Czytaj książkę: «Три шершавых языка»

Введение

Интересно знать, я один здесь испытываю неподдельный ужас, провожая наш славный мир в пропасть своего существования? Уверен, что многие разделяют мои чувства. Тогда задам еще один вопрос: а вы видели того, кто, по преданию большинства религий, снизойдет к нам перед тем, как все полетит к чертям? Или, возможно, случатся какие-то события с его явлением, отчего людские страсти волшебным образом исчезнут, вера превратится в чистое знание, а мы заживем в сладостном духовном экстазе, следуя религиозным канонам и наслаждаясь красотой вечности и многогранности этого мира. Ну и ну! Нелегко это было сказать на одном выдохе.

На самом деле я с уверенностью не могу утверждать, какие именно события пророчили многочисленные прорицатели с началом пресловутого пришествия. Не помню или просто никогда не знал об этом. Впрочем, это и неважно. Тем более, они сильно разнятся от случая к случаю. Главное, что я бы подчеркнул: приключения нам обещают воистину невероятные.

Но почему я так уцепился за такие злободневные темы, как конец бытия и второе пришествие, спросите вы. Что же, если вам интересно, отважусь предложить окунуться в глубины моих мыслей, рожденных неустанными поисками изменчивой истины.

Так вот, все как обычно начинается для нового человека с его детства. Хотел я того или нет, но большая часть моей личности – это продукт влияния окружавших меня людей, моих родителей. Моя мать, пусть и была для меня добрым и уважаемым человеком, но всю свою жизнь она построила на фундаменте набожности и безусловной веры в каждый религиозный догмат. И, что хуже для меня, была вполне удовлетворена этим, как и всем прочим мирским. А я оставался озадаченным тем, что, несмотря на всю мою готовность и старания плыть по ее течению, я не находил в этом внутреннего утешения. Напротив, душа просто исходила негодованием, почему ее стена набожности стойко выдерживала удары судьбы, а моя, напротив, больно придавливала меня при первой же неприятности.

Всё свое детство я произрастал в очень небогатых районах лондонского пригорода, часто дрался, почти всегда был бит. А позже, по случаю и без, варился во внутреннем котле мук несправедливости. Мне никак не удавалось понять, почему я беднее всех в классе, каким образом моя одежда оказалось самой унизительной своей скромностью и за какие грехи я всю жизнь несу бремя низкорослика, в отличие от своих счастливых ровесников.

Будто «в награду» за все эти бедствия моя мать отказывалась понимать мои чаяния, или я ее не понимал. Вместо поддержки и воодушевления она приоткрывала тайны адских мук, что ждут непослушных детей, когда те оказываются на том свете. Всем воздастся по деяниям, повторяла она. Всех до единого ждет Страшный суд. Знаете, это самое утешительное, что она могла предложить. И я какое-то время отчаянно ждал его, предвкушая, как увижу муки своих обидчиков, как выставлю напоказ свою правоту личным спасением. Хм! Простите, я уже и не припомню в точности, какие именно картины рисовал я в своей детской головушке.

Вернемся, пожалуй! Как все прочие адепты той или иной зависимости, мать отчаянно пыталась распространить свою веру вокруг себя, отчего доставалось соседям, нечистым на руку продавцам с лотков и просто неудачливым ротозеям. Но большую часть ее вливаний принимал, как правило, я.

С отчаянной решимостью она отстаивала любую библейскую легенду, напирая на важность упомянутых событий для всей последующей истории рода людского. Как итог, над ней посмеивались и отпускали злые шуточки, не забывая заодно и про меня. А я опять оказывался в замкнутом круге драк и внутренней тирании. После чего я находил себя в тупике, когда мои мысли, напротив, радостно бесновались в хаосе и декадансе. Но я упорно пытался разобраться в них, расставить все по своим местам.

Нередко, когда я уже был в постели, после очередной порции веры, мой сон отправлялся на прогулку в темноту окрестных улиц, лишь бы подальше от моих размышлений и моего одиночества. Я один, с глазу на глаз с чем-то, что я не мог в достаточной мере понять и объяснить. Подчинись и обретешь сон – говорил внутренний голосок, но я не мог. И чем сильнее меня пытал этот противоречивый пресс религиозных писаний своими, как мне казалось, неувязками, тем упорнее мой разум противился вере, мучил меня. Совершенно несправедливо давил тяжелыми катками совести за мое бунтарство. Да на чьей же ты стороне, моя совесть?

Все еще теплилась надежда на чудо, вечно заставляющее себя ждать. Где-то терзали муки недомыслия, будто я не мог в чем-то разобраться, в чем-то очень важном и все объясняющем. И я строжайше винил в этом только себя. То ли зернышко познания, то ли какая-то другая мелочь крутилась перед носом, но я упорно не мог ее ухватить. До самой старости не ухватил.

Лишь много позже я все же стал понимать, в чем сокрыта истина. А если быть точным, с каждым периодом своей жизни принимал на веру отдельные свои рассуждения. И да, признаюсь, так спасительно было думать.

«Так откуда были эти смятения?» – спросил я себя, взрослого и уставшего от жизни человека. «Однозначно, я хватался не за ту соломинку», – отвечал мой внутренний голос.

Сейчас, как исследователь и писатель, я виню во всех своих стенаниях природу самих мужчин. Мужчины и вправду являются логиками. Нам со времен каменного века всю свою жизнь приходилось думать трезво, логично, целенаправленно. Иначе гибель потомству, всему племени! В нас природой заложено разбирать по полочкам любой мучающий нас вопрос. А потом несем его в свой дом, отдаем жене, а она готовит из него бутерброды.

Будто назло нам женщины пошли другим путем. Немного сказочности, красивого лукавства и поэтической красоты, словно плющ, оплетает столб многовековой мудрости народов. Затем счастливая кульминация с возможным продолжением, и вот вам самое гениальное произведение, действительно достойное прочтения.

А герои, давайте взглянем на них. Это сильные и умные мужчины, некоторые даже весьма успешны. Они целеустремлены, они уверены в себе и внешне хороши. Приходится ли им ступать по краю пропасти? Обижаете! Длинноволосые ловеласы с идеально подстриженными бородками глядят на нас с икон в ореоле мудрости и лучей божественной силы. И скорее всего, даже у самых искушенных дам подкосятся ноги при размышлениях о них. Что говорить о прочих скромных женщинах?

О боги, думал я обо всем этом, что же вы делаете? Зачем вы мучаете нас? Почему ввергаете в сомнения? Но, возможно, в этом и есть гениальная мудрость, продуманная до мелочей, ведь веры должно быть ровно столько, чтобы мир не оказался статичным.

Подобно тому, как прохладный воздух, встречая теплый, рождает ветер, так и вера с сомнением создает движение, ибо остановка для человечества губительна. Я бы сказал, остановка уж точно не является определенной целью. Правдами или неправдами, но людские массы мечутся, сталкиваются и, в общем-то, движутся, пока кое-что не найдут… Вот так мы оказались в этом потоке, а с нами животные и растения, каждая клеточка нашего тела, каждая планета и галактика. Ну и как я начинал, все мы к чему-то однозначно приближаемся.

И в этом отступлении для многих как раз есть место для веры. Не просто же все это так. А спросите сейчас меня: верующий ли я? Да, верующий! Как никто в этом мире, отвечу я. Но не спешите делать скоропостижные выводы обо мне. Не все так просто, как видится на первый взгляд.

