруком или кто там с нами будет заниматься.

Я высунул нос и с надеждой посмотрел в сторону окон. Нет, та же непроглядная тьма. Отодвинув край куртки, я нажал кнопку на своих электронных часах: десять минут пятого. Я, как всегда, улетел из Штатов, имея на запястье свой «Патек Филипп» 1952 года стоимостью полмиллиона долларов. Я вовсе не так богат, и это, наверное, самая дорогая вещь у нас с Джессикой. Просто я ношу на руке этот подарок одного друга-магната, когда отправляюсь на важные деловые встречи, а потом несусь в аэропорт и забываю оставить их в банковской ячейке. Хорошо, что на этот раз я ехал на операцию через Москву и смог оставить семейное сокровище у мамы. А чтобы не оставаться вообще без часов, я попросил помощника Эсквайра купить мне что-нибудь попроще. Он купил мне в переходе метро электронные «Касио» за 28 долларов в пересчете с рублей. И знаете что? Они ходят не хуже!

Я прислушался. Мои оба бойца спали: Илья с клокочущим присвистом, Димыч – ровным шелестящим звуком. Йоги – я когда-то этим интересовался немного – сравнивают такой звук с пролетающим рядом шмелем. Я закутался поплотнее в одеяло. Что, все афганцы ворочаются сейчас на подстилках, стараясь заснуть в своих морозильных камерах? Или они спят в шерстяных балахонах с пакулями на голове?

Я усмехнулся. «Духи»! Наш вертолет коснулся колесами земли – по своей воле, а не так, как это чуть не случилось минут за двадцать до того. Еще вращались винты, когда в поток воздуха влетела стайка кричавших и смеявшихся ребятишек, наслаждавшихся тем, как ветер треплет их волосы и одежду. А потом со всех сторон появились «духи». Так наши солдаты прозвали своих противников, которых в течение почти всей войны официально звали «душманы», то есть враги. С первого контакта с ними я понял, насколько это прозвище было точным. «Духи» появлялись ниоткуда, из воздуха – худые бесплотные тени в одинаковых коричневых и черных чапанах и пакулях, бородатые, многие с калашниковым на плече. Они хватали вещи по мере их выгрузки из вертолета и тут же исчезали в никуда. С ужасом мы обнаружили, что точно таким же образом стала выгружаться и пропадать наша аппаратура.

Илья – мы уже стояли на земле – подбежал к Фаруку, единственному человеку, кого мы здесь знали. Объясниться он пытался по-русски, руками дублируя смысл происходящего. Я впервые слышал от него столь длинную речь.

– Е-мое! Кто это такие налетели? Фарук, слышь, куда они наши вещи-то расхватали?

Фарука его судорожная пантомима искренне забавляла, и отвечать он не спешил.

– Успокой своего друга, – сказал он мне по-английски. Напомню, русского Фарук официально не понимал, но при мимике Ильи этого и не требовалось. – Это наши люди. Они отвезут вас в гостевой дом, где вы будете жить.

– Ничего не пропадет? Ты уверен?

– Ничего не пропадет, – заверил Фарук. – Вы гости Масуда, и все это знают.

Он подвел нас к забрызганной грязью «тойоте», стоящей у края поля. В ней был обычный, на пять человек, салон, а сзади – небольшой кузов. В Штатах такие пикапы – любимая машина жителей сельской местности. В кузове уже сидело трое «духов» – как раз на нашей аппаратуре, наполовину скрытой под длинными полами их чапанов.

Илья, не церемонясь, стал передвигать их ноги, с каких-то сумок сгонять и пересчитывать места: камера, штатив, тубус со светом, сумка с аккумуляторами и зарядником, сумка с кассетами и всякими мелочами. Имущество было на месте. Мы побросали в кузов свои вещи – мой чемоданчик на колесиках, маленький, с такими пускают в салон самолета, и две дорожные сумки ребят – и сели в салон.

– Я не могу поехать с вами, – сказал, прощаясь, Фарук. – Вас отвезут в дом, где вы будете жить, разместят и покормят. Боюсь, там говорят только на дари. Ну ничего, как-нибудь разберетесь. Я постараюсь найти переводчика с английским и сразу пришлю его вам.

Сомнений не было: его вся эта ситуация забавляла. Но не подло! Он просто осознавал, насколько нам будет сложно сориентироваться в этом новом мире, и ему было интересно, удастся ли нам выйти из этого испытания с честью. Фарук был мужчиной, уже прошедшим обряд посвящения, а мы в его глазах – юношами, кому этот обряд еще только предстоял.

