Czytaj książkę: «Хроники Этериума: Осколки Бездны»

Глава 1

— Через минуту начну петь, — сказал Кайр из коридора.

Я с трудом открыла один глаз.

За окном только начинало сереть. Комната была холодная, свеча на столе догорела до огарка, а одна моя нога всё ещё оставалась… во вчерашних брюках. Вторая штанина лежала на полу и уходила под Морока. Кот спал сверху, придавив ткань всем весом, и отпускать её явно не собирался.

— Спокойно. Я уже проснулась.

— Слышал. Ты кроватью стукнула.

— Это был Морок.

Кот поднял ухо на своё имя и снова опустил.

— Значит, Морок тоже уже проснулся, — сказал Кайр. — У тебя полминуты.

Петь он умел терпимо. Чайку в припеве изображал так, что в прошлом месяце комендантша поднялась на этаж проверить, кого режут.

Я села, потянула брюки на себя и сказала коту:

— Отдай.

Морок впился когтями в ткань.

— Это моя одежда.

Он моргнул. Кот был убеждён в обратном.

Из коридора донеслись первые слова матросской песни.

— Встаю!

— Ты вчера также говорила.

— Так я вчера в итоге и встала.

— К обеду.

Я дёрнула штанину сильнее. Морок сразу разжал когти, нога поехала вперёд, вторая запуталась в ткани, и одеяло поползло следом. На пол я съехала уже в нём, замотанная по самый пояс, а следом в затылок прилетела подушка.

Копчик я отбила о половицу так, что в глазах стало светло. Полежала, дожидаясь, пока отпустит, и обнаружила, что смеюсь.

Песня оборвалась.

— Сильвия?

— Жива!

Ручка повернулась.

— Я захожу.

Кайр открыл дверь и замер. Обычно он зачёсывал тёмные волосы назад, а сегодня одна прядь упала на лоб, и из-за неё он выглядел моложе своих двадцати одного. Серые глаза сначала нашли меня на полу, потом одеяло, потом Морока на кровати. Я сидела в одеяле, одна нога всё ещё в брюках. Кот занял освободившуюся половину кровати и выглядел единственным существом в комнате, которое сегодня всё сделало правильно.

— И совесть позволяет тебе входить к раздетой девушке?

Кайр дёрнул взглядом по моему лицу и тут же уставился в потолок.

— На тебе больше ткани, чем обычно бывает на занятиях.

— Это одеяло.

— Я заметил.

— И всё равно стоишь.

Он шагнул назад и плотно прикрыл за собой дверь, но я успела заметить, как у него загорелись уши.

В наступившей тишине сразу проступили мелкие звуки комнаты: редкие капли с отсыревшего подоконника в подставленную миску, шершавое сопение Морока, вылизывающего лапу, и моё собственное сбившееся дыхание. Я потёрла ушибленный копчик и зачем-то разгладила простыню на кровати, хотя Кайр через закрытую дверь уже ничего видеть не мог.

— Пять минут, — сказал Кайр из коридора.

— Десять.

— Восьмой колокол уже начался. До первой пары ещё половина.

У Кайра за дверью минута вдвое короче моей.

— Значит, девять.

— Из них две минуты уйдёт на лестницу, и ещё одна — чтобы вернуться с крыльца за тем, что ты забыла на столе.

— Я ничего не забываю.

— Планшет.

Я покосилась на стол. Между черновиками и оплывшим огарком пустовало место, где обычно лежала деревянная папка.

— Он у тебя?

— Со вчерашнего вечера. Внизу отдам.

— Тогда восемь минут.

— Семь. На лестнице не отдам.

Я поднялась, придерживая одеяло, и увидела, что он всё ещё стоит за дверью. Тень от его сапог лежала в щели.

— Кайр.

— А?

— Спасибо.

За дверью на секунду повисла пауза.

— Было бы за что, — негромко отозвался он наконец. Я сама не смогла бы толком объяснить, за что именно благодарю, но спрашивать дальше он не стал.

На столе под доской лежал недоделанный лист западного квартала. Я вытащила его за угол и тут же сунула обратно: полоска туши у ограды высохла серой. Вчера я пыталась развести остаток водой, дать ему отстояться и снова растереть осадок. Элизабет учила иначе, но для её способа нужна была хотя бы тушь.

Ещё на листе не было расстояния между колонкой и оградой. Я прошла там дважды, а записать забыла. Оба раза казалось, что уж это-то запомню.

Вчера я просидела над этой картой до полуночи. Потом кончилась вода, и пришлось идти вниз.

Внизу, у истопницкой, Гарм сушил портянку на колене. От бочки до печи через весь пол тянулись мокрые следы. Я зачерпнула воды и уже собиралась обратно, когда он спросил:

— Ты по своим занятиям не слышала, что за люди — у которых птица?

— На вывеске, что ли? Или где? Какая именно?

— Да кто ж её разберёт — кажись, феникс. Гильдия какая-то заезжая. Они с осени в порту народ набирали.

Я покачала головой.

— Племянник мой к ним ушёл. С Заречья который. Моряк прирождённый, талантливый парень. Сначала на барже ходил, потом на кранах. А всё ему мало было. Матери зимой прислал столько, сколько за год не носил.

Гарм снял портянку с колена, ощупал ткань и перевернул мокрой стороной к печи. Руки у него были красные, в глубоких трещинах, а от печной золы густые брови казались совсем белыми.

— Она деньги получила и теперь спать не может. Ходит, спрашивает, откуда столько. Я говорю: у сына спроси. А он написал только, что устроился хорошо. Ей бы радоваться, да соседка уже наговорила, будто от этих по своей воле не уходят.

— А откуда в Заречье про эту гильдию знают?

— Да ниоткуда. В глаза она их не видела, просто языком мелет. А сестра уже сама не своя: «Гарм, может, отослать деньги обратно?» Будто парень всё бросит и домой прибежит, если мы ему серебро вернём.

Он поднёс портянку к печи, но тут же отдёрнул: от края пошёл пар.

— Ты, если у вас что услышишь про них, мне скажи. Я уж с ней поговорю. А то она всех подряд спрашивает и только хуже себе делает.

Я ответила, что скажу, и пошла наверх. За спиной он позвал ещё раз:

— В коридоре ведро переставь к стене. Кто-то опять пнул.

Вернувшись тогда к себе, я спрятала испорченный лист под доску и пересчитала монеты в ладони. Три серебряных и двенадцать медных. До казённой выдачи оставалось восемь дней. Один серебряный сегодня же уйдёт на малую баночку туши, да и плотную бумагу придётся докупать за свои — двух училищных листов на декаду мне вечно не хватало.

Воспоминание о ночном разговоре у печи заставило меня замешкаться. Спохватившись, я наскоро застегнула форменную рубаху, собрала серебристые волосы в узел на затылке и заглянула в мутное зеркало над умывальником. Через щёку тянулась розовая складка от подушки. Я потёрла кожу мокрой ладонью, но пятно только сильнее разгорелось.

Мороку насыпала рыбы. Он ел, отвернувшись от меня. Светильник у двери давно не горел — в хозяйственной части всё обещали дойти по списку.

Кайр ждал у ворот с двумя планшетами под мышкой. Я взяла тот, что он протянул, откинула зажим и увидела его записи вместо своей карты.

— Это твой, — сказала я. — Мой у тебя под локтем.

Он поменял планшеты местами.

— На подоконнике в читальном зале лежал. Я вчера уже у ворот был, пришлось обратно подниматься.

Я проверила, все ли листы на месте, и застегнула ремень.

На первом мостке доска ушла под воду, и в сапог плеснуло. Носок намок сразу. Дальше я выбирала сухие края, а Кайр шёл впереди и на узких местах ждал, пока я переберусь.

Река вскрылась четыре дня назад. Лёд ушёл к морю, оставив на быках моста тёмные полосы, и от воды густо пахло оттаявшей тиной. У третьего причала брёвна с грохотом катились по наклонным желобам, цепь срывалась по барабану, кто-то надрывно тянул одно и то же «бери-и», пока голос не треснул. Чайки перекрикивали его без труда.

До Проводов льда оставалось два дня. С первым большим караваном в бухту придут дальние суда, а пока порт освобождал для них место. У второго склада распахнули ворота и выкатывали телеги с железом. Значит, на Бочарной сегодня будет тесно. Хотя вчера там можно было пройти посередине улицы.

Кайр остановился у стены углового дома. В нише лежал зелёный камень с процарапанной волной, перед ним стояла плошка с водой и монетами.

— Дядя должен с караваном прийти, — сказал он, глядя в сторону бухты. — Я его обещал встретить у причала, только Рикке ещё не сказала, во сколько нас отпустит.

— Скажи ей с утра, пусть отпустит пораньше.

— Попробую. Мать уже третий день напоминает, чтобы я к швартовке успел.

Он тронул пальцем край плошки, на котором лежала щепка, и сбросил её на землю.

— Он сам перед каждым рейсом кладёт такой камень. Говорит, что не верит, чушь это всё. А сам однажды от сходней назад побежал, потому что забыл. Капитан потом полдороги на него ругался.

Телега с бочками заставила нас прижаться к стене. Возница поздоровался с Кайром и спросил, у воды ли отец.

— Должен быть.

— Пусть к Мадсу зайдёт, его с утра ищут.

— Скажу.

Телега ушла вверх, к площади. У Медников разобрали мостки, и весь порожняк теперь гнали сюда.

— Нам только заглянуть, — сказал Кайр. — Он потом до вечера не выйдет.

Улица пошла под уклон. Вдоль самой воды тянулся широкий дощатый настил на сваях, над которым стояли рабочие навесы, и под одним из них трудился отец Кайра.

Мастерская у Норда-старшего стоит на самой воде: настил, четыре столба, крыша и три стены, четвёртой нет, чтобы заводить снасть прямо с лодки. Пахло пенькой, дёгтем и сыростью. Под потолком висели бухты, на козлах лежал распущенный на конце трос.

— Здравствуй, Сильвия. Ты к столбу встань, с краю мокро. Кайр, хорошо, что зашёл. Подержи тут.

Кайр сунул мне планшет и взялся за трос. Отец потянул на себя, сын придержал козлы ногой. Когда они выпрямили канат, Норд-старший велел чуть ослабить натяг и ловко вошёл между прядями железной свайкой.

Я пристроила оба планшета у столба. Норд был ниже сына почти на полголовы и гораздо шире в плечах. Виски у него давно тронула седина, но когда он посмотрел на меня, глаза оказались совсем кайровские.

— Вас Мадс ищет, — сказал Кайр.

— Пусть собаку сперва привяжет. Вы через его двор наверх ходите? Не ходите больше. Он её с цепи спустил.

— Мы по улице идём.

— Ну и идите. Я вчера к нему сунулся — чуть корзину не оставил. Кричу: забери собаку, а он мне из окна: «Она чужих не любит». Каких чужих, я рядом с ним двадцать лет работаю! Это он после Хенрика. У того бочки со смолой унесли, вот Мадс и перепугался. Держи покрепче, сейчас пробью.

Кайр перехватил трос. Отец протянул прядь, взял деревянный молоток и несколько раз ударил по сращённому месту.

— А Хенрик новый брус на ворота поставил, сосновый. На ночь закладывает. Обычной ножовкой перепилить можно. Я ему хотел сказать, да он с осени ни с кем не разговаривает. Ну что я буду за ним бегать с этим брусом.

— Нам на занятия идти нужно, — напомнил Кайр.

— Сейчас отпущу. Ты десятого к третьему колоколу приходи, снасть будем спускать. Кайла пирог с луком сделает.

— У неё в тот день смена в филиале, — быстро ввернул Кайр.

— И десятого?

Он смотрел на меня. Кайр потянул свободный конец, хотя отец уже не держал другой.

— Мне листы надо закончить. Если не успею, пойду западный квартал перемерять.

— Жалко. Она как раз к третьему колоколу пирог из печи вынимает. Ну да ладно, не последний день живём. Кайр, не дёргай на себя, я ещё прядь не пробил.

Я подняла планшеты, свой повесила на плечо. Норд посмотрел на мой рукав:

— Сильвия, у тебя шов разошёлся.

Под лямкой торчала белая нитка. Я отвела лямку в сторону, и разрыв стал виден весь.

— Ой. Давно уже, наверное.

— Зашей, пока дальше не пополз. Кайр, а скобы ты отнёс?

— Позавчера.

Отец потянул трос, проверяя натяг.

— Те не подошли. Они вон лежат, у ящика. Ты их менял?

— Ещё нет.

— Так поменяй, мне они нужны. Я под них всё приготовил.

Кайр посмотрел на скобы, потом на меня. Я уже держала его планшет наготове.

— Отец, мы сейчас опоздаем.

— Да иди. Отпускай потихоньку… Всё.

Кайр разжал руки. На ладонях остались вдавленные полосы и волокна пеньки. Он отряхнул их, забрал у меня планшет и стал протискиваться между столбом и бухтой.

— Идите, идите. Мне ещё Ойвина сегодня слушать, с четвёртого причала. Опять ему мой трос не понравился. Принёс бы сюда, показал, так нет…

На мостках Кайр зажал планшет под мышкой и стал выковыривать из пальца короткое волокно.

— Я в детстве ему на крыше гвозди подавал, — сказал он. — Полдня просидишь — он ни на минуту не замолчит. Ещё соседям через улицу кричит.

— И за ужином так же?

— Как же. Вечером за стол сядет — клещами слова не вытянешь.

Из мастерской донёсся стук молотка. Норд всё ещё продолжал жаловаться на Ойвина, однако последних слов за плеском воды я уже не разобрала.

Мы прибавили шагу. Улица Канатчиков вывела к площади, где на жаровне уже шипело тесто с луком. Кайр купил два куска, пока я доставала кошелёк.

— В следующий раз ты, — сказал он и сунул мне горячий свёрток.

Я убрала кошелёк. Есть пришлось на ходу. Лук пережарили до горечи, а горячее тесто обжигало пальцы даже сквозь обёрточную бумагу.

У спуска к причалам двое рабочих тащили скатанное парусное полотно к деревянному каркасу праздничного корабля. Следом вышагивал десятник в расстёгнутом кафтане и на весь берег кричал, что к ночи парусина отсыреет. Шедший сзади парень, не оборачиваясь, предложил ему подставить плечо под другой конец и лично спасти казённое полотно от сырости.

За площадью начиналась лестница к филиалу Арклайта, сто девять ступеней. Здесь я уже отставала. На повороте Кайр дожидался меня с пустой промасленной бумажкой в руке.

— Навес видно, — сказал он. — Вон, за третьим причалом.

Отец Кайра сверху казался совсем маленьким. Руки у него привычно ходили над натянутым тросом, и рядом под навесом больше никого не было.

Я доела на последних ступенях. Наверху ветер шёл с залива, холодный и чистый. Море Отражений лежало серое до самой светлой полосы у горизонта.

В вестибюле филиала пахло мокрыми плащами. Служительница гнала к двери серую воду, а у расписаний спорили об архивных дежурствах. Невысокая, веснушчатая Ирма с тугой пепельно-русой косой через плечо прижимала к стене тетрадь и пыталась писать между чужих локтей, то и дело тревожно поводя круглыми серыми глазами.

— У тебя на следующей декаде служебный выход стоит? — спросила она, когда я протиснулась рядом.

— Нет.

— Тогда поменяешься архивом? Меня в порт поставили как раз на день дежурства. Если не найду замену, снимут с выхода.

Она подняла глаза на расписание. В моей строке, между картографией и общей практикой, опять осталось пустое место. На учебную слежку меня посылали, на настоящие поручения допуска всё ещё не было.

— Прости, — сказала Ирма. — Я думала, тебе уже разрешили подать бумаги.

— Каким днём поменяться?

Она показала строчку в тетради. В этот день я всё равно собиралась сидеть над картами, а чертить можно было и в архиве.

— Ладно, выйду за тебя.

— Спасибо. Я сама запишу у дежурного.

Кайр уже стоял у лестницы. Я ещё раз пробежала глазами свою строку, хотя Ирма только что показала мне всё, что там было.

— Идёшь? — позвал он.

Инструктор Варден — высокий, сухопарый сорокалетний служака с коротко остриженными седеющими висками, узким хищным переносьем и цепким взглядом холодных свинцовых глаз — вошёл в зал в ту минуту, когда я вытаскивала тетрадь. Мы успели сесть на четвёртый ряд слева: отсюда видно и дверь, и окна, если немного повернуть голову.

— Тетради откройте на последнем разборе. Кругляши пока не брать.

Он медленно шёл между рядами, заглядывал в записи и время от времени останавливался. У Ирмы попросил показать, где заканчивается второй узел. Когда она ткнула пальцем в чертёж, Варден молча передвинул её ноготь на строку ниже и двинулся дальше.

Моя тетрадь была раскрыта на схеме складского двора. Между формулами я дорисовала переулок, которого не было на казённой карте. Варден остановился и развернул её к себе.

— Здесь проход есть?

— Узкий лаз за красильней. Телега не пройдёт, но человек боком протиснется.

— Ходили?

— Дважды. Утром и вечером.

Он перелистнул назад, до подходов со стороны воды, и задержался там дольше, чем у остальных.

— Листы по западному кварталу завтра принесите. Все три.

— Второй лист ещё в черновике.

— Как есть. С черновиками.

Он положил тетрадь и пошёл дальше. Я пальцем расправила загнувшийся угол схемы. Обычно мне возвращали формулы с пометкой на полях. Сегодня ни одной новой пометки не было.

На столах лежали деревянные кругляши и куски мела. Задача была знакомая: поставить метку следа, найти свою среди чужих, снять. В работе такая держится сутки и видна только тому, кто поставил. На занятии её место надо обводить мелом, чтобы преподаватель и соседи видели, куда она попала.

Ирма взяла свой кругляш, положила на середину стола и прикрыла глаза. Когда открыла, сразу обвела мелом маленький участок у края.

У соседа справа ничего не выходило. Он пробовал снова, шептал три слова, поднимал руку, сбивался и начинал ещё раз.

— Появилась? — спросил Варден.

Тот кивнул, но, пока тянулся за мелом, выругался вполголоса.

— Пропала.

— Вы торопите третье слово. Сделайте медленнее.

Мой кругляш так и лежал на краю стола нетронутым. За три года учёбы мне не удалось оставить ни единой метки — ни на сосновом спиле, ни на камне, ни на железе. Я всё-таки взяла тёплую деревяшку в ладонь, провела подушечкой большого пальца по шершавым годовым кольцам и положила на место. Под столом, в тени столешницы, пальцы левой руки вдруг сами собой согнулись в первое движение, которому меня здесь никто не учил. Я тут же прижала ладонь к колену, распрямляя их силой.

У девушки через проход круг из мела оказался на столешнице. Она стёрла его ладонью, попробовала ещё раз и обвела то же место.

Варден вернулся к ней.

— Покажите с самого начала.

Девушка потянулась к кругляшу. Левую руку она положила перед ним, заслонив дерево, и смотрела на тёмный сучок рядом с запястьем.

— Сильвия, что у неё перед глазами?

— Сучок. Кругляш рукой закрыт.

Девушка убрала руку.

— Так я же знаю, где он лежит.

— А метку поставили сюда. — Варден указал на меловой круг. — Уберите всё лишнее. Смотрите на предмет, пока не закончите.

На этот раз мел пошёл по дереву. Девушка выдохнула и засмеялась, а сосед стал счищать со стола её прежние круги, потому что они мешали ему.

Я убрала свой кругляш к краю. После занятия их всё равно соберут в одну коробку.

Оставшееся время мы определяли точку наблюдения по трём линиям видимости. Я закончила раньше Кайра и вернулась к западному кварталу. Пока записывала для себя, что перемерить, Варден подошёл сзади.

— После занятия задержитесь.

Я зачеркнула слово, в котором пропустила букву.

Когда остальные вышли из зала, он стоял у открытого окна. Внизу к третьему причалу как раз подходила пузатая баржа. Двое матросов на берегу ловили брошенный с борта конец, но передний промахнулся и полез вылавливать канат багром.

— Вы работали у Хельги в «Серебряной ложке»?

Я ждала вопроса о листах.

— Да.

— Долго?

— Полтора года. До второго курса.

Он смотрел вниз, на баржу.

— Учёба стала мешать?

— На старшем курсе прибавили казённое содержание, стало хватать на еду и бумагу. Вот я и рассчиталась.

Он кивнул. Я постояла рядом ещё немного, потом спросила:

— Что-то случилось?

— Нет. Завтра принесите всё, что есть по кварталу. Не переписывайте начисто ради меня.

У него на подоконнике лежала папка. Варден открыл её и стал искать лист. Я вышла.

Кайр ждал у лестницы, крутя карандаш между пальцами.

— Что хотел?

— Листы. Все три, с черновиками.

— Те самые?

Я кивнула.

Про Хельгу рассказывать было нечего. Он спросил, я ответила. Но до практики я всё-таки успела перебрать в голове почти всех, кто сидел у неё за столами в последние мои смены.

* * *

На практике Рикке велела нам проследить за курьером. Он должен был выйти из канцелярии с бланком под зелёной печатью. Требовалось пройти за ним до вручения, не вступать в контакт и вернуться с маршрутом, временем и всеми остановками. Рикке собиралась ждать отчёты у портового управления.

— Если заметит — запишите, где. Не надо потом изображать, что так и было задумано. Метку на человека не ставить.

Курсант с младшего потока поднял голову от листка.

— А если на одежду?

— Тем более нельзя. Сукно на плечах метку не заглушит: свежий след на живом человеке почувствует любой портовый досмотрщик с минимальным чутьём. Через полквартала на вашего курьера пол-улицы оглядываться будет. Ваша задача — провести его глазами, не выдавая себя.

Она разослала остальные пары и ушла. Мы остались у ворот.

Ждать пришлось долго. Я переступала, пытаясь согреть мокрые пальцы в сапоге, а Кайр делал вид, что читает объявления. Один и тот же лист он держал перед глазами уже четверть колокола.

Курьер показался наконец — мальчишка в форменной куртке на вырост. Бланк нёс в руке. Сумка болталась у бедра и била его по ноге.

Кайр двинулся первым. Он держал в поле зрения цель, а я шла поодаль и следила за боковыми проулками. Такой порядок мы отработали давно, поэтому договариваться у ворот не пришлось.

Канатчиков мальчишка прошёл быстро, на площади замедлился у жаровен и всё-таки не остановился. Потом свернул на Бочарную.

Я показала Кайру два пальца вниз. Бумаги с зелёной печатью носили в портовое управление, таможню или на склад пошлин. На Бочарной курьеру делать было нечего, если только не выбирать обход.

Он выбрал лавку Гуся.

Я встала у колонки и принялась вытряхивать из сапога воду. Кайр остался за углом. Отсюда дверь лавки была отлично видна поверх собственного колена, а встречным прохожим приходилось меня огибать. Проходивший мимо водовоз посоветовал присесть на каменную тумбу и не маяться на одной ноге.

Перед соседним домом двое стариков играли на расчерченной доске. Рядом лежал раскрытый футляр со сталелидским часовым механизмом. Его выносили сюда каждую весну: он шёл без завода, за зиму заметно отставал, а местный часовщик всё никак не решался разобрать нутро. Сегодня возле футляра никто не толпился, и седой старик в безрукавке примостил локоть прямо на крышку, чтобы удобнее было спорить о ходе.

Курьер вышел со свёртком. Я вернула ногу в сапог и пошла, давая ему уйти вперёд.

У проходного двора курьер свернул с главной улицы. Кайр задержался у каменной арки, а я жестом показала, что обойду квартал. К переулку Медников пришлось бежать. Там я перевела дух за поленницей и вовремя заметила мальчишку в глубине двора.

Он стоял и смотрел назад, на вход.

Потом из-за угла вышла девчонка в переднике мучной лавки. Мальчишка сразу перестал оглядываться и пошёл ей навстречу. Она взяла его за рукав. Он засмеялся и стал что-то рассказывать, размахивая бланком.

Я переждала, пока они выйдут в переулок, и двинулась следом.

Кайр появился на другой стороне, у скобяной лавки. Я остановила его ладонью. Он повернулся к витрине с петлями.

Девчонка обернулась.

Сорок шагов, тележка зеленщика между нами. Я уже шла и не могла вдруг заняться чем-нибудь правдоподобным. Она посмотрела на меня, отвернулась и опять рассмеялась над словами курьера.

До угла Мучной я видела только её затылок.