Вот так, с началом сознательного детства, идея второго пришествия мне показалась настолько важной, что своей собственной жизни я торжественно поклялся стать свидетелем (а в глубине души и участником) именно такого события. Разумеется, я не ждал его в том виде, как оно исполнилось в первый раз. Я согласился принять любой сценарий. Но то, что все начнется с одного особенного человека, для меня было совершенно очевидным. Окажется ли он гениальным политиком, оратором, философом или воином, кто знает? Великим учителем или мучителем? Я и этому дам добро. Возможно, ему просто удастся сплотить вокруг себя группу полезных людей, и этого хватит с лихвой. Но для меня и, думаю, для вас, я надеюсь, совершенно ясно: именно он привнесет в этот мир то, что все мы так ждем, хоть сейчас и не знаем, что именно. Уверен, мы все сразу узнаем его, и тогда ничего доказывать не придется.

А вот сейчас я, пожалуй, отброшу всякую скромность! Вооружившись ушами, глазами, как и прочими органами чувств, я спустя годы добился своего. Да, все так! Все так… И увы, как многие, воздвигнувшие на пьедестал своей жизни нелепые мечты, я испил глубочайшую чашу горьких разочарований. Хуже того, просто к чертям собачьим выбросил свою драгоценную молодость и зрелость. Потому, дабы избавить вас от подобной участи, уберечь от крайне ошибочных устремлений, я решил рассказать одну престраннейшую историю. Конечно, она и не претендует на престол ветхозаветного чтива, но все же она довольно честна. Честна, в том числе в деталях, мелких нюансах, и потому многим может не понравиться.

Кстати! Если пожелаете, то предлагаю проверить и убедиться, что каждый ее кусочек нашел свое место в человеческой хронике. Не спрашивайте меня, как я узнал все тонкости произошедших событий, как я смог пролезть в головы героев, ибо я расскажу об этом в самом нужном для этого месте.

Для начала я просто обязан удивить вас, дорогие читатели. Второго мессию, назовем его так, вы скорее всего уже наблюдали и, думаю, не раз. Кто знает, возможно, вы пару минут назад любовались им в отражении зеркальной поверхности? Да-да, и я не шучу!

Смеетесь?! И я тоже смеялся, когда в телевизионном экране диктор с долей иронии представлял очередного мессию. Помнится даже, как новым Иисусом вызывался стать коренной японец. Так-так, думал я. Почему африканский континент все еще молчит? Надсмехался глупец, пока некие мысленные рассуждения, пришедшие под старость лет, не заставили как следует поперхнуться во время ужина. Мать моя женщина! Почему же я раньше не догадался?

Прежде, я желал бы дополнить ваши знания обо мне, чтобы и дальше не быть скромным. Я журналист и главный эксперт одного из известных журналов по эзотерике, пришельцам и всяким там теориям заговора. Хотя, это, конечно, громко заявлено – про известный журнал, должен признаться. Вы давно держали такой в своих руках? И я сомневаюсь. Но желая добавить немного веса своему авторитету свидетеля и рассказчика, я отвечу. Открыв любую новостную страницу и опустив свой взгляд немного вбок и вниз, вы обязательно найдете небольшие статейки из нашего свежего издания. Например, о местонахождении планеты Нибиру, рептилоидах и прочей информации, крайне важной для людей, думающих не только днем насущным.

Простите, что я постоянно прерываю свой монолог, я немного рассеян и болтаю оттого немало. Как человек наблюдательный и вращающийся в эпицентре всяких загадочных событий, как человек ищущий и коллекционирующий истории, я был свидетелем такого чуда рождения и жизни. Лишь тогда, и только тогда, когда я принял эту вечную философию. Посему с полной уверенностью могу утверждать, что второе пришествие происходило уже не раз и даже не дважды, а скорее, с древнейших времен превратилось в повседневную ежеминутную рутину.

Пожалуй, я должен глубже прояснить свою идею. Каждый раз, когда рождается ребенок, он, конечно же, является божьим дитём, во всех смыслах божьим. Отбросьте сомнения, призываю вас! В нем заложен определенный потенциал, и да, я говорю даже о том самом потенциале. Возможно, Бог устал посылать своих посланников, а быть может, отчаялся.

Но вы меня, конечно же, спросите, желая уязвить мою догадку: так в чем же дело, почему нет заветной кульминации, что мы все так ждем? Вопрос не праздный, и причин для этого примерно столько же, сколько существует вариантов человеческих решений, а затем цепочки действий на всем отрезке жизни взятого к примеру индивида.

Не буду долго рассуждать и выражу это так. Мы имеем миллиард причин, чтобы второго пришествия в том виде, в каком мы хотим его наблюдать, не произошло. Но все же определенные правила и закономерности существуют и позволяют нам хотя бы отчасти прикоснуться к своим ожиданиям.

Для себя я познал и признал первый парадокс, имеющий глубокий нравственный перед людьми смысл. Назовем его идеей совершенного равенства. Не секрет, что древние религиозные книги пропагандировали что-то подобное, но потом это стало неудобно, зато осталось в сказках.

Отказу от равенства по рождению благоприятствовал резкий всплеск книгопечатания в Средние века, когда холоп не мог стать носителем подлинного учения. Холоп должен знать свое место, но и из пошлой знати тоже святоши не очень-то получались. Потому житие святых абстрагировалось от рождения в хлеву с овцами, за исключением одного известного нам случая. Но мы-то с вами понимаем, что в те темные времена большей удачей было родиться в жалкой лачуге, чем в пасторском доме.

И как тогда в книгах принялись рождаться святые? Так и рождались – святыми. Зачастую они с грудного младенчества соблюдали пост, если верить писаниям, всю жизнь являлись примером для подражания, даже для зрелых людей, и в конце концов, оставив свое слово, умирали как святые, запечатлев свои образы на иконах.

Не верю ни единому слову! Все это красивая сказка! Кроме того, такая постановка идеи разрушительна для любой религии, топором разделяет касту святых от простых смертных. Право быть суперменом – право избранных, без факта заслуги за дар – на тебе, и все тут. Представьте, что может родить в умах людей такое явление? Кроме того, давайте вспомним, кого в этом мире не испортили деньги и власть. Понимаете, о чем я?

Только в умах бумагомарателей на нас ярлыки с разными расценками, но перед истинным Богом мы все без исключения равны, какими мы ни были, в том числе мы равны перед правом быть великими лекарями человеческих душ.

Лично я всегда признавал подлинных богов и всегда был уверен, что историю с известным шаблоном нужно переписать. Как, спросите вы. Да очень просто! Он родился обычным человеком, рос обычным ребенком, лишь маленькое зерно чего-то там (назовем это зерном божьим) было посеяно в его разуме. Такое зерно можно встретить в гениях и безумцах, ученых и композиторах, но, согласитесь, их дарами мы пользуемся все.

Продолжу. Вот так обычный человек живет, но день за днем через самосовершенствование, через работу дара разума он становится тем, кем мы его знаем. Равный по рождению со всеми нами, смертный, как и мы все, казненный и возрожденный, вследствие доведения уровня своего сознания путем самодисциплины и самовоспитания до равного с Богом совершенства. На склоне жизни он являет миру ярчайший пример следования чистым человеческим законам и любви. Вполне заслуженно, не правда ли! Хочется ли идти за таким человеком? Ответ – да! Грех не пойти.

И мой сегодняшний рассказ будет о таком же человеке, об одном из нас. Пусть он не стал этакой яркой звездой, ведь тех, кто о нем что-то слышал, можно по пальцам пересчитать. Но для этого были и есть свои причины. Вы спросите меня, как я узнал, что он именно тот, кого я искал? И об этом вам станет ясно из моего повествования.

Хотите узнать, как я наткнулся на него? Да нет ничего проще. Все самое интересное в этом мире происходит только в тех местах, где идет истинное кипение человеческих страстей. И я уж точно упомянул не о ночной жизни мегаполисов. Чтобы еще ближе добраться к искомому объекту, правильным было поинтересоваться у людей, повидавших многое на своем веку. Не будь высокомерным занудой, ищи совета даже у самых опустившихся, самых противоречивых представителей человеческого мира, и ты рано или поздно натолкнешься на нужный тебе указатель. Я ответы на свои вопросы обрел в самой закрытой тюрьме Штатов для пожизненно осужденных. И самое забавное: к тому времени меня это не только не удивило, а даже показалось логичным. А ведь много-много лет назад я взялся за свое дело отнюдь не с того конца. Ну и ладно. Черт с ними, с потерянными годами. Проехали…

Итак, нам пора отправляться в путь и начать его, пожалуй, стоит с одного замечательного местечка в глубине западной Европы 1989 года.

Часть I. Детский дом

Глава 1

Детский дом, с которого начинаются события этого рассказа, располагался в старинном каменном здании с высокими колоннами и огромными бальным и гостиным залами, кои сейчас в несколько рядов занимало бесчисленное количество двухъярусных коек, до отказа набитых несчастнейшими из людей. Само же здание нашло свое место в восточной части Германии, в свою очередь, отошедшей Советскому Союзу сразу после Второй мировой войны. Роскошь у Советов была не в почете, да и число беспризорных детей в послевоенный период оказалось достаточно пугающее, потому старинный дворянский особняк взмахом перьевой ручки превратился в заведение, удовлетворяющее двум этим задачам. Трехэтажное здание предусмотрительно поделили на женскую и мужскую половины и, кроме вышеописанных колонн и залов внутри, множество комнат и кабинетов приспособили под ясли для совсем юных малышей и служебные помещения.

Вокруг самого особняка раскинулись обширные пространства запущенного английского сада с множеством дорожек, кустов, лавочек и воспользовавшихся свободой от стеснения старинных деревьев, повидавших немало царственных персон на своем веку. Нередкие гости, приезжавшие сюда перед войной, могли любоваться искусными скульптурами в древнеримской стилистике, но полуголые торсы женщин и мужчин уж точно не должны были ласкать взор юных глаз. К тому же неизвестные герои ушедших эпох не соответствовали требованиям новой политической системы.

В семистах метрах от особняка находилась школа, куда и отправлялась учиться беспризорная детвора. Там же получали знания и обычные дети из города. Крайне унизительно казалось детдомовским ребятишкам вышагивать до нее четким строем между другими свободными людьми. И хуже того, под бой пионерских барабанов. Некоторым воспитателям это почему-то ласкало слух. Совсем юные держались за ручку со своей парой. Те, что повзрослее, пытались идти, засунув руки в карманы, словно шли сами по себе. Мальчишки благополучных семей смотрели на такие походы с издевкой.

***

Нельзя не согласиться с той мыслью, что любое место, где живут люди, может быть не таким уж и плохим, даже очень неплохим, если бы сами люди, по эгоистичным причинам, не старались превратить его во что-нибудь изысканное до омерзения. Можно до бесконечности винить в этом человеческую природу, но здесь я думаю, не стоит об этом рассуждать слишком много.

Детский дом не был исключением из правил, так сказать, самых человечных взаимоотношений. Каждый там, в бегстве от эмоциональной и материальной нищеты и несвободы, занимался тем, что отбирал друг у друга малейшие крупицы неожиданно привалившего счастья. И они переходили от одного к другому – от слабого к самому твердолобому, от умного к самому твердолобому, от самого маленького ну опять же к самому твердолобому. Ладно, если бы оно было только материальным. Но лишь стоит только улыбнуться, вырвать, черт возьми, отвоевать из этого гнилого мирка крохотный кусочек счастья, как из какого-нибудь угла шипела очередная змея: «Что зубы скалишь, жизнь, что ли, веселая?»

Невероятно трогательными казались события, когда щедрые на любовь дальние родственники раз в год, а если повезет, и дважды, отправляли своим золотцам посылки со всякой вожделенной здесь снедью. Как правило, небольшая коробочка вскрывалась и тщательно проверялась на предмет исходившей опасности. Затем выставлялась на общий стол. Виновника торжества поздравляли, с чем его следовало поздравить, и далее, будто по команде, сотни рук одновременно врывались в глубину подарка судьбы. Словно после разрыва гранаты, секунды спустя на столе валялись куски картона, разорванные обертки, крошки шоколадных плиток и драные полиэтиленовые пакеты. Вокруг места события тоже ни души, точно бы ничего и не произошло. Позже, конечно, все награбленное вынималось из карманов и тайком поглощалось. Новеньким было невдомек, ведь работать следовало двумя руками. Можно и даже нужно резче толкаться плечами, и ничего зазорного в этом нет. Но наука приходила с первого раза. Гордо стоящих и с сытым надменным видом взирающих на такое явление природы со стороны не находилось.

Увы, несмотря на всю армаду воспитательных мер, характеры и таланты многих мальчишек, а иногда и девчонок, зачастую оттачивались отнюдь не в лучшую сторону. И если взглянуть тогда на детей взрослым и опытным взглядом тюремного надзирателя, то можно легко предположить, кто и кем встретит свою взрослую жизнь и достойную старость. В общем, несмотря на все старания, немалая часть невольных обитателей детских домов стабильно наполняла тюрьмы.

Тем не менее, это совсем не вина детей, когда они отказывались признавать ценности цивилизованного общества. А тем более, не стоит им указывать на их нежелание стать маленькими, но, конечно же, важными винтиками большого человеческого механизма. Почти каждый из них имел хотя бы одного из родителей и, следуя логике, пережил самое грандиозное предательство в своей недолгой жизни, на какое только способен человек. За измену родине и в лучшие времена вели на эшафот, и если глубоко не вдаваться в подробности, то здесь имела место показная верность куску земли или клочку цветной тряпки, нанизанной на палку. Но, черт возьми, никогда за собственных детей. Хотел бы я посмотреть на вас, когда бы вы узнали их приключения на пути во взрослый мир. Сравнили свои крайние неудобства с их жизненным опытом. Одни только их глаза бывают едва ли менее выразительнее тех глаз, с фотокарточек истощенных узников концентрационных лагерей времен фашистской Германии.

Итак, чем же знаменит 1989 год? А знаменит он тем, что 9 ноября Берлинская стена наконец-то рухнула и дала старт развитию нашего сюжета. Вернее, события нашего рассказа начинаются вблизи этой даты. Перед этим в заведении витало немало разных надуманных слухов, и большинство из них не внушало подлинной радости. Кому достанутся дети, спрашивали все, и чаще задумывались над этим сами виновники вопроса. Останутся ли они на месте, или их отправят на четыре буквы, в глубину снежного королевства? До самой последней секунды вопрос так и висел в воздухе. В конце концов, старший воспитатель построила всех в расположении и объявила о начале новой жизни в новой стране, но, разумеется, на прежнем месте.

– Доброго вам дня, граждане единой Германии, – провозгласила она.

Глава 2

Его звали Курт, и был он одним из тех, с кем в детском доме даже отъявленным негодяям не хотелось иметь никаких дел. Каждый молокосос здесь понимал, что, столкнувшись с ним, не на словах, а на деле рискуешь познать, насколько он силен, умен, а главное, опасен. Потом уже не будет ни одного шанса вернуть свой статус, ни единой возможности довольствоваться теми же привилегиями, что были доступны прежде. А Курт никогда уже не переставал напоминать негоднику об ошибке на жизненном пути. Так и будет держать в черном теле, пока тот не покинет заведение. И если Курту что-то приглянется, то без лишних церемоний присвоит себе. Ему нужнее, и все тут. Возрази, и совсем твое дело пропащее.

Конечно, врагов он нажил себе немало. Но, что стоит отметить, оградой единомышленников он тоже не спешил себя окружить, как обычно это происходит в жизни. То ли род людской ему наскучил, то ли навыки управленца проявились в нем в столь раннем возрасте… Хотя это скорее воспитание. Потому друзей у него однозначно не было, а подхалимы и вовсе обходили его стороной. Вот он и жил этаким ястребом, вечно голодным и одиноким, но почему-то удовлетворенным этим. В точности осознающим, что и зачем он делает.

Внешне он выглядел не столько взрослей, сколько серьезней парней своего возраста. Замечу, что многие из воспитанников были старше его на период описываемых событий. Иногда на три-четыре года. Да и с виду он не был этаким задирой-бойцом, что часто озадачивало любопытствующих. Наглецом – может быть, лицемером – отчасти, но отнюдь не поклонником кулачных боев с мятыми ушами, сбитым носом и разросшимися надбровными дугами. Нет, напротив. У него было вполне приличное лицо молодого человека совсем не рабоче-крестьянского класса. Этакий подтянутый, сдержанный потомок интеллигентной семьи, может быть, от политики или высокого искусства, со свойственными их сословию манерами и тонким складом ума. Любой, кто бы встретил его впервые, не имел бы какие-либо нелицеприятные предубеждения относительно него. Но став ему врагом, побаивался бы и ненавидел всей душой. Гремучая смесь его железной воли, невероятной силы, решимости и отличных манер ввергала в безумную пляску мыслей разум пытавшихся раскусить его людей.

Генетика одарила его более рельефными пропорциями тела, чем его обычных сверстников. А пышная копна волос отливавшим на солнце нефтяным блеском с ума сводила всех девчонок и старших, и младших групп. Хотя правилами не позволялось носить длинные волосы, вернее, длиннее, чем стрижет машинка, но только его персонально эти правила обходили на трех заключительных классах обучения. Ему позволили потому, что какой-никакой, но порядок в детском доме держался на нем. И только благодаря его влиянию самые беспринципные мальчишки довольствовались тем, чем им позволялось довольствоваться уставом заведения.

Прямой римский нос не скрывал уверенного в себе человека, выраженный подбородок, а между ними сияла постоянная то ли улыбка, то ли усмешка, будто вся жизнь была для него и удовольствием, и приключением, и глупой иронией. С трудом удавалось различить сквозь нее настоящие эмоции и настроения, витающие в его голове, но лишь его взгляд говорил за него.

Словно сатана, взиравший из дыры в ад, были его глаза, когда в нем закипала ярость. Черные, как агат, на неподвижных белках. Будто гигантские хелицеры паука-птицееда, замирали в дюйме от лица противника, осмелившемуся выдержать его взгляд. Невольно у храбреца мысли разлетались по углам, а сердце металось как бешеная канарейка. Что делать, чтобы выдержать, чтобы не показать свою слабость, чтобы достойно выйти, да господи, просто сбежать без оглядки из этой глупой игры? Но голова затуманивалась, слезы текли ручьем, он часто моргал будто первоклассник, он проиграл.

Что совершенно точно не нравилось Курту, так это поднимать свой голос. Никто в его присутствии этого также не делал. Всегда спокойно, вдумчиво, взвешенно. А уж тем более, никто его не видел раздраженным. Хотя не знаю, что было хуже: его гневный взгляд или болтовня? Обычно он был немногословен, но, бывало, если и открывал свой рот, то кому-то обязательно становилось плохо. Жестокие расправы всегда заканчивались поучительным монологом, слишком заумным для любого подростка.

Как у любого другого лидера, были у него и пороки. Курил он постоянно и с тем же пафосом, с каким это делают голливудские герои времен Дикого Запада. Для него словно и не существовало запретов, несмотря на самую жесточайшую борьбу с этой отравой в детском доме. Каким-то загадочным образом, но на глаза надзирателей с сигаретами в зубах он не попадался. Непонятно было вообще, где он их доставал. Но все же шлейф дыма постоянно витал за ним.

Вместе с тем странный запах сопровождал его повсеместно, и учуяв его, почему-то в голове следовал образ загорающихся спичек. Хотя он и вправду любил пользоваться спичками, именно теми, что легко зажигались щелчком ногтя. Увы, но такие были исчезающей редкостью, потому его все чаще замечали с зажигалкой. Настоящая бензиновая Zippo впоследствии стала его самой любимой игрушкой. Вечером, когда все уже спали, Курт садился у окна, курил в форточку. Щелкая крышкой, он глядел задумчиво на улицу и слушал, как поют сверчки. А когда шел дождь, с окна его вообще было не оторвать.

Да, прозвать его злодеем язык никак не поворачивается. Скажу даже больше, он был по-своему мудр. Но мудрость, вы и сами знаете, не всегда раскрывается сразу. Спроси сейчас любого, с кем он много лет делил кров в детском доме, и тот немедленно расплывется в хвалебных дифирамбах. Вот скажет, был человек, каких больше в жизни не встретишь. И почему я с него пример не взял. Сильный, умный и последовательный! А воля, а характер! Я ни разу не видел, чтобы он перед кем-то склонял свою голову. Ему бы бизнесменом стать, а лучше политиком большим. Вот он уж точно бы прославил нашу страну и нацию.

***

О его матери узнать ничего не удалось, словно ее и не было вовсе. Но она все-таки была, и почему-то это стало табу для всех. Зато про отца кое-что могу рассказать. Некогда известный в широких кругах спортсмен по боевым единоборствам, он перечеркнул свою карьеру женившись и вслед обзаведясь потомством. Не буду лукавить, говоря, что он сильно тосковал по спортивной жизни. К тому времени ему, тридцатидвухлетнему куску мяса, до смерти надоело мутызгать своих давно заученных оппонентов. Тем более, молодежь все сильнее подпирала, отнимая у него и здоровье, и уверенность в будущем. Потому, это решение ему далось достаточно легко.

А далее как всегда, по накатанной. Попробовав себя на нескольких предприятиях и в строительных организациях, он глубоко убедился в том, что нет для него хуже жизни, чем на службе кому-либо еще, кроме себя. А тем более выползать из постели в ранний час и словно рабу механизма, вопреки своему желанию, стоять за конвейером. Кое-как он получил копеечное место в спортивном клубе, где вел секцию по единоборствам. Там же, с пятикратными нагрузками, тренировал своего единственного сына. Всегда грубо, жестоко, безжалостно. Не столько потому, что его подпирал жизненный опыт, сколько в действии таком он отыгрывался за все свои прошлые неудачи.

В определенный период Курт часто ссорился со своим отцом, даже сбегал из дома несколько раз. Последняя его вылазка, кстати, продлилась несколько месяцев. Видимо, в таких походах, ночуя где придется и общаясь со всякой шпаной, он и подхватил долю своей внутренней мудрости и житейскую хваткость.

Вернемся, пожалуй, к сказу об отце. Озаботясь давящим на душу недостатком денег, он начал заниматься распространением не очень законных препаратов для самых успешных спортсменов. Случилось невероятное: кто-то откинул лапки во время соревнований благодаря его фармакологии, после чего он упек себя за решетку, всерьез и надолго. Откуда взялся стрихнин в препарате, он объяснить не смог, но, видимо, о чем-то догадывался. Разумеется, у Курта были еще кое-какие родственники, но нет, он оставался здесь, в детском доме, и навещать его никто отнюдь не спешил.

Кстати, вовсе не он является главным героем данного пересказа, впрочем, и второстепенным тоже. Потом сами для себя решите, кто главный здесь, кто прав, кто виноват. Череда последующих событий, произошедших в детском доме, связала его с еще одним человеком, притом совершеннейшей его противоположностью. Почему? Сразу и не разберешь. Черт его знает, что творится в головках этих непонятных людей.

Глава 3

Прежде я должен сказать от себя, что никогда не соглашусь называть детей жестокими. Я считаю, жестокость, как и честность, верность и чувство благодарности, прививаются через простое человеческое воспитание, через личный родительский пример. И да, бывает, дети все же совершают определенные поступки, что волосы дыбом становятся. Но думаю, это не более чем любопытство на грани жестокости, потому что не научены видеть границы жестокости. Где кончается любопытство и начинается жестокость, разъяснить в данном случае было некому.

Так вот, однажды у одного шалопая в расположении завелась большая коробка хозяйственных спичек. Ценность таких предметов, при всей скукоте жизни в детском доме, была несомненна, и они мгновенно нашли свое применение. Спящей жертве между пальцами ног осторожно, чтобы не разбудить, делалась закладка и затем поджигалась. Под всеобщее ликование бедолага вприпрыжку вылетал из постели и отплясывал свой особенный дикий танец, издавая при этом звуки боли и испуга. Хуже всего приходилось тем, кто не спешил расставаться с царством Морфея и долго приходил в себя. Пока спички закладывались в ноги очередной жертвы, предвкушение события озвучивалось сдавленными смешками ротозеев, желавших знать, какими танцами их сегодня порадуют, какие песни им споют. Хотя некоторые из них и сами успели побывать в шкуре битой овцы.

То же самое произошло и с человечком по имени Марк. Грохнувшись со второго яруса кровати, он, полулежа на своем заду, бешено дрыгал правой ногой, как будто отбивался от самого сатаны. Вдруг осознав, что и с левой ногой беда, начал трясти ими обеими. Справившись с напастью, он оглянулся и обнаружил вокруг себя добрую сотню гогочущих воспитанников. Теперь-то он догадался, какой забавы ради он стал жертвой. Потемки, чужое ликование, ничего не видно, больно и страшно. «Что с моими пальцами, – думал он, – все ли кости целы после такого падения об пол и куда мне податься дальше?». Но ничего другого ему не оставалось, как встать на ноги и под еще больший всплеск хохота довольной толпы проковылять в умывальник. Туда, где всегда горел дежурный свет. «Дьявол вас неминуемо покарает», – тешил себя надеждой Марк.

***

Этой же ночью произошло еще одно событие, и именно оно заставило выйти из тени нашего героя.

– Эй, кто это..? Какого черта ты делаешь? – послышался возглас в потемках спящего помещения.

– Что орешь? – ответил ему более тихий голос, и затем прозвучал звук глухого удара.

– Отпусти, ты совсем очумел? – но резкий звук снова прервал его монолог.

– Не ори, сказал!

Шум был негромкий, но проснулись все до единого, словно по сигналу пионерского горна. Драки хоть и не были здесь завидной редкостью, но всегда вызывали всеобщий интерес. Но что все-таки произошло?

В предрассветной полутьме стоял Курт и через прутья спинки второго яруса кровати тянул ногу главного задиры расположения, захватив ее арканом поясного ремня. Другой конец ремня он намотал на свое левое запястье, отчего голая ступня бедолаги попала в полное распоряжение Курта.

– Убери свои крюки от меня, я вылезу отсюда и убью тебя, – снова начал голосить первый.

– Сам не убейся! – был ему ответ, поражавший своей наглостью и спокойствием.

Все было тщетно, а угрозы бессмысленны. Каждый здесь живущий знал, что Курт – самый сильный и неоспоримый лидер во всем здании.

– Эй, у кого спички в располаге? – низким голосом проорал Курт. – Меня что, не слышно? Бегом… сюда… спички! – повторил он, делая угрожающий акцент на каждом слове.

В дальнем углу помещения со второго яруса кровати грохнулось чье-то тело, затем оно судорожно что-то шарило в матрасе, и вскоре босые ноги, шлепая по полу, предстали перед Куртом.

– Открой и держи, – услышал Барсук приказ. Нерадивый хозяин спичек был почти без шеи и имел плоский череп.

Курт схватил сразу несколько спичек, затем методично принялся набивать ими каждую свободную щель между пальцами пойманной в петлю конечности экс-поджигателя. Но непослушная чужой воле нога сопротивлялась и расшвыривала спички, испытывая терпение Курта.

Разозлившись, он бросил свое дело, достал зажигалку, открыл и, чиркнув роликом, прислонил ее к пятке, так что жаркий огонек принялся ласкать голую кожу. Нога задергалась в бессильном стремлении избавиться от источника боли, и ее хозяин начал рассыпаться проклятиями, а затем и выть. Спасение было близко, если, конечно, дежурный воспитатель заглянет в расположение. Но как всегда эти увы…

– Я тебя буду жарить, пока ты мне не станцуешь, – прошипел Курт. – Слышишь меня?

Не дождавшись вменяемого ответа, он щелкнул зажигалкой и спрятал ее в кармане. Затем снова взялся за закладку спичек. Пальцы чужой ноги на сей раз вели себя послушно.

В конце концов, полностью удовлетворившись своей работой, Курт высыпал лишние спички из рук и зажег одну щелчком о свой ноготь. Ее он поднес к подготовленному кострищу, которое с шумом принялось разгонять окружающую темноту.

Ни одного звука, даже сдавленного смешка или болезненного сочувствия, в этот раз никто из себя не выдавил. Лишь мертвецкая тишина, которую, словно сопротивляясь, отчаянно борясь, но в конце концов прорвал дикий вопль боли.

– Глуши сирену подушкой, и быстрее, – приказал Курт босоногому. – Ты тоже ему помогай, – кивнул он головой лежащему на нижнем ярусе под жертвой мальчугану.

Босоногий не был достаточно расторопен и отважен, отчего получил ускорительный удар по лбу, и подушка, наконец, приземлилась на лицо мученика, тщетно пытаясь его заглушить.

К счастью, спичкам не удалось догореть до конца. Невероятными усилиями и мелкой работой пальцев бедолага успел их вытолкать, хотя и очень поздно. Позже он ходил хромая, кожа в месте ожога облезла, а рана мокла и сильно воняла фаршем, приправленным чесноком. Так он и получил свое прозвище – Чеснок.

– А теперь два правила, я хочу, чтобы вы уяснили, – объявил Курт, когда он, наконец, отпустил ногу. – Первое: никому ни слова! И второе: этого ханорика больше не трогать!

Вот уж что-что, а такого никто не мог ожидать. Ко всеобщему удивлению, Курт указал вытянутой рукой на кровать Марка, на которой он сейчас восседал, подчинившись детскому любопытству.

– Я, и только я буду делать из него человека, – продолжил Курт. – Это теперь моя шкура!

Ответ обозначился общим молчанием. Все были согласны на все, что угодно душе Курта.

Глава 4

Марк был именно тем, кого обычно называют мальчиком для битья и каких всегда можно встретить во всех подобных коллективчиках. Его постоянно колотили и еще чаще издевались над ним. В его школьные тетради нередко плевали, одежду же часто прятали. А однажды ее плотно забили шваброй в унитаз, просто смеху ради.

Одни испытывали благодарность к нему, что есть над кем издеваться, другие – что издеваются не над ними. К тому же это давало право признания себя не самым жалким человечком на земле, заметив такого со стороны. Многие дети позволяли себе иметь свои собственные игрушки, любопытные вещицы, но только не он. Все его добро делилось между местными задирами, едва побывав в руках хозяина.

Друзей для Марка также не нашлось, даже среди схожих по темпераменту неудачников. Всему виной были его раздражающие успехи в учении, высокие даже для мальчишек с города, имеющих пап и мам.

В детском доме не приходилось озадачиваться поиском еды и крыши над головой, но всегда кипели страсти по поводу качества самой еды. Казенная пища и вправду была если не омерзительной, то пресной и безвкусной. И потому обостренный детский разум, при сильном ограничении в сладостях, превращал оборот конфет во что-то подпольное, криминальное.

Чтобы добыть немного денег на мелкие и сладкие радости, был использован простейший прием. Марка избивали всегда небольшой группой из 3-5 человек, отнюдь не сильно, но яростно и беспощадно, если наблюдать происходящее со стороны. Обязательно все представление проходило на глазах сердобольных мамашек с колясками, а извечно брызжущий кровью нос по любому поводу, так сказать, до последней капли помогал делу. Мальчишки, видя приближение взрослых, быстро исчезали. Кроме одного. Избитый жалобно вытирал платком кровь и мямлил, что у него забрали все деньги на продукты, которые его милая мамочка просила купить. При этом как будто нечаянно называлась крупная купюра и как мелкому попадет за это. Конечно, у каждого сердце дрогнет при виде столь профессионального, я бы сказал, отточенного актерского мастерства. Из карманов обильно сыпалась мелочь, и чьи-то руки приводили одежду в порядок. Иногда даже по детской головке скользила нежная ладонь. Летом дело не шло. Коротко стриженная черепушка выдавала постояльца детского дома, но и зимние похождения резко оборвались. За дисциплиной в заведении принялись глядеть с утроенной силой, все лазейки в заборах заварили, и выйти на промысел более не представлялось возможным.

В общем, эти и прочие издевательства со стороны своих соплеменников продолжались для Марка несколько особенно долгих лет. И только дети знают, насколько вечными могут показаться годы. Только они могут прожить день так, будто мы, взрослые, весьма приличный кусок своей жизни.

***

Итак, Марк: что о нем можно сказать? Тощий, лысый, спокойный на тот период ребенок, вечно погруженный в свои фантазии, где он рисовал яркие образы своего будущего и почему-то будущего всего человечества. Логично рассуждать, что, не найдя ничего интересного среди людского племени, он обрел свой покой в параллельном, своем собственном внутреннем мирке. Там он герой, борец с неравенством и блюститель порядка. Там правят справедливость, доброта и покой.

Ко всему прочему, ему снились весьма необычные сны, но откуда они такие, он и сам понять не мог. Сновидения его вовсе не являлись чем-то ранее пережитым, запечатленным прежде или обдуманным. Просто так появлялись и очаровывали своей силой, реалистичностью и гениальностью сюжета. Своя фабула в них тоже присутствовала, но оставалась до последнего неясной. Потому Марк любил то самое время, когда слабо пахнущая хлорным отбеливателем подушка, наконец, прижималась к его щеке. Это были те самые ворота в другие миры, память о которых он крепко хранил в глубинах своего разума.

«И почему мне снятся такие странные сны? – спрашивал он себя. – И пусть они бывают такие, какими я не всегда хочу их видеть, но однозначно, они что-то навсегда оставляют в моей душе, в моем маленьком мире и никогда не уходят бесследно. Мои сны – мои самородки, самое гениальное, глубокое и мощное, что я видел в своей ограниченной жизни. Как же я мечтаю остаться в своих сновидениях, где-нибудь в бесконечно просторном мире, где по веянию мысли меняются пространства, время дня и года. Хотя зачем? Пусть лучше вообще не будет времени, а вместо него пустота и вечное спокойствие. И темнота! Вечное ничто. Ясно как день, сон – лучшее из моих приключений. Это идеальное время, когда меня настоящего нет нигде в этом мире».

Тем не менее, Марк подсознательно тянулся к людям, ему отчаянно хотелось кому-нибудь рассказать о своих сновидениях, поделиться своими трудностями. Но, увы, пока это сделать было некому.

Я бы мог и дальше описывать любопытному читателю нашего героя, но в данном месте это не имеет какого-либо смысла. В общем, обычный заморыш, не высокий, не низкий, совершенно ничем не примечательный и не запоминающийся. Скорее русые волосы, постоянно опущенный вниз взгляд, и глухая тишина вечно исходила от него. С такими рядом учишься, работаешь и быстро забываешь об их существовании, стоит лишь на время потерять с ним добрососедскую связь. Да и кому вообще интересны эти ботаники с богатым внутренним миром? Но в последующем я обещаю представить более подробное описание данной персоны.

***

Марк не помнил в точности, как попал в детский доме. Вернее сказать, не знал, почему он здесь. Какие-то клочки событий, разбросанных в памяти, ни коим образом не объясняли, кто он, кто его родители, а главное – появятся ли они и заберут ли его когда-нибудь отсюда. К воспитателям было бесполезно обращаться. Для них он всего лишь очередной маленький бедолага, которому не повезло с семьей. Но кое-чем он все-таки поделиться.

До какого-то отсчетной точки времени в его воспоминаниях все, что он помнил, – это то, как было приятно и тепло. Будто он плыл по мягкому течению пуховой реки времени, и больше ничего. Затем произошло какое-то странное событие. Он почувствовал, что его держат на руках не так бережно, как обычно в таких случаях, а грубо, очень грубо. Хотя он уже достаточно подрос и даже мог ходить сам, но его крепко сжимают в объятьях и трясут. Для себя Марк заключил, что это была его мать. Лицо, боже мой, какое у нее лицо, почему я не помню его? Я многое готов отдать, лишь бы вспомнить ее черты. Она что-то отчаянно пыталась говорить, успокоить, заставить замолчать его, разрыдавшегося ребенка. При этом она хватала ртом воздух, задыхаясь от… от бешеного бега!

В то же самое время за спиной ругались мужчины, почему-то громко и дерзко. Затем прогремели оглушительные хлопки, один, второй, третий, и мать еще крепче сжала его и еще сильнее принялась трясти. Что было с ее голосом? Раньше она так странно не говорила с ним. Запомнился еще болезненный холод, хотя и бросало в пот. Одеяло, проклятое одеяло! Оно постоянно закрывало ему лицо своим углом. Если бы не это одеяло, я навсегда запомнил бы ее и потом обязательно нашел.

И снова пропасть во времени и темнота. Всплыли в памяти какие-то омерзительные крашеные стены, до половины своей высоты. Незнакомые люди со строгими лицами на их фоне, размытыми, но точно строгими. На них была не менее строгая форма, и они о чем-то судачили между собой, изредка поглядывали в его сторону. Затем другие лица, не такие угрюмые, но в белой одежде, никогда не сулившей чего-то хорошего. Несмотря на все попытки казаться дружелюбными, доверия они все равно не внушали. Проходит еще какое-то время, какие-то неясные события следуют одно за другим, и вот он здесь. Один среди многих, одинокий посреди оголтелой толпы побритых наголо шалопаев.

В голове вспыхивали и приятные обрывки воспоминаний о прежних временах, но из них ничего толком сложить было нельзя. Отец виделся темным деловым костюмом, высоко нависавшим над ним. Его появления рядом были исключительно редки и не всегда складные. Грубо потрепав нежные волосики на голове Марка, он что-то говорил своим сильным басовитым голосом. Мать же была чем-то живым, парящим, игривым и разговорчивым. Ее появление в поле зрения всегда вызывало теплые чувства. Но лица, какие у них были все-таки лица? Смогу ли я узнать их, когда они вернутся за мной?

***

– Значит, тебя зовут Марк, – не выражая и доли интереса, обратился Курт к Марку ровно через два дня после ночных событий со спичками.

Он появился в дверях класса во время перемены и уставился на него, держа руки в карманах, когда сам Марк сидел за школьной партой.

– Да-да, я Марк, – хлопотливо ответил тот, не смея заглянуть в лицо собеседнику.

– Хм,.. покровитель людей и стад, – задумчиво произнес сам себе под нос Курт, но в конце его губы искривились в неприятной усмешке.

– Что? – не расслышав его, спросил Марк.

– Учись-ка ты как следует, вот что!

Глава 5

С тех пор Марка почти всегда обходили стороной. Первое время со всех углов слышался нескончаемый шепот, растревоженный противоречивым поступком Курта, казавшимся невероятным по своему благородству, если вспомнить, от кого он исходил. Он сильный, значит, должен бить слабых. Почему он защищает его, отчего он выбрал именно самого дохлого, никчемного слезника? Что он будет с ним делать? И эти вопросы загоняли в тупик детские голодные умы, а выходы из него создавали самые умопомрачительные догадки.

Стало ли теперь легче Марку? Ответ – нет! Категорически нет! Теперь у него появились заботы другого уровня, гораздо выше прежнего эмоционального барьера. Если раньше ему не приходилось много рассуждать: бьют – пускай бьют, надоест и отвалят. Теперь же Курт принуждал его совершать такие поступки, какие Марку прежде казались просто немыслимыми.

Началось все на третий день с того события, как Курт взял Марка под свое крыло. Вернее, начал эту чехарду событий на голову Марка один лихой смельчак, то ли обиженный жизнью, то ли по привычке, что хуже неволи. Он твердо решил докопаться до нашего героя, когда тот оказался в поле его зрения. Прозвище смельчака было Топор. И не потому, что вокруг него витал ореол кровопролитных историй, а скорее так склонялась его настоящая фамилия. Будучи почти на две головы выше Марка и в той же пропорции тяжелее, он нисколько не сомневался в себе и своей безнаказанности.

Заметив, как Марк одиноко стирает свою одежонку в раковине общего умывальника, он подошел к нему сбоку и стал давить его взглядом. Марк, разумеется, заметил его, но сделал вид, будто ничего исключительного не происходит. Тогда негодник задался поднять планку давления и резко отвесил Марку подзатыльник.

Марк не удивился, но бросил стирку и сделал полшага в сторону от источника неприятностей, так как на то время еще не умел себя защитить. Я уже рассказывал, обычно в таких ситуациях он по старой привычке терпеливо переживал все удары и тычки, которыми награждала его и так не веселая жизнь.

Но одним подзатыльником дело не ограничилось. Последовал второй и через двадцать секунд, под давящий взгляд, третий. Очевидно, негодяй чего-то ожидал от своих действий. Скорее всего он, как часто бывает у детей, хотел увидеть, как потекут слезы, пусть не боли, но обиды. И зачем ему чужие слезы? Может быть, потому, что одному достанется унижение, а второму умиление от наблюдения чего-то искреннего, чистого, к чему тянулась душа, но сам проказник того не осознавал.

Дверь в умывальник распахнулась самым наглым образом, а именно пинком, и тут же ввалилось не менее наглое тело Курта. Не обращая внимания ни на ссутуленного Марка над раковиной, ни на странное положение его собеседника с прыгающим от испуга взглядом, он прошел мимо и завернул в уборную. Там он заперся в кабинке, после чего послышалось щелканье и чирканье зажигалки. Он снова курил, хотя это было настрого запрещено.

Обидчик, почуяв, что сейчас настало то самое время, когда еще можно слинять подобру-поздорову, поспешил к выходу и даже сделал несколько шагов, но, увы, было уже поздно.

– Топор! Постой-ка на месте, я хотел с тобой поговорить, – послышался спокойный, но громкий голос Курта.

Выйдя из туалетной комнаты с сигаретой в зубах, он подошел к Топору и толкнул его так, что тот оказался прямо напротив Марка. Затем Курт приблизился к Марку и прямо в его ухо приказал:

– Ударь его так, чтобы он здесь же издох.

– Он мне ничего такого не сделал,.. – залепетал Марк, сам того не замечая, как пылало красным его ухо.

Курт не стал слушать оправдания до конца и хлестким ударом ладони по губам Марка прервал их, неожиданно и ослепительно болезненно.

– Еще раз меня обманешь, я сигарету потушу о твой глаз, – зарычал он изнутри. – Бей его!

Спустя пару секунд Марка обжег еще один хлесткий удар, но уже более твердой ладонью по лбу.

– Я долго тебя буду ждать? – спросил Курт еще более низким, но достаточно спокойным голосом. – Три раза я не прошу!

Скрюченный кулачок Марка медленно потянулся к груди Топора, едва ли не затерявшись на незамысловатом пути.

Жесткий и твердый удар, словно это было столкновение с поездом, пришелся сначала по голове Топора, а затем Марка, отчего те попадали по сторонам.

– Так надо бить, – воодушевленно провозгласил Курт. – Словно уничтожаешь своего самого злостного врага вместе со всей его планетой. А ну встали оба, быстро!

Те кое-как поднялись на ноги, также напротив друг друга, но уже поодаль.

– Ближе подошли! – скомандовал Курт.

Оба нерешительно, но подчинились команде.

– Смотри, смотри в его лицо, смотри точно в его глаза, будто хочешь забрать их и сожрать. И не смей опускать взгляд. А теперь бей его, – приказал Курт, при этом его кулак резко задергался перед носом Марка, а глаза загорелись в ожидании запечатлеть потоки бешеной ярости, сметающей все на своем пути. И пока он их не получит, не успокоится.

Сжатая в кулак ладонь Марка наконец направилась в лицо, но почему-то передумав либо посчитав, что не дотянется, приземлилась на груди противника, по-детски смешно и не вызвав какого-либо серьезного воздействия.

– Я сказал, подними глаза и бей еще!

Последовал еще удар, уже более смелый.

– Еще, бей что есть мочи, – прозвучала команда, усиленная подзатыльником.

Удар, и уже, как выразило лицо Топора, довольно болезненный.

– Три удара подряд!

Последовали три редких удара в грудь и живот.

– Ты его в рожу, скотина, ударишь или нет?! – выпалил Курт.

Наконец кулак Марка, уже не сдерживая себя, приземлился прямо на нижней челюсти Топора, отчего тот хорошенько качнулся в сторону.

– Прочувствуй и это, – сказал Курт, и в грудную клетку Топора врезался кулак Курта, от чего последний грохнулся на кафельный пол, будто мешок с картофелем, сброшенный с плеча. Ориентацию в пространстве он потерял полностью.

– Вали отсюда до следующего раза! – скомандовал Курт, после чего Топор, еще толком не придя в себя и не в силах разогнуться, исчез, сжигая подошвы.

– Хреново! – заключил Курт, швырнув окурок в раковину. – Будем с тобой каждый вечер теперь заниматься. Я уж точно вложу все силы, чтобы из тебя, тошнотика, сделать человека.

Затем он развернулся и ушел по своим делам.

***

Лежа в кровати, до которой он уже и не надеялся добраться, Марк, наконец, остался наедине со своими размышлениями. Господи, я ударил человека – с ужасом вспоминал он. И эта мысль раз за разом крутилась в голове, не давая покоя. Для него сегодняшние неприятности в умывальнике не были символом какой-то неожиданной, пусть и редкой справедливости или пресловутой победы добра над злом. На сей раз это выглядело совсем другим знамением, больше сходившим за могильную плиту, нагло и твердо возвышавшуюся на рукотворном холме в грозовую ночь. Смерть старой жизни и снисхождение в ад на адские муки – вот чем предвкушалось будущее. В голове крутились вопросы, ненужные вопросы, ведь они ничего не решали. Что его ждало дальше? Что вообще имел в виду Курт? Какие подлости и преступления он еще совершит по его указке? Какие муки совести и душевную тиранию ему предстоит пережить? И он ни разу не ошибся в своих предположениях.

На следующий день как будто ничего не изменилось, кроме того что Марку пришлось переехать со своей кушетки на второй ярус ровно над кроватью Курта. По его, разумеется, настоянию.

Весь оставшийся день прошел в том же порядке, что любой другой. Завтрак, обед, ужин, между ними уроки, уборка и прочие обязанности. Затем наступила очередь отбоя. Все заняли свои кровати, и выключился свет, ничего сегодня не предвещало исключительного в жизни маленького общества.

Наконец, настало мое любимое время, думал Марк, как и обычно перед сном. Теперь можно спокойно прокрутить минувший день, помечтать и провалиться в спасительный сон. И вот уже теряя связь с окружающим миром и власть над разумом, он неожиданно почувствовал, как некая сила подбросила его вверх. Пробудившись от дремы, он огляделся, и даже подумал, что это ему почудилось, но затем последовал второй толчок под зад, резкий и властный.

– А ну встал с постели, салага, что спать полюбил! – услышал он голос Курта. – Быстрее, припадочный, – добавил он, еще раз хорошенько пнув дно верхней кушетки.

Марк свалился на пол как птенец, выпавший из гнезда, готовый на все, но не приспособленный ни к чему.

– Упор лежа принял и начал отжиматься! – последовала команда.

– Что? – вытаращился Марк, не вполне понимая, что от него требуется.

– Ты, тошнотик, решил меня совсем вывести из себя! – рыкнул Курт. – Запомни правило простое: три раза я не повторяю. Но тем, кто не в курсе, на первый раз прощаю! Так что давай-ка быстренько, упор лежа принял и начал отжиматься.

– Но,.. – было начал Марк, но, не успев договорить, получил сильный удар пяткой в грудь.

Боль была страшная. Казалось, все тело ударило в ту секунду током, а легкие словно забыли, что они должны двигаться, работать на благо продолжения жизни. Вслед за тем пришли муки удушья. Марк свалился на четвереньки, но принять положение для отжимания ему сразу не удалось. Тело еще долго не подчинялось воле разума после такого удара.

– С этого дня у тебя будет все по-другому, – продолжил Курт. – Мне надоело смотреть на тебя, как ты позволяешь над собой издеваться, и по своей душевной доброте я решил из тебя сделать человека. Процесс этот долгий и мучительный, но зато он откликнется сторицей. С этого дня ты каждый день по два, а через пару недель и три часа будешь тренироваться. Поверь мне, тренировки будут жесткие! Кроме того, станешь выполнять и другие мои поручения, что я тебе скажу.

Отказа я не приму и вообще не хочу слышать, как ты разеваешь свой поганый рот и пытаешься мне что-то доказать своим жалким писком. Я сказал – ты сделал, хочешь ты того или нет. Никто тебе здесь не поможет, поверь мне, а вздумаешь пожаловаться кому-нибудь из надзирателей, я просто засуну тебя головой в самый грязный унитаз и смою к чертовой матери. После этого тебя будет дубасить даже последняя муха, случайно залетевшая в окно. Что же, теперь поехали,.. ра-а-азз, два-а-а… В следующий раз на кулаках отжимаешься, и не вздумай забыть об этом.

Курт не обманул, ни тогда, ни в последующие дни, месяцы и годы. Ровно два часа Марк, к великому своему неудовольствию, отжимался, приседал, стоял на планке и боксировал в пустоту. Делалось все поочередно, и если что, поправлялось командами и щедро сыпавшими оплеухами.

Сегодня, похоже, ни один глаз в расположении не отрывался от разворачивавшихся событий. Всем было интересно, сколько он выдержит и что последует затем. Много недель спустя без тяжелых хрипов Марка уже стало непривычным отправляться в сон. Хотя он и раздвинул сегодня границы своих возможностей далеко за горизонт, но то, как выглядел второй час его мучений, просто выбивало скупую слезу.

Курт был безжалостен. Отдыхать он иногда, конечно, позволял, но разве что сидя на импровизированном стульчике. А это едва ли было отдыхом. Под конец тренировки приходилось вслух повторять продиктованные Куртом слова: «Без железного хребта ты жалкий слизняк. Без собственного достоинства ты пустой неудачник. Бейся и добьешься своего. Настоящий мужчина стоит против всего мира, против самого господа Бога».

И так каждый вечер, словно в награду, за без того тягостные дни, начиналась тяжелая мышечная тирания, длившаяся вскоре целых три часа. До хрипоты, до потери чувств. Хуже всего было ужасающее осознание того, что этому так скоро