Czytaj książkę: «Маги Лихолетья»
Глава
Глава 1
– Ну, подруга, теперь ты в порядке, – сообщил я чучелу серой неясыти и потянулся, разминая затекшую шею. – Наступает время напитков, сериалов и дивана. Ты же не возражаешь?
Сова, разумеется, промолчала, но мне показалось, что она полностью поддерживает идею. Хорошо получилась, зараза. Душевно так, что даже расставаться не хочется, и потому я втайне надеялся, что заказчик забыл о сове, и какой-то там профессор орнитологии на свой юбилей останется без подарка. По крайней мере, без этого. Жаль, что принесли мне всего одну эту птицу, хоть я и поспрашивал по знакомым и приятелям-охотникам. Честное слово, сделал бы тогда именитому и очень уважаемому профессору другую сову не хуже, а эту оставил себе. Привык уже к ней, привязался за время работы, даже имечко как-то само собой нарисовалось – Прасковья. На небольшом кленовом пеньке сидит, глаза злые блестят, нахохлилась. Не повезло тебе, ночная хищница, не первая ты и, к сожалению, не последняя жертва скоростных шоссе. И так странно вышло, что сбил тебя не случайный кто-то, а ученый-орнитолог, который еще студентом начал писать труды о птицах России. Он же и принес мне тебя, расстроенный и притихший. Мол, птичку жалко, но не пропадать же ей теперь, в самом деле. Посмотрите, мол, Вячеслав Александрович, вдруг что придумаете, вы даже из кусочков собирать умеете, видел. Из кусочков, отвечаю, точно не могу, но тут вроде бы порядок. Повезло, что не под колеса. И ведь действительно недурно вышла, картинка просто, хоть я с птицей не люблю работать, капризный это для меня материал, сложный. Прасковья… будешь ты пылиться на шкафу известного профессора, пока не раздерет тебя в отсутствие хозяина малолетний внук или какой-нибудь заигравшийся Шарик. Ну что ж, ладно… к поделкам привыкать не стоит.
– Натурально объявляю праздник лени. И даже завтра валяться буду до одиннадцати, – уже вполголоса добавил я в тишину одинокой квартиры и поставил сову на полку.
Отличным, с настоящего фермерского подворья цевкам еще сутки выветриваться от аммиачного раствора, так что там пока делать нечего. Точить заказные шахматы тоже не выйдет, хотя там еще конь не валялся, белый, если быть точным, а также два слона, ферзь и все черные фигуры в придачу. Ничего не поделаешь, материал для них только на следующей неделе привезут, мой запас вышел, а заказчик хочет из лосиного рога и мамонтового зуба. Шкурку куницы-харзы вытаскивать из пропитки только послезавтра, и вот там возни будет море. В таком состоянии привезли, что не просто работа предстоит, а полноценная реставрация. Не взялся бы, но платят за харзу очень недурно. Ладно, это потом, не буду портить сегодняшнюю лень трудовыми мыслями. И первым делом…
Звонок входной двери загудел на низкой ноте, после чего, словно поднатужившись, громко тренькнул. Видимо, не судьба человеку расслабиться. В дверном глазке показалась знакомая сутуловатая фигура.
– О… здоров, Андреич.
– Здоровее видали. Принимай, костогрыз, свежие мосолыги!
Интересный мужик Андреич. Ничем он, кажется, постоянно не занят, то тут, то там подрабатывая по мелочи. Выгрузить из фуры сетки с луком, соскоблить шпателем побелку в местном доме культуры, выломанный паркет оттуда же пустить на дрова, а по лету таскать из леса ведра с лисичками и белыми, причем Андреич никогда сам не торговал дарами природы – тосковал от базарной суеты и скуки. Сдаст за полцены рыночным бабкам, да и попрется снова в лес, прихватив на вырученную сумму несколько аптечных «фанфуриков» и кусок дешевой колбасы. И если вчера видели Андреича за разгрузкой тёса на местной стройке, то завтра он уже на этой самой стройке не появится, а будет встречать зорьку, глядя на поплавок. А послезавтра, бросив наскучившую рыбалку, за семь километров уйдет в бывший совхоз, где за символические деньги, а чаще и просто за стаканчик-два поможет местным фермерам прибрать свинарник или прополоть грядки. Перманентно небритый, слегка навеселе и постоянно озабоченный очередным «делом», Андреич совершенно не мог заниматься чем-то на постоянной основе. При этом не бомжевал, и даже имел маленький, неухоженный, но еще крепкий домик в пригороде, где участок давно зарос крапивой в человеческий рост. По причине крайнего личного непостоянства семьи не завел, профессии вроде бы тоже не имел, и нигде подолгу не задерживался. Единственной неизменной чертой Андреича была страстная любовь к зеленому змию. С этим самым гадом он дружил так же, как и занимался всем остальным – пил часто, но помалу и как-то хаотично, никогда всерьез не напиваясь, но и не трезвея. Во всяком случае, если и бывал когда-нибудь Андреич не под мухой, то таких моментов за наше знакомство я не припомню.
– Не рубил в этот раз? – я подозрительно взглянул на большой грязный пакет.
– Как можно? – Андреич широко развел руками, отчего стала видна дыра под рукавом засаленной «спецухи». – Самолично не рубил. Помню, не тупой, ёфина. Мировые мослы!
– Ну, раз так, то пойдем. – Я подхватил ключи с трельяжа, накинул халат поверх домашнего свитера. Не люблю работать дома с материалом. Тут запах нужен приятный и чистота, насколько она вообще возможна в холостяцкой квартире.
– Ши-каааа-рные… бычки эти были – блеск! Жирные, плечистые, башка – во! На экологических, значит, харчах росли. Сено натуральное там… травки-муравки, природа разная, – Андреич суетливо перехватил скользкую горловину пакета. – Мослы от них крепкие, шо капец. Замучишься вырезать, все свои стамески переломаешь, ёфина! И там это самое, короче, еще рога в лопухах остались. Надо?
– Рога и копыта. Контора, – я хмыкнул.
– Чево?
– Рога пока не нужны. Вот если оленьи или лосиные найдешь, тащи, возьму сразу без вопросов. Ну, пойдем в лабораторию.
Таким почти научным термином называл я кирпичный гараж, доставшийся в нагрузку к небольшой «двухе» в старой, но почему-то лично для меня уютной хрущевке. Дешево, сердито, природа под боком. В Москве я не то, что квартирку, даже угол бы за эти деньги не купил. А чтобы кости точить и шкурки мездрить – столица мне не нужна особо. Заказчики там, а я здесь, в тишине и покое. Не люблю большие города, ну их, в самом деле. Суета и море головной боли, причём во всех, кстати, смыслах. Шум и воздух грязный туда же до кучи. Хуже мне в Москве, факт. Там оно чаще случалось. Ну, с головой чаще…
Отперев замок, щелкнул выключателем. Гараж, переделанный в мастерскую, залил теплый желтый свет.
– Доставай товар, купец.
– Принимай, Саныч!
На стол из нержавейки с дробным грохотом высыпались полдюжины отличных цевок. Действительно, классный материал. Плотные, толстые, свежие, все в блестящих связках и лохмотьях еще не засохшего мяса. Превосходная рабочая кость. Была. Я глубоко вздохнул.
– Андреич, страшное же ты создание. Я что тебе говорил относительно топора?
– Ну, не рубить. – Мужик блеснул честными глазами, улыбнулся и поднял брови. – Дык я в натуре не рубил.
– А это что?
Под сизоватый, в густой сетке сосудов нос поднялась кость с неровно, «лесенкой» отбитым эпифизом. Даже сейчас мне были видны волоски трещин, уходящие под сорванную надкостницу. Кость не просто рубили. Ее рубили варварски.
– Ну, дык это ж не я, ёфина. – Седоватые брови поднялись еще выше, Андреич облегченно выдохнул и махнул рукой, мол, делов-то. – Сосед тяпал.
– Андреич… – Я начал понемногу закипать. – Ты…
– А чо я, ну я-то чо сразу? Я ж сам видал, как ты эти верхушки с хрящами спиливаешь да на помойку. А у соседа два кобеля, он с таких вот мослов суп варит да кормит собаченций. Короче, верхушки с хрящиками я ему продал. Ну, а тебе эти… трубки, ёфина.
– Диафизы.
– Чево?
– Трубки эти называются диафизы. И что тебе мешало, друг ситный, сначала мне принести кости, чтоб я их распилил, а к соседу с кобелями после заглянуть?
– Эх-хех. Тормознул я чет, Саныч, не дотумкал! А ведь реально, можно же было так…
– А теперь собирай их, друг, в пакетик, и тащи соседу. Пусть их теперь собачки грызут, те самые, которые в количестве двух штук.
– Ну, ёфина мамаша…
– Она самая, Андреич, не спорю. И если еще раз увижу заведомо испорченный товар, то ко мне забудешь дорогу. Выражаюсь ясно?
– Дык я же ему еще говорю, дураку, шоб топором не размахивал. Аккуратненько шоб! – Андреич всерьез расстроился. – А он, жлобяра, так начал их тесать, аж брызги полетели. Дебил косорукий. Может, ты это, авансу дашь? Ну? А я завтра тебе цельных мослов приволоку с комбината скок хошь, хоть мешок.
– Иди уже, поставщик хренов, пока я не сильно злой. А то такой выдам аванс, за неделю не выпьешь. Хороший материал ты испортил, и потому я не в настроении.
Андреич посопел, повздыхал, но видя, что приварка на этот раз точно не будет, сгреб кости в пакет и грустно поплелся из гаража.
– Эх, ёфина… надо было мне самому их порубить. Я бы аккура-атненько… – тихонько проворчал он на выходе.
Я протер стол, бесцельно побродил по мастерской и присел на стул в углу, возле бормашины. Лень, которая так приятно пожаловала в гости с утра, ушла вслед за Андреичем. Поваляться уже не хотелось, пропало настроение. А раз так, то можно немного и поработать, отложив мысли о выходном на более подходящий день. Машинка послушно завелась, и под мерное, зубное жужжание фрезы я начал править завиток гривы шахматному коню. Хватило меня, правда, всего на несколько минут. Звук, на который в обычное время не обращал внимания, сейчас вдруг стал неприятным, до знобких мурашек. Значит, все плохо, и вскоре начнет слабо, но мерно пульсировать тонкая жилка на правом виске. Это едва ощутимое, даже нежное прикосновение будущей пытки постепенно стянет половину головы железным обручем, а в ушах повиснет противный сверлящий свист. Поваляться все же предстоит, но уже не по причине приятной лени, а вместо бокала возле дивана будет стоять пластмассовый таз. Ладно, переживем, не впервой. Вот и календарь на стене специальный, с кружочками на числах. Так… первое марта. Потом одиннадцатое апреля, и восемнадцатое тоже, гадский в этом году получился апрель. Зато май целиком без сюрпризов прошел, я даже удивился, хотя и не сказать, чтоб соскучился. Вот и оно. Красный маркер, кружок над первым вторником июня, тоска в душе и ни с чем не сравнимое, мерзостное такое предвкушение. Сегодня меня ждет замечательный, очень насыщенный вечер. А если дело совсем дрянь, то и ночь тоже. Ну, а пока я еще на ногах и могу соображать, то надо бы успеть выпить несколько почти бесполезных таблеток и сунуть в морозилку две-три бутылки минеральной воды без газа. Ледяная вода почему-то лучше всего облегчала боль.
Жилка начала пульсировать уже дома. Успел. Поскорее бы началось уже, честное слово. Даже безболезненное ожидание было едва ли не хуже самого приступа. Давай уже, сволочь, не тяни!.. Эх, гадство…
***
Приступ случился не самым лютым. По крайней мере, и сознание я не терял, и тазик не понадобился. Боль была, конечно, очень сильной, но на сей раз равномерной, без ослепительных, свирепых вспышек, а сверлящее ощущение где-то сразу за височной костью немного облегчалось прикосновением холодной бутылки. Да, сегодняшний случай можно считать мягким, совсем как тот, первый в апреле. Но как же оно все-таки долго. Девять бесконечных часов перед долгожданным облегчением. По правде, и в самом облегчении хорошего мало: мерзко, тягуче ноют суставы правой руки, слепнет правый же глаз, и ровно, противно воет в ушах, словно приложили к ним телефонные трубки. Но вместе с этими, в сущности, уже пустяками настоящая боль уходит, и уходит быстро, словно расплетаясь из клубка ржавой проволоки, только отдельные стальные колючки бегают потом от головы по всему телу, судорогами потягивая мышцы и царапаясь где-то в корнях зубов. Ничего, порядок… ну, зато впереди не меньше двух недель свободы, а если повезет, то и месяц-другой. Когда-то в детстве, классе в шестом, весна и все лето прошли спокойно. Приятное было время, факт. В сентябре я уже хвалился Надежде Ивановне, нашей детдомовской фельдшерице, что выздоровел. И, что самое интересное, сам в это верил.
Правый глаз еще заволакивало беспросветной пеленой, но звон в ушах стих, отступила слабость, и я поплелся в ванную, чтобы ускорить процесс выздоровления. Холодная вода, пригоршня за пригоршней, так, чтобы озябло лицо и отдельные капли попали в нос, где всегда возникает пресновато-жгучее, свежее ощущение. Отдышаться, глубоко, сильно и, плюнув на качество водопроводной воды, наглотаться досыта, до холодного шара в желудке. Ну, вроде все. Багровое облако, застившее глаз, потеряло плотность и стало чем-то вроде мутного красного стекла, через которое уже можно было видеть.
Гемикрания. Благородная, чтоб ее волки съели, болезнь. Доктор, правда, сказал, что глаз при ней слепнуть не должен, и свист в ухе тоже симптом неправильный. И вообще, мол, странная у вас, товарищ больной, мигрень. Ошибочная какая-то, аномальная. Впрочем, выписал бестолковые таблетки, отправил на МРТ, о родственниках спрашивал – не было ли, мол, в роду кого-нибудь с похожими болячками, алкоголизмом, или, например, эпилепсией? Чудак человек. Откуда же мне знать, кто там у меня в роду был или не был, если даже фамилию мне воспитатели придумали? Ну а раз так, то здоров Слава Морозов по всем медицинским статьям. Сосуды мозга в норме, опухолей, кист и прочего не выявлено, давление отличное, хоть в космос отправляй. Только глаз слепнет во время приступа, и несколько часов после не видит. И голова раз, а то и два в месяц трещит, как в тисках, а от отдельных вспышек боли сознание съезжает в серую пустоту. Но так, в общем и целом – здоров, ага, натуральный космонавт. Как же.
Теперь надо думать, чем занять ночь. Заснуть не выйдет гарантированно, можно даже не пытаться. Алкоголь после приступа тоже будет, мягко говоря, не вкусен, а от монитора или телевизора обязательно начнут слезиться глаза. Книги на полках все давно прочитаны, некоторые не единожды. Каждый раз, отвозя в Большой Город очередные заказы, собираюсь заглянуть в книжные, и, разумеется, благополучно об этом забываю. Плохо, что два местных магазинчика уже лет пять, как закрылись, а с монитора или планшета ну не читается, вообще никак. И не купишь уже – даже на рынке, где обычно бабушки продавали остатки домашних библиотек, год как пусто. Остаётся парк. В общем, тоже неплохой вариант – июньская ночь выдалась сухой, теплой и светлой. И тихо… ни машин за окном, ни гула дискотек, и птиц как будто нет, хотя соловьи в парке еще вчера вовсю старались, я их слышал даже через двойные рамы. Ну что ж, такая тишина мне сейчас, как говорится, именно то, что доктор прописал. Воздух за окном ещё хранил остатки дневного зноя, и я выбрал куртку полегче. В одной рубашке, конечно, тоже не замерзнешь, но вот комаров никто, к сожалению, не отменял.
– Глупость, блажь и самообман… – проворчал я негромко, но все-таки вытащил из ящика стола пистолет. Черный, блестящий, и внешне очень даже красивый ТТ внушительного калибра. О том, что крупный калибр был предназначен для стрельбы резиновым шариком, я старался не говорить даже себе. «Несолидно, – сказал мне как-то друг Костя, и скептически вздохнув, добавил: – плевалка, дрянь. Лучше бесствольный купи, если уж травмат охота. А еще лучше – никакой не бери». Косте в этом вопросе, конечно, доверять следовало, все-таки целый опер, и даже капитан при «убойном отделе». Но… понравился мне этот пистолет. И в руку лег удобно, ценник не драконовский, и при этом не Китай из силумина – ощущается приятный, серьезный металл. Заменил, разве что, щёчки рукояти – пластик на них был не очень, и пришпандорил я вместо них хорошие такие, солидные костяные пластины с орнаментом. Долго сидел над ними, старательно, а там и гравировку на затвор, и тоненькой золотой проволочкой узоры набил, возился недели четыре над пистолетом, отложив все прочие заказы. Увлекся очень, а почему так, до сих пор точно не знаю. Наверное, потому, что в «войнушку» кто-то не наигрался в свое время, тот самый вечный пацан, что прячется под шкурой любого очень даже серьезного дяди. Что уж про меня говорить, если по годам и взрослый вроде бы, но вот серьезности не нажил ни разу.
Толку с пистолета, конечно, особого нет, но все же лучше, чем пустые руки. Во-первых, стайки гопников числом от трех и выше все-таки безобидными не были, а во-вторых, внушал уже мне слабенький мой травматик, или, как называл его Костя, «плевматик», некоторый комфорт и уверенность. Баллончик мне не по душе, не доверяю я им, а вот нож… нет, это точно не надо. Тому, кто тушки разделывает и шкуры сушит, знание ножа и его возможностей не очень-то позволяет применить оный инструмент по человеку, пусть и плохому даже. Мне, по крайней мере, не позволяет, у других не спрашивал. Пусть уж лучше синяк супостат получит, или даже сотрясение, чем вот это, и дело тут даже не в законе, хотя, пожалуй, и в нем тоже. Нет, не надо никаких ножей, ну их куда-нибудь подальше. Так что ненастоящий мой ТТ удобно устроился на ремне джинсов в специально для этой цели пошитой кобуре. Тоже, кстати, хорошо получилась. Надо будет на досуге попробовать на поток пустить, покупатель найдется. Прикрыв кобуру с «грозным» оружием летней курткой, я пошел гулять.
Парковые аллеи встретили меня необычной тишиной, совсем непохожей для начала дружного и раннего лета. Птицы помалкивали, не слышно даже шороха в кронах, темных и неопрятных от множества грачиных гнезд. Не видно и отдыхающей молодежи, что тоже очень странно – в парке два года назад поставили десяток крепких металлических лавочек, и в теплые месяцы юные отроки и отроковицы, выпущенные из душных школьных коридоров, вечерами глушили дешевое пиво. Летом же ухала басами открытая дискотека, предмет ненависти местных пенсионеров, трещали в небе свадебные фейерверки. В развалины старой графской усадьбы в теплое время года перебирались из колодцев отопления немногочисленные граждане, свободные от квартир и работы, и редкая ночь обходилась без драки или пьяной перебранки. Они же курсировали по аллейкам, периодически замирая в ожидании мелочи у компаний с пивом, что компаниям обычно не нравилось, и их громко выражаемое неудовольствие тоже не добавляло приятности старинному парку.
– Ну, вот и отлично, – тихонько буркнул я, обращаясь к отсутствующим гулякам, – спасибо, ребята, за тишину.
Словно услышав меня, в одном из окон уцелевшего флигеля усадьбы зажегся ровный, довольно яркий свет, мелькнула тень, другая, послышались тихие голоса и какой-то странный булькающий звук. Что-то нехорошее было в этом горловом бурлении, дикое. Звук постепенно стих, донесся громкий шорох и, уже значительно тише, дробный стук. Я остановился и прислушался, хотя, признаться честно, очень захотелось развернуться и уйти из парка. Горловой звук повторился, но уже в другой тональности и гораздо громче – кто-то даже вскрикнул и закашлялся, и снова шорох и негромкий удар. «Должно быть, перепил кто-то» – подумалось мне, и успокоенный этим предположением, я уже было развернулся, чтоб уйти из парка, как вдруг…
– Андреич? Здоров… ну, ты что здесь бродишь? Если за авансом, то я уже сказал…
Мой поставщик, не оглянувшись, спокойно обогнул меня и расслабленным шагом побрел к флигелю. Ночной воздух донес слабый шлейф спиртового выхлопа. Не поздоровался даже. Обиделся, видно, Андреич. Обиделся и накидался. Понятно теперь, что там за звуки. Точно кто-то сил не рассчитал в сражении с алкоголем.
«Эхх… не убыло бы с тебя, кинул бы ему пару-тройку сотен», – с укором проворчал кто-то, выдающий себя за совесть, – «все ж таки тащил он тебе эти мослы, старался, а ты на него страшным созданием и выгнал. Не дело…»
– Андреич, постой! – позвал негромко, но мужичок не обернулся, даже пошел быстрее, и вскоре скрылся за обваленной стеной пристройки.
– Вот зараза… – нащупав в кармане три сотенных, я направился вслед за «поставщиком». Глупость, конечно. Но вот будет этот голосок потом настроение портить, жлобом называть и сквалыгой. И ведь надоедливая эта ворчалка даже не совесть настоящая, а какая-то ерунда из разряда тех, что заснуть не дают и нудят потом в голове полночи. Дам я ему эти три сотни, фиг с ним. Не хочу, чтоб человек обижался. Пусть даже если и пожалею потом.
– Постой, говорю. – И я, укоряя себя за слюнтяйство, вошел во флигель, – Андреич!..
Увиденное тут же приморозило меня к месту. Не веря своим глазам, я лишь чувствовал, как наливаются тяжелой ватой мышцы ног, а по спине скатываются вниз волны холодного колючего песка.
На заваленном мусором полу лежали два человека, из тех, что обычно обитали в заброшенном доме. Света яркого подвесного фонаря более чем хватало на то, чтоб увидеть глубокие, от уха до уха, черные разрезы, и эмалированный тазик с такой же черной, с алым отливом жидкостью. Андреич тем временем спокойно встал на колени, наклонился к тазу, и, подобрав с пола нож, уверенным движением вскрыл себе горло. Послушался утробный булькающий кашель. Тяжелая дымящаяся струя плеснула на пол, затем, описав полукруг в грязи, зажурчала в таз. Не в силах двинуться с места, я, потеряв дыхание, наблюдал, как Андреич, сгорбившись, какое-то время глухо булькал и покашливал, а затем свалился на бок и после короткой агонии затих.
– На сегодня хватит, – послышался спокойный, деловитый голос из темноты соседней комнаты. – Удачно поработали. Тех, кто остался, подчистите, там пустышки. И эту тварь тоже… хотя стойте. Просто не трогайте её. Сам разберусь.
– Слушаюсь, – ответил чей-то хриплый голос. – Убить всех быстро. Мы сделаем.
– Не обязательно озвучивать каждый шаг, тупицы, – ответил с заметным раздражением все тот же голос. – Морхион, а ты не забудь стереть тут все.
«стереть тут все… убрать тут все» – тихое, шелестящее эхо побежало по комнатам, постепенно стихая до невнятного шепота.
– Не сомневаюсь… Морхион, а это ещё кто? Я же сказал, что больше никого звать не надо.
«Звать не надо… шшссс…» – и снова повторило эхо с потолка, но уже с какими-то тонкими, царапающими скрипами, и из темного угла вдруг послышался короткий, ворчливый звук, какой бывает у старых советских игрушек. И почему-то не зрелище перед глазами, не предсмертные хрипы и кровь в грязном тазу, а это вот сдавленное, грудное ворчание смешало последние мысли в какую-то кашу. Картинка мира на секунду прыгнула в сторону, а к горлу подступила тошнота. «Медведь» – подумал я, шалея от ужаса – «такой медведь был у меня в детдоме».
– Ага! Так значит, ты случайный прохожий, верно? – со смешком, почти приветливо спросил меня обладатель мягкого голоса и вышел на свет. – Как странно. В эту ночь здесь не должно быть случайных прохожих. Кто же ты, поздний гость?
Аккуратно перешагнув тела, ко мне подошел молодой человек, поигрывающий тонкой металлической тростью. Никак не вязались с горами мусора на полу, облезлыми стенами и вонью загаженного здания дорогой шерстяной костюм, пальто из тонкого кашемира и немного старомодная шляпа. Я почему-то подумал, что неприятно, наверно, носить такие вещи в теплую, даже душную погоду, но человек, похоже, никак не страдал – на смуглом холеном, даже красивом лице не блестело ни одной капельки пота.
– Ах, да, прости. Я не представился. Селим Каор, к твоим услугам. А ты, как мне кажется, еще один наблюдатель, очередной шпион… это становится пошлым, не находишь? Сколько за тобой сейчас, топтун, что ты настолько смел? Десять? Может, даже сотня? Напрасно, уважаемый. Мы в шаге от мира, и твои… скажем так, разоблачения не нужны никому.
Уже не эхо, а тонкий, мышиный пересвист и долгий горестный вздох пролетели по комнате.
– А, в нем совсем нет силы? И даже тварь была не с ним, да, Морхион? – Селим кивнул и с видимым облегчением усмехнулся. – Ну, хоть что-то новое. Слуги, где вы там? Бросайте всё, вы мне нужны. У нас тут какой-то местный, а я не хочу тратить силу.
В комнату вошел коренастый, наголо бритый здоровяк с необычно мелкими глазами-щелочками и тяжелым мясистым носом. Здоровяк неторопливо побрел ко мне, выронив тряпку, которой вытирал сточенный до состояния шила кухонный нож. Второй, невысокий, тощий, выволок из кармана что-то похожее на телескопическую дубинку, затем юркнул в сторону, заходя сбоку и стараясь держаться в тени.
Ступор и оцепенение немного отпустили, я судорожно выдохнул и неловко выдрал из кобуры пистолет.
– Не подходите… завалю… – я, прижавшись спиной к стене, оттянул затвор, жалея, что вместо полноценных патронов сидят в магазине несерьезные резиновые шарики.
– Господин, у него оружие, – гнусаво и очень тихо проговорил верзила, после чего замер и оглянулся. – Господин…
– Бесполезные и бессмысленные болваны, надоели вы мне хуже серых законников, – брезгливо процедил Селим, поднимая трость, набалдашник которой окутался черным непрозрачным дымком. – Неужели во всех местных городах не нашлось слуг хоть с какими-нибудь мозгами? Незнакомец, мне жаль. Правда.
С металлического шарика сорвалось дымное серое веретено и мягко толкнуло меня в грудь. По телу разбежались неприятные, щекотные мурашки, что-то с ощутимым холодком прошло между ребер и тяжело врезалось в стену за спиной, да так, что дрогнул пол, и шумно посыпались осколки кирпича и штукатурки. Я опустил глаза к черному пятну на куртке, которое тут же начало крошиться, словно от порции едкой кислоты. Ах, ты…
«Чем это он меня?..» – в каком-то ступоре промелькнула тихая, сонная мысль, и я поднял пистолет, показавшийся вдруг странно тяжелым и неповоротливым. Время потекло холодной, вязкой патокой, мышцы налились свинцовой усталостью, но палец все-таки прожал спусковой крючок, подавшийся непривычно тяжело, с каким-то морозным скрипом. Щелкнул боек, и движение вокруг меня окончательно замерло, а мир стал твердым, холодным и ярким, как кусок байкальского льда на солнце.
Тусклая белая вспышка, вылетевшая из дула, разом погасила все звуки мира, оставив меня в звенящей тишине. Медленно развернулась она в крутящееся бледное кольцо, краем коснувшееся руки здоровяка, отчего та, словно кукольная, легко отделилась от плеча и поплыла дальше вместе с клочьями лопнувшей во многих местах одежды. Лениво и плавно, вместе с полотном сопревшего паркета подняло и в глухой тишине сложило пополам Селима Каора, после чего тот, не меняя удивленного выражения лица, полетел к стене. И первым звуком в глухом безмолвии был едва ощутимый шелест, с которым эта самая стена вышла наружу, распадаясь в полете на облако дранки, колотых кирпичей и пыли. Дымно-серый обруч, оставив за собой плывущие в воздухе куски дома, свободно и легко побежал дальше, уже вдоль парковой аллеи, гася фонари и поднимая вслед за собой стаи сорванных листьев, пока не столкнулся с витриной универмага. Нежный хрустальный звон потоков стекла, рухнувших со всех этажей торгового центра, был вторым звуком в свистящей тишине. Висок прострелила молния знакомой, совершенно дикой, умопомрачительной боли, и я начал терять сознание, проваливаясь в серый туман. Время вернулось, и проводило меня в темноту третьим звуком – разноголосым хором сработавших автомобильных сигнализаций.
***
Очнулся я, как мне показалось, довольно быстро. Однако у пустых окон универмага уже стояла пожарная машина, синими всполохами перемигивались маячки двух полицейских «бобиков», возле магазина собирались люди. Пожарные бродили у здания, осматривая темные зевы осыпавшихся витрин, но ни дыма, ни огоньков видно не было. За исключением фар и синих вспышек от маячков, другого света во всем городе не наблюдалось, не горели уличные фонари, и лишь в некоторых окнах пятиэтажек виднелось желтоватое мерцание свечей, да хаотично бегали по земле лучи китайских «диодников». У развалин усадьбы вроде бы пока никого не было. Нащупав в кармане фонарик-брелок, я побродил слабым лучиком по полу.
Мда…
Слышал я про опухоли. Читал, собирал информацию, где мог. Жаль, конечно, что не врач я, и верный диагноз себе не поставлю, но, по-моему, тут дело ясное. Не просто так болит башка. А галлюцинации при всех прочих, учитывая, что вещества я не употребляю, указывают на маленькую, хотя это уже и не факт, но очень паскудную нарость где-нибудь за правой височной костью. Вылезай, дядя, приехали.
Трупов не было, как и крови в тазике. Вместо Андреича и двух других бедолаг на грязном полу лежало мокрое тряпье, которое какой-то неумный шутник сложил в виде человеческих фигур – штаны, ботинки, засаленные свитера, едва не плавающие в мутных лужицах. В тазу тоже не было никакой крови – просто черная грязь, присохшая к стенкам да пара блестящих стекляшек на дне. Точно, глюки… и приступ тоже был сегодня. Значит, допрыгался таксидермист. Завтра же с утра к врачу. Наверно, еще что-то можно будет сде…
Так, стоп. А стенка где? И витрины битые на улице, и ночное небо там, где некоторое время назад был потолок комнаты, и… да. Дыра в куртке, вот она, причем здоровая, зараза, кулак пролезет. И…
Я на автомате выключил фонарик и остался в темноте. Мысли пугливой стайкой разбежались в разные стороны, и сознание совершенно отказывалось воспринять, обработать и преподнести в готовом виде полученную за вечер информацию.
– Эй… – негромко позвал кто-то из соседней комнаты, – там ты живой?
– Живой вроде, – с трудом буркнул я, не сразу разжав сведенные челюсти.
– Развяжи тогда.
Я кивнул, снова включил фонарик и, хрустя битым кирпичом, зашел в соседнюю комнату.
На полу, в самом углу сидела девушка. Сквозь упавшие на лоб пшеничные пряди на меня сердито глянули большие глазищи.
– Ты кто?.. Дикой силой правда-правда бить нужда? С ума сошел, зараза? – полушепотом, протягивая мне скрученные проволокой запястья, начала спрашивать дева. – Быстро развяжи, в городе еще морани хелестеон есть наверно.
– Ээ… кто? – я непослушными пальцами размотал витки ржавой вязанки, жестоко впившиеся в кожу тонких запястий. Отдельные проволочные кольца были закручены и на пальцах, полностью обездвижив кисти. Девушка торопливо вырвала освобожденные руки, сердито сняла остатки проволоки, после чего, покопавшись в кармане джинсовой курточки, перетянула кровящее запястье спиртовой салфеткой.