Там они расстались. Мальчишка проводил её взглядом и наконец повернул к порту. Кайр догнал меня у поворота.

— Я чуть в арку не вошёл. Он там останавливался?

— Ждал её. Смотрел прямо на вход.

Кайр бросил взгляд назад.

— Хорошо, что ты обошла. Дальше я.

На спуске к гавани нас плотно зажали встречные. Передо мной плечом к плечу выросли два рослых орка с корзинами, и в узком просвете между их спинами мелькнул только лоскут серой куртки. Потом левый носильщик свернул к рыбному прилавку, его напарник зашагал дальше в гору, а курьер впереди словно сквозь землю провалился.

Я прибавила шагу и тут же остановилась у витрины. Кайр на другой стороне уже смотрел на меня. Коротко качнул головой: у него тоже нет.

Серых курток на улице было много. Надо было перестать искать цвет.

Мальчишка подволакивал левый сапог — он был ему велик. Я нашла эту походку у водоразборного столба, дальше по улице, и указала Кайру карандашом. Он перешёл дорогу за телегой. Я дождалась, пока его пропустят, и пошла следом.

В портовое управление курьер вошёл в начале двенадцатого колокола. Мы видели, как он подал бланк в окно, как человек внутри расписался и вернул ему отрывную часть. Свёрток из лавки мальчишка до этого сунул за пазуху.

Мы дождались, пока он уйдёт, и сели у воды писать отчёт.

— Пирожки купил, — сказал Кайр. — У Гуся другого и нет.

Я записала лавку, задержку, личную покупку. Потом — встречу с девушкой.

Кайр читал через плечо.

— Вот это ему обязательно запишут в служебное, — подметила я.

— Нам велено записывать всех, с кем говорил.

— Знаю.

— Ты ведь его на спуске по сапогу вычислила, — заметил Кайр. — А я всю толпу глазами просеивал, каждую серую куртку проверял.

— По каблуку. Левый сапог ему на два пальца велик, он им ещё от самых ворот по булыжнику шаркал.

— Тебе бы в городском сыске ходить, Сильвия, вместо того чтобы в четырёх стенах чужие промеры перечерчивать.

Я не ответила, и он снова склонился над листом.

Он отвёл взгляд от листа. Я перечитала строчку. Девчонка разговаривала с курьером всего полминуты и ни сумки, ни бланка не касалась. Так можно было и записать.

Она ещё посмотрела назад. Об этом я не записала ничего.

Я вычеркнула встречу и подвела обе остановки под одну: «Отклонение от маршрута — до четверти колокола. Бочарная, Мучная. Личная покупка. Бланк из рук не выпускал».

— Ты сам как напишешь? — спросила я.

— Сильвия… Мы общий сдаём.

Кайр придвинул лист к себе, вписал время вручения и чуть ниже отметил участок, где мы потеряли курьера на спуске. Потом вернул мне карандаш. Вторая строка всё ещё проступала под чертой, но замазывать её гуще я не стала.

Рикке ждала у окна портового управления. Под локтем у неё лежали чужие отчёты. Наш она подняла подальше от глаз.

— У Медников где стояли?

— За поленницей. Напротив зелёной двери.

— Из окон вас видели?

— На втором этаже вытряхивали половик.

Она опустила лист.

— Видели вас?

— Могли видеть, — сказала я.

Рикке отметила что-то на полях.

— Потеряли его где?

Кайр назвал спуск, а я уточнила, за каким углом снова поймала курьера взглядом. Рикке положила отчёт на подоконник и велела показать маршрут по схеме. Мы оба склонились над листом и несколько секунд только мешали друг другу карандашами.

— А эти ворота кто смотрел? — Рикке указала на другой конец двора. — У вас здесь второй выход.

— Там глухая кладка, — ответила я. — Старый проём наглухо заложили кирпичом.

— На плане открыт. Я по вашему отчёту должна понять, куда он мог уйти. Исправьте.

Я перечеркнула проход и приписала сбоку, в котором часу заметила свежую кладку. Схему я переносила со старого училищного плана, куда это изменение так и не попало.

Она взяла лист обратно. Я задержалась, пока она ещё раз читала вычеркнутую строку о девушке. Рикке ничего о ней не спросила, положила отчёт к остальным и подняла руку следующей паре.

По дороге к филиалу Кайр заговорил о комиссии.

— Рикке списки через два дня подаёт. Ты документы собирала?

— У меня всё в деле лежит.

Кайр пнул камень, и тот укатился к воде.

— Надо писать заявление.

— Бумажку я хоть сейчас заполню. Только без рекомендации Вардена её в канцелярии даже в руки не возьмут.

— Так попроси его.

Мы шли вдоль складов. У распахнутых ворот вешали новую створку, и я обошла рабочих по самому краю мостков.

— Он проверяет мои листы с начала учёбы, — сказала я, когда Кайр поравнялся. — Он знает, что я умею, а что нет.

— Тогда спроси, чего ещё не хватает. Я к Рикке три раза ходил.

— Тебе она отвечала.

— В первый раз сказала приходить с готовыми листами.

— Вот. Мне опять скажут про листы.

— Но ты ещё не спросила!

Кайр произнёс это громче, чем собирался. Рабочий у складских ворот с любопытством обернулся на нас, и мы не сговариваясь отошли подальше.

Я знала, как такой разговор будет выглядеть. Я стою у преподавательского стола, Варден ищет нужную тетрадь. Остальные идут обедать. Потом он находит ошибку, которую я действительно сделала, и приходится соглашаться. А снова спросить про подпись уже нельзя: только что ведь объяснили.

— Не хочу, чтобы он подписал из жалости, — сказала я.

— Варден?

Я пожала плечом.

— Я могу с тобой зайти. Мы сегодня вместе сдавали, про двор расскажу.

— И попросишь за меня?

— При чём тут «за тебя»… — Он осёкся и досадливо поморщился. — Я совсем другое имел в виду.

— Ты уже весь разговор за меня придумал.

Кайр посмотрел на меня и убрал руки в карманы.

— Хорошо. Не пойду.

Мы дошли до конца мостков, не разговаривая. Я могла сказать, что сама ещё ничего не придумала, кроме того, как мне опять откажут. Вместо этого спросила, завтра ли надо сдавать карту. Кайр ответил только: завтра.

У следующего склада Кайр остановился и запрокинул голову.

— Опять потечёт.

Зимой здесь меняли дранку. Новые дощечки были светлые, ровные, уложенные одна к одной.

— Только перекрыли же.

— Вот поэтому и говорю. Встань сюда. Видишь щель между двумя? Теперь выше посмотри. И ещё выше.

Я отошла к нему. Щели шли почти по одной линии, через три ряда.

— Верхняя дощечка должна закрывать стык нижних, — сказал Кайр. — А тут вода под них пойдёт.

Я посмотрела на соседний скат. Там ряды были сдвинуты, и теперь разницу я видела.

— Вы с отцом так делали?

— На сарае. Я за лето все пальцы отбил. Он мне маленький молоток дал, думал, я большим не попаду по рукам. Да маленьким в итоге сложнее оказалось.

Кайр показал на свою левую руку и улыбнулся. Потом заметил, что я всё ещё смотрю на крышу, и не сразу пошёл дальше.

У ворот филиала нам надо было расходиться: Кайру на прикладные формулы, мне — до картографии ещё через город и обратно.

Он перехватил планшет и не уходил.

— Десятого я могу после второго.

— Что после второго?

— Десятого я смогу выбраться на пристань после полудня.

— На спуск снасти?

Он махнул рукой в сторону мастерской.

— С отцом поговорю. Я ему ещё скобы должен поменять.

Я смотрела на застёжку его планшета. На ней застряло волокно от утреннего троса.

— Тогда у нижних ворот, — сказала я. — После второго.

Он кивнул и стал подниматься. Я постояла, пока он не скрылся на лестнице, потом пошла за тушью.

Писчая лавка стояла боком к ратуше. Я купила малую баночку привозной туши и два листа. Большая обходилась дешевле, если считать, сколько в ней, но после неё пришлось бы обходиться без свечей до выдачи. Малую я брала не в первый раз. За несколько покупок переплата набегала на ещё одну такую же, но сейчас денег на большую не было.

После покупки осталось два серебряных и восемь медных. Бумагу завернули в старое объявление, баночку я убрала отдельно, чтобы не ударялась о пряжку.

Хельга велела мне зайти ещё вчера.

«Серебряная ложка» на Малой Гончарной была почти пуста. Ветер с воды сюда не доходил: улица делала колено, а над дверью нависал деревянный этаж, на локоть шире каменного нижнего. Я толкнула дверь и сразу почувствовала жар печи.

Рослая, статная Хельга стояла к ней вполоборота, легко удерживая на весу крепкими, припорошенными мукой предплечьями тяжёлый противень. Сбившийся на затылок платок открывал уложенную вокруг головы густую тёмно-каштановую косу, к разгорячённому виску над высокой скулой прилипла мокрая прядь, а тёплые карие глаза весело щурились сквозь печной пар.

— Подставку, — сказала она, увидев меня. — У двери. Только не эту, она качается.

Я бросила покупки на крайний стол, принесла низкую скамью и поставила рядом. Хельга опустила противень.

— Прихватку найди. Левая у меня вся мокрая.

Прихватки лежали там же, где полтора года назад. Я подала сухую, забрала мокрую и повесила на спинку стула.

— Ты вчера меня ждала? — спросила я.

— До закрытия прождала. Потом махнула рукой и сама твой кусок с чаем съела.

— Я листы чертила.

— Я так и поняла. Этот ещё не режь, пусть постоит.

Я уже взялась за нож, но вовремя переложила его на разделочную доску. В первую неделю работы я по незнанию резала хлеб прямо на столе, и глубокую царапину на столешнице до сих пор приходилось прикрывать углом скатерти.

В зале стояло семь столов: три у окна, два вдоль глухой стены и ещё два возле самой кухонной двери, где сидящих вечно задевают подносами. Я перенесла свои покупки к свету. Сквозь распахнутую дверь кухни просматривался тесный двор и калитка в переулок. Она открывалась внутрь и в сырую погоду намертво клинила — когда я разносила здесь заказы, её приходилось всякий раз приподнимать за нижнюю перекладину.

Хельга присела на стул и вытянула ноги.

— Ну, рассказывай. Ела сегодня?

— На площади.

— Что?

— Тесто с луком. Горелым.

Хельга покачала головой.

— Тогда пирог будешь с рыбой. Для разнообразия.

Она потянулась за ножом, но я забрала его сама. Отрезала себе и ей. Хельга попросила поменьше, потом посмотрела на свой кусок и велела добавить угол.

Первые несколько минут мы молча ели. Мне мешала сосредоточиться обжигающая начинка, а Хельга методично выковыривала из своего куска мелкую рыбью косточку, пропущенную при разделке.

Она расшнуровала один сапог, стянула его и потёрла ступню через чулок.

— Мне на вечера человек нужен. Не можешь после занятий? Я тебя сразу за стойку поставлю, хоть чашки из рук выпущу.

— До комиссии точно не могу.

— А после?

Я положила вилку. Хельга всё ещё разминала ногу.

— Если мне опять откажут, ты имеешь в виду?

— Если у тебя время будет. Сильвия, я ведь не знаю, как вас там распределяют. Мне на лето надо человека нанять. Рона днём работает, вечером я одна.

— Я хочу на выходы.

— Да нет же, просто в свободные дни. Сильвия, я ведь не знаю ваших училищных порядков.

Она сунула ногу обратно в сапог, дёрнула шнуровку и остановилась. Я сидела, не прикасаясь к пирогу.

— Платить буду полную ставку, — добавила Хельга. — Теперь я тебе зал могу оставить. Ты и печь знаешь, и посетителей.

— Полтора года назад я уже через месяц одна весь зал закрывала.

Хельга подняла голову.

— Было дело, — не сразу произнесла она.

— За половину.

Я вовсе не собиралась ворошить эту старую обиду. Тогда, на первом курсе, я сама назвала половинную цену — лишь бы зацепиться за место, лишь бы в кармане водились собственные медяки и не приходилось всякий раз тянуть руку к Элизабет за деньгами на тушь и подмётки. В первую расчётную субботу я даже побоялась пересчитать монеты при хозяйке, зажала в кулаке и выскочила за дверь. А потом так и повелось.

— Ты же сама согласилась, — сказала она.

— Куда мне было деваться, — я опустила глаза в тарелку.

Хельга взяла чашку, посмотрела в неё и поставила обратно. Я ждала, что она заговорит о долге за крышу или о дорогой муке. У неё было чем ответить, я знала это ещё тогда.

— Надо было поднять, — сказала она наконец. — Когда Рону нанимала, вспомнила. Ей сразу больше дала.

Мне стало жарко. Я совсем иначе представляла себе разговор, если когда-нибудь решусь его начать. Хотела, чтобы Хельга узнала, что я помню. Теперь она знала, только я всё ещё сидела в тепле за её столом с бесплатным пирогом.

— Я не за этим пришла.

— Я знаю, за чем ты пришла. Я тебя позвала.

Хельга отодвинула тарелку. Из кухни потянуло дымом.

— Ох, заслонка.

Она тяжело поднялась, оперевшись ладонями о край стола. Я подхватила её пустую тарелку вместе со своей и двинулась следом. У печи было совсем тесно, и я машинально взялась за чугунную ручку нижней дверцы, лишь бы чем-нибудь помочь.

— Эту не трогай, верхнюю. Ольд тоже сперва туда лез. Сам печь переделал, сам забывал, где заслонка.

Я закрыла дверцу. Ольда, Хельгиного мужа, я не застала. Знала только имя и то, что кафе до неё держал он.

— Он сам печь складывал?

— Перекладывал. Отец его тут всё поставил, потом Ольду перешло. Когда я в дом вошла, он меня близко к топке не подпускал: ни кофейник в золу поставить, ни противень повернуть. Я всю первую зиму узлы собирала, уйти грозилась. Тут куда ни глянь — всё их родовое. Даже рыбина вон под балкой.

За стойкой, между полкой и косяком, висела тёмная сушёная рыба. Раз в год Хельга меняла её на новую.

— Она тоже от его отца?

— Ещё свёкор мой первую на удачу прибил. А эту рыбину я прошлой весной меняла — помнишь, как мы с тобой полдня с гвоздём промучились?

Помнила. Гвоздь вывалился из штукатурки вместе с проволокой. Я держала рыбину, а Хельга искала старое отверстие и ругалась, что повесила не в то место.

Она подвинула заслонку ещё на палец. Дым потянуло вверх.

— Потом ужилась. Долго прожили. А умер он за одну ночь, даже поболеть не успел. Долг за крышу остался, а чем дом содержать — я не знала. Родня пришла выкупать. Двоюродный брат с женой, хорошие оба, цену дали честную. Я им сказала, что подумаю.

Она постояла, держась за ручку заслонки через прихватку.

— Не продала, — сказала я.

— Нет. Сутки за пустым столом просидела, глядя в холодную топку, а к утру взяла лучину и растопила печь. Жалко стало чужим рукам отдавать. Всего прочего, может, и не пожалела бы.

Входная дверь распахнулась, и с улицы зашли двое плотников с верфи — один коренастый, в просмолённом фартуке, а другой рыжебородый, с туго перевязанной кистью. Хельга из кухни спросила, чего им подать, и коренастый весело откликнулся, что горячего кофе да всего прочего, пока жена по кабакам искать не пошла.

— Всё остальное закажи сначала, да заплати — сказала Хельга.

Мужики расхохотались. Я вернулась к своему столу и прибрала купленные листы, чтобы не посадить на край пятно. Хельга вынесла кружки, а рыжебородый плотник уже вовсю жаловался ей на праздничный парус.

— Опять не натянули? — спросила она.

— Полотно тальверское, если сядет, город с нас спросит. А как его держать сухим, когда оно на улице?

— Посушите спором, вы его совсем заговорили.

Хельга поставила чашки и вернулась за ножом.

— Утром ещё спорили, — сказала я.

— В прошлом году Ойвин полез, пока они решали. Позапрошлом парни из канатчиков. А до них ты.

— Мы тогда успели.

— А крепление кто в воду уронил?

— Оно выскользнуло.

Она посмотрела на меня и засмеялась.

— Ольд бы до ночи это рассказывал. Кто полез, кто снизу кричал, кто потом крепление искал. Приходил вечером и всё мне по порядку, будто я там не стояла.

Плотник с перевязанной кистью снова окликнул хозяйку. Хельга завернула мне кусок лукового пирога, положила свёрток рядом с покупками и пошла за стойку отсчитывать сдачу.

Я посидела, пока она возилась у стойки. Потом поднялась.

— Хельга, я не возьмусь за работу на вечера.

Она пересчитала монеты заново.

— Тогда другого человека буду искать. До комиссии держать место не буду.

— Да. Конечно.

Я хотела добавить что-нибудь про пирог. Поблагодарить ещё раз было бы странно, оставить — ещё хуже. Я взяла свёрток вместе с покупками.

— И заходи почаще к старой тётке, — сказала Хельга. — Просто так тоже можно.

* * *

Агнис стояла у поворота на Ткацкую с корзиной на локте. Из-под зелёного плаща виднелся подол белого платья, рыжие пряди лезли ей в рот. Она убирала их свободной рукой и выглядывала то на верхнюю дорогу, то на нижнюю.

Я на секунду подумала пройти верхом. Потом окликнула.

Она замахала мне, пошла навстречу и ещё издали стала говорить:

— Сили, я тебя заждалась. Возьми, пожалуйста, пока я руку распрямлю.

Корзина оказалась тяжёлой. Внутри лежали банки, накрытые тряпками. Сестра встряхнула онемевшие пальцы.

— Из лаборатории несёшь?

— Да. Мама три принести просила, а на полке шесть готовых. Я подумала, лишний раз не пойду, заберу все. Не думала, что до Хельги с ними дойду.

— А зачем тебе вообще к Хельге?

— За тобой. Мама десятого за реку уходит, за корнем. До темноты. Приходи ко мне, пока кухня свободна. Я хочу заливку для амулета сварить.

— Хм. А смолой нельзя покрыть?

— Уже пробовала, только под смолой камень темнеет — выходит мутный комок, будто леденец в пыли изваляли. А мне хочется, чтобы грань внутри чисто светилась. Зря я, что ли, столько вечеров над камнем сидела, чтобы потом прятать подвеску под рубаху?

Она заговорила быстрее, показывая свободной рукой, как ляжет тонкий защитный слой вокруг граней. Тяжёлая корзина оттягивала мне плечо. Я переложила ношу в другую руку, но увлечённая Агнис даже не заметила.

— На воске уже две заготовки испортила. Просто лежали на полке — и рассыпались. Я в старой тетради нашла другой способ, хочу попробовать.

— Хольцеру показывала?

— Пока нет. Он сначала велит написать, почему я решила поменять состав. Я напишу, только хочу сначала посмотреть, что выйдет. И мне нужна ты. Когда смесь начинает портиться, запах меняется раньше цвета. Я над ней сижу и через полколокола уже ничего не различаю.

— А какой запах должен быть?

— Покажу на старом замесе. Если снова пойдёт горелым, сразу скажешь. Я в прошлый раз только по цвету поняла, а было уже поздно.

— Тогда окно откроем.

— Да, только рабочий стол от подоконника в угол сдвинем, чтобы сквозняком пламя под жаровней не задувало. Приходи обязательно, Сили. Одной мне придётся и за огнём, и за варевом следить, а я опять засмотрюсь на камень и пропущу минуту.

Она потянула с плеча плащ, расправила под ним рукав и опять завернулась.

— У меня десятого западный квартал, — сказала я. — С Кайром.

Агнис остановилась.

— А-а.

— Что «а»?

Она закусила губу и всё-таки улыбнулась.

— Ничего. Я раньше пятого не начну. Ты к пятому успеешь?

Я прикинула дорогу, листы, то, что Кайр наверняка захочет зайти к отцу. Можно было успеть. Если не задерживаться нигде.

— Постараюсь.

— Сили, мне надо знать. Я тогда не буду начинать без тебя. Начну — бросать уже нельзя.

— Хорошо. После пятого у тебя.

— Спасибо! Там ещё тебе кое-что лежит, сверху. Не банки.

Я заглянула под обёрточную бумагу — брусок домашнего мыла. Элизабет варила его сама, и тонкий травяной запах держался на коже даже после большой стирки.

— Зачем ты отрезала?

— Потому что у нас целый ящик, а ты моешься казённым. Я себе отрезала и тебе. Не начинай. Пахнуть будешь лучше.

Она наклонилась ко мне, потянула носом и добавила:

— Хотя Хельгой хорошо пахнет. От неё?

— Пирог.

— Сейчас ни за что не влезет. Я дома, пока мамы не было, полмиски пирожков перетаскала. Думала, до вечера есть не захочу, а теперь и обедать тянет, и спать на ходу хочется.

Подмастерья с досками на плечах протиснули нас к стене. Агнис проводила их взглядом, приподнялась на носки, чтобы посмотреть вниз, на площадь.

— На первую воду пойдём. Я маме сказала, что с тобой пойду.

— Ты сначала меня спроси.

— Ну пойдём, Сили. Посидим на сваях, пока первые суда входят. Я и еду возьму, от тебя ничего не надо.

Я вздохнула. Агнис стала ждать, широко раскрыв глаза. Так она умела стоять очень долго.

— Пойду.

Она подхватила меня под свободный локоть и потянула дальше. На выщербленной брусчатке Мучной после полуденного тепла блестели широкие талые лужи, и Агнис на ходу приподняла пальцами край зелёного плаща, легко перешагнув через воду. Я невольно улыбнулась: точно так же она делала в детстве, возле нашей лавки. Бывало, подберёт обеими ручонками подол платьица, важно перешагнёт через дождевую лужу у крыльца, а потом вернётся и перешагнёт ещё раз, сердясь и притоптывая башмаком, если я тороплю её и не смотрю.

У ниши на Мучной пришлось остановиться. Внутри под навесом лежал белый камень, вокруг него — кружок мелких камешков. Агнис отпустила мою руку, подошла и поправила один, сдвинутый к самому краю.

Потом постояла молча.

Корзину я поставила к ногам. Мимо проходили люди, никто не останавливался вместе с ней. Когда Агнис вернулась, я подняла корзину.

— Ты часто сюда ходишь?

— Заглядываю, когда мимо прохожу. С зимы.

— Почему?

— Первый раз после разбора остановилась. Который я завалила. Домой не хотелось идти. Тут под навесом постояла, снег переждала.

Она оглянулась.

— Потом ещё раз. Мне нравится.

— Это северная святыня?

— Нет, у Аурелия в другом месте, где с севера селились. У воды зелёные, там Мизу. А это Эфир. Кто-то из священников самого центра приезжал, поставил.

Мы прошли ещё немного. Агнис сказала тише:

— Маме не говори, ладно?

— Не скажу.

— Она про тебя спрашивала. Когда зайдёшь?

— На днях выберусь.

Я перехватила корзину поудобнее.

— Пойдём сейчас. Ты всё равно корзину несёшь.

— У меня картография к третьему.

— Успеешь. Пойдём уже.

Я не двинулась. Агнис протянула руку за корзиной.

— Тогда отдай. Я донесу.

— Давай я до лавки.

Она пошла вперёд, уже не спрашивая, точно ли. У самой двери оглянулась:

— Только зайди потом наверх. У меня там вещица одна маленькая. Не кусается.

В лавке был покупатель.

Я поставила корзину под прилавок, туда, где ставила ещё в детстве. Пахло так же, как тогда: сухой травой, спиртом и чем-то горьким из подвала. Занавес в жилую часть был отдёрнут наполовину. На ступеньке за ним стояли сестринские домашние туфли, одна поперёк другой.

Элизабет снимала с полки склянку. Рыжие волосы были собраны в узел, рабочие рукава мантии застёгнуты до запястий. Фиолетовая острая шляпа висела на колышке за дверью. Покупатель держал на прилавке кошелёк, но открывать не торопился.

— Одиннадцать за пять штук? — спросил он. — Я же не по одной беру.

— Две кровоостанавливающих и три от ожога. Одиннадцать.

Выговор у него был нездешний, с растянутыми гласными. На дорожном плаще — сухая грязь до колена. Я постаралась запомнить пряжку: широкая, с каким-то рисунком по краю.

— Дам восемь. И возьму ещё, если есть.

Она вернула руку на полку.

— Ещё будет после Проводов. Эти последние.

Он посмотрел на пять склянок. Она ждала.

— Мне раньше надо, — сказал он наконец.

— Тогда берите эти.

Он отсчитал одиннадцать серебряных. Элизабет завернула склянки так, чтобы не бились, обвязала и подала ему. У двери он пропустил Агнис, которая снимала плащ, кивнул нам обеим и вышел.

— На судно? — спросила я.

Элизабет убрала деньги в ящик.

— Не похоже. Перед рейсом берут другое.

— От грязной воды, — сказала Агнис. — В дороге же из чего придётся пьют. Он мог в другой лавке купить.

— Может, и в другой взял. Я не расспрашивала.

Обычно люди сами ей рассказывали: куда плывут, когда вернутся, что помогало, а что переставало. Тот проезжий не сказал ничего лишнего, и она его ни о чём не спросила.

Элизабет посмотрела на корзину.

— Все принесла?

— Все шесть. Там как раз всё остыло.

— Хорошо. Сильвия, выложи, пожалуйста. Агнис, плащ за занавес повесь.

Я поставила банки в ряд. Элизабет брала по одной, поднимала к окну и поворачивала. Четвёртую отставила отдельно.

— Эту завтра переделаешь.

Агнис, уже за занавесом, остановилась с плащом в руке.

— Почему? Она чистая.

— Сейчас чистая. Посмотри снизу, у ободка.

Сестра повесила плащ, вернулась и подняла банку. Я наклонилась рядом. У донышка шла тонкая мутная полоса.

— Я всё по записи делала.

— До кипения доводила?

— Только начало брать по краю. Я сразу сняла.

— Надо было убавить жар и подержать банку на углях. Иначе через две декады даст мутный осадок. Мне нужно, чтобы состав месяц в лавке стоял, а не прокис к выходным.

— Я снимала по записи. Там было про пузырьки у края.

Элизабет потянулась за чистым ярлыком, а я спросила:

— Если снова нагреть, уже не получится?

— Ненадолго станет прозрачной. Потом опять помутнеет, уже у покупателя.

Она поставила на прилавок две пустые склянки, сравнила их и одну убрала.

— Ты за чем пришла?

— Корзину донести.

Я могла на этом остановиться.

— И капли для глаз кончились, — добавила я.

Элизабет открыла дверь в подвал. Я придержала створку, пока она доставала мешочек с верхней полки возле лестницы, потом прикрыла дверь.

— Весы подвинь, — сказала она.

Я придвинула весы. Элизабет отмерила смесь, ссыпала в каменную ступку и принялась растирать. Я следила за пестиком: в её руках он почти не стучал о толстые стенки, только издавал ровный, убаюкивающий шорох. В детстве, когда я сваливалась с зимним жаром за перегородкой, этот мерный звук часами доносился из лавки сквозь стену. Стоило пестику смолкнуть хотя бы на минуту, как мне в темноте становилось не по себе, и я тут же звала маму по имени — она негромко отзывалась, и знакомое шуршание начиналось снова.

— В прошлый раз ты сначала заливала.

— Тогда лист был сухой. Этот свежий, сначала надо растолочь.

Она передвинула ступку ко мне.

— Посмотри. Вот эти жилки остались бы целыми.

На дне лежало несколько светлых волокон. Я потянулась за пестиком и поймала её взгляд.

— Можно?

Она кивнула.

Я растёрла ещё. Сначала нажала слишком сильно, край ступки поехал по прилавку. Элизабет придержала её ладонью.

— Мельче. Вдоль стенки.

Я изменила движение. Волокно под пестиком разошлось, смешалось с остальным. Она наклонилась посмотреть и не забрала ступку, пока я не закончила.

— Теперь можно заливать.

Элизабет подала мне склянку с прозрачной основой. Я налила до половины. Она показала пальцем — ещё немного — и только потом взяла состав обратно.

До этого места я могла всё.

Элизабет накрыла горлышко ладонью. Прозрачная вода в склянке на глазах сделалась соломенной, затем потемнела ещё сильнее, а у донышка собралась густая взвесь. Никаких вспышек, никакого сухого треска — только спокойная ладонь над стеклом и чуть согнутые пальцы. Я наизусть знала всю последовательность и могла бы без запинки пересказать её любому прохожему с улицы.

А сотворить заклинание было нечем.

— Долго по вечерам сидишь? — спросила Элизабет.

— Второй лист доделываю. Тушь вчера кончилась.

— Купила?

Я показала свёрток на столе.

Она подняла склянку к свету, проверила чистоту настоя и плотно притёрла пробку. Потом протянула руку через прилавок, двумя прохладными пальцами взяла меня за подбородок и чуть повернула моё лицо к окну. Несколько секунд она молча вглядывалась в мои глаза — пристально и сосредоточенно, словно вымеряла ширину зрачков.

— От рези поможет, — сказала она, отпуская подбородок. — Когда ложишься, засыпаешь сразу? Выспаться тебе всё равно нужно.

Элизабет поставила склянку на прилавок, задержав руку рядом. Ноготь на её указательном пальце был обломан у самого мяса. Я хотела спросить, где она так задела, но мать уже потянулась за приходной книгой.

Я достала кошелёк.

— Восемь медных? — спросила я.

— Как обычно.

Я выложила их на прилавок. Осталось два серебряных, ни одной медной. Агнис, стоявшая за моим плечом, шумно вздохнула.

— Мам, у нас дома все это берут просто так.

Я повернулась к ней.

— Не надо.

— Что не надо? Я про состав. Ты же ей дочь.

— Я сама попросила так считать. Не начинай, пожалуйста.

Она посмотрела на меня, потом на деньги и забрала свою банку.

— Ладно. Я наверху. Не уйди молча.

Мы подождали, пока она поднимется. Элизабет убрала монеты в общий ящик и записала продажу. Я положила склянку в сумку так, чтобы она не касалась туши.

— Хельга как? — спросила Элизабет.

— Здорова. Пироги печёт к празднику.

— Передай ей, что я про черемицу помню.

— Хорошо.

Элизабет убрала книгу и достала из-под прилавка небольшую склянку. Красная нитка была намотана в два оборота у крышки.

— Это забери тоже. Крем для рук.

Я не взяла сразу.

— У меня остался излишек от замеса, — сказала она. — К завтрашнему дню осядет, всё равно потеряет товарный вид. Деньги убери.

Кошелёк всё ещё был у меня в руке. Я убрала его, потом взяла склянку. Нитка затянута аккуратно, концы одной длины.

— Спасибо.

Элизабет вернулась к оставшимся банкам. Я стояла рядом и смотрела, как она пишет на ярлыке имя Агнис. Почерк у них похож, только сестра разгоняется к концу строки и прижимает последние буквы друг к другу.

— Когда тебе на занятия? — спросила Элизабет.

— К третьему.

Она подняла голову на окно. Солнечный край уже ушёл с прилавка на пол.

— Тогда иди.

Я сгребла свои покупки в охапку. За плотной занавеской скрипнула лестничная ступенька, и наверху Агнис передвинула по полу что-то увесистое. Можно было окликнуть её с порога, сказать, что я уже ухожу. Вместо этого я принялась молча поправлять лямку сумки, зацепившуюся за обшлаг.

— Мам.

— Да?

— Через два дня списки подают. Я хочу в этом году на комиссию.

Она положила перо.

— Ты говорила с Варденом?

— Ещё нет.

Элизабет кивнула. Я ждала, что она скажет про затянувшуюся учёбу, про полное содержание, про лавку. Она взяла перо обратно и спросила:

— Передашь мне, что ответят?

— Скажу, конечно.

Я вышла на крыльцо. Наверх, посмотреть на ту маленькую вещь, о которой говорила Агнис, я так и не поднялась.

* * *

К картографии я опоздала. На лестнице уже не было смысла бежать, но я всё равно добежала последние ступени и вошла, не успев отдышаться.

Хольм раскладывал на столе старую карту. Он кивнул мне на свободное место и прижал угол карты чернильницей. Сел боком к окну, чтобы не заслонять себе свет.

Я выложила свои бумаги. Он подошёл, пока я разглаживала второй лист.

— Положите листы рядом. Ограда одного двора, а на стыке излом. Здесь она у вас прямо идёт, здесь поворачивает на четыре градуса.

Я придвинула к себе второй лист. На самой улице каменная ограда тянулась совершенно прямо, однако на моей схеме два её отрезка упрямо не сходились. Снимать их пришлось в разные дни и от разных ориентиров, потому что к старому межевому столбу теперь было не подобраться.

— Здесь от крыльца, — сказала я. — Столб заложили, он в нише стоял.

— Как заложили?

— Кирпичом. Вместе с нишей.

Хольм нахмурился и повернул первый лист.

— Там столб перед домом стоял, на углу. Никакой ниши не было.

— Там кирпич теперь. Я туда ходила.

— Я в прошлом году этот угол сам проходил. От крыльца привязку не берут, его перестраивают при каждом хозяине. Найдите постоянную точку и сведите листы заново.

Он оставил на полях: «Проверить исходную точку». Листы нужно было свести заново, тут он был прав. Но я не выдумала кирпичную стену на месте столба. Я посмотрела на пометку и убрала второй лист под первый. Ещё раз объяснять при всём ряду не стала.

Хольм вернулся к своему столу.

— Рубежный Круг, — сказал он. — Старая съёмка. Найдите место часовни. В прошлом году мне оттуда писали: новую собираются ставить, спорят, где был фундамент.

— Здесь мерили от крыльца, — сказала я. — Старый столб ушёл в кладку, он теперь в нише за бочками.

— В какую ещё кладку?

Мы по очереди подходили к преподавательскому столу. Старая бумага пожелтела от времени, на протёртых сгибах её бережно подклеили полосками ткани, а почерк оказался куда мельче нынешнего хольмовского. Значок часовни я отыскала сразу. Рядом с ней, между изгибом ручья и восточным трактом, зияло широкое пустое пятно.

— Здесь ничего не было? — спросила я.

— Поле было.

— Не дошли?

— Отчего же, прошёл его вдоль и поперёк. Только свести промер не удалось.

Я посмотрела на него. Хольм передвинул чернильницу, освобождая край карты.

— Проводник до ручья довёл, дальше отказался. Говорит: место гиблое, туда не ходят. Я пошёл один, вернулся, всё в порядке. Только замеры не сошлись. Четыреста двадцать шагов, потом пятьсот десять. На третий раз опять четыреста двадцать. Шаг у меня выверенный, весь Круг им прошёл.

У ручья стояла надпись: «Не мерено».

— А почему так получилось?

— Кто ж его знает. Местные жители ту низину с малых лет десятой дорогой обходят. Я позже расспрашивал людей из управления, которые могли бы объяснить, да ни один из них сам на том берегу не бывал.

Хольм подвёл палец к едва заметной точке у дороги.

— Здесь раньше никаких построек не стояло? — спросила я.

— Голый луг до самой воды.

По соседству скрипело перо. Я провела лишнюю линию, стёрла и ещё раз проверила, откуда нужно было начинать.

К концу пары я то и дело возвращалась взглядом к началу строки. Правое запястье затекло от напряжения, подушечки пальцев оставляли на полях серые графитные разводы, и под ладонь приходилось подкладывать чистый лоскут бумаги. Когда Хольм наконец отпустил группу, я собрала чертежи не сразу — чёрная тушь на последнем условном значке ещё влажно блестела.

До канцелярии было два пролёта вниз.

* * *

Перед уходом полагалось проверять седьмой ящик — туда клали объявления для учащихся, переносы занятий и вызовы. Я зашла и сначала попросила своё дело.

Ирвин достал папку со знакомой полки.

— Оценки?

— Допуск.

Он положил её на стойку и вернулся к своим бумагам. Я пролистала теорию, практики, физический норматив. Почти везде стояло «выполнено», трижды — «отмечено особо».

На четвёртом листе было пять граф.

Теоретический экзамен — сдан.

Практика наблюдения — сдана.

Физический норматив — сдан.

Магическая аттестация — прочерк. Под ним: «Не применимо».

Рекомендация инструктора — пусто.

Официально отсутствие магического отклика не мешало мне стать разведчиком. Это было записано здесь же, на одном листе с пустой строкой. Нужно было, чтобы живой человек взял перо и подписал рекомендацию.

Я провела пальцем под графой. Карандашные пометки Вардена я исправляла весь год. Всегда оставалось что-нибудь ещё: неверная привязка, неотмеченный выход, расстояние по чужой карте. Завтра я опять принесу ему три листа и буду ждать, что он скажет.

Дважды я могла попросить подпись тогда же. Осенью, когда он отметил складские листы «отмечено особо», и зимой, после двора за красильней. Оба раза я стояла у стола, ждала, пока он допишет, забирала лист и уходила.

Промолчала я оба раза легко — почти с облегчением. Пока я не просилась в полевые списки, моя жизнь оставалась понятной и безопасной: я точно знала, на какой койке усну вечером, какую улицу пойду вымерять с утра и сколько медяков останется в кошельке к концу декады. Никто не ждал от меня того, чего во мне не было, и никто не смотрел с неловким ожиданием. Мне хватало этого тихого, обжитого угла. А раз хватает — значит, нечего и высовываться.

— Заявление на комиссию у вас брать? — спросила я.

Ирвин вынул из стопки бланк.

— Здесь направление, здесь дата. Списки подают через два дня. Без рекомендации в них не внесут.

— Знаю.

Он протянул мне бланк. Я взяла его за самый край.

— Можно потом принести?

— До срока. Мне всё равно, сегодня или завтра.

Я закрыла дело и вернула. Бланк убрала к картам, пока не передумала.

В седьмом ящике лежал сложенный вдвое лист. Я вытащила его из-под объявления о переносе занятий и узнала почерк раньше, чем прочитала.

«Сегодня после седьмого колокола, кабинет 2-14. Одна.

В.»

«Одна» было подчёркнуто.

Я перечитала записку. Потом развернула её обратной стороной, где ничего не было. В кабинет 2-14 учащихся почти не вызывали: с нами разговаривали в аудитории. Там Варден работал один.

— Передать, что получили? — спросил Ирвин.

— Да. Спасибо.

Он поставил отметку в своей тетради. Я сложила записку по старому сгибу.

До седьмого оставалось время. Сходить в общежитие, оставить покупки, проверить, не перевернул ли Морок воду. Только я побоялась, что сяду на кровать и усну. Или начну разбирать листы, чтобы не уснуть, и пропущу нужный колокол.

Я вышла во двор и села на нижнюю ступень лестницы.

У главных ворот двое первокурсников закрепляли учебную световую сеть. Левый край контура то и дело осыпался искрами. Высокий парень удерживал узел обеими ладонями, а его коренастый напарник горячо втолковывал, под каким углом тянуть линию. Они принимались за дело заново, не отходя от каменных столбов.

В сумке лежал бланк на комиссию. В кармане — записка. Я достала её ещё раз.

Если бы речь шла о рекомендации, Варден мог бы сказать утром, пока мы оставались вдвоём. Но спросил он тогда о Хельге.

Двор постепенно пустел. Тень западного корпуса дошла до моих сапог. Я нашла пирог, отломила край, пожевала и завернула обратно. Есть не хотелось.

Световая сеть у ворот наконец встала ровно. Оба курсанта не дыша выждали несколько секунд, потом высокий осторожно разжал пальцы — и полотно тут же снова осыпалось. Ребята беззлобно рассмеялись. Я досмотрела, как они берутся за следующую попытку.

Снизу потянуло дёгтем и жареным луком. У причалов закричали, потом ещё раз, и кто-то ответил смехом. Парус, наверное, всё-таки решили натянуть.

Я убрала записку. Сгиб на ней уже размягчился.

Колокол ударил семь раз.

Я встала и пошла наверх.

Глава 2

У кабинета 2-14 я едва не столкнулась с Кайром. Он спускался, зажав подмышкой планшет.

— Привет, ещё здесь?

Я показала записку. Он прочёл и посмотрел на дверь.

— О как. Подожду у нижних ворот.

— Иди домой, Кайр. Кто знает, на сколько он меня задержит.

— Ничего, на воздухе постою, — отмахнулся он и зашагал вниз по ступеням.

Дождавшись, пока его шаги стихнут за поворотом лестницы, я постучала в дверь.

В кабинете стояла духота. Между книжным шкафом и столом едва втиснулся стул для посетителей, и мне пришлось сдвинуть его вбок, чтобы притворить за собой дверь. Варден сидел в одной рубашке с закатанными по локоть рукавами, повесив форменную куртку на спинку кресла. На его правом предплечье белел широкий старый шрам, которого я прежде не замечала.

— Садитесь. Листы принесли?

Я достала из сумки свёрток, отделила чистую бумагу от своих черновиков. Бланк заявления выскользнул следом. Варден придержал его у края стола, но читать не стал.

— Это пока приберегите. Мне нужен западный квартал.

Я развернула листы. Он нашёл Малую Гончарную, провёл пальцем вниз и остановился за краем моей съёмки.

— «Ржавый якорь» знаете?

— Где стоит — знаю.

— Завтра надо осмотреть его и подходы. После занятий у вас есть время?

— До вечера.

Он освободил место на столе, переложив тетради на шкаф.

— Послезавтра на рассвете начинается регистрация торговых делегаций. У городского советника украли пакет временных торговых разрешений — с местами у причалов на новую навигацию. Забрали позавчера ночью, из кареты. Сейчас он у некоего Гара Вельта, в «Якоре».

Я ещё держала палец на краю карты. Бумага под ним продавилась.

— Нужно найти, где он хранит пакет?

— И принести мне. До начала регистрации.

Я отпустила лист.

Варден перечислил приметы: мужчина крупный, немолодой, с короткой рыжей бородой в проседи, носит добротную тёмную куртку с медными застёжками. Занимает комнату на втором этаже. По последним сведениям, украденный конверт держит при себе, за пазухой.

Я записывала на обороте черновика, пока он говорил. После «за пазухой» карандаш остановился.

— Это всё выглядит так… Вы даёте мне настоящее полевое задание?

Варден поднял глаза от карты, собираясь ответить, но в эту секунду в дверь коротко стукнули.

Ручка повернулась раньше, чем он успел сказать «войдите». На пороге вырос инструктор с линейного потока со связкой ключей в кулаке.

— У тебя ключа от третьей кладовой не завалялось? Мне на завтра маты нужны.

Варден поднялся и отодвинул дверь, которой тот прижал стул.

— В канцелярии смотрел? У Ирвина должны быть.

— Там уже заперто. А мне к первой утренней паре.

— Он открывает с рассветом. Успеешь забрать.

Инструктор перебрал ключи в кулаке, словно среди них мог найтись ещё один.

— Ладно, утром зайду.

Он вышел, звякнув ключами о косяк. Варден закрыл за ним дверь. Я перевернула черновик приметами вниз.

— Управление знает о краже?

— Официального заявления нет. Советник хочет вернуть документы без огласки.

— Но ведь эти бланки проще аннулировать.

— Формально — да. Только при официальной отмене всплывёт список тех, кому он расписал причалы в обход очереди. А об этом в ратуше пока никто не знает.

— Значит, мы возвращаем ему документ, в котором он обошёл очередь.

— Мы не даём Вельту перепродать чужие места. На девяти причалах двадцать шесть сезонных мест, а заявок сорок одна. Их и без того не хватает. Люди идут сюда с товаром из Красного Порта. Купят у Вельта подлинное разрешение, явятся к указанному причалу — а их место уже обещано другим. Вельт заберёт деньги, а приезжим придётся делить одно место на двоих.

— С чужой бумагой их зарегистрируют?

— На временном разрешении пока нет названия судна. Его вписывают при регистрации. А магические подписи там настоящие, поэтому простой копией такой лист не заменишь.

Он говорил достаточно тихо, так, что я слышала шум в трубе за его спиной. Раньше мне никогда не приходилось выбирать, что делать с преступлением советника. Если бы Варден спросил об этом утром на занятии, я бы сказала: сообщить в управление.

Сейчас он ждал другого ответа.

— Советник вас попросил?

— Скажу по простому. С советником буду разговаривать я. Вам нужно забрать пакет.

— Значит, я иду туда по вашему поручению?

— Лично по моему. Филиал Арклайта к этому отношения не имеет. Вы можете отказаться прямо сейчас, пока не вышли за дверь.

Я посмотрела на свои записи. Три приметы, название трактира. Ниже оставалось место для номера комнаты, которого он не знал.

— А если меня возьмут с поличным, что говорить городской страже?

— Всё, что сочтёте нужным. Но учтите: я приказа не подтвержу. Без записи в журнале выходов ваши слова останутся пустым звуком против моего свидетельства.

Я отодвинула стул назад. Передняя ножка угодила в глубокую щель между половицами и намертво застряла — пришлось наклониться и высвобождать её обеими руками. Варден молча дождался, пока я снова выпрямлюсь.

— Но вы же мой наставник. Только что ваш коллега видел меня здесь, у вас в кабинете.

— Разумеется. Как и вся учебная группа сегодня утром на разборе. В суде это подтвердит лишь то, что курсантка приносила черновики карт — и ни словом не докажет, будто я посылал вас лазить по чужим карманам.

— Тогда меня просто выгонят из училища.

— Если дело дойдёт до суда — вероятно. За проникновение и кражу дают до четырёх лет работ. Без прежних нарушений могут дать меньше.

Он назвал срок, и я некоторое время не могла придумать следующего вопроса. Четыре года были длиннее всей моей учёбы. Я представила, как Ирвин вынимает дело с полки и больше не ставит обратно.

— Зачем вам учащаяся? Есть люди с допуском.

— Их выход надо проводить через журнал и старшего. В вашем случае до результата не появится ни одной записи об операции.

— Кроме этого листка.

Я положила ладонь на оборот черновика.

— Эти заметки остаются при вас.

Я придвинула бумагу ближе к себе. Из-под карты торчал угол чистого бланка заявления, который я собиралась заполнить сегодня вечером. Я заранее знала, о чём сейчас спрошу, и всё равно медлила, глядя на строчки.

— Рекомендацию вы подпишете?

— После выполненной работы и разбора — да. Я внесу дополнительную полевую проверку и передам рекомендацию в комиссию.

— У меня уже сданы полевые практики.

— Я их видел.

Он не предложил обсудить их сейчас. Не сказал, чего там недоставало. Я могла встать, забрать заявление и потребовать отдельного разговора о допуске. Тогда пришлось бы оставить этот черновик с тремя приметами на столе.

— А если пакет не получится взять? Если там охрана?

— Не входите. На бой не посылаю. Вернётесь и доложите, что установили.

— И рекомендация?

— Тогда будем разбирать то, что вы сделали. Обещать за вас результат я не могу.

За дверью в коридоре послышались голоса двух курсантов. Кто-то негромко рассмеялся — по интонации я узнала ту самую девушку с утреннего занятия, у которой световая метка упорно сползала на стол. Её шаги удалялись к лестнице, и мне вдруг до рези захотелось выскочить следом. Просто сбежать по ступеням, выйти во двор и вернуться в свою комнату.

Пальцы плохо слушались: я начала сворачивать карту не той стороной, бумага заломилась, и пришлось расправлять лист заново.

Ведь мне же всего хватало. Узкой койки в общежитии, ночного тепла от печи Гарма, рассчитанных до конца декады медяков. Всё время я убеждала себя, что такой жизни вполне достаточно.

— Завтра днём я осмотрю место, — негромко сказала я. — И до темноты решу, можно ли туда сунуться.

Варден кивнул.

— Хельгу не посвящайте. Её заведение близко, вы знакомы. Не устраивайте у неё встреч и не оставляйте вещи. Приносите сюда, прямо в кабинет. Ночью я буду здесь.

— Кто ещё знает, что вы меня позвали?

— О поручении знаете вы и я.

В кармане пальцы нащупали записку с вызовом: «После седьмого колокола. Одной». О сути дела там не было ни полслова.

Я убрала записи к картам и встала. На этот раз стул не застрял.

* * *

На площадке первого этажа я перевела дух у широкого окна. В сумке ещё оставался Хельгин пирог. Лук за день отдал сок в тесто, корка сделалась плотной и влажной. Я проглотила половину куска, почти не чувствуя вкуса, и лишь тогда поняла, как пересохло в горле.

Кайр ждал у нижних ворот. На плечах у него лежала куртка, ладони он тёр друг о друга.

— Долго, — сказал он.

— Предупреждала.

Он протянул мне флягу. Я выпила и вернула её, не закрыв. Кайр завернул пробку, пока мы шли к развилке.

— Мне завтра нужно в портовый квартал, к «Ржавому якорю». Сходишь со мной после занятий?

— Для Вардена?

— Дополнительная проверка. Он обещал оформить рекомендацию.

Кайр остановился.

— Уже назначили?

— После выполненного задания оформит.

Он повёл плечами под курткой.

— Так не принято. Нам сначала номер выхода дали. Потом пару и район.

— Я знаю. Мне нужно только осмотреть двор и подходы. Днём. Поможешь?

— Днём помогу. Что потом?

Я посмотрела вниз, на дорогу к мастерской.

— Потом отчёт.

Кайр не ответил сразу. Я ждала, не глядя на него.

— Ты ведь половину утаиваешь, Сильвия.

— То, о чём молчу, тебе знать ни к чему.

Он застегнул куртку. Ворот попал под ремень сумки, и Кайр с силой выдернул его, расправляя.

— Мне хотя бы проблем не устроят?

— Нет. Я прошу посмотреть. Больше ничего.

— Ладно. Тогда завтра после второй пары жду у нижних ворот. И куртку форменную не бери — в тех рядах нашего брата не жалуют.

Он пошёл вниз. Я осталась на развилке и смотрела, пока он не скрылся за домом.

Дорога к общежитию уходила в другую сторону. Я свернула на неё, прижимая к боку сумку с картами.

* * *

Утром я сдала Вардену чистовые листы по западному кварталу. Он принял их в общую стопку вместе с чужими тетрадями. Весь разбор гонял по вопросам Ирму и парня с первого ряда, а в мою сторону даже не поворачивался.

После полуденной пары мы с Кайром спустились в порт.

На второй причал подвозили свежие доски для помоста. Возчик на всю набережную ругался, что заказывали шестисаженные, а привезли короче. Приёмщик наотрез отказывался подписывать накладную и демонстративно прятал руки за спиной, пока ему тыкали ведомостью в грудь. Между подводами сновали женщины с жёсткими щётками: к Проводам отмывали даже каменные ступени складов, и мутная вода ручьями сбегала в залив.

Кайр нёс верёвку, свёрнутую под курткой.

— У отца взял. Для замеров, если понадобится.

Я проверила узел на конце. Верёвка была тонкая, но крепкая — на такой при нужде можно спуститься со второго этажа. Кайр молча следил, как я пропускаю витки между пальцами, пока я не вернула ему моток.

У весовой переминался с ноги на ногу рыбак в синей вязаной шапке с двумя тяжёлыми корзинами улова. Одну корзину он опустил на булыжник и принялся растирать затёкшую ладонь, а вторую так и оставил на проходе — нам пришлось огибать его по самой кромке мокрого причала.

«Ржавый якорь» лепился прямо на углу: приземистый каменный низ выходил на улицу, а потемневший деревянный второй этаж нависал над узким проулком. Вывеска над входом когда-то была выкрашена суриком, но давно облезла. Под ней, прямо на пороге у распахнутой двери, сидели двое грузчиков с оловянными кружками.

Мы прошли мимо. Я успела увидеть общий зал, лестницу справа от стойки и доску с ключами. Дальше окно закрывала ставня.

— Ещё раз? — спросил Кайр.

— С другой стороны.

У угла я купила две солёные рыбы, разменяв серебряный. Продавщица отсчитала сдачу и завернула их в бумагу, но хвосты остались снаружи. Кайр отщипнул кусочек и сразу сплюнул.

— Это отмачивать надо.

— Знаю.

Я не знала. Бумага уже промокала у меня в руке.

За складскими воротами старик чинил сеть. Он поднял голову и окликнул Кайра. Тот подошёл.

— Отец забрал нити? — спросил старик.

— Не видел. Зайду к нему, скажу.

— Скажи. У меня под скамьёй лежит, отсыреет.

Я постояла у ворот, пока они разговаривали. Старик посмотрел и на меня, но ничего не спросил.

За поворотом Кайр сказал:

— Это Сван. Я отнесу отцу его нити, он тут недалеко работает. Ты пока иди вниз, к лодкам. Оттуда двор виден.

— Он нас запомнил?

— Меня он с детства знает. Если будет спрашивать, скажу, что с тобой гулял.

Я спустилась к берегу одна. За последним складом сушились на деревянных козлах перевёрнутые килем вверх лодки. Между двумя баркасами оставался узкий проход к воде, откуда сквозь проулок отлично просматривались задние ворота трактира, поленница и наружная деревянная лестница.

Лестница вела на второй этаж, к двери под маленькой крышей. Под ней стояли бочки. У поленницы оставалась щель между концом кладки и торцом дома — узкая, но я могла бы протиснуться.

Я села на чурбак у перевёрнутой лодки, положила рыбу рядом. Из трактира вышла женщина с ведром. Через открытые ворота я увидела часть двора: две телеги без колёс, доски, сваленные у стены. Женщина вылила воду на мостовую, выругалась на что-то в ведре и вернулась.

Кайр пришёл скоро. Сел на край лодки напротив меня, чуть боком к проулку.

— Нити отнёс, — сказал он. — Сван ещё с осени отложил. Отец забыл.

Он вытащил складной нож, подобрал под ногами щепку и принялся снимать с неё отсыревший верхний слой. За его плечом как на ладони оставались ворота трактира, так что я могла спокойно разговаривать с Кайром и замечать каждого выходящего, не вертя лишний раз головой.

— Дай потом, — сказала я.

— Нож?

— И щепку.

Он протянул её вместе с ножом. Я срезала косой край, повернула щепку — с другой стороны теперь выступал угол. Пока подравнивала его, она стала заметно короче. Я вернула и щепку, и нож. Кайр сдул стружку с колена и продолжил строгать.

Мы вполголоса считали всех, кто заходил во двор. Возле винных бочек дежурили двое крепких мужчин, лишь изредка отходя к дверям. Коренастый детина, несмотря на сырой ветер с залива, носил чёрный жилет прямо поверх рубахи, а его сухопарый напарник то и дело поправлял на плече ремень с пустым кожаным чехлом.

Через четверть колокола пришёл хозяин лодки.

— Слезайте. Я её сушу, а вы мне бок прогибаете.

Мы слезли, Кайр убрал нож. Мужик протащил между нами ведро и подпорку, повернул лодку к свету. Капля из шва упала ему на сапог.

— Помочь? — спросил Кайр.

— Подержи, пока ставлю.

Пришлось держать вдвоём. Я стояла спиной к трактиру и слушала, как там открываются ворота. Когда мужик наконец подогнал подпорку, у меня уже затекли пальцы.

— Отойдите теперь. Смолить буду.

Он наклонился к ведру. Кайр спросил, не Хенрикова ли это лодка.

— Хенрикову осенью продали. За долги. Эта моя.

— Хенрик — хозяин «Якоря»? — спросила я.

— А кто ж. Ему теперь лодка ни к чему, он с постояльцев кормится. Не лезь туда, капает!

Я убрала рыбу с камня у самого ведра. На бумаге уже проступило чёрное пятно.

Мы перебрались к штабелю свежих досок. Створки ворот отсюда просматривались хуже, зато наружная чёрная лестница открывалась целиком. Пока какая-то работница с тазом белья поднималась наверх, я вполголоса пересчитала ступени. Четырнадцать. Самая нижняя могла прятаться за каменным выступом порога, поэтому рядом с цифрой я на всякий случай вывела вопросительный знак.

Мужчина в синей шапке остановился у рыбного навеса напротив. Корзин при нём больше не было. Он смотрел в нашу сторону.

Я попросила Кайра встать и пошла к воде. За первым проулком свернула, за вторым вернулась. Человек оставался у навеса и торговался за голову большой рыбы. Когда продавец поднял её за жабры, он полез в кошелёк.

— Он у весовой стоял, — сказала я.

— Видел. Рыбу продал, теперь себе берёт.

Могло быть и так. Я всё же не стала садиться на прежнее место.

Через улицу от нас под дровяной навес перетаскивали поленья. Молодой парень в одиночку пытался боком протиснуть тяжёлую вязанку в узкую калитку, и два верхних полена с глухим стуком скатились на булыжник. Кайр шагнул через дорогу и поднял их.

— Это Мадсов двор, — сказала я.

Из конуры сразу донёсся лай. Кайр остановился за калиткой.

— Привязана?

— Подожди.

Парень бросил вязанку и взял собаку за ошейник. Пока он пристёгивал цепь, я успела заметить общий навес над стеной между дворами. Один скат к Мадсу, другой к «Якорю». Забраться по поленнице на эту стену было бы нетрудно. Спуститься обратно при собаке — другое дело.

Мы помогли занести дрова во двор. Я уложила свою охапку слишком высоко, верхний ряд тут же пополз на меня, и пришлось резко подпереть поленницу плечом.

— У Хенрика своей собаки нет? — спросил Кайр у парня.

— Зачем ему? Эта, если кто сунется, всю улицу поднимет. Ночью отпускаем.

Пёс с хрипом рвал цепь, пока мы выбирались со двора. Я жалась ближе к забору, не желая проверять на себе, до какого камня достаёт ошейник. В этот самый момент со стороны «Якоря» по наружной лестнице поднялся давешний охранник в чёрном жилете. Верхнюю дверь он придержал плечом, и я успела заметить внутри железный крюк.

За углом я зарисовала его расположение. Ворота на ночь закладывали брусом — Норд сказал об этом вчера. Я обвела щель у поленницы и показала Кайру.

— Если придётся уходить через двор, сюда.

Кайр не взял лист.

— Ты ночью сюда собираешься?

Я посмотрела на щель, потом на него.

— Ещё не решила.

За калиткой парень подбирал последние поленья. Кайр подождал, пока тот уйдёт под навес, и заговорил тише:

— Ты меня водишь вокруг, а про задание я должен сам угадывать?

— Я не прошу тебя идти со мной ночью.

— Я это понимаю. Но днём я уже здесь. Хоть это могла сказать.

Я положила черновик поверх карты. Из двора можно было уйти через ворота или через щель у поленницы. Я уже искала, как отсюда сбежать, а Кайру ещё не сказала, зачем.

— Если решу идти, скажу тебе до вечера.

— Да ты ведь уже всё для себя решила.

Я молча смотрела на расчерченный листок, пока Кайр ждал ответа.

— Решить-то решила, — призналась я. — Только не уверена, что выйдет чисто.

— А откуда тут взяться уверенности, если ты из меня по слову помощь тянешь, а сути дела не открываешь? Вслепую я тебе мало чем пригожусь.

— Не могу я его открыть. Не могу. Ночью ты со мной и не пойдёшь. Мне только подходы сверить.

Кайр шагнул к углу и ещё раз посмотрел наверх.

— За ставню только не вяжи. Там одна петля отошла, видно снизу. Я тебе верёвку оставлю, но на крышу без крепления с ней не лезь.

Я кивнула. Он подождал, пока я отмечу петлю, и пошёл обратно к лодкам.

Мужик всё ещё мазал днище и теперь сам с ним разговаривал. Смола пахла так, что я отвела лицо и села за кормой соседней лодки. Кайр устроился рядом, оставив между нами свёрток с рыбой.

От воды донеслось пение. Четыре или пять голосов тянули: «Ты плыви, я постою, ты вернись, я подожду». Потом кто-то сбился, остальные засмеялись и начали сначала, уже тише.

— «Пеструха» уходит, — сказал Кайр. — На Серый Причал, за солью. Дядя на ней раньше ходил.

Я посмотрела на мачты, пытаясь угадать нужную. За судами море было ровное и серое, у самого выхода из бухты — почти белое.

— Ты хотел на судно?

— Мальчишкой — мечтал. Пока отец не взял меня в первый переход. Всю дорогу до самого берега наизнанку выворачивало. На обратный рейс я полез на борт только потому, что пешком пришлось бы брести две декады.

— Поэтому в филиал пошёл?

Он засмеялся, потом стал серьёзнее.

— Я хочу уехать. Чтобы не каждый день у отца под навесом быть. Он решил, что мне работа его не нравится. Ну я и ляпнул глупость, начал оправдываться, сделал только хуже… Теперь, когда прихожу, первым делом просит подержать что-то или отнести. Будто проверяет, не разучился ли я работе.

Мы посидели молча. Во дворе трактира всё было по-прежнему. Мужчина в жилете уже ел, держа миску на коленях.

— А распределят тебя, скорее всего, сюда, — сказала я.

— Именно. Знаю порт, семья здесь. На досмотр, на пропуска. Я и сам понимаю, почему удобно.

— Можно попросить другой город.

— Через год службы. Раньше не переводят. Уже узнавал.

Он вытащил из-за спины щепку, оставленную на досках, и провёл пальцем по срезу.

— Тебя могут сразу отправить. Ты куда хочешь? — Спросил Кайр.

— В приморскую разведку. Если возьмут.

— Здесь хочешь остаться?

— Сначала попрошу Минту. Если места не будет — Тальвер или Красный Порт. Дальше я не думала.

На самом деле я давно представляла, как могла бы жить в каждом из них. Где снимать комнату, сколько идти до воды, что взять с собой. Представляла до тех пор, пока не вспоминала пустую графу.

— В Тальвер я бы тоже поехал, — сказал Кайр. — Если тебя туда направят.

Я повернулась к нему.

— Со мной?

Он смотрел на щепку.

— Не сразу. Через год. Только на переезд нужно двадцать серебряных, а у меня восемь.

Рыба между нами сползла с доски. Я подхватила её и положила себе на колени.

— Уже откладываешь?

— С зимы.

— А если я останусь здесь?

Кайр поднял голову. Мне показалось, что я спросила что-то лишнее, но забирать вопрос было поздно.

— Тогда и надо будет думать, — сказал он.

Ставня наверху скрипнула. Мы оба посмотрели на трактир.

В третьем окне от торца показался человек. Он толкнул ставню наружу, повозился с крюком и ушёл в глубину комнаты. Через некоторое время по чёрной лестнице спустился крупный мужчина в тёмной куртке. Во дворе его окликнули:

— Гар, к вечеру принесут. Ты наверху будешь?

Он махнул рукой, не останавливаясь. У ворот повернулся к нам боком, и я разглядела короткую рыжую бороду с проседью.

Я положила ладонь Кайру на колено. Он уже смотрел туда же.

Вельт дошёл до причала, постоял у воды. Куртка у него топорщилась слева под грудью. Нечто плоское, с ладонь, могло быть конвертом. Я записала время, закрыв лист от ветра локтем.

Он прошёл к третьему кнехту. В стене за ним была ниша с зелёным камнем, потемневшим от дождя. Вельт достал монету, подержал в кулаке и положил в плошку. Потом вытер ладонь о штанину и пошёл обратно.

Кайр следил за ним, пока ворота не закрылись.

— Третье окно? — спросил он.

— Похоже. Но дверь надо проверить внутри. Он мог из другой комнаты выйти.

— Запиши. Ставню могли и без него открыть.

Я сделала пометку на полях. Моя ладонь всё ещё лежала у Кайра на колене, и я спохватилась, убрав руку только сейчас.

Мы просидели у лодок до исхода четвёртого колокола. Вельт во дворе больше не появлялся. Охранник с пустым чехлом вынес из трактира глиняный кувшин, а его напарник в жилете помахал ему миской с крыльца, после чего оба скрылись в доме. Тогда я наконец смогла подойти вплотную к лазу у поленницы и проверить, куда он выводит.

Кайр остался на углу. Я протиснулась боком, не входя во двор. Пряжка сумки задела камень. Если отвести её назад, плечи проходили.

Через этот лаз можно было сразу выбраться на Малую Гончарную. Возле третьего дома от угла торчала вывороченная мостовая плита, а дальше путь шёл через два коротких поворота и дощатые мостки к портовым складам. Мы не спеша прошли весь маршрут до конца, а затем вернулись обратно, сверяя ориентиры.

Последним был двор канатчиков: широкие въездные ворота, выход между двумя складами к площади. Там стояли повозки с праздничным товаром и каркас церемониального корабля на полозьях. Мы обошли выступающий нос. Кайр показал узкий проход за первой повозкой — выйти можно было на верхнюю улицу, не пересекая площадь целиком.

— К ночи телегу наверняка откатят со двора, — заметила я.

— Даже если уберут, узкий проход вдоль стены никуда не денется.

У склада мы разошлись. Кайру надо было вернуть отцу инструменты. Верёвку он оставил мне.

— Потом отдашь.

Я сунула моток под лямку сумки. Он проверил, не болтается ли конец, и отступил.

— Я до темноты буду у отца под навесом, — напомнил он. — Заглянешь сказать, что надумала? Ты обещала.

— Обязательно.

Кайр поправил ремень сумки и пошёл к воде. Я осталась у склада, пока он не свернул за угол.

* * *

В шестом колоколе я зашла к Хельге.

Варден велел не устраивать у неё встреч. Никакой встречи я не собиралась устраивать. Я хотела выпить кофе и посидеть там, где мне не нужно притворяться чужой. Правда то, что потом меня здесь вспомнят, никуда от этого не девалось.

За столом у печи сидел мужчина с длинными мокрыми усами. Перед ним лежал пирог, рядом — свёрнутый рабочий фартук. Хельга поставила ему чашку и крикнула в кухню, чтобы больше не резали: осталось на два заказа.

Девчонка из Заречья прошла мимо меня с полным подносом. Я отступила, прижав к себе сумку, и едва не задела её рыбой.

— Это унеси от печи, — сказала она. — Там ещё сильнее пахнуть будет.

Я спрятала свёрток глубже и села у окна.

Хельга подошла с чайником.

— Кофе?

Я кивнула. Она налила, посмотрела на мокрый рукав и положила рядом чистую тряпку.

— Промокни, пока не потекло на пол.

— Сколько с меня?

— Потом. Ойвин, тебе ещё?

Усатый портовик поднял кружку. Хельга направилась к его столику, а я сразу смекнула, чьи жалобы собирался вчера выслушивать отец Кайра после нашего ухода.

— Ну что, показывал снасть Норду? — спросила она.

— Носил утром. Говорит, я сам канат о железо измочалил — там на верхнем блоке закраина откололась.

— Выходит, само колесо менять надо, а не верёвку?

— Блок. Только он на столбе, туда ещё забраться надо. Я ему говорю: дай пока новый трос, а блок потом снимем. Он мне: и новый перетрёшь. Полколокола одно и то же.

Ойвин взял пирог, но не откусил, всё ещё глядя на Хельгу.

— Ну, я тебе тут не помогу, — сказала она. — Я бы на твоем месте сама к нему пошла спрашивать.

Он вздохнул и наконец принялся есть. Хельга долила ему кофе, придержала качнувшуюся чашку и ушла к стойке.

Кофе был крепкий, горький. Я держала чашку двумя руками. От тепла пальцы начинало покалывать.

В дверях появился человек в коротком плаще. Он оглядел столы и позвал:

— Ойвин! У западных ворот подъёмник встал. Идём.

Ойвин положил недоеденный кусок на тарелку.

— У меня же смена только с восьмого колокола.

— Сейчас надо. Там начальник ждёт.

Ойвин посмотрел на чашку. Потом свернул фартук туже, сунул подмышку и поднялся.

— Хельга, я вечером занесу.

— Хорошо. Пирог забери хоть.

Он не вернулся за пирогом. Человек придержал ему дверь, и они ушли вдвоём.

Я допила кофе, пока Хельга убирала со стола. Она завернула оставшийся кусок и отнесла на полку за стойкой.

— Он теперь в управлении? — спросила я, когда она вернулась за чашкой.

— При четвёртом причале. Постоянное место получил.

— Давно?

— Второй год. Сперва позвали помочь, один раз. Потом ещё. Теперь он у них всегда под рукой. Зато запись в книге есть, не надо каждую весну наниматься заново.

— Доволен?

— Да кто его разберёт. Неделю назад уходить собирался, сегодня рубаху к первой воде купил. Сестре хвастался.

Она потянулась за моей чашкой. Я придержала блюдце.

— Ты на вечера уже нашла работника?

— Пока нет. Рона двоюродную привела, но та только через день может. Буду ещё спрашивать.

Хельга ждала. Я отпустила блюдце, но она уже села напротив.

— Я не передумала, — сказала я.

— Поняла.

— Просто… хотела узнать. Если на другой работе обещают всё оформить потом? После того, как сделаешь. Так бывает?

— Бывает, конечно. Мне разрешение на навес три месяца несли. Навес уже стоял, Ольд медовуху туда ставил охлаждать. Только я пошлину заплатила, квитанция у меня была. Ты про такую бумагу?

— Нет. Про свою. Если я выполню поручение, мне подпишут рекомендацию.

Хельга некоторое время смотрела на меня.

— Так вот почему ты вчера про выходы заговорила. Уже тогда знала?

— Днём ещё понятия не имела. Меня только к вечеру вызвали.

— Кто?

— Не могу сказать.

Она покачала головой, встала и сразу села обратно: Рона уже несла к стойке новые чашки.

— На словах обещал?

Я кивнула.

— Потребуй, чтобы бумагу выдал. Хоть две строчки за подписью. Я с поставщиками сколько раз так обжигалась: на словах сулит золотые горы, а привезёшь товар — он глаза округляет, будто впервые тебя видит.

— Никакой расписки он мне не даст.

— Почему?

Я провела пальцем по краю блюдца.

— Хельга, я не могу про это рассказывать.

— Тогда зачем ты спрашиваешь меня?

Я посмотрела в чашку. Мне хотелось услышать, что всё получится. Чтобы Хельга, которая знала и постоянных работников, и нанятых на день, сказала: да, так делают, с ней самой было.

— Он может это сделать, — сказала я. — Подпись поставить. От него всё зависит.

Хельга поджала губы.

— Ты давно ела?

— Мы с Кайром ходили за рыбой.

— За этой? Её отмачивать надо.

Она встала и забрала чашку. Я достала кошелёк. Две медных положила на блюдце, чтобы не осталось сомнений, заплатила ли я. Хельга заметила, взяла обе. Ни она, ни я больше не заговорили.

У двери меня догнала Рона.

— Это от Хельги.

Она сунула мне в ладони тёплый бумажный свёрток — внутри лежала добрая половина горячего лукового пирога. Я растерянно оглянулась через плечо. За прилавком Хельга сосредоточенно перебирала квитанции в выдвижном ящике, а вчерашний рыжебородый плотник с перевязанной кистью терпеливо ждал у стойки.

* * *

Агнис шла от Мучной с листком перед собой. На повороте остановилась под фонарём, всмотрелась в записи и только потом заметила меня.

— Сили! Подожди.

Она подбежала ко мне с тяжёлой плетёной корзиной на локте. Пальцы у неё совсем зашлись от ветра, и я сжала её ладони в своих, пытаясь согреть дыханием.

— Не надо, ты сама холодная. Я от Ольсы. Мы весь день повторяли.

— Завтра разбор?

— Да. Опять рассказывать, как приготовить состав из четырёх вытяжек: в каком порядке смешивать, когда греть. Я у Ольсы всё рассказала. И вчера дома тоже. А перед Хольцером забываю, что уже сказала. Он спросит «почему не наоборот?» — а я опять с самого начала.

Я забрала корзину. Агнис сложила листок и спрятала руки в рукава.

— Он сказал, если опять не сдам, переведёт на сушку трав. Там София работает, ей нравится. А я хочу составы готовить. И он это при Ольсе сказал.

— Она сама тебя позвала?

— Да. Предложила вместе позаниматься. Ей тоже сдавать, а она со мной полдня просидела. Я уже сама на себя сердилась, а она ни разу не сказала «ну это же просто». Ещё чаю принесла.

Под ногами хлюпало. Агнис придержала меня за локоть, обходя лужу, и так и пошла рядом.

— А знаешь, что хуже всего? Он стоит рядом и свистит носом. Тихо, на вдохе. Я жду, когда опять свистнет, и пропускаю вопрос.

Она показала, как это получается. Я засмеялась, и Агнис повторила уже громче. Старушка у соседней двери посмотрела на нас и поспешно отвернулась.

— Только при нём так не сделай.

— Я сегодня чуть Ольсу не научила. Вот было бы весело завтра. Обе на сушку.

Она помолчала и посмотрела на сложенный листок, торчавший из рукава.

— Давай я послушаю? — предложила я.

— Не сейчас, Сили. Я больше не хочу слышать ничего про вытяжки. Я весь день сижу и рассказываю, а завтра всё равно страшно будет. Можно мы просто пойдём?

Я кивнула. Мы прошли мимо фонаря, и Агнис убрала листок в корзину.

У пекарни она замедлила шаг, заглянула в окно. Я вспомнила про Хельгин свёрток, достала его из сумки.

— Половина! Мне она четверть режет.

— Ломай.

Агнис разломила пирог пополам. Вышло неровно: добрую треть сверх половины она тут же сунула мне, а сама откусила от меньшего куска, даже не успев подвернуть обёрточную бумагу. Я на лету подхватила осыпавшиеся крошки ладонью.

— Я тебя сегодня видела, — сказала она. — С Кайром, у лодок. Мы к Ольсе шли.

— А где их дом?

— Прямо над портовой весовой. Ты на Кайра снизу вверх смотрела, а он знай себе деревяшку строгает. Я уж хотела вам рукой помахать, да Ольса меня за рукав утащила. И очень вовремя.

Я стала заворачивать свою часть обратно.

— Мы работали.

— Я знаю. Ты вчера сказала. Я тебе про то, что не окликнула. Могла же!

Она откусила ещё, потом вспомнила:

— Десятого после пятого колокола у меня. Западный квартал сегодня был, больше ничего не помешает?

— Ничего.

— Хорошо. Я запись переделала, там нагрев в два приёма. Покажу. И жестянку покажу, если опять не убежишь.

— Ту вещь, которая не кусается?

Агнис кивнула, доедая.

— Мама вчера старую печку перебирала. А за крайним кирпичом моя жестянка из-под цветочного чая спрятана была. Внутри твоя записка лежит.

— Какая?

— «Не заходи, я злая».

Я засмеялась.

— Ты её сохранила?

— Ты на дверь повесила. Я потом сняла и убрала туда, когда ты уже перестала быть злой. Мне десять было, я всё складывала в эту жестянку. Там ещё пуговица с твоего плаща.

— Агнис. Ты три дня ко мне не заходила!

— Там было написано не заходить!

Она засмеялась тоже, но не сразу.

— Я под дверью сидела. Ты меня, кажется, и не слышала. Завтра зайдёшь — посмотришь. Я обратно всё положила.

Я переложила корзину на другую руку. Агнис остановила меня, достала из-под тряпки склянку.

— От мамы. На ссадины и ожоги.

— У меня же ещё вчерашняя мазь цела.

— Та была от трещин на ветру. А про эту мама велела передать: «У Сильвии вечно пальцы сбиты». Я попросила отлить в склянку побольше, она даже спорить не стала.

Я убрала склянку в сумку. Сказать ей про ночь можно было здесь, у фонаря: до ворот ещё далеко, никто не слышит. Агнис достала из корзины листок и стала искать, куда девала карандаш. У неё завтра пересдача. Если я скажу, она не будет спать.

— Сили, ты меня слушаешь?

— Да.

— Я спросила, когда к нам придёшь не на бегу.

Я посмотрела на неё. Агнис уже нашла карандаш и спрятала его в кулак вместе с листком.

— После твоего разбора зайду.

— Только не сразу домой. Встреть у ворот, когда выйду.

— Встречу.

— Даже если не сдам. Особенно если не сдам.

Я кивнула. Она забрала корзину, некоторое время поправляла тряпку над оставшимися банками. Потом ткнулась лбом мне в плечо и сразу отступила.

— Всё. Иди. А то опять не выспишься.

У поворота она обернулась:

— Если не придёшь, куплю на восемь медных орехов в меду и съем всё одна!

Я подняла руку. Агнис помахала в ответ и скрылась за углом.

* * *

В комнате пахло солью и мокрой одеждой. Я поставила рыбу отмокать, отнесла миску подальше от двери. Морок спрыгнул со стола и немедленно полез посмотреть.

— Эту нельзя.

Я выложила ему в плошку остатки вчерашней каши с обрезками, подлила свежей воды. Пока кот ужинал, я разложила снаряжение на одеяле.

Нож. Свайка. Тонкая отмычка и проволочная дужка. Войлок, чтобы обмотать подошвы. Бечёвка. Перчатки, старые, разношенные. Верёвку Кайра я провела между ладонями, проверяя всю длину, и положила отдельно. Если у задней лестницы не получится, можно будет посмотреть крепление на крыше. Пока я не видела там ни балки, ни скобы, которая выдержала бы мой вес.

На занятиях к этому добавляли обратную нить. Её тянули от двери, и тот, кто ставил, чувствовал, когда через неё переступали. Мне оставалось слушать.

Я отложила было лишний моток бечёвки на край стола, но подумала и вернула обратно. Ею удобно будет подвязать войлок к сапогам, чтобы не резать понапрасну отцовскую верёвку Кайра.

На рубахе разошёлся старый шов. Я сняла её, нашла иголку и прихватила разрыв через край. Нитка была светлее ткани, стежки неровные. Зато рукав больше не цеплялся.

Я заново надела зашитую рубаху и старую куртку, в которой когда-то бегала с подносами у Хельги. Брюки сменила на тёмную юбку, плотно повязала головной платок и задержалась перед зеркалом. У самого виска выбилась светлая серебристая прядь — я аккуратно заправила её под ткань и затянула узел на затылке потуже.

В коридоре послышался голос комендантши:

— Чья рыба? К утру чтоб запаха не было!

Я открыла дверь.

— Моя! Уберу.

Она посмотрела на меня, уже одетую, но спросила только, нет ли лишнего тазика. У соседки опять текло с потолка. Я отдала тот, в котором стирала, и закрыла дверь.

Склянку от Элизабет оставила на полке. Потом достала черновик с приметами Вельта, перечитала и спрятала под доску с картами. Рядом лежал бланк заявления.

Я присела на край койки. До выхода оставалось ещё полколокола. С утра я дала слово Кайру заглянуть под навес к его отцу. По совести, следовало спуститься к воде и прямо сказать, что ночью я всё-таки полезу в «Якорь». Но тогда он непременно начнёт допытываться, зачем мне это нужно, и отделаться дежурной отговоркой про учебный отчёт уже не выйдет. Я решительно поднялась, подхватила сумку и шагнула к двери.

Морок доел и принялся умываться.

— Вернусь до рассвета, — сказала я.

Он вылизывал плечо, не поворачивая головы.

Я задула свечу. На тёмной лестнице ноги сами находили дорогу: скрипучая половица напротив двадцать первой комнаты, пожарное ведро у простенка, сырой сквозняк из-под нижней двери. Выбравшись через задний двор, я зашагала вниз к гавани. В мастерскую к Норду так и не свернула.

* * *

В «Ржавый якорь» я вошла в начале одиннадцатого колокола.

Четыре стола в общем зале были заняты, а за дальним, в углу, кто-то спал, уронив голову на скрещённые руки. От жаровни тянуло угарным чадом, у стойки кисло пахло пролитым пивом. Хенрик угрюмо протирал кружки. Я попросила кружку дешёвого, наполовину разбавленного пива, расплатилась медяками и села в затенённом углу напротив лестницы.

До неё было девять шагов. До двери во двор — меньше, но саму дверь закрывала печь. Я могла видеть только тех, кто сворачивал за неё. На доске за стойкой висели ключи с деревянными бирками. Два крючка пустовали.

Работница из кухни вынесла дымящуюся миску к столу у окна. Постояльцы перехватили её за фартук и потребовали добавки хлеба, на что она резонно посоветовала сперва осилить то, что уже нарезано. Я машинально провожала её взглядом, пока не поймала себя на том, что разглядываю чужие красные от горячей воды запястья и совсем забыла о лестнице.

Кружка стояла передо мной нетронутая.

Через полколокола от жёсткой лавки заныла поясница. Я осторожно сменила позу, вытянула затёкшие ноги под столом и снова выпрямилась. За соседним столом захмелевший грузчик окончательно задремал и принялся сползать со скамьи, а его приятель привычно придержал соседа за воротник, даже не прерывая рассказа, которым развлекал сидевшего напротив лодочника.

Потом ко мне подсели.

— Ждёшь кого?

Мужчина был мокрый, от светлых волос пахло рекой. Он сел через угол, положил на стол обе руки. На пальце блестело широкое кольцо.

— Мужа.

— Тут работает?

— На складах.

— На каких?

Я не ответила сразу. Мужчина посмотрел в сторону стойки.

— У Бренна? Мой брат там с весны. Может, вместе.

Он уже придвинулся ближе, готовый перебирать имена. Мне нужно было остановить его, не заставив смотреть внимательнее.

— Я не за ним пришла, — сказала я тише. — Я от него ушла. Можно мне пока посидеть?

Мужчина убрал руку, которой уже собирался подвинуть мою кружку.

— А-а. Понятно.

Он посидел ещё немного, посмотрел на дверь. Я ждала, не предложит ли отвести меня обратно. Тогда пришлось бы вставать и уходить из зала вместе с ним.

— У кухни теплее, — сказал он наконец. — Тут тянет.

Я кивнула. Он забрал свою кружку и ушёл к стойке.

Мне до смерти захотелось немедленно пересесть к другому столу, но лучшего обзора во всём зале не было. Чтобы занять руки, я подняла кружку и сделала глоток. От тёплого водянистого пива тут же свело пустой желудок, во рту стало кисло. Я отставила кружку на мокрую столешницу и больше не поднимала глаз. Светловолосый постоялец перебросился парой слов с Хенриком и вышел на улицу — то ли и впрямь поверил моей выдумке, то ли просто махнул рукой.

Ближе к полуночи с улицы ввалился давешний рыбак в синей вязаной шапке вместе с приятелем. Они устроились у жаровни и принялись громко спорить: на четвёртом причале волной сорвало дощатый настил, и рыбак горячился, доказывая, что чинить обязаны плотники, которые его клали.

— С какой именно артели ты спрашивать собрался? — возразил его спутник. — Там за год две бригады сменилось: первая по осени сваи с настилом ставила, а вторая уже перед ледоставом латала.

— Кто с осени криво уложил, с того и спрос.

— Держи карман шире! Они тебе в один голос скажут, что сдавали работу на совесть, а доски потом телегами расшатали.

— Я помню, кто чинил. Он вчера ещё у весовой был.

— Плотник?

— Ну да.

— Он у весовой и работает. Настил его брат делал.

Они позвали Хенрика: тот помнил прошлогоднюю починку, но братьев тоже путал. Хенрик сердился, что его отрывают от стойки, уходил и всё-таки возвращался, чтобы добавить ещё какую-нибудь примету.

Я слушала и ждала, когда скрипнет лестница.

Вельт спустился после первого ночного колокола. Подошёл к стойке, положил ключ перед Хенриком и попросил ещё кружку. На деревянной бирке было выжжено «3». Хенрик повесил ключ на третий крючок и налил.

Суконная куртка Вельта по-прежнему заметно топорщилась слева на груди. Он подсел к двоим своим людям у окна: коренастому в чёрном жилете и сухопарому, который выложил на стол пустой кожаный чехол и сосредоточенно выскребал ногтем засохшую грязь из пряжки.

Я попросила долить мне ещё полкружки водянистого пива. Теперь на мой угол никто не обращал внимания: за окном спорили о расценках за перевозку, и Вельт дважды осаживал своих спутников, веля говорить тише.

Ко второму колоколу зал начал пустеть. Женщина из кухни унесла жаровню. Хенрик погасил лампы над дальними столами. Я достала из сумки пирог, отломила кусок и съела, отщипывая понемногу под столом. Остальное завернула обратно. Руки пришлось вытереть о подкладку куртки.

В половине третьего Вельт поднялся. У стойки он взял свой ключ. Хенрик хотел что-то записать, но тот махнул рукой и пошёл к лестнице.

Я дождалась, пока наверху хлопнет дверь.

За дощатой перегородкой ещё скрипели половицы. Я выждала, пока шаги стихнут. Охранник в чёрном жилете уже ушёл спать, а его напарник дремал у окна, уронив голову на сложенные руки. Поднявшись из-за стола, я громко спросила у стойки, где тут отхожее место, и Хенрик молча махнул тряпкой за печь.

Во дворе стояла густая темень. Небо наглухо затянуло тучами, и тусклый жёлтый отсвет из нижнего окна падал лишь на середину мостовой да край дровяной поленницы. Присев на корточки в тени стены, я плотно обернула подошвы сапог войлоком и перехватила его крест-накрест бечёвкой. Ремень сумки подтянула на две дырки выше, чтобы не болталась при подъёме.

Первые ступени были мокрые. Под четырнадцатью, которые я насчитала днём, оказалась ещё одна, почти вросшая в землю. Я поставила на неё ногу, проверила весом и стала подниматься.

На пятой доска протяжно скрипнула. Я замерла, держась за перила. Из дома никто не вышел. Внизу в окне мелькнула тень Хенрика и пропала.

До верхней площадки я добралась, ступая по самому краю у тетивы. Дверь изнутри держал железный крюк. Я просунула плоскую свайку в узкую щель и нащупала металл. В первый раз остриё соскользнуло и тихо звякнуло о скобу, но со второй попытки я прижала дужку пальцем сквозь щель, поддела снизу и осторожно потянула створку на себя.

Коридор был короткий. В конце горела маленькая лампа, прикрученная почти до синего. Из-за второй двери храпели. Третья была дальше, с облупившейся цифрой на косяке.

Я осторожно приложила ухо к холодному дереву — за створкой стояла тишина.

Нажала на ручку, но язычок подался лишь на полпальца: дверь была заперта изнутри на замок.

Я достала дужку и отмычку. На занятиях такой замок стоял в доске передо мной, при свете, и Рикке могла подождать. Теперь приходилось работать почти на ощупь, согнувшись у чужой двери. Дужка давила на подушечку пальца. Я ослабила нажим, попробовала ещё раз.

Внутри глухо щёлкнула пружина. Не сразу поверив собственной удаче, я перевела дух и снова взялась за ручку.

Створка бесшумно подалась внутрь.

Из глубины комнаты доносилось медленное, тяжёлое дыхание с хриплыми паузами. Переждав очередной вдох на пороге, я шагнула через порог.

Сквозь мутное стекло пробивался тусклый отсвет ночной пекарни через улицу. На потолке виднелось бледное пятно, и глаза не сразу привыкли к полумраку: слева постель, у окна грубый стол, а ближе к выходу — деревянный стул с ворохом сброшенной одежды.

Я прикрыла за собой дверь, оставив узкую щель.

На спинке стула висела та самая добротная тёмная куртка. Стараясь ступать ближе к плинтусу, я двинулась к ней. Подвязанный войлок мягко скрадывал шаги, но одна рассохшаяся половица всё-таки предательски скрипнула. Дыхание на кровати не сбилось.

Ладонь скользнула под подкладку и сразу нащупала глубокий внутренний карман.

Когда я потянула конверт вверх, плотная бумага сухо зашуршала. Пришлось замереть. Я удерживала свёрток за уголок двумя пальцами, гадая, опустить ли его обратно или тянуть дальше. Внутренний карман оказался глубоким, а отсыревшая подкладка то и дело цеплялась за сургуч.

На кровати Вельт шумно выдохнул и заворочался. Придержав полу куртки свободной рукой, я высвободила тугой бумажный пакет.

Можно было уходить.

И всё же я заставила себя отступить к окну: если за пазухой у него лежали пустые счета вместо торговых разрешений, возвращаться к Вардену не имело смысла. Туго затянутая бечёвка поддалась не сразу — пришлось поддеть узел ногтем прямо сквозь тонкую перчатку.

Внутри действительно лежали плотные гербовые листы с подписями слева и круглыми печатями в нижнем углу. Выдвинув верхний бланк к самому стеклу, я разобрала заголовок: временное разрешение на причальное место.

Когда я перевернула бумагу, у самого сгиба проступила ещё одна крошечная отметка.

Я наклонила лист к свету пекарни: бледный оттиск величиной с ноготь, вытянутый по вертикали и расширяющийся кверху, отчётливо напоминал силуэт птицы. Захотелось разглядеть основание знака.

В эту секунду за спиной протяжно скрипнула кровать.

Кое-как сложив листы в прежнем порядке, я сунула их обратно в обёртку, захлестнула бечёвкой и спрятала пакет за пазуху. Отпрянув от окна, неловко задела бедром край стола — рядом с кисетом и ножом там качнулась вырезанная из дерева маленькая лошадка без одной ноги.

Вельт перевернулся. Я видела его руку на одеяле, тёмные пальцы, обруч ключа возле подушки. Он что-то пробормотал и замолчал. Дыхание стало легче, чаще.

Я двинулась к двери.

На полпути к порогу под подошвой сухо хрустнуло.

Я остановилась, не успев перенести вес. Скорлупа, щепка, что-то мелкое на полу. Войлок вдавил это в доску.

Дыхание на кровати мгновенно оборвалось.

— Кто здесь?

Ещё сонный голос. Я шагнула к двери и взялась за край.

— Стой!

Позади с грохотом опрокинулся стул. Я стрелой вылетела в узкий коридор, больно приложившись плечом о дверной косяк, и бросилась к выходу на тёмную лестницу. За спиной распахнулась соседняя створка — сонный голос выкрикнул вопрос, и Вельт рявкнул ему ответ уже на бегу.

Вниз я неслась, едва касаясь перил. На самой последней ступеньке мокрый войлок поехал по осклизлому дереву. Левую лодыжку больно вывернуло, тёмный двор качнулся перед глазами, и лишь в последний миг я успела повиснуть на стойке перил. Тонкая перчатка с треском порвалась о длинную занозу, ладонь обожгло как огнём.

Наверху уже стучали подошвы.

Я рванулась к воротам. Увидела поперечный брус и свернула к поленнице — позднее, чем собиралась, на несколько лишних шагов. За спиной человек спрыгнул с лестницы.

В узкий лаз я втиснулась боком, заведя сумку за спину. Острый выступ кладки до крови ободрал плечо, а медная пряжка всё-таки зацепилась за камни. Я что было сил рванула ремень на себя, услышала треск ткани и кубарем вывалилась в проулок.

Кто-то ударил в поленницу всем телом. Посыпались дрова. Я побежала, а за спиной уже кричали:

— Ворота! Брус снимай!

Мадсова собака залаяла за стеной. Брус грохнул о камень, створка ударилась в ограничитель. Когда я свернула на Малую Гончарную, позади снова бежали двое.

Вывороченную плиту у третьего дома я по памяти обогнула по самой кромке. Бежавший первым преследователь на полном ходу налетел на камень и с проклятием сбил шаг, но его напарник даже не замедлился — он дышал совсем близко, в нескольких саженях за моей спиной.

На повороте у бочек он сказал незнакомые мне два слова.

На стене впереди загорелась белая полоса. Свет побежал по штукатурке, осветил дорогу, мои руки и край платка. Я отвернула лицо. Ещё два слова — полоса вспыхнула дальше, над выступом кладки.

Он зажигал свет передо мной, чтобы видеть, куда я бегу.

Я пригнулась ниже каменного карниза, пряча лицо в воротник. Белая полоса света скользила по стене над моей головой, тогда как у самой брусчатки сохранялась спасительная полутьма. Преследователь не отставал ни на шаг. Бежать согнувшись было мучительно неудобно: сорванная с одной петли сумка то и дело била по бедру, а подвёрнутую лодыжку простреливало на каждом толчке.

Нож был под рукой. Я нащупала рукоять и отпустила. Пока он меня не схватил, я ещё могла бежать.

На спуске пришлось выбирать: мостки к складам или длинный обход по камню. Я пошла по мосткам. Войлок опять заскользил, и я поймала равновесие плечом о столб. Сзади доски загремели тяжелее.

У складов свет перестал доставать. Я свернула один раз, потом второй. Прямо была улица к филиалу — длинный открытый подъём. Я повернула к канатчикам.

Широкие ворота улицы оказались распахнуты, сразу за ними высился деревянный остов праздничного корабля.

За вечер рабочие успели развернуть его поперёк двора: если днём мы свободно обошли высоко задранный нос, то теперь он упирался почти в самые вереи, а ребристый борт наглухо перегораживал выход к повозкам на площади. Слева проход завалили пустыми бочками, справа в каменную кладку упиралось длинное бревно.

Я полезла между рёбрами каркаса. По скуле полоснул торчащий конец бруса. Зацепилась юбка, я выдернула её, не оборачиваясь, и пробралась дальше по стружке.

Над головой висел подобранный парус. Его нижний край подтянули к верхней перекладине и держали на двух временных вязках. Концы свисали вдоль ребра, в пределах руки.

Преследователь с ходу вломился между балками следом за мной. Сухая поперечина над головой оглушительно треснула — застряв широкими плечами в узком проёме, он с руганью рванулся вперёд, расшатывая весь деревянный остов.

Я дёрнула первый конец. Узел развязался, ткань опустилась на одну сторону. До второго пришлось тянуться через поперечину. Я поймала конец, потянула обеими руками.

Парус рухнул между рёбрами, накрыл проход и человека в нём. Тот заорал. Я поднырнула под край ткани, вылезла с другой стороны и побежала между складами.

На площади стояли повозки. Я протиснулась за первой, ушла к следующей и присела у колеса.

Меня колотило так сильно, что зубы выбивали дробь. Я плотно зажала рот ладонью. Со двора канатчиков доносились глухая возня и отборная брань, а минуту спустя к ним прибавился чей-то новый, совсем уже разъярённый бас, требовавший немедленно вылезти из казённой парусины.

Я нащупала конверт за пазухой. Он был на месте. Стянула перчатки. Правая на ладони была разодрана, внутри липла кровь. Войлок на левой ноге сбился под каблук. Я развязала бечёвку, сняла оба куска и сунула в сумку. Попыталась встать. Лодыжка держала, но наступать на неё полностью было больно.

Я вышла с площади шагом.

За первыми каменными домами я остановилась и прислушалась. По пустой улице за мной никто не гнался. Возле ночной пекарни работник в белом фартуке сгружал с подводы плетёные короба — он скользнул по мне равнодушным взглядом и снова вернулся к своей телеге.

На подъёме к филиалу я опять обернулась. Порт был тёмный, в редких огнях. Ни голосов, ни шагов за спиной. Я простояла у перил, пока перестало подступать к горлу, и пошла дальше.

* * *

Нижние ворота были заперты. Через калитку хозяйственного двора возили воду, и она оставалась открытой. Я вошла вслед за тележкой.

Бёрге сидел в будке у жаровни. На чайнике подпрыгивала крышка. Он прижал её тряпкой, посмотрел на меня и придвинул к себе тетрадь.

— Имя?

Я назвала.

— Куда?

— На второй этаж, в четырнадцатый кабинет. Меня ждут.

Он записал время, потом кабинет.

— Огонь там с одиннадцатого колокола горит. Обратно в город пойдёшь — ступай этой же калиткой, главные створы не трогай.

Я пересекла гулкий двор. Позади, в освещённом окошке будки, Бёрге продолжал что-то выводить в ночном журнале, и сухой скрип его пера преследовал меня до самого крыльца учебного корпуса.

Варден открыл после второго стука. Посмотрел на меня и отступил, освобождая дверь.

Я достала конверт. Бечёвка намокла от пота и крови, край бумаги продавился о застёжку куртки. Варден взял его, положил под лампу и разрезал узел маленьким ножом.

Я осталась стоять.

Он вынул листы. Просмотрел подписи, перевернул верхний. Над оборотом задержался. Подвинул лампу ближе, наклонил бумагу — почти так же, как я у окна.

— Там ещё маленькая печать, — сказала я.

— Вижу.

— У сгиба. Я такой нигде не видела.

— Канцелярия перевозчика. Отмечают проверку пакета.

Он положил лист под остальные.

— На самих разрешениях?

— Бывает. Расскажите, кто вас видел.

Я не стала спрашивать ещё раз. Варден спрятал его раньше, чем я успела различить что-нибудь новое.

— Внизу меня видели трактирщик и посетители в общем зале. Подсаживался какой-то подвыпивший грузчик с причалов, допытывался, кого жду. Сказала, что ушла от мужа, — он отстал и вскоре вышел.

— В лицо успел заглянуть?

— Платок был низко надвинут, да и сидела я в тени. Но когда я наверху забирала пакет, Вельт проснулся. Не поручусь, что он меня в темноте не разглядел. В коридоре из соседней двери выскочил его подручный, и до самых складов за мной гнались двое.

Я коротко пересказала всё по порядку: как поддела свайкой дверной крюк на верхней площадке, как вскрыла замок третьей комнаты и вытащила свёрток из куртки. Призналась, что задержалась у окна, проверяя бланки, и в полутьме наступила на какую-то щепку. Ворота со двора оказались заложены брусом, поэтому пришлось выбираться через лаз у поленницы, а второй охранник гнался за мной до самого двора канатчиков.

Варден вытащил чистый лист. Пока я говорила, он записывал приметы мужчины и путь от «Якоря». Пришлось начать с поворота у бочек ещё раз: я сначала перепутала, где он зажёг свет.

— Вы вышли из полосы?

— Пригнулась под выступ у стены. Потом завернула к мосткам. Дальше света не было.

— Волосы под платком он заметил?

Я невольно коснулась виска: серебристая прядь выбилась из-под сбившейся косынки, и я понятия не имела, в какой момент это случилось.

— Не исключено.

Варден записал и это.

— В порт сегодня не ходите. Смените одежду. Завтра скажете, не было ли вопросов в общежитии. Раны промойте сейчас, до сна. Где ещё задели?

— Плечо. Ногу подвернула на лестнице, но идти могу.

Он посмотрел вниз, на сапоги.

— Если опухнет, покажете в лечебной. Мне нужен ваш черновой план и письменный отчёт — не сейчас, после сна. С теми местами, где вы не уверены. Дневную схему сохранили?

— Дома.

— Принесёте вместе с отчётом.

— Вы уверены что стоит всё это записывать? Это же всё незаконно.

— Как раз моей частью работы будет сделать так, чтобы всё выглядело и было по закону.

Он убрал пакет в ящик. Ключ повернулся дважды. Я посмотрела на него и сказала:

— Рекомендацию вы передадите?

— Сегодня. Утром оформлю проверку, с ней передам. Комиссия тринадцатого цветня.

Он достал узкую ведомость. В строке уже стояло название: «Дополнительная полевая проверка». Никакой лишней информации там не было.

Варден вписал дату и сумму — три серебряных. Отсчитал монеты, положил передо мной.

— Распишитесь в получении.

Я прочитала строку ещё раз. Перо скользнуло в пальцах. Перехватила его, оставив на дереве тёмный след от ссадины, и расписалась. Я спрятала монеты. У двери обернулась: он уже достал из ящика пакет обратно.

* * *

Над крышей общежития уже поднимался бледный рассвет. Перед крыльцом я остановилась и поглядела на свои ладони: в свежие ссадины намертво въелась уличная копоть, на ткани бурым пятном засохла кровь. Правый рукав старой куртки был распорот от самого плеча до локтя, открывая мои вчерашние неровные стежки на нижней рубахе.

Ирма спускалась с полотенцем. Увидела меня и остановилась на ступень выше.

— Что у тебя с лицом?

— Кот, — обессиленно ответила я.

Она посмотрела на рукав. Я прижала его к боку.

— Тебе воды принести? — спросила она.

— Есть в комнате.

Ирма подвинулась, пропуская меня, потом спросила:

— Свет так и не сделали?

— Нет.

— Я могу зайти, зажечь. Тебе сейчас с больными руками трудно будет.

Она уже повернулась наверх. Я остановила её за край полотенца и тут же отпустила.

— Не надо, спасибо. Я со свечой.

Ирма несколько секунд стояла ко мне спиной.

— Хорошо. Твой таз оставили в умывальной. Я занесу, когда пойду обратно.

Я поблагодарила. Ирма пошла в умывальную, а я — к себе.

Я достала ключ и долго не могла попасть в скважину.

Морок дожидался меня на подоконнике. Едва дверь отворилась, он мягко спрыгнул на половицы и ткнулся лбом в моё голенище, но я невольно дёрнула ушибленной лодыжкой, и кот настороженно отпрянул. Впрочем, секунду спустя он обошёл меня по дуге и пристроился у здоровой ноги.

Я села на пол и погладила его. Он терпел, пока я не задела ухо, потом ушёл к миске.

Рыба отмокла. Я убрала её в закрытую посуду, слила воду. Потом над умывальником промыла ссадины чистой водой из кувшина. Щипало так, что пришлось остановиться и переждать.

На полке стояла склянка, переданная Агнис. Я достала её, с трудом вынула пробку. На тряпке остался запах дома.

Ободранное плечо удалось промыть только перед зеркалом. Приходилось неуклюже выворачивать шею и одной рукой оттягивать ворот рубахи, пока прозрачный состав сперва леденил кожу, а затем начинал нещадно щипать. На скуле багровела длинная прямая ссадина — на кошачьи когти это походило мало, и при утреннем свете на лестнице Ирма наверняка всё поняла.

Я поставила склянку, зажгла свечу, нашла нитку и кусок ткани. Куртку можно было оставить до вечера, но она лежала передо мной разодранная, а я всё ещё не могла лечь. Подшила заплату крупными стежками. Дважды уколола палец, завязала узел зубами и повесила куртку на стул.

За окном загремела первая телега.

Утром Агнис выйдет после разбора к воротам. Я обещала быть там. До этого можно было поспать — не раздеваясь, чтобы потом только встать и надеть сапоги.

Я осторожно стащила сапоги. Левая щиколотка заметно налилась и припухла, так что я обернула её смоченной в холодной воде тряпицей и пристроила ногу поверх свёрнутого валиком одеяла. Утром влезть обратно в узкое голенище будет непросто.

Свечу я погасила уже лёжа, дотянувшись через край стола.

Глаза закрылись, и под ногой снова хрустнуло. Я дёрнулась всем телом, открыла их. Морок вскочил, потоптался у коленей и улёгся, прижавшись к ноге.

Я смотрела в потолок, пока его дыхание не стало ровным.

Глава 3

— Здесь распишитесь, — сказал посыльный.

Он подставил мне дощечку с распиской. Я стояла посреди лестницы босиком, в рубахе, которую так и не сняла перед сном, и не сразу сообразила, зачем из канцелярии прислали человека в общежитие.

— За что?

Мальчишка показал на сложенный лист у меня в руке.

— За то, что получили. Перо держите ровнее, с пера капает.

Я расписалась. Посыльный дунул на чернила, сунул дощечку в сумку и сбежал вниз. У дверей комендантша велела ему не топать. Последние три шага он прошёл на цыпочках, потом опять побежал.

Я развернула плотный лист.

«Настоящим уведомляем, что в личное дело учащейся третьего курса разведывательного направления Сильвии внесена запись о прохождении дополнительной проверки полевых навыков повышенной сложности. Проверка проведена по распоряжению старшего преподавателя направления. Результат: удовлетворительно.

Рекомендация старшего преподавателя направления передана в весеннюю комиссию».

Под текстом стояли число, подпись писаря и маленькая круглая печать канцелярии. Всё было оформлено. Варден не забыл, не передумал и не стал откладывать до конца праздника.

Я вернулась взглядом к первой строке. «Удовлетворительно». Прошлой ночью это выглядело иначе: запертые изнутри ворота, погоня в переулке и чужая пятерня, едва не ухватившая меня за ворот куртки. На бумаге на всё это хватило одного казённого слова.

Но рекомендацию он передал.

Этажом ниже глухо хлопнула дверь. По ступеням кто-то поднимался, и я посторонилась к перилам, прижав бумагу к груди. Доски холодили босые ноги, и подвёрнутая ночью лодыжка сразу заныла. Вернувшись к себе, я села на край койки и ещё раз посмотрела на круглую печать.

До комиссии оставалось подать прошение. Там поднимут мои учебные отчёты, сверят оценки за экзамен с нормативом и вынесут решение. Я знала этот порядок наизусть, могла пересказать по пунктам — и сейчас ни один пункт не мешал мне улыбаться.

Морок потянулся на сбитом одеяле, упёрся лапой мне в бедро и сунул нос в угол листа. Бумага его не заинтересовала. Он спрыгнул и пошёл к миске.

За окном пробил одиннадцатый колокол.

Я вскинула голову.

Агнис!

Сестра должна была выйти к воротам сразу после утреннего разбора у Хольцера, а я собиралась поспать пару колоколов и встретить её у калитки. Я шагнула к окну: у ворот не осталось даже зевак, двор просматривался насквозь до нижней ограды.

Я положила уведомление на стол. Надо было идти к нашим на Ткацкую улицу и узнать, как прошёл разбор. Если дотянуть до вечера, уже не скажешь, что просто проспала.

Я умылась, доела остаток Хельгиного пирога и достала приготовленный с зимы лист для прошения. Строчка о допуске к распределению легла с первого раза. Число, курс, подпись. Прошение я сложила отдельно от уведомления: одно отдать, другое оставить при себе.

Старую залатанную куртку я оставила на спинке стула и надела чистую форменную, застегнув её до самого горла. Варден велел сменить одежду, так что с тёмной юбкой и платком было покончено. Левый сапог на припухшую щиколотку налез с трудом — пришлось ослабить шнуровку. Волосы я уложила в тугой пучок. Держать руки на весу было больно, и шпильки я закрепляла, низко наклонив голову и не отрывая локтей от боков.

На правой скуле налилась лиловая ссадина. Я поднесла зеркальце ближе, повернула к свету и убрала обратно. Зато куртка сидела ладно, и волосы лежали волосок к волоску.

Перед уходом я сунула одежду с задания в мешок с мусором и вынесла из комнаты. Комендантша встретилась мне у нижней двери, покосилась на завязанный мешок и молча посторонилась. Возвращаясь налегке, я застала её у кухонного окна: она выкладывала в блюдце рыбьи потроха.

— Морок, — сказала она, не оборачиваясь, — вчера тут мышь оставил. Посреди прохода, негодник этакий.

— Я уберу.

— Уже убрала. Идите гуляйте, я сейчас кухню запирать буду.

* * *

В канцелярии ещё принимали бумаги. Писарь Ирвин сидел в праздничном жилете, но в чёрных нарукавниках. Я подала прошение в окошко, и он поставил число в верхнем углу, даже не потянувшись за моей папкой.

— Уведомление о проверке получили?

— Да.

— Вот и держите при себе. На комиссию принесёте.

Он отложил прошение к остальным и закрыл окошко.

К полудню на верхней террасе собралось столько народу, что к каменным перилам я протиснулась только боком. Внизу синий залив пестрел от мачт и вымпелов. Первый весенний караван вошёл в гавань ещё на рассвете, а за судами, уже вставшими у причалов, на внешнем рейде белели всё новые паруса. Над водой перекликались медные рожки, заставляя толпу поворачивать головы к морю.

Директор филиала стоял у широкой каменной чаши с морской водой. Рядом на чеканном подносе лежал прозрачный брус речного льда, обтёсанный по размеру чаши. Открывать Проводы зимы каждую весну выходил глава училища.

По правую руку от него в полном латном доспехе стоял Северин Райд — единственный рыцарь в Минте. На его левом наплечнике темнела глубокая боевая выбоина, а нагрудный ремень был затянут чуть наискось: в этих латах явно выходили не только на смотры. Прежде я видела его только издали, из курсантского строя.

— Опять один, — сказала женщина рядом со мной. — Хоть бы стул ему дали.

Директор поднял руку. Мужчина передо мной тут же подсадил на плечи маленького сына, и Северин скрылся за парой детских сапожек.

О долгой зиме, чистой воде и начале навигации директор говорил недолго. Когда он перешёл к благодарности портовым артелям, мальчишка на отцовских плечах громко спросил мать, растает ли лёд, если не класть его в чашу.

— Растает, тише ты, — шикнула на него мать.

— А зачем тогда его сюда тащили?

— Зиму провожают, — ответила она, придерживая сына за сапожок. — Как последний речной лёд в морской воде разойдётся, так и кораблям в море путь открыт.

Директор двумя руками опустил лёд в чашу. Первые ряды подались вперёд, и мальчишка забыл про свой вопрос.

Кайр нашёл меня, когда от бруса на воде осталась тонкая прозрачная пластинка. На нём была тёмная выходная рубаха и начищенные до блеска туфли. Он встал рядом, посмотрел на мою скулу, потом на застёгнутый до горла ворот.

— Привет. Вижу, ты всё-таки ходила ночью.

Я кивнула.

— Почему не зашла? Я у отца под навесом до темноты просидел. Думал, ты ещё решаешь, идти или нет.

В чаше звякнул черпак. Директор поднял голову, толпа захлопала, и я дождалась, пока стихнет.

— Я знала, что ты начнёшь расспрашивать и волноваться. А я ничего не могу рассказать.

Кайр сунул руки в карманы. Нас толкнули сзади, и он шагнул к перилам, освобождая дорогу.

— А я ждал, — сказал он. — Отец уже ставни заложил, мать прислала мальчишку узнать, где мы оба, а я всё слушал, не идёт ли кто по настилу. Я ведь чуть следом за тобой в «Якорь» не пошёл. Просто войти и начать спрашивать у стойки. Я же не знал, что ты там делаешь!

На нас обернулась женщина с ребёнком, и Кайр осёкся.

— Не пошёл, — добавил он тише. — Ты просила помочь только днём, вот я и решил, что ночью помешаю. Но ты же обещала дать знать.

Я посмотрела на его ладони. Вчера под навесом он протягивал мне отцовскую бечеву, и лишний моток до сих пор лежал у меня в сумке.

— Всё закончилось? — спросил он.

— Поручение — да. Варден работу принял, возвращаться туда не нужно.

Кайр показал на скулу.

— А это откуда?

— Выбиралась через задний двор. Ворота на улицу оказались заперты.

Он выдохнул и посмотрел вниз, на съезд, где в толпе застряла подвода с бочками и возчик размахивал руками.

Я нащупала во внутреннем кармане сгиб казённого листа. Всю дорогу на террасу я представляла, как покажу бумагу Кайру.

— Мне утром уведомление принесли, — сказала я. — Варден передал рекомендацию в комиссию.

Кайр быстро повернул голову. Я вынула из кармана сложенный лист и протянула ему.

Он развернул бумагу, придерживая пальцем загнувшийся на ветру уголок.

— Ну наконец-то…

Кайр широко улыбнулся, ещё раз пробежал глазами последнюю строчку и вернул мне лист. Я тоже заулыбалась. Захотелось обнять его за шею — я даже подалась вперёд, но он уже отступил к перилам, пропуская людей к лестнице.

Я сложила уведомление по сгибам и убрала во внутренний карман.

— На рассвете дядя Торен пришёл на «Тихой», — сказал Кайр. — Я сейчас вниз иду, к третьему причалу.

Варден велел мне сегодня в порт не ходить. Я посмотрела на толпу, спускавшуюся к воде: десятки девушек моего роста, в куртках и платках, с косами и без.

— Я с тобой, — сказала я. — А оттуда уже к Агнис.

На верхних ступенях ещё можно было свернуть к Ткацкой, но дальше людской поток сомкнулся вокруг нас. Кто-то впереди затянул портовую песню, задние подхватили припев. Я знала, что нарушаю запрет, и всё равно спускалась. Сегодня и у меня был праздник.

* * *

На втором причале очередь тянулась от ниши с зелёным камнем почти до рыбных рядов. Перед нишей поставили дубовую бадью: каждый зачерпывал оловянной кружкой воды, выливал её в каменную плошку и отдавал кружку следующему. Вода переливалась через край и стекала по тёмному камню в залив, а в луже под стеной блестели брошенные на удачу медяки.

Первым нынче к камню подошёл Ойвин — этой весной он раньше всех вышел на открытую воду. Усатый, в чистой праздничной рубахе, он стоял у бадьи. Знакомые портовики хлопали его по плечам и совали в руки кружку, пока к нему не подошёл незнакомый мужчина в добротной суконной куртке. Он тронул Ойвина за локоть, отвёл на шаг в сторону и быстро заговорил прямо в ухо. Ойвин слушал, сжимая чужую кружку, и, когда незнакомец отошёл, улыбка вернулась к нему не сразу.

Неподалёку у причальной тумбы стоял отец Кайра. Заметив нас в толпе, Норд показал рукой в сторону третьего причала, а потом похлопал себя по карману куртки.

— Скобы, — сказал Кайр и махнул отцу в ответ. — Напоминает, чтоб у дяди забрал.

Я смотрела, как к камню подходят люди. Сюда приводили детей, давали им держать кружку вдвоём со взрослым и отводили от края. Меня Элизабет сюда не водила. Я знала весь порядок обряда, но в очередь не встала. Это было не для меня.

Посреди причальной площади стоял церемониальный корабль.

Ленты по борту блестели новыми краями. Парус висел ровно, только снизу, у самой мачты, тянулась длинная бурая полоса. Я помнила эту ткань под пальцами — грубую, натянутую так туго, что узлы едва поддались.

— Подняли всё-таки, — сказал Кайр, задрав голову. — Отец с утра ругался: за ним ещё затемно пришли — завязки у мачты перетягивать. Ночью кто-то нижний край паруса на камни уронил.

Я остановилась.

— Парусину сильно порвали?

— Почти цела, холстина там в два слоя. Только в уличной грязи вываляли.

Кайр показал на полосу и посмотрел на меня. Я смотрела на нижний угол паруса.

— Сильвия?

Мне очень хотелось, чтобы он не спрашивал дальше и снова заговорил о дяде.

— Это я ночью за узлы дёрнула, — вполголоса сказала я. — За мной от трактира человек гнался.

Кайр несколько мгновений молчал.

— По каркасу?

— Да.

— По нему дети лазают. Знал бы отец, что каркас ночью трогали, не дал бы поднимать мачту без полной переборки.

— Клинья и распорки я не трогала. Только две крайние завязки распустила, чтобы он в парусине запутался.

Кайр оглянулся на тумбу у зелёного камня, но Норда там уже не было.

— Вечером скажу отцу, чтобы перед разборкой все узлы проверил.

Я хотела попросить его не говорить отцу вообще. По борту лазала портовая ребятня — двое рабочих как раз подсаживали на настил белобрысого мальчишку. Я промолчала.

Кайр пошёл дальше. Я догнала его у подводы с суконными рулонами. Он подождал, пока я обойду лужу, и мы свернули к третьему причалу.

* * *

У сходней «Тихой» дядя Торен во весь голос спорил с портовым учётчиком. В левой руке у него была накладная, а правой он показывал то на лист, то на груду ящиков, то на конец каната под ногами.

— Вот эти четыре связаны вместе! Одно грузовое место. В накладной одиннадцать ящиков, а верёвками стянуто восемь узлов. Ты мне места считаешь или доски?!

— Так у вас верхний ящик уже отдельно лежит, — возразил учётчик.

— Потому что его на сходнях уронили! — рявкнул Торен и обернулся к борту: — Кто крепил?!

С палубы что-то неразборчиво ответили. Торен задрал бородатое лицо, беззлобно выругался и сам стал стягивать ящики заново.

Учётчик дождался, пока он затянет узел, потрогал носком сапога верёвку и переправил цифру в ведомости. Торен уже набрал воздуха сказать ещё что-то, но заметил Кайра.

— О! Пришёл!

Он шагнул через канат и стиснул племянника в объятиях так, что затрещали куртки. Кайр со смехом высвободился, а дядя отступил на шаг и оглядел его.

— Ну и вымахал — от отцовской стати ничего не осталось! Весь в высоту ушёл, а не в плечи.

Торен был ниже Кайра ростом, но куда шире в плечах, с обветренным лицом и короткой седой бородой. В левой мочке блестело серебряное кольцо, куртка лоснилась на локтях, а один рукав он подвернул внутрь. Глазами — особенно когда щурился на солнце — он был очень похож на племянника.

— Это Сильвия, — сказал Кайр. — Моя напарница.

— По учёбе, — уточнила я.

— Сильвия! Кайр про вас писал. Торен. Рад познакомиться.

Он протянул широкую ладонь. Я ответила на рукопожатие, стараясь не прижать содранную кожу на пальцах, и моряк сразу ослабил хватку. На мою скулу он только глянул, но спрашивать не стал.

Я повернулась к Кайру, но Торен уже указывал ему на сходни:

— К малому люку сходи: твои свёртки там, сверху синяя тряпка. Матроса попроси помочь вынести, сам всё не тащи.

Кайр ушёл по сходням на палубу, а Торен снова уткнулся в накладную, вычеркнул что-то на обороте и окликнул возчика.

Я заглянула в открытый ящик у сходней: в сухой соломе рядами стояли тонкие, почти прозрачные на солнце чашки. Между двумя донышками белел мелкий осколок — то ли ракушка, то ли отколовшийся фарфор. Торен заметил мой взгляд, вытащил осколок двумя пальцами и сунул в карман.

— Вы сами всё это выбираете?

— Чашки по заказу. Сам бы я взял побольше, чтоб хоть палец в ручку пролезал. Но просят такие.

Он усмехнулся и развернул ящик так, чтобы рабочим удобнее было подхватить.

Вскоре Кайр спустился с тяжёлым свёртком в руках, а следом молодой матрос вынес ещё два тюка.

— Скобы отцу. Пусть посмотрит: я старую с собой брал, по ней ковали. Матери — не клади снизу. А это твоё.

Третий, самый маленький свёрток Кайр развязал прямо на причале.

В промасленной тряпице лежал складной нож с тёмной роговой рукоятью. Кайр одной рукой выбросил клинок, повернул матовое лезвие к солнцу и проверил, как держит замок, а потом сложил и раскрыл его снова — уже быстрее.

— Ничего себе! Авалийская сталь?

— Да. Там и точили. Сам после поправишь, только сперва посмотри, под каким углом. Не отдавай первому встречному.

Кайр провёл большим пальцем по обуху:

— Спасибо!

Торен хлопнул его по спине и указал на объёмистый средний тюк:

— А вот это не тебе. Не перепутай. Твоя мать мне до зимы не простит, если не донесёшь.

— Я вижу, — сказал Кайр, но свёрток понюхал.

От верхнего тюка сквозь рогожу тянуло коричным листом и гвоздикой, а от холщового мешка у ног Торена — свежим кофе.

Перехватив мой взгляд, Торен усмехнулся в бороду:

— Хотите?

— И почём?

— Серебряный за фунт. Целое зерно, с южных склонов. Не тот жжёный цикорий, что на рейде продают.

Я знала, сколько у Хельги в «Серебряной ложке» стоит чашка, и прикинула в уме цену за фунт, но быстро бросила считать. В мешке лежал настоящий кофе, который можно забрать к себе и варить когда захочется — не допивая остывший после смены и не отсчитывая медяки до жалованья.

— Давайте три, — сказала я.

Кайр поднял голову от ножа:

— А не много ли?

— Про запас.

Торен достал из ящика небольшие весы. Пока он искал гирю, я вынула из кошелька три серебряных и разложила на крышке. Те самые, что Варден выдал мне на рассвете. В ладони металл ещё казался тёплым.

— Мельница есть? — спросил Торен.

— Нет.

— У Хельги попросите. Только не весь сразу мелите, понемногу. Иначе к концу мешка уже не поймёте, за что мне заплатили.

Он отсыпал три фунта зерна в плотный холщовый мешочек, дождался, пока чаши весов замрут, и от себя бросил сверху ещё горсть.

— А вы Хельгу знаете?

— Я у неё ел, когда Кайр ещё под столом помещался. Мы с Ольдом однажды поспорили, сколько он кофе выпьет. После пятой подряд кружки остановился, говорит: больше не могу, ноги трясутся. Вроде сидя пил, а трясутся ноги!

— Вы выиграли?

— Хельга выиграла. Она за все пять с меня денег взяла.

Кайр засмеялся, а Торен перетянул горловину моего мешочка бечёвкой и крикнул на палубу, чтобы закрывали малый люк.

Я прижала покупку к лицу: сквозь холстину пахло густо и сладковато — совсем не так, как из училищного котла. Даже если Торен насыпал мне за три серебряных самого обыкновенного зерна, отдавать его назад я бы уже не стала.

— А вы в Красный Порт часто ходите? — спросила я.

— Каждый рейс. Туда вам тоже можно?

— Если здесь места не будет. Я думала попросить приморскую разведку.

— О, там вам скучать не дадут — до вечера не присядете. Три языка на одной сходне, а ругаются все сразу. Кайр, возьми свой узел, его сейчас с остальным увезут.

Он дождался, пока племянник заберёт свёртки, и присел на край телеги.

— Город хороший. Городской пошлины нет, только каждый дом за свой причал берёт, за склад, за место на рынке. Зато у них склады до четвёртого этажа, и всё поднимают снаружи, мимо окон. Стоишь на площади, над тобой ковры едут.

— На канатах?

— Не-а, без. Площадка между двух столбов, на столбах магические знаки. Останавливается у нужного этажа — и выкатывай. Я первый раз полколокола смотрел, забыл, зачем пришёл. Вы-то, наверное, такое не раз видели.

— Нет, — ответили мы с Кайром почти одновременно.

Торен обрадовался: поставил ладонь ребром возле борта телеги и показал, как ходит площадка.

— Совсем тихо идёт. У нас в гавани за три улицы слышно, когда лебёдку крутят, а там только колёса по доскам шуршат. На каждом этаже свой рабочий: один сверху флажком машет, другой в трубу кричит, третий на тюках дремлет. И такие подъёмники сразу у пяти больших домов стоят.

Я представила узкую улицу между высокими складами и задрала голову — словно их можно было увидеть поверх наших портовых крыш.

— И людей на той площадке поднимают?

— Можно, если с кладовщиком договориться. Я своего уговорил — он только велел локти за перила не высовывать. Встал я у края, держусь обеими руками, а на уровне третьего этажа с меня как сдёрнет шляпу!

Кайр прыснул раньше меня:

— Ветер?

— Козырёк складской! Я прямо под балкой встал — смотреть вниз хотелось. Наверху мне рабочий шляпу подал, всю в пыли. А я, пока площадка ползла, думал: вот бы твоего отца сюда! На целый день бы под столбами пропал, забыл бы, что на судно пора.

Торен прижал локтем накладную, которую тянул из-под его руки учётчик:

— Да забирай, я подписал. Только копию оставь мне. На, эту бери, нижнюю оставь.

— А у отца, — сказал Кайр, — были рисунки такого подъёмника. Он всё твердил, что по ним непонятно, как груз держится.

— Так я тоже не понял. Знаки светятся, груз едет. Спросил — рабочий говорит: мне велено рычаг дёргать. Вот и вся премудрость. Зато вечером с четвёртого этажа видно море через весь город. Красное, как полоса меди. Я после ещё раз просился подняться, без товара. Не пустили.

Мне хотелось расспросить, с самой ли улицы входят на эти площадки и есть ли между домами сквозные проулки. Но Торен уже махнул рукой матросу на палубе и заорал про забытый тюк. Кайр тронул меня за локоть: пора было уходить, пока дядя не нашёл нам ещё работу.

— Я к Хельге загляну, как телега уйдёт! — крикнул Торен вдогонку. — Сильвия, вечером на площади будете?

— Буду. С младшей сестрой приду.

— Вот с сестрой и подходите к старому пакгаузу. Если места не останется — Кайра подвинем.

У сходней Кайр переложил материнский тюк поверх отцовского свёртка.

— Ты давно дяде обо мне рассказываешь? — спросила я.

— Он спрашивал, с кем учусь. Пишу письма иногда.

Я представила, как вечером при свече Кайр сидит над листом и пишет обо мне человеку, который идёт где-то далеко по морю. Наверное, рассказал и про карты, и про то, как меня всю зиму не допускали к комиссии.

Он прижал свёртки локтем и тронул новый нож у пояса:

— Вещи отнесу домой, и скобы в мастерскую. Отец меня ждёт.

— Он же на втором причале стоял.

— Уже ушёл. Когда мимо проходил, велел всё на мой верстак положить, если сам задержится.

Я посмотрела на него:

— У тебя там до сих пор свой верстак?

— Да. Так и стоит пустой. Ученик у окна на ящике работает, а мой стол отец трогать не даёт — даже инструмент лежит там же, где я его с осени оставил.

Кайр перехватил узел, и внутри звякнули скобы.

— Я ему сколько раз говорил: отдай парню место. А он одно твердит: тебя потом куда сажать? Я вчера напомнил про распределение, а он мне дядю в пример: Торен в молодости тоже в ратушные писари метил, да одумался и на судно ушёл. Будто и я погуляю и под навес вернусь. Только дядя сам в море рвался, а я не хочу ни на палубу, ни в мастерскую.

— Ты вчера сказал ему об этом?

— Про дядю промолчал. Иначе отец опять решил бы, что я ремесло не уважаю, и мы бы до полуночи спорили об одном и том же.

Кайр посмотрел вдоль берега, где за мачтами чернела крыша отцовского навеса.

— Скобы всё-таки дядя правильные привёз. Хоть здесь больше меня гонять не будет.

Он снова коснулся ножа на поясе и улыбнулся уже мне:

— До вечера. Жду вас с Агнис к седьмому колоколу у старого пакгауза.

Я постояла у причала, пока он не свернул за склад, потом убрала мешочек с кофе поглубже в сумку и пошла к рыбным рядам.

* * *

Перед рыбными рядами я задержалась у ярмарочных лотков, где торговали товаром с утреннего каравана.

Под полотняным навесом во всё горло орали зелёные птицы. Одна висела на прутьях вниз головой и пыталась отнять у соседки кусок яблока, пока та упиралась в другой конец клювом. Я простояла перед клеткой, пока они не уронили яблоко и не забыли о нём одновременно.

— Эту? — спросил продавец, заметив меня.

— Мне только посмотреть.

Он вернулся к покупательнице. Та выбирала долго, а я успела представить клетку в своей комнате. Морок сидел бы рядом весь день. Птица бы на него орала. И нас бы всех дружно выселили.

У Гудрун копчёная рыба лежала ровными рядами на потемневшей доске. Я присела перед лотком и выбрала небольшую упругую рыбину с целым брюшком — от неё тянуло чистым ольховым дымом без прогорклого жира, и пальцы остались почти сухими.

— Три медных, — сказала Гудрун.

— Два.

— Ты и у Хельги торгуешься?

— У неё я работала.

Гудрун прищурилась:

— Помню. Передай ей, что в этот раз за мешком пусть кого-нибудь пришлёт. У меня своих ног на всё не хватает.

Торговка потянулась за серой бумагой, а я отсчитала два медяка и положила на край доски.

— Ладно, эту бери, — сказала Гудрун, глянув на рыбу. — В следующий раз покрупнее так не отдам.

Она завернула покупку в кулёк и придвинула мне.

Отходя от лотка, я оставила сухой хвост снаружи — хотелось по дороге видеть, что несу. Но уже через сотню шагов пришлось подвернуть и его: от самых рядов за мной пристроился тощий полосатый кот с рваным ухом.

Вверх по крутой Ткацкой я поднималась с тремя фунтами кофе и рыбой в сумке. На подъёме снова заныла щиколотка. Только тут я сообразила, что все три серебряных Вардена ушли без остатка, а ведь их стоило приберечь на крайний случай.

Я приоткрыла сумку, вдохнула кофейный дух и затянула тесёмку потуже.

* * *

Дверь нашей лавки стояла открытой. Над ней блестела недавно подновлённая зелёная вывеска: «Алхимическая лавка». Изнутри тянуло спиртом и горьким корнем — я узнала этот запах раньше, чем переступила порог.

Внутри было тесно. Пожилая женщина у окна сняла башмак и показывала соседке натёртую пятку, а в углу двое матросов спорили, чья очередь платить за склянку желудочных капель. Перед прилавком плечистый моряк закатывал рукав рубахи.

— Морская сыпь, — говорил он. — Мазь бы какую.

Элизабет склонилась над его предплечьем: кожа у запястья покраснела и местами была расчёсана до крови, а чуть выше болтался кожаный шнур с позеленевшей медной бляшкой.

— Когда началось?

— Дней пять назад. Сначала под оберегом, теперь вон до локтя. Я его сдвигаю, он всё вниз сползает.

— Развяжите и снимите.

Моряк повозился с затянутым узлом и положил снятый оберег на прилавок.

— Так мне в лавке божились, что с ним руки от морской воды мокнуть не будут.

— Ну и как, помогло?

— Первую неделю вроде сухо было. А теперь сырость прежняя, да ещё и кожу под медью печёт огнём.

Элизабет подцепила бляшку ногтем и повернула к свету: тонкий чеканный ободок защитной печати по краю был пробит в двух местах.

— Вот поэтому и чешется. Печать повреждена. Пока носите, раздражение будет возвращаться.

— Да я за него пять серебряных отдал. В Красном Порту брал перед выходом.

— Не снимете — и мазь придётся покупать снова.

Элизабет достала со средней полки тёмную склянку, проверила ярлык и поставила перед ним:

— Этот состав нейтрализует действие. Наносите понемногу, кожу не растирайте. Рукаву дайте высохнуть, а шнур обратно не надевайте.

— А если поверх рукава?

Элизабет отодвинула склянку обратно к себе:

— Вы хотите руку вылечить или оберег поносить?

Моряк с сомнением покосился на запястье. Стоявший за ним матрос перегнулся через плечо товарища, прочёл надпись на склянке и вздохнул.

— Ладно, не буду. Сколько?

— Серебряный. И покажитесь, если сыпь пойдёт дальше или начнёт болеть. На старую мазь сверху не накладывайте.

— У меня нет старой.

— Вот и хорошо.

Он полез за кошельком. Снятую бляшку хотел сунуть в карман, но передумал и спросил, нельзя ли сдать её обратно. Элизабет согласилась взять кружок за один медный. Моряк отсчитал ещё девять медяков, забрал мазь и посторонился.

Я отошла от порога к окну. Элизабет заметила меня, когда убирала выкупленный оберег в нижний ящик.

— Агнис наверху. Или тебя тоже чем-нибудь намазать?

На переносице у неё выступили мелкие капли пота. Острую шляпу она сбросила на угловой табурет, а из тугой причёски у виска выбилась рыжая прядь.

— Я подожду, — сказала я.

Когда последняя покупательница ушла, Элизабет вытерла прилавок, переставила весы на угол и обернулась ко мне:

— Ну, показывай.

Я сняла куртку. Под ней была вчерашняя рубаха, застиранная у манжеты и наскоро зашитая на правом рукаве. Я положила руку на прилавок. Элизабет осмотрела содранную ладонь и скулу, потом велела поднять правую руку — выше плеча она не пошла.

— Выше поднимать больно?

— В плечо отдаёт.

Она отвела край воротника у правого плеча и поглядела на багровую ссадину:

— Мазь, что я вчера через сестру передала, пригодилась?

— Да, перед сном промыла и намазала.

— Хорошо. Сегодня больше не мажь. Курткой не натирает?

Я покачала головой. Элизабет отпустила ворот и приподняла край манжеты:

— А здесь край обметай. Одного шва мало, ткань уже сыплется.

— Вечером при свечке латала, на скорую руку.

— Оно и видно, что почти вслепую.

Она вывернула шов и потрогала плотный узел с изнанки:

— Всё так же узел зубами затягиваешь.

— У тебя же и переняла.

— Я тебе показывала, как нитку закрепить. Зубами ты уже сама придумала затягивать. Помнишь, я ещё иголку тогда искала?

Я вспомнила, как в детстве до темноты не решалась слезть с табурета — боялась наступить на потерянную иглу. А нашлась она у меня в волосах: я тогда носила длинную косу, как у Элизабет. Иголку я сунула в прядь, чтобы до неё не добралась Агнис, да так о ней и забыла.

— Агнис тогда божилась, будто нечаянно её проглотила, — усмехнулась я.

— Мало того — следом заявила, что проглотила сразу две.

Элизабет отпустила рукав. Я засмеялась, но ушибленная скула сразу отозвалась болью, и пришлось придержать щёку ладонью.

— Не дави. Приложи холодное ненадолго, станет легче. У меня наверху есть чистая ткань.

Я опустила руку. Элизабет сложила мою куртку и положила на край прилавка, не убирая с неё ладонь.

— Куда же ты так неслась посреди ночи, Сильвия?

Я встретилась с ней взглядом: куртка оставалась лежать под её пальцами.

— Не спрашивай.

— В училище велели молчать?

— Пожалуйста, не допытывайся.

Элизабет несколько мгновений вглядывалась в моё лицо, а затем придвинула куртку через прилавок.

— Ладно. Сейчас расспрашивать не стану.

Она вернулась к ящику со свежими корнями: сухие откладывала в чистый лоток, а подозрительные оставляла на краю стола. Я надела куртку, но уходить наверх не спешила.

— Ты на праздник совсем не пойдёшь?

— После такого утра? Пойду наверх и лягу. Если дочери оставят мне что-нибудь на ужин, ещё и поем.

— Кому приспичит, те в будний день зайдут. Закрыла бы лавку пораньше.

— Завтра все по причалам да складам разойдутся. А сегодня с разгрузкой управились и разом вспомнили, что у них с зимы в боку колет. — Она вытащила из ящика узловатый корень, поморщилась и показала мне подгнивший край. — Вот эту связку мне за сухую сбыли. Половина в отходы уйдёт.

Я взяла корень: под сухой с виду кожурой большой палец почти до середины продавился в мягкую гниль.

— Влажным в пучок связали, — сказала я.

— Или промочили в дороге. Остальные надо развязать, пока не пошло дальше.

Я положила корень обратно. На пальце осталось бурое пятно — Элизабет подвинула мне полотенце, и я вытерла руку.

— Я сперва решила, ты ко мне по делу, — сказала она, не поднимая глаз от ящика.

— Вообще-то я к Агнис шла. Узнать про утренний разбор.

— И всё-таки переждала у окна, пока все покупатели разойдутся.

Я ничего не ответила. Элизабет не стала договаривать за меня.

За открытой дверью по брусчатке с грохотом прокатили пустую бочку: обод стучал на стыках камней, двое грузчиков ругались на повороте, потом стук стих.

На пороге звякнул колокольчик — в лавку вошла полная женщина с корзиной. Элизабет вытерла руки и шагнула к весам. Я уже потянулась к внутреннему карману за уведомлением, но сверху по лестнице сбежала Агнис.

— Так я и знала, что ты здесь! Слышу смех и думаю: мама одна так не смеётся.

Она схватила меня за правую кисть, увидела сбитую ладонь и сразу разжала пальцы:

— Ты же наверх шла?

— К тебе.

— Тогда пошли. Мама, я её забрала.

* * *

В маленькой спальне Агнис постель была завалена покупками: у ножки кровати в соломе поблёскивали новые алхимические склянки, а на подоконнике лежал раскрытый конспект. Сестра одним движением сгребла свёртки к стене, освобождая мне место на покрывале, и с ногами забралась рядом.

— Ну? — спросила я. — Сдала?

Она сжала губы, стараясь удержать серьёзный вид, но не выдержала и заулыбалась во всё лицо:

— Всё рассказала. Он ещё спросил, зачем остужать перед смешиванием. Я думала, он хочет, чтобы я весь порядок повторила, а ему только это нужно было. Я переспросила, он сказал: «Причину, Агнис, причину». Ну я и ответила.

— Свистел?

— Ещё как. Но на этот раз я смотрела в стол. Представляла, что в соседней комнате чайник вскипел.

Она рассмеялась и стала расстёгивать узкую пуговку на манжете.

— Он ведь нарочно назначает разборы аккурат перед началом праздника: под дверью ни души, в коридоре тишина, даже словом перемолвиться не с кем. Хорошо хоть Ольса дожидалась меня во дворе — едва я выскочила на крыльцо, она сразу всё по лицу прочитала. Мы оттуда прямиком на ярмарку побежали. Гляди, какую красоту я урвала!

Агнис вынула из корзинки тугой моток пряжи. Синий переходил в травянисто-зелёный и сгущался почти до черноты — на тонкой нити это было видно только вблизи. Сестра подняла моток к окну и повернула на свету.

— И на что её пустишь?

— Пока не решила. Сперва думала надвязать манжеты на выходном платье, да теперь жалко: за рабочим столом рукава вечно в пятнах.

Она приложила моток к шее:

— Может, шарф связать?

Я посмотрела, как зелёный отлив ложится рядом с её ярко-рыжими волосами. Если бы ещё глаза были зелёные, как у матери, то сочетание вышло бы интересное. Но у неё они янтарные, в отца.

— Не маловато будет на целый шарф?

— В самый раз ляжет, если узор узкий пустить. — Она вздохнула. — Я на эту пряжу почти все свои медяки спустила. Зато тебе носки присмотрела — вон там, под красным платком.

Я достала из-под платка шерстяной свёрток: внутри лежала пара толстых носков с плотно вывязанной пяткой.

— Агнис, ну зачем ты тратилась?

— Это Ольса у торговки выторговала, так что бери и не спорь. Мне они всё равно велики, а у тебя правый сапог с зимы свободный — вечно нога внутри гуляет.

Я провела ладонью по плотной вязке и убрала обновку в сумку. Агнис спрятала пряжу обратно в мешочек, а затем запустила руку под подушку и вытащила бумажный кулёк с орехами в меду.

— Между прочим, тебя я у ворот тоже высматривала, — сказала она.

— Я только под утро до подушки добралась. Думала перехватить пару колоколов — и проспала.

Сестра повертела шуршащий кулёк в ладонях.

— А я стояла у калитки и загадывала: вот сейчас досчитаю до тридцати — и ты выйдешь из-за угла. Ольса торопилась к причалам, а я всё держала её за рукав: погоди да погоди. Когда двор совсем опустел, мы пошли вниз одни. Я хотела подняться к тебе, но Ольса сказала, что раз ты спишь после дежурства, то и будить незачем.

— Лучше бы поднялась и растолкала.

— Ага, ждать, пока ты проснёшься и соберёшься? Мне ведь тоже хотелось успеть к открытию рядов.

Она сказала это без улыбки. Я посмотрела на раскрытый кулёк: у бумажного уголка янтарной горкой слиплись орехи в медовой глазури.

— Просто мне хотелось отпраздновать сдачу вместе с тобой, — призналась Агнис.

— Так давай отпразднуем сейчас. А вечером пойдём на площадь — Кайр с дядей ждут нас к седьмому колоколу у старого пакгауза. Хельга тоже придёт, и Торен велел непременно привести тебя.

Агнис сразу оживилась и придвинула кулёк к моему колену.

Я отломила от горки крупный орех — медовая корочка звонко треснула на зубах. Агнис потянулась за вторым, крошки рассыпались по покрывалу, и мы разом кинулись собирать их в ладони.

— А ведь у меня тоже есть чем похвастаться, — сказала я. — Мне рекомендацию дали.

Рука Агнис замерла над одеялом.

— Что?

Я вынула из внутреннего кармана сложенный лист и подала ей. Сестра пробежала глазами первую строчку, перескочила к подписи под круглой печатью и так резко вздохнула, что втянула ореховую крошку. Она закашлялась до слёз, замахала свободной рукой, и я похлопала её ладонью между лопаток — сперва с перепугу слишком сильно, потом полегче.

— Могла бы и подождать, пока я прожую! — выдохнула Агнис сквозь кашель и с размаху повисла у меня на шее.

Я обняла её. Бумага хрустнула у меня за плечом, и пришлось со смехом просить сестру не измять печать. Агнис отстранилась, разгладила уведомление на колене и перечитала до последнего слова.

— Когда принесли?

— Утром посыльный разбудил. Варден передал рекомендацию в комиссию, а я перед праздником уже и прошение отнесла.

— Маме хвасталась?

— Ещё не успела — ты сама меня от прилавка утащила.

Агнис с укором покачала головой:

— Да она же с самой зимы этой бумаги ждёт!

Я сложила лист по старым сгибам.

— Сбегаешь, скажешь ей?

— Сили, имей совесть, ты только что внизу у прилавка стояла.

— Там в последний миг покупательница с корзиной на пороге появилась.

Агнис повалилась поперёк постели, подперев щёку кулаком, и посмотрела на меня снизу вверх:

— Ничего, мама ждала с зимы, потерпит ещё немного. Я вчера весь вечер ей про тебя рассказывала, потом бегала в общежитие относить тебе мазь и снова отчитывалась дома, что встретила и передала в руки. А теперь мне ещё и с твоим уведомлением вниз нестись, пока ты тут на подушках прохлаждаешься?

— Ладно, твоя взяла. Сама покажу.

— То-то же.

Она подцепила пальцем оставшуюся на покрывале медовую крошку, а я спрятала уведомление во внутренний карман.

Агнис покосилась на мою скулу, но спрашивать не стала. Перекатилась на живот и стала доставать из соломы купленные склянки. Одну подняла против света — узкогорлую, зелёного стекла, почти без пузырьков.

— Эту пущу под травяное масло, а то старая из-под пробки подтекает. С покрытием для камня попробую десятого числа, как условились. Мама ещё затемно уйдёт за свежим корнем, так что приходи после пятого колокола.

— Приду.

Она посмотрела на меня поверх склянки. Я выдержала взгляд:

— Десятого числа, после пятого колокола.

— Я пока ярлыки на склянки подпишу, — сказала Агнис, придвигая к себе чернильницу и конспект. — Только ты сразу не убегай: помоги сообразить, каким узором шарф пустить.

На краю стола, в тени учебников, стояла знакомая жестянка из-под цветочного чая. Пока сестра распутывала пряжу, я сняла крышку. На дне лежала моя детская записка, протёртая на сгибе почти до дыр: «Не заходи, я злая». Внизу я нарисовала себя с клыками — мне тогда было двенадцать.

Агнис с улыбкой заглянула мне через плечо:

— Там под бумажкой ещё твоя пуговица лежит. Смотри не вырони.

Я нащупала под пожелтевшим листком маленькую металлическую пуговицу, переложила поверх записки и закрыла крышку. Сестра забрала жестянку и поставила обратно на верхнюю полку шкафа.

* * *

Когда мы спустились в лавку, у прилавка уже никого не было. Элизабет развязала оставшиеся связки корней и раскладывала их для просушки на деревянной решётке.

— Мам, мне сегодня рекомендацию передали, — сказала я, достав из кармана уведомление. — В весеннюю комиссию.

Элизабет отложила корень, взяла лист и прочла его до самой печати. Агнис за моей спиной выставляла на полку склянки — медленно, чтобы не звякали.

Мать протянула мне лист обратно, и на миг показалось, что больше она ничего не скажет.

— Я очень рада за тебя, Сильвия.

Элизабет подняла на меня глаза и улыбнулась. Я хотела сказать, что комиссия ещё ничего не решила, но не стала.

— Спасибо.

Агнис у полки так громко поставила ящик, что весы покачнулись. Элизабет повернулась к ней.

— Не бросай.

— Но он пустой!

Я развязала мешочек с кофе.

— У Торена купила. Отсыпать тебе?

Элизабет разломила пальцами крупное тёмное зерно и одобрительно кивнула:

— Давно такого не привозили. Отсыпь, сейчас банку найду.

Она достала с нижней полки жестяную банку с притёртой крышкой, вытряхнула из неё чаинки, и я насыпала зёрен до половины. Агнис уже звала меня с порога: ей хотелось по дороге посмотреть на парусники на рейде.

— Мам, — обернулась я у двери. — Те корни на прилавке всё-таки выкинь. Там ещё один мягкий.

— Видела. Иди уже, она тебя сейчас силой утащит.

Мы вышли на Ткацкую улицу. С каменного поворота открывался вид на залив и белую верхушку паруса над черепичными крышами, и Агнис побежала вперёд.

* * *

У каменного спуска к гавани мы разделились: Агнис побежала на соседнюю улицу за Ольсой, а я свернула в общежитие оставить кофе и рыбу. Встретиться условились к седьмому колоколу у старого пакгауза.

Посреди Малой Гончарной пришлось остановиться: прямо напротив низкой пивной с синими ставнями опрокинули тачку с углём. Чёрные куски раскатились по мостовой, оставив для прохожих узкую тропку вдоль самой стены. Двое рабочих с лопатами сгребали уголь обратно, а люди теснились у водостока, дожидаясь, пока освободят дорогу.

Прижав сумку к боку, я встала в тени под открытой ставней пивной.

— …да не из портовых гуляк она, — донёсся из полутёмного зала хриплый мужской голос. — Одета просто, будто после смены из здешних трактиров или лавок забрела. Невысокая, тонкая, молодая совсем. В тёмном платке до самых бровей.

Я не отрывала глаз от лопаты, скребущей по камню.

— У меня в зале из баб только две подавальщицы и держатся, — нехотя отозвался из-за стойки хозяин пивной. — Обеим давно за тридцать. С полудня сегодня про эту девчонку допытываются.

— Кто допытывался?

— Да ваши же портовые, должно быть. Имени не назвали, а приметы слово в слово те же перебирали. Чего она у вас натворила-то?

За окном глухо стукнула о стойку кружка.

— У Вельта ночью свёрток с бумагами увели. А перед тем в «Ржавом якоре» эта самая девка в платке у окна сидела — Хенрик божится, что в глаза её прежде не видывал.

— Ну так у Хенрика в трактире своих постояльцев и трясите, я-то тут при чём?

— Там уже без тебя разбираются, — отрезал первый голос. — Ты лучше смекни: не приносил ли кто с утра казённые листы с печатями? Продать из-под полы, показать или выспросить, чья рука оттиск ставила. Накажи своим бабам, пусть вспомнят. Всплывёт хоть слово — сразу передай Хенрику, он знает, где нас сыскать.

Лопата с визгом чиркнула по булыжнику. Мужчина впереди меня сердито потребовал убрать черенок с прохода, и очередь двинулась вдоль стены. Я шагнула следом, крепче прижимая сумку к локтю.

— А мне-то с того какой прок? — буркнул хозяин пивной.

Ответа я не расслышала. Опустив голову, я прошла мимо двери за спиной какой-то женщины.

За углом я остановилась у лотка с лентами и потянула за край алой тесьмы, будто выбираю. Торговец назвал цену, и мне пришлось переспросить.

Значит, люди Вельта обходят пивные и лавки вокруг порта. Пакет лежал под замком у Вардена. Но ночью я разворачивала листы у окна в комнате Вельта — мог ли кто-нибудь видеть меня из дома напротив?

Я положила ленту обратно на лоток и отошла.

В сотне шагов ниже по улице виднелась вывеска «Серебряной ложки». У крыльца стояли люди, дверь то и дело хлопала. Если люди Вельта идут по Малой Гончарной от двери к двери, к Хельге они тоже заглянут.

Идти туда через полный зал я не стала: если за мной кто-то шёл, я привела бы его прямо к Хельге. Вечером она всё равно придёт к пакгаузу. Я повернула вверх по переулку и сделала крюк вокруг квартала, дважды проверив улицу за спиной: позади шла только пожилая женщина с узлом, да и та вскоре свернула в калитку.

В общежитии я спрятала мешочек с кофе в шкаф и отломила кусочек рыбы для Морока. Кот проглотил угощение и задрал морду, но я показала ему пустые ладони:

— Вечером ещё дам.

Морок уселся ждать у шкафа.

Вчерашний набросок «Якоря» лежал на столе под учебной картой. До седьмого колокола ещё оставалось время. Я села и записала весь разговор из-под ставни: приметы, расспросы про листы с печатями, уговор передавать вести через Хенрика.

Я убрала лист под карту и пошла к пакгаузу. С Хельгой надо было поговорить сразу, как только сядем.

* * *

На каменных ступенях для нас удержали место у самых перил: Кайр сидел с краю со свёрнутой курткой на коленях, а со второй ступеньки мне уже махала рукой Агнис:

— А я думала, ты снова заснула! Ольсу мать с младшими оставила, так что я прямиком сюда прибежала!

Я села рядом. Сестра подхватила меня под локоть и крикнула вниз Торену, чтобы брал у жаровни добавки: Сили пришла.

Хельга устроилась выше всех, распустив шнуровку на одном сапоге. У её колена стояла кружка, а на фартуке лежала миска с хлебными крошками. За праздничный день она устала так, что сперва только кивнула мне и откинулась спиной на кованые перила.

— Уже закрылась? — спросила я, поднимаясь ближе.

— Ага. Кто опоздал, тот с зимним запасом до завтра доживёт, — выдохнула Хельга. — Я за сегодня полгорода накормила.

Она вытянула ногу и пошевелила пальцами в расшнурованном сапоге. Я хотела спросить, спокойно ли прошёл день в кофейне, но снизу протиснулся Торен с ворохом жареной рыбы на шпажках. Раздав рыбу, он полез обратно в толпу за кружками.

Внизу музыканты настраивали инструменты. Большой барабан поставили на днище перевёрнутой лодки, рядом струнник проверял одну и ту же струну, а дудочник раза три пытался подхватить мотив, сбивался на первой ноте и сердито начинал сначала.

— Прямо как утром, — шепнула мне на ухо Агнис. — Только у Хольцера свист ровнее.

Она прыснула в кулак, и я не удержалась от улыбки. Кайр наклонился узнать, о чём мы шепчемся, и Агнис в лицах расписала ему утренний разбор, перед каждым вопросом со свистом втягивая воздух сквозь зубы. Кончилось тем, что свистела уже она одна, а мы с Кайром по очереди произносили строгим голосом: «Причину, Агнис, причину!»

Тут вернулся Торен с полными кружками в обеих руках.

— За девчонок, — объявил он. — Обе всё сдали! И чтобы больше сегодня никто ничего у меня не проверял.

Он посмотрел на Хельгу.

— Что, и я не могу спросить, сколько ты сахара привёз? — отозвалась она.

— Завтра разберёмся. Приходи хоть с рассветом, вместе мешки пересчитаем.

— Утром я до полудня отсыпаться буду.

— Значит, не так уж нужен.

Хельга забрала у него кружку и ткнула пальцем в плечо:

— Не продай мой, пока я сплю.

Торен приложил руку к груди. Мы с Агнис сдвинули оловянные кружки. С горячей рыбы капал жир, я подалась вперёд, чтобы не посадить пятно на рубашку, и Кайр протянул мне горбушку — подставить снизу.

Потом Торен стал рассказывать, как в прошлом плавании к ним на палубу пробрался живой козёл. Рассказ то и дело петлял: моряк начинал с берегового хозяина, перескакивал на проклятия боцмана, возвращался к хозяину, а Хельга со ступеньки выше требовала сказать прямо — пустили козла в котёл или нет. Торен отмахивался, уверяя, что до этого ещё плыть да плыть.

— Он и Ольду так рассказывал, — заметила Хельга. — Пока до середины дойдёт, уже ночь, пора закрывать. А Ольд: «Пусть дорасскажет. Я потом сам закрою».

— Вот он как раз толк в хорошей истории знал.

— Ему просто спать идти было лень. Так чем с козлом-то кончилось?

Выяснилось, что козла сгрузили обратно на берег вместе с половиной корабельной бельевой верёвки, которую он успел сжевать по дороге. Когда Торен показал, как боцман тянул конец верёвки из козлиной пасти, Агнис от смеха выронила хлеб, а пока мы подбирали корку, музыканты у лодки грянули в один лад.

Не успела отзвучать первая мелодия, как у лодки закружились пары. Агнис вскочила, но Торен перехватил её за руку и усадил обратно на ступеньку. Из кармана у него торчал конец смолёной бечёвки.

— Постой, дай-ка дядька фокус покажет. Развяжешь мой узел — танцуй сколько влезет. Сейчас увидите, чему авалийцы учат.

— Опять твои фокусы, напился уже, что ли? Ты и в прошлом году всех этим измучил! — крикнула Хельга.

Торен будто не услышал. Он ловко обмотал Агнис запястье и затянул петлю.

— Ну, давай.

Агнис дёргала концы и так и этак, потом полезла разгрызать узел зубами.

— Это она у меня переняла, — сказала я.

Кайр, смеясь, наклонился к её руке, потянул за ходовой конец, и петля сама расползлась.

— Дядя, ты же тут перекрутил, когда вязал. Видишь? Так любой развяжет.

Торен выслушал его с самым серьёзным видом, потом хлопнул по плечу:

— Ишь, разоблачитель нашёлся! Ладно, раз ты такой знаток, иди танцевать в круг, а я тут с кружкой посижу да полюбуюсь на умелых танцоров.

Кайр посмотрел на меня.

— Ненадолго, — сказала я. — Лодыжка ещё ноет.

— Можно и не ходить.

Но я уже поставила кружку к балясинам и поднялась. Мы выбрались из-за перил и спустились к краю хоровода. Внизу было тесно, от жаровен тянуло дымом, и за топотом сапог дудку с барабаном было слышно хуже, чем сверху. Кайр повернулся ко мне, и я взялась за его предплечье, чтобы не тереть содранную ладонь.

Начало мелодии мы оба пропустили — постояли у края, пока ближняя пара не ушла вперёд, и двинулись следом.

Кайр танцевал неплохо, только всё время смотрел себе под ноги. Я попросила его хоть изредка смотреть на меня — он поднял голову, сразу шагнул невпопад и засмеялся. Я потянула его обратно в такт, и дальше мы кружились медленно, почти на месте, зато никого не задевали.

Со ступеней нам во всю глотку что-то кричал Торен. Слов за шумом было не разобрать, но Кайр, видно, и так знал дядины присказки: он показал ему кулак за моей спиной.

От смеха заныла скула, на каждом повороте отдавало в щиколотку, но это можно было потерпеть. Музыканты заиграли быстрее. Мы отступили к краю круга, пропуская разгорячённые пары. Кайр выставил локоть, заслонив моё больное плечо от налетевшего сбоку матроса, и я заметила у него на праздничной рубахе масляное пятно от рыбы.

Когда мелодия закончилась, ждать следующей мы не стали и поднялись на ступени. Торен с торжественным видом придвинул нам кружки. Кайр не выдержал первым:

— Ну что?

— Очень хорошо. Только под ноги вы смотрели чаще, чем на музыкантов.

Агнис, сидевшая ступенькой ниже, уткнулась лбом мне в здоровое плечо — я чувствовала, как она трясётся, сдерживая смех.

* * *

Пока мы были внизу, над гаванью сгустились сумерки. Над брусчаткой плавал чад от жаровен, а на судах вдоль причалов один за другим зажигались кормовые фонари.

Агнис уже что-то углядела и утянула Торена вниз, поближе к лодке с музыкантами. Едва они скрылись за чужими спинами, Хельга потянулась к расшнурованному сапогу, собираясь уходить.

— Хельга, погоди, — сказала я, пересаживаясь к ней ближе. — У тебя сегодня не спрашивали про девушку? Невысокую, тонкую, в тёмном платке.

Кайр перестал сворачивать свою куртку и поднял голову.

— Заходили, — глухо ответила Хельга, не выпуская шнурки. — После полудня явились двое незнакомых. Сперва выспрашивали, не держу ли я в зале такую девчонку, а потом стали вынюхивать, кто вообще в нашем квартале молодых на подмогу берёт.

— И что ты им сказала?

— Отрезала, что с осени лишних рук не держу и никого со стороны не звала. А теперь отвечай прямо, Сильвия: это ведь по твою душу они ходят?

— По мою.

Хельга помолчала, затем сердитым движением сгребла рыбьи кости и сунула под пустую миску.

— Они ещё придут?

— Не знаю. Я слышала их у пивной на Малой Гончарной — они обходят все заведения вокруг порта. Потому я днём к тебе в «Ложку» и не пошла: не хотела привести их за собой.

— А здесь чего до темноты ждала? — спросила Хельга. — Мы ведь сколько уже бок о бок сидим!

— Хотела тебе сказать, когда лишних ушей не будет.

Хельга посмотрела на пустые шпажки у моих сапог. Мы уже успели поесть и потанцевать. Я сама слышала, как это звучит, но другого ответа у меня не было.

— Они у стойки про какую-то пропажу толковали, — понизив голос, сказала она. — Что ты у них забрала?

Кайр повернулся ко мне. Я посмотрела на каменные ступени:

— Меньше знаешь про эту пропажу, Хельга, — проще будет отвечать, если снова сунутся.

— Да что ж такое. Опять не можешь ничего сказать.

Она попыталась встать, но каблук зацепился за незатянутое голенище, и сапог сполз с пятки. Чертыхнувшись, Хельга села обратно и с силой рванула кожаные шнурки.

— Мне за «Ложку» бояться надо? Ты хоть это сказать можешь?

— Я не думала, что они пойдут по лавкам.

— А кто думать должен был?! Пока старший со мной у стойки разговаривал, его напарник без спросу прямо на кухню шагнул. Рона у котла перепугалась, спросила, чего ему надо, а тот ухмыльнулся — мол, дверью ошибся. Она у меня вторую неделю одна с рассвета зал открывает, а я в пекарне у печи вожусь — нам оттуда и выскочить некуда!

Кайр подался вперёд, оперевшись локтями о колени:

— Как выглядели эти двое?

Хельга описала обоих. Кайр спокойно уточнял: какого роста тот, в длинном плаще, не было ли шрамов или колец, у какого окна стоял старший. Я запоминала каждое слово и злилась на себя, что не зашла к ней днём.

— Завтра с утра я всё передам в училище, — сказала я. — А хочешь, приду к «Ложке» раньше Роны?

— И тебя они прямо у моего порога найдут. Ты головой-то подумай, Сильвия!

Сидевший ниже Кайр набрал воздуха, собираясь вступиться за меня, но Хельга уже махнула рукой и отвернулась к площади. Там, в свете жаровен у самой лодки, Торен показывал Агнис второй морской узел. Сестра заметила нас над перилами и радостно помахала мне концом бечёвки.

— Завтра с утра иди к тому, кто тебя послал, — сказала Хельга. — От городской стражи толку мало, пока бумаги разведут. Мне от училища нужен человек с властью, которого можно позвать в любой час. С именем, чтоб пришёл сам.

Она перевела дух и затянула узел на сапоге.

— Добьюсь, — сказала я. — Утром возьму у него имя и передам тебе.

Хельга тяжело поднялась со ступеней и стала собирать промасленную бумагу. Я потянулась помочь, но она забрала пустую миску прямо из-под моих пальцев и прижала к фартуку.

— Торену про сахар напомните. Пусть завтра до полудня занесёт.

Кайр встал, накидывая куртку:

— Провожу вас.

— До поворота только. Мне ещё к Гудрун за пустыми корзинами завернуть надо.

Они пошли сквозь толпу к краю площади, а я осталась у перил с двумя кружками. Так и не спросила, можно ли мне завтра зайти пообедать в «Ложку».

Вскоре Кайр вернулся один и сел ступенькой ниже.

— Из «Якоря» след тянется? — спросил он, не оборачиваясь. — Кто за ними стоит — сам Хенрик?

— Нет, люди Гара Вельта. Приезжего перевозчика, что снимал у Хенрика верхнюю комнату.

— А Варден знает?

— Про погоню знает, я доложила на рассвете. А про то, что они пошли по лавкам, скажу утром, когда понесу отчёт со схемой.

Кайр несколько раз повернул кружку на ступени.

— Ты можешь завтра прямо потребовать у Вардена ответа, как нам дальше быть?

— Потребую.

— Обязательно выясни. Меня вчера видели рядом с тобой в проулке. Если эти двое подойдут ко мне в порту — что мне им говорить? Я ведь почти каждый вечер у отца под навесом работаю, найти меня проще простого.

— Пойдём к Вардену утром вместе, — сказала я. — Я с порога скажу, что ты помогал мне с дневным обходом, и пусть он при тебе всё объяснит.

Кайр посмотрел на меня и отпустил кружку.

Внизу у лодки смолкли струны. В короткой передышке между песнями стало слышно, как тёмная вода глухо бьёт под настилом причала.

Из толпы выбрались Агнис с Тореном.

— А Хельга где? — удивился моряк, оглядывая верхнюю ступеньку.

— Домой ушла, — ответила я. — Просила напомнить, чтобы вы завтра занесли сахар.

— Тьфу ты, занесу! Надо было сразу её проводить, да сам хорош — заболтался у лодки!

Он окинул взглядом площадь, но высматривать Хельгу в сутолоке было поздно. Агнис села на нижнюю ступеньку и прислонилась спиной к моим коленям. Я собрала её растрепавшиеся на ветру волосы и заплела пальцами короткую косу. Сестра, запрокинув голову, хвалилась, что второй узел развязала уже без зубов, а завтра после полудня к ней придёт Ольса — разбирать узор для шарфа.

Торен потянулся за кружкой, но своей не нашёл — оставил внизу у лодки. Кайр подал ему нетронутую кружку Хельги.

У причалов затянули старую портовую песню: «Ты плыви, я постою, ты вернись, я подожду…» Припев в Минте знал каждый. Агнис подхватила первой, следом во всю грудь — и совершенно мимо лада — грянул Торен, а за ним с улыбкой вступил Кайр. Я открыла было рот, но петь не смогла: перед глазами стояла кухня «Ложки». Только на втором куплете я подтянула вполголоса. Агнис нащупала мою ладонь у себя на плече и крепко держала до конца песни.

Ближе к полуночи портовые рабочие притащили на площадь старые рассохшиеся щиты от зимних сходней — по обычаю сжечь у воды последнюю зимнюю рухлядь. Посреди брусчатки расчистили широкий круг и обставили его кадушками с водой. Дети норовили пролезть ближе к костру — их оттаскивали назад за воротники, а какого-то малыша передавали над головами из рук в руки, пока не нашлась встревоженная мать.

Сухие доски занялись сразу. Пламя взметнулось выше человеческого роста, и первые ряды со смехом попятились, прикрывая лица от жара.

Агнис поднялась со ступеньки и протянула ладони к огню. На обшлаге её рукава блеснула прилипшая медовая крошка — я хотела сказать, но сестра так смотрела в пламя, что я промолчала.

Торен сел на освободившееся место, откинув голову к перилам, а Кайр протянул руки к огню — и на его ремне отсвечивала тёмная рукоять нового ножа.

Верхний щит в костре с треском лопнул и осыпался искрами. Толпа ответила долгим выдохом, потом кто-то захлопал, и зааплодировала вся площадь. Костёр как костёр, чему так радоваться?

* * *

Когда гулянье пошло на убыль, Торен взялся проводить Агнис до нашей лавки на Ткацкой. Мы с Кайром пошли наверх к училищу и, не сговариваясь, выбрали кружной переулок подальше от «Ржавого якоря».

У ворот я остановилась. Из будки Бёрге тянуло дымом и тёплым хлебом, через открытую калитку по двое и по трое возвращались курсанты.

— Зайду за тобой с утра, — сказал Кайр. — В котором часу пойдёшь к Вардену?

— К девятому колоколу.

— Значит, в половине девятого буду ждать у крыльца.

— Договорились.

Он попрощался и зашагал вниз по склону. Я подождала, пока он обойдёт лужу под фонарём, и вошла во двор.

Бёрге в будке поднял глаза от кружки. В журнале торчала закладка, а у жаровни сохли чьи-то мокрые перчатки. Я поздоровалась и прошла к общежитию.

Морок встретил меня у порога. Сразу сунул нос в сумку, но, не найдя там рыбы, прошествовал к шкафу, куда я днём убрала покупки.

Я стащила сапоги и надела носки, подаренные Агнис. После танца и подъёма в гору щиколотка разболелась. Я подержала ногу на табурете, пока не перестало пульсировать, и натянула носок посвободнее. Потом развернула на столе свёрток от Гудрун, выбрала несколько кусков без костей и положила перед котом.

Морок обнюхал первый кусок, посмотрел на меня снизу вверх и взялся за ужин. Отступая на шаг и заходя с другого бока, он всякий раз наступал на промасленный край обёртки. Бумага с шуршанием липла к подушечкам, и кот встряхивал задней лапой с таким видом, будто я подложила её нарочно.

Я развязала мешочек с кофе.

Мельница была у Хельги. За ней пришлось бы спускаться в переулок, стучать в запертую ставню и ждать у порога, пока Хельга отопрёт. Я не знала, какими словами заговорить с ней после сегодняшнего. Из ящика стола я достала широкий нож, придвинула разделочную доску и высыпала на неё горсть тёмных зёрен. Половинки выскальзывали из-под клинка, так что сперва я с хрустом давила каждое зерно плашмя, а потом рубила помельче. Половина превратилась в пыль, остальное так и осталось крупными осколками. Я ссыпала всё в маленький жестяной ковшик, залила водой из кувшина и пристроила над учебной спиртовкой, на которой полагалось греть только воду для промывания глаз.

Пока вода грелась, я вывернула правый рукав рубахи и при свече обметала край, как велела Элизабет.

В ковшике заворчало, и шапкой поднялась тёмная пена. Я сразу, не подумав, схватилась за ручку, обожглась, обмотала её полотенцем и всё-таки сняла ковшик на доску. Потом перелила кофе в кружку.

Получилось мутно, с гущей на дне.

Но это был лучший кофе, который я пила в своей жизни.

С кружкой я забралась с ногами на подоконник. С нижней площади ещё долетали голоса: костёр у воды осел грудой багровых углей, но вокруг него по-прежнему бродили тёмные фигуры. Покончив с рыбой, Морок долго умывался, а потом вспрыгнул ко мне и свернулся тёплым клубком.

На краю стола белело утреннее уведомление, под ним лежали чистые листы для отчёта и дневная схема. Утром мне не терпелось убрать бумагу в карман и идти гулять. Надо было записать всю вчерашнюю ночь, пока подробности не начали путаться.

Переложив сонного Морока на одеяло, я пересела к столу и подвинула свечу.

Я писала по порядку: в котором часу вошла в «Якорь», сколько просидела за кружкой в углу, у каких столов держались люди Вельта, как выглядела верхняя галерея. На дневной схеме другим цветом провела ночной путь — от запертых ворот через лаз у поленницы до каркаса на площади. Где не знала, видел ли меня кто-нибудь, так и написала. Отдельно приписала, что не знаю, горел ли свет в окнах напротив, когда я проверяла бумаги у подоконника Вельта.

Потом переписала с черновика разговор под ставней пивной и добавила рассказ Хельги о двух посетителях — подчеркнув, что человек в длинном плаще заходил к Роне на кухню. На полях пометила: утром добиться у Вардена имени человека, которого Хельга сможет позвать, если они вернутся.

Я положила перо.

У Элизабет лавка, а не трактир, и чужих за прилавок она не берёт. Но в «Ложке» я отработала всю осень, и половина Малой Гончарной знает меня в лицо. Если расспрашивать по соседним улицам о худенькой девушке, что бегала с подносами у Хельги, кто-нибудь вспомнит, чья она дочь и где торгует её мать. С тех пор прошло больше пяти колоколов, а я так и не предупредила Элизабет.

Я допила холодный кофе, заткнула чернильницу и стала обуваться. Морок поднял голову. Когда я задула свечу, он лёг обратно.

До Ткацкой я дошла быстрым шагом, стараясь не припадать на щиколотку. В пивной на Малой Гончарной ещё горел свет, и я обошла её верхним переулком. Под нашей зелёной вывеской было тихо, окна второго этажа не светились.

Я постучала.

Долго никто не отзывался. Я оглянулась на пустую улицу и постучала ещё раз, громче. Наверху скрипнула половица, потом на лестнице послышались шаги.

— Кто там? — спросила Элизабет из-за засова.

— Это я, мам. Открой.

Лязгнул засов. Элизабет стояла на пороге в домашнем платье, с шалью на плечах и распущенными рыжими волосами. В руке у неё была лампа.

— Что стряслось?

— Хотела предупредить, что меня ищут, — сказала я. — Люди одного перевозчика, Вельта. С полудня ходят по Малой Гончарной, спрашивают в пивных и лавках. У Хельги тоже были.

Она отступила, пропуская меня, задвинула засов и поставила лампу на прилавок.

— Из-за вчерашней ночи?

— Да. Не уверена, дойдут ли они до Ткацкой, но стоит знать заранее.

— Что спрашивают?

Я пересказала, что слышала у пивной и что говорила Хельга. Что лежало в пакете, не назвала. Когда я дошла до человека на кухне у Роны, Элизабет убрала ладони с прилавка и выпрямилась.

— Значит, могут зайти под видом покупателей. Хочешь, чтобы я ответила, будто тебя здесь не было?

— Нет. Меня сегодня здесь видели. Только не пускай незнакомых за прилавок, к лестнице, и не говори, где я бываю и с кем учусь в паре.

Элизабет кивнула:

— Лишнего не скажу. И Агнис утром накажу. Твой преподаватель знает?

— Про погоню знает. А про то, что они пошли по лавкам, скажу утром, когда принесу отчёт. Он сам отправил меня в «Якорь» — ему с этим и разбираться.

Она посмотрела на меня внимательнее.

— Хм… Так это за вчерашнюю ночь он передал тебе рекомендацию в комиссию?

Я кивнула.

Элизабет провела ладонью по лбу, убирая за плечо рыжую прядь. Несколько мгновений в лавке было слышно только потрескивание фитиля за стеклом.

— Останешься до утра? — спросила она.

— Кайр за мной зайдёт. Я ему обещала, что вместе пойдём.

— Тогда я тебя провожу. Сейчас плащ возьму…

— Мам, я же сюда одна дошла. А тебе потом одной возвращаться.

Элизабет остановилась на нижней ступеньке лестницы и обернулась:

— До верхних фонарей дойдём вдвоём, а обратно тут три шага. К тому же я с утра простояла за прилавком и хочу пройтись. Подожди, только обуюсь.

Я хотела возразить ещё раз, но она уже ушла наверх. Я села на табурет у прилавка и стала ждать.

Она вернулась в плаще, на ходу собирая волосы в узел. Я взяла с прилавка лампу и вышла следом. Элизабет заперла дверь, потянула за ручку, проверяя замок, потом забрала у меня лампу, подняла повыше и пошла рядом.

На повороте к верхней улице я сама сказала, что мимо пивной лучше не идти.

Она свернула, не спрашивая почему.