Мне не нравится, когда ко мне относятся снисходительно.

– А где мы можем снимать? – строго спросил я.

– Зачем вам сейчас снимать? Отдохните, осмотритесь, а завтра будет переводчик, и начнете.

– Нет-нет, у нас слишком мало времени! Я бы хотел все светлое время суток что-то делать.

Фарук рассмеялся. У него был веселый нрав, и вообще весь он излучал здоровье и уверенность в себе. Волосы у него были густые, толстые, помытые хорошим шампунем, зубы – ровные и белые, глаза светились. Нет, он, в сущности, был неплохим парнем, только его искренне забавляли иностранцы, еще не понявшие, в какую передрягу они попали.

– Хорошо! Вы можете снимать, где хотите. В городе безопасно. У меня только две просьбы: за город не выезжать и с наступлением сумерек возвращаться домой.

– Замечательно! А эта машина останется с нами? Мы заплатим.

Фарук покачал головой:

– К сожалению, нет. С машиной вообще у вас будет проблема. Еще с бензином проблема, с электричеством будет проблема. Здесь идет война. Я попытаюсь вам помочь. Главное, найти вам переводчика.

– Темнеет в шесть. С шести мы дома и ждем его.

– Хорошо!

Фарук дождался, пока я сел в машину рядом с водителем, и захлопнул за мной дверцу. Стекло было опущено.

– Да, и еще одно. Ходите вместе, не разбредайтесь по одному. Вы – люди заметные, и так вас всегда будет легко найти.

…Ворочаясь на промерзшей веранде, я перебирал в уме причины, по которым мои два задания стали казаться мне еще более неосуществимыми. Страхи же ведут ночной образ жизни! Во-первых, я всюду должен буду таскать за собой Илью и Димыча. Как прикрытие они были очень удобны. Но дураками они, по крайней мере Димыч, не были. Я, конечно, буду стараться придумывать какие-то легенды. Однако предусмотреть все ситуации невозможно, и рано или поздно они могут сообразить, что меня интересуют не только съемки. Они думают, что я – немецкий журналист. Сколько времени понадобится им, чтобы решить, что я на самом деле немецкий шпион?

Это раз. Вторая проблема – язык. Это была настоящая катастрофа! Почему мне не пришло в голову, что без переводчика в Афганистане все мои действия будут в сто раз сложнее? Я знаю почему: я все-таки говорю на шести разных языках, и этого мне хватало, в какой бы стране я ни оказался. Самонадеянность и беспечность! Но почему это не пришло в голову Эсквайру? Возможно, объяснение очень простое – по той же причине. Конечно же, вместо бесполезного и для съемок, и для моих заданий Димыча мне в напарники должны были дать нашего сотрудника. Человека, знающего Афганистан, возможно даже, тоже повоевавшего здесь, прошедшего специальную подготовку и, главное, говорящего хотя бы на дари, но лучше также и на пушту. Без языка я был как без рук.

Ну вот простой пример. Мы выгрузили вещи в гостевом доме, взяли камеру и вышли в город. Похоже, европейцев здесь не видели уже годы. Прохожие застывали на месте, не стесняясь, выпучивали на нас глаза и провожали взглядом, пока мы не оказывались к ним спиной. Хотя, возможно, и дальше, пока мы не исчезали из виду, – мы не оборачивались. Стоявшие у порога своих домов кому-то кричали во двор, и на улицу посмотреть на диковину выбегали и дети – обоих полов, и взрослые – разумеется, только мужчины.

Это был праздник, наш приезд! Подкрепляя это впечатление, по улице время от времени проезжали конные пролетки с бубенцами, весело украшенные красными бумажными розами. Все было в цветах: край закрывавшего колени пассажиров кожаного верха, оглобли, хомут, а над головой лошади покачивался в такт цоканью копыт панаш с золотой звездой.

Мы прошли квартал в сторону центра и оказались на широкой улице, где была пара магазинчиков, сколоченных из фанеры с кусками целлофана вместо дверей. Перед ними – колонны поставленных друг на друга консервных банок разных форм и размеров, горка апельсинов, еще одна – яблок, сплошь покрытых коричневыми пятнами, то ли от мороза, то ли от долгого лежания. Рядом работал лудильщик, латавший чайник с длинным, причудливо изогнутым носиком. Еще чуть дальше совсем молоденький подмастерье чеканил точно такой же новый чайник. А вокруг стояла праздная толпа мужчин и ребятишек. Знаете, что первое бросается в глаза в Афганистане? Обувь. Вокруг нас все люди без исключения носили галоши на босу ногу.

Увидев, что мы начали снимать, толпа стала плотнее. Каждый старался обратить на себя внимание и попасть в кадр. Дети, гримасничая, высовывая язык, растопыривая пальцы, подпрыгивали, чтобы оказаться перед объективом. Взрослые заходили с флангов. А я не мог сказать им самой простой вещи. Например, «пожалуйста». В смысле, пожалуйста, не мешайте!

Я попытался разговаривать с толпой на смеси русского и английского, надеясь больше на язык жестов и интонации.

– Друзья! Ну друзья мои! Зачем вы сюда лезете? Вы, вы, я вас имею в виду! Вы же видите, мы работаем. Нет-нет, а вы как раз не уходите! – Это был роскошный старик с седой бородой и винтовкой за плечом, с которой, похоже, его дед в прошлом веке воевал с англичанами. – Сидите, как сидели. И винтовку свою поставьте, как она была. Да-да, вот так! Ну а ты-то зачем сюда прилез? Друг мой! – Я, свято веря в язык интонаций и жестов, старался быть максимально вежливым. – Дедушка просто сидит и курит. А ты-то зачем нам нужен – чтобы ковырять в носу и глазеть в камеру?

Все было бесполезно! Едва я расчищал узкий сегмент перед объективом и заходил за оператора, чтобы не попасть в кадр самому, свободное пространство в считаные секунды заполнялось людьми. Так в заросшем пруду ряска тут же затягивает круг воды от брошенного камня. Я призывно посмотрел на Димыча.

– Ты хоть знаешь пару ключевых слов, чтобы прекратить этот цирк? Типа разойдитесь, дайте нам работать.

Но Димыч, с тех самых пор, как мы чуть не грохнулись с вертолетом, как-то притих.

– Я слов не так много знаю. А те, которые знаю, контакт с населением наладить не помогут.

Нужен был переводчик. С его помощью я составлю себе словарик самых необходимых слов, штук пятьдесят. Я пожалел, что не позаботился об этом в Москве или в Душанбе. Надо ли уточнять, что, несмотря на обещание легкомысленного контрразведчика Фарука, вечером никто так и не появился?

Попросить помочь нам Малека? Того хирурга, который летел с нами в вертолете? Он сказал, что живет на территории городской больницы. Русский у него великолепный. Но будет ли у него время, чтобы заниматься не больными, а нами? Конечно же, нет.

Новая мысль опять заставила меня поискать более удобное положение на твердой лежанке. Но даже если у нас появится переводчик, как это поможет мне связаться с пленным пакистанским офицером и найти «Слезу дракона»? Я впервые понял, насколько языки все-таки облегчают существование. Впервые в жизни я оказался беспомощным, немым, глухим, со связанными руками и ногами. И, самое ужасное, переводчик был для меня одновременно необходимостью и помехой. В одной ситуации я не мог ничего сделать без него, а в другой – я ничего не мог сделать при нем.

В следующее мгновение я реально подскочил на своем матрасе. За окном, безо всякого предупреждения, в мощном громкоговорителе раздался голос муэдзина: «Аллаху акбар!» Я часто бываю в мусульманских странах, и это удовольствие от соседства с мечетью – а где их нет? – мне хорошо знакомо. Хотя мы и слышали вчера призыв на вечернюю молитву, такой же, по громкоговорителю, подобного эффекта я все равно не ожидал. В стране, где нет электричества и дома освещаются с помощью движков, муэдзин должен был бы петь, поднявшись на верхушку минарета, живым голосом, на худой конец, в рупор. Но это, скорее всего, была кассета.

Я посмотрел на окна – за ними уже начало сереть.

– Аллаху акбар!

Призыв к молитве продолжался, и мои бойцы проснулись.

– А-а-а-а, – зевая, протянул Илья. Он вытащил из-под одеяла руки с задравшимися рукавами куртки и тут же спрятал их обратно. – Е-мое, ну и колотун!

Я с радостью сел на матрасе. За всю ночь мне не удалось сомкнуть глаз ни на миг. Но вот она закончилась, и все что угодно было лучше, чем эти ворочания в промерзшей постели.

В комнате вспыхнул свет – в гостинице включили движок, чтобы люди могли перекусить перед длинным днем поста.

Из-под груды верхней одежды, которую, укладываясь, он предусмотрительно забросил на себя, выбирался Димыч.

– Паш, а ты вот это используешь в передаче? Ну муэдзина?

– Наверное! Да, неплохо это будет потом записать, только с самого начала.

Я представил себе, как призыв к молитве будил во время войны тысячи русских. Да не только во время войны! И до вторжения сотни специалистов просыпались под эти звуки в таких вот маленьких городках, где гарнизонов не было, а местная власть была представлена едва ли десятком чиновников. А в этом «Аллаху акбар!» было напоминание о том, что они оказались в мире, таком же чужом и таком же враждебном, как подземный или подводный. Вечерняя молитва говорила им, как и нам вчера, что наступала ночь, во время которой все может произойти. Утренняя напоминала, что, хотя они по-прежнему живы, начинается день, еще один день в стране, в которую они приехали напрасно. По крайней мере, такие у меня были мысли в связи с этим.

Но, похоже, интуиция меня не обманывала.

– Ты действительно думаешь, что твою передачу покажут и по нашему телевидению? – спросил Димыч.

– Я надеюсь.

– Это хорошо! Сколько наших прошло через Афганистан? Больше миллиона? Тогда, когда они услышат это, – песнь муэдзина за окнами продолжалась, – у миллиона человек стиснет яйца.

Я посмотрел на него. Димыч кивнул и добавил:

– Как у меня яйца сжало, когда мы вылезли из вертолета. И до сих пор не разжимает.

Ночь вторая

1

Знаете, почему еще мне было жалко расставаться со своей тайной жизнью? Ну почему я не воспользовался случаем, когда Эсквайр был готов отпустить меня на свободу? Во время операций, каждая из которых, по сути дела, вопрос жизни и смерти – не для тебя, так для кого-то другого, – ты приобретаешь совсем другой человеческий опыт. В обычной жизни, как на ярком солнце, ты постоянно щуришься и всего не замечаешь. Ты начинаешь видеть людей, когда вас накрывает тенью крыло смерти. Для Димыча это была та, давняя, тень смерти, хотя она повитала над ним пару лет и отпустила. Но достаточно было ему вернуться в Афганистан, как она накрыла его вновь. Это была психодрама, и я стал ее свидетелем и исповедником. Димыч был не в состоянии держать свои переживания внутри себя.

– Видишь вон тот дом?

Мы вышли снимать. Еще не окончательно рассвело, и все вокруг было залито ровным отраженным от облаков светом. Красок было немного: бурые деревья с голыми ветвями, цвета темной охры земля под ногами, того же оттенка вспаханные поля и мазаные стены. Над плоской крышей дома столбиком поднимался дым из печи.

– Вот тебя так же растолкают утром, привезут на вертушке в аул, а из такого дома стреляют, – продолжал Димыч. Губы у него пересохли, он облизнул их. – И тебе надо добраться до него и перебить всех духов, что там засели.

Я смотрел на дом. До него было метров сто: дорога, открытая пашня, с трех сторон обрытая глубокими арыками, рядок редких тополей по краю участка.

– И часто так приходилось?

– На совсем открытой местности, как вот эта, раза два в неделю. Трое из четырех наших погибших полегли именно так.

– Эй, вы у меня в кадре, – проворчал Илья.

Он снимал. Было еще слишком рано, чтобы местные жители успели населить пейзаж, и мы этим пользовались.

Со съемок нас увел Хан-ага. Это был диковатый, постоянно насупленный мальчик лет двенадцати, некрасивый и сам по себе, и из-за переходного возраста. Он тоже, как и Хусаин, прислуживал нам: утром растопил печку и принес завтрак. Хан-ага даже пытался прибрать наши вещи, но мы его остановили. Сейчас он прибежал за нами, потому что к нам пришли гости.

Я надеялся встретить нашего душанбинского знакомого Фарука, но нет. Это были два молодых, лет по двадцать пять, парня. Оба с грехом пополам говорили по-английски.

Один из них был пресс-секретарем Масуда, его звали Асим. Он был улыбчивым, легким, без той тупой и заносчивой многозначительности, которая на Востоке так раздражает в мужчинах, особенно наделенных какими-либо полномочиями. Он подтвердил, что Масуд обязательно встретится с нами. Я попросил, чтобы мы могли провести с ним целый день в разъездах. Я видел кадры французского телевидения, где Масуд сам сидел за рулем джипа, и мне хотелось снять нечто подобное. На это Асим скорчил смешную гримасу – он сомневался, что все выйдет так уж замечательно. Но интервью мы получим, это точно!

У меня была еще одна просьба. Мне в Конторе выдали карточку прессы одного из российских телеканалов. На ней была моя фотография, но все надписи были на русском и английском. Я не был уверен, что люди, которые захотят проверить у нас документы, читают на этих языках. Не мог ли Асим оформить какую-то бумагу от Масуда, чтобы все понимали, что мы здесь работаем с ведома и по приглашению властей? Асим заверил, что это просто и к вечеру такая бумага у меня будет.

Вторым парнем был наш будущий переводчик. Он мне не понравился сразу. У Хабиба было круглое, одутловатое, несмотря на несомненную молодость, лицо и постоянно бегающие масленые глазки. К сожалению, Асим тут же откланялся, и мы остались с ним.

Хабиб уже пару раз работал с иностранными корреспондентами и прекрасно понимал, в каких вопросах мы полностью оказывались в его власти. Он сразу заговорил про оплату.

– Мне платят сто долларов в день, – заявил он.

– Сколько-сколько? – не поверил я.

– Сто! Сто долларов в день. Снимаете вы или нет.

Коллеги заметили мое замешательство. А слово «доллар» интернационально.

– Сколько он хочет, сто долларов? – спросил Илья.

– В день.

– Он что, утром с печки упал? Весь этот город не стоит ста долларов, со всеми своими товарами и магазинами, – справедливо заметил Димыч.

Я счел аргумент достаточно убедительным и пересказал его Хабибу.

– Сто долларов, – непреклонно повторил он.

– Ну мы тогда поищем кого-нибудь еще, – так же непреклонно сказал я.

Я, разумеется, был в состоянии платить ему по сто долларов в день. Но я не люблю чувствовать себя лохом. Да и это наверняка выглядело бы подозрительно.

– Вы не сможете найти никого другого, – заявил Хабиб. – По-английски здесь никто больше не говорит.

– Это мы еще посмотрим! Да и кто-нибудь наверняка учился в Союзе и говорит по-русски.

Хабиб торжествующе улыбнулся кривой улыбкой.

– Никому другому не разрешат с вами работать. Вы хотите снимать Масуда? На территорию его штаба не пустят никого чужого.

– Я знаю, что Масуд прекрасно говорит по-французски, так что я справлюсь вообще без переводчика.

– Вы не можете быть здесь вообще без переводчика.

По тону, каким это было сказано, я наконец понял, на чем основывалась наглость Хабиба. Его к нам приставили, и мы заплатим за его услуги ту цену, какую он назовет. Где это, в нацистской Германии за каждого расстрелянного выставляли счет его родным: столько-то за пулю, столько-то за работу? Похожая ситуация.

Мне даже не удалось включить в эту цену машину. Пока мы ждали уазик, который Хабибу удалось нанять, мы уселись с ним на диван, и я записал десятка три слов и выражений на дари. Мне нужно было становиться автономным. Знаете что? Димыч тоже присел к нам, тоже достал маленький блокнот – я-то писал просто на листе бумаги, сложенном в восемь раз, – и аккуратно записал все запрошенные мной выражения. И даже проявил инициативу, затребовав перевод полезных фраз типа «Принеси дров!». Почему-то эту фразу я запомнил, может быть, навсегда: «Чуб бобохори бьёр!»

Было уже десять утра, а обещанной машины так и не было. Я предоставил эту проблему Хабибу, и он принялся с кем-то переговариваться по рации, одолженной у часового, – своей у него не было.

Мы вышли на улицу. А что снимать? Опять как люди качают воду из колонки? Нас спас маленький, лет восьми, мальчик.

– Вот эти джентльмены, – сказал он по-английски, указывая на двух мужиков свирепого вида с длинными черными бородами. У одного из них был автомат Калашникова, у второго – ручной пулемет. – Вот эти джентльмены приглашают вас в свой, – мальчик задумался на секунду, – в свой офис.

Я потрепал его по голове. Это был чистенький, смышленый, славный мальчуган.

– Что за офис?

Один из бородачей, понимая, что у меня возникли встречные вопросы, что-то быстро проговорил. Ему было лет сорок пять, от силы пятьдесят, но во рту у него практически не осталось зубов – пара каких-то желтых корешков. От него исходило ощущение гордой непокорности, которую не сможет остановить даже смерть. Голос у него был командирский, но в нашем случае это не помогло: соответствующего слова мальчик не знал.

– Ну, – мальчик сморщил нос, – офис.

– Это далеко?

– Вот здесь, рядом.

– Пошли!

Через пару домов посреди улицы стояла зенитная пушка, тягачом служил потрепанный грузовик «ГАЗ». Вокруг стояло еще с десяток вооруженных людей. Первым сообразил Димыч.

– Это казарма. Здесь расквартирована какая-то воинская часть.

Мне все равно нужно было, что называется, отработать по прикрытию. Казарму бы настоящий журналист не пропустил. Хабиб уже подбегал к нам с газетным свертком в руке. Шел Рамадан, и в течение дня есть, пить и курить было запрещено. Я подумал, что, пользуясь своим положением, Хабиб вытребовал себе лепешку на ужин.

– Спроси, кто здесь главный.

Главным был как раз тот беззубый, его звали командир Гадá. Несмотря на свой облик странствующего дервиша, он носил высокое звание майора. Да, мы поняли правильно, он приглашал русских корреспондентов снять репортаж о вверенном ему подразделении, чтобы потом показать его всему миру.

Хабиб послушно переводил, но лицо его все больше перекашивалось.

– Скажи ему спасибо, мы начнем прямо сейчас, – решил я. И прибавил для своих по-русски: – Ребята, снимаем здесь!

– Вы не можете снимать сейчас, – возразил Хабиб. – Надо получить разрешение.

– Мы его получили. И Фарук, и Асим сказали мне, что мы можем снимать где хотим. Асим сказал это при тебе.

– Да, но это воинская часть!

– Да, это воинская часть, мы собираемся взять интервью у вашего министра обороны, и вообще, насколько я понимаю, здесь идет война.

– Да, но…

– И платим тебе мы!

Хабиб заткнулся. По-моему, я все делал правильно. Журналист должен быть нахрапистым и думать только о работе. Если бы я сейчас спасовал, чтобы не злить хозяев, это выглядело бы неправдоподобно. По крайней мере, так я себя успокаивал.

Казарма представляла собой три небольшие одноэтажные постройки вокруг плаца и занимала пространство едва ли с футбольное поле. Экзотических деталей было две: огромная, в два этажа, печь, непонятно что отапливавшая, скорее служившая для приготовления пищи, и круглые, с футбольный мяч, шары топлива, скатанные из кусочков древесного угля и аккуратно разложенные поблизости.

Мы начали снимать. Я раньше не выступал в роли телевизионщика, тем более режиссера, но подобные обстоятельства меня никогда не останавливали. Был такой писатель XIX века Барбе д'Оревильи, так вот у него есть история о французском характере. Одного старого французского дворянина спросили, умеет ли он играть на клавесине. «Не знаю, – отвечал тот. – Я никогда не пробовал, но сейчас увидим!» В этом отношении у меня французский характер.

Я начал с того, что нашел главных героев. Я хотел человека, воевавшего против Советской армии, а теперь воюющего против талибов. Более того, с ним должен быть его сын или племянник, для которого врагами были только талибы. Такие люди нашлись. Имена у них были сложные, и, записав, я их тут же забыл. У отца было худое, заросшее бородой лицо и впалые глаза, вспыхивающие мрачным светом, когда он начинал говорить. Он был похож на корсиканского бандита. Сыну было пятнадцать, но выглядел он на тринадцать. Он был хорошеньким, с золотистым пушком на смуглых щеках и кротким, ласковым взглядом. Будь это не в ортодоксальной мусульманской стране, кто угодно решил бы, что жена этого корсара согрешила с муллой. Зная, где мы находимся, логичнее было предположить, что этот разбойник похитил или приобрел себе в жены ангела.

Тем не менее вокруг этих героев я и придумал несколько сценок. Время вставать, дежурный идет будить моджахедов, спящих одетыми вповалку вокруг печки, тоже буржуйки, только чугунной. Комната у них была маленькая, и, в отличие от нашей, в ней до сих пор было тепло. Отец и сын легли, естественно, рядом. Все актеры закрыли глаза, и сын вложил свою ладошку в руку отца. Хорошо, хорошо, они знали, что мы будем снимать. Но мальчик вряд ли мог с ходу придумать эту деталь – они действительно так спали, наверное, с раннего детства.

Следующая сценка: утренний туалет. Моджахеды совершали его на улице у арыка, вода в котором была, скажем мягко, сомнительной чистоты. По-моему, арык одновременно служил и водопроводом, и канализацией. Тем не менее – а все уже вошли во вкус – наши избранники-актеры на виду у разочарованных отверженных-зрителей набрали в рот воды и энергично забулькали ею, используя вместо зубной щетки указательный палец.

Потом была боевая подготовка, и во время нее отец, по моему наущению, учил сына и еще человек десять подростков, сражавшихся в отряде, разбирать и собирать автомат. Илья, а в телевидении он понимал значительно больше режиссера, потребовал повторить процедуру. Сначала он снял общие планы, а теперь инструктор и дети были нужны ему крупнее.

Я почувствовал сзади руку на своем плече. Это был Димыч, отвечавший сейчас за переноску и сохранность аппаратуры.

– Вы бы закруглялись с этим, – сказал он. – Они возятся с автоматами, даже не проверив, есть ли в стволе патрон. А по крайней мере в двух автоматах он есть – у этого и вон у того.

Но Илья уже тоже вошел во вкус.

– Мы быстренько. Да и они сидят, а мы стоим. Ну в ногу попадет.

– Смотри, как бы не чуть выше, – пожал плечами Димыч и отошел.

Следующим номером, по задумке режиссера, были приемы рукопашного боя на плацу. Все моджахеды целиком отдались неожиданному развлечению. Воевать же было нельзя – Рамадан! Проблема была та же, что и вчера. Все хотели сниматься, участвовать во все более сложных мизансценах, на худой конец, застыть перед объективом с автоматом на груди с выражением геройской доблести на лице. Действия произведенных в звание актеров постоянно вызывали у остальных шутливые комментарии, подбадривания или откровенные издевки. Это что касается звука. Что касается изображения, как и вчера, напрасно я то и дело разгребал кадр впереди камеры – через секунду его, как заросший пруд, вновь затягивала человеческая ряска. Хорошо теперь я знал ключевое слово – «лёт фан», пожалуйста. Я так и метался полдня по обе стороны камеры, рукой оттесняя толпу: «Лёт фан! Лёт фан!» Судя по всему, куртуазность не была здесь в большом ходу. Уворачиваясь, зрители с удовольствием передразнивали меня: «Лёт фан!»

Я так увлекся, что на какое-то время позабыл о том, зачем сюда приехал. И тут из какой-то двери зрители вытолкнули человека в тюрбане. Они тычками заставили его дойти до середины двора, потом повалили на землю, и мой главный герой, корсиканский бандит, с победоносным видом положил на него ногу, как на тушу убитого оленя.

– Талиб! Талиб! – загалдели вокруг. Все смеялись, словно это была какая-то шутка.

Я огляделся – когда он был нужен, Хабиба рядом не было. Это было уже не в первый раз.

– Талиб? – недоверчиво спросил я.

– Талиб! Талиб!

Все стали показывать на головные уборы. У всех действительно на голове были пакули, а у этого – чалма.

Дальнейшее в переводе не нуждалось.

– Что ты тех идиотов снимаешь? – говорили все наперебой. – Вот кого надо снимать! Нас! Ставь сюда камеру. Хочешь, мы сейчас его прямо в кадре прикончим?

Я протестующе замахал руками.

– Что, сам хочешь? На мой автомат, стреляй, лёт фан!

Взрыв хохота. Я понял, кого мне напоминали эти люди. Басмачи! Дикая дивизия! Третья конная армия под командованием Нестора Ивановича Махно!

– Да вы что, ребята!

– Давай-давай! Это же талиб, враг. Мы еще добудем. А для фильма хорошо будет – класс!

– Они что, действительно хотят его пристрелить? – спросил Илья. Он уже на всякий случай переставлял камеру. Что значит профессионал!

– Что-то их талиб не очень испуган, – заметил опытный человек Димыч.

Я посмотрел на человека в тюрбане, на которого теперь уже уселся наш герой. Талибу было тяжело, но он, похоже, не возражал. И страха в его глазах действительно не было.

Хабиб трусцой вбегал во двор. Уже без свертка под мышкой – куда-то спрятал свое сокровище.

– Хабиб, что здесь происходит? Они говорят, талиб, но что-то не похоже.

– Это их мулла, – укоризненно проговорил Хабиб.

Он столкнул с лежащего тела нашего главного героя и помог мулле встать. Продолжил Хабиб уже на дари. Он явно стыдил бойцов, что они перед иностранцами вели себя как дети. Голос Хабиба был неожиданно отрывистым и властным. И, как ни странно, моджахеды присмирели.

– Это мулла, – повторил Хабиб для меня. – Я советую вам, если хотите, снять намаз. Он с минуту на минуту начнется.

– Обязательно снимем! А что, я вот сейчас подумал… Настоящих талибов у вас нет? Было бы здорово снять, помимо моджахедов, и ваших врагов.

Хабиб смешался.

– Я спрошу, можно ли.

– У вас ведь, наверное, кто-то есть в плену?

Хабиб смешался еще больше.

– Я не знаю, я спрошу.

– Пожалуйста. Лёт фан!

Все вокруг расхохотались и загалдели. Слово это забавляло их так, как если бы они только что переняли его у иностранца. Что, Хабиб мне не так его перевел или я что-то перепутал? Но меня больше интересовало другое. Я хотел было попросить, чтобы Хабиб узнал про талибов прямо сегодня. Хотя это могло показаться подозрительным.

– Снимаем намаз! – хлопнув в ладоши, крикнул я.

Роль мини-Феллини пришлась мне по душе. А что уж мы там наснимаем, не важно. Все равно никто не увидит.

2

Это я снова ворочаюсь на своей лежанке и пытаюсь заснуть, вспоминая события прошедшего дня. Напрасно, наверное. И так сделать это непросто из-за холода на нашей веранде, а тут еще возбуждение. Хотя, если и эта ночь будет бессонной, она будет уже второй подряд.

Я постоянно летаю по всему свету, и проблемами со сном из-за разницы во времени меня не удивить. Поскольку жизнь моя обычно заполнена до предела и ничто скуку не навевает, днем в сон меня не тянет. Я даже радуюсь, что у меня нет возможности прилечь, надеясь, что зато ночью мне удастся заснуть. Эта надежда не всегда сбывается, по крайней мере не всегда полностью. Так что единственное неудобство – у меня в голове события перестают выстраиваться одно за другим в стройную шеренгу. Я уже не могу с уверенностью сказать, случилось ли то или другое сегодня днем, или вчера, или даже позавчера. Вот и теперь я понемногу поплыл.

Почему мы с нашим переводчиком Хабибом сидели на диване? Это было тогда, когда мы с Димычем записывали перевод слов на дари? Мне потребовалось усилие воли, чтобы вспомнить. Нет, это было, когда после съемок в казарме мы вернулись на место нашей зимовки. Мы отсняли намаз, потом несколько коротких интервью. Перевозбудившиеся бойцы Дикой дивизии непременно хотели произвести для фильма выстрел из стоявшей перед казармами зенитки. Не зная, куда полетит снаряд из их шаловливых ручонок, да и вообще не зная, как посмотрят на это люди из штаба Масуда, я их отговорил. В таких делах Хабиб, оказывается, был хорошим помощником. Он сначала перевел мои слова, а потом от себя добавил короткую фразу. Кто он такой на самом деле?

Еще было светло, но мы за полдня продрогли до костей. К тому же Димыч в очередной раз подошел ко мне и потребовал заканчивать съемку. Несмотря на то что он сложил всю нашу аппаратуру перед собой и никуда не отходил, ему уже трижды приходилось пресекать попытки кражи нашего, столь очевидно бесполезного для военного быта, имущества. «Еще десять минут, и я ни за что не отвечаю! – заявил он мне. – За себя уж точно во всяком случае».

Это меня и напугало больше всего – мы вернулись в гостевой дом. Бородатый комендант Хусаин с привычным мрачным выражением на лице принес нам два термоса с горячим зеленым чаем, две большие лепешки и глубокую плошку с медом. Это был приятный сюрприз. Мы знали, что едем в ортодоксальную мусульманскую страну в разгар Рамадана, и были готовы к тому, что есть и пить (а Илья еще и курит!) мы будем, как все, – до восхода и после заката солнца. Нет, гостеприимная деликатность этим людям была не чужда! Впрочем, как только дверь за Хусаином закрылась, Хабиб присел к нам и с удовольствием присоединился к трапезе.

– Слушай, спроси его, что это значит? – обратился ко мне Димыч. – Один парень – тот, что все время хотел, чтобы мы сняли его с автоматом на груди, – дважды подходил ко мне и делал вот так.

Димыч поскреб указательным пальцем правой руки ладонь левой, сказал «Пайсá! Пайсá!» и потом показал пальцем на небо.

– Что-что? – заинтересовался Хабиб. – Что он рассказывает?

Я объяснил ему ситуацию.

– И кто это говорил?

– Не важно, один из моджахедов. Так что это значит?

– «Пайса» – это деньги. Вы показываете это так, – Хабиб потер большим пальцем об указательный и средний, – а мы так.

Я начал переводить Димычу.

– Все ясно, я так и думал. По-нашему, «кошелек или жизнь».

Илья забеспокоился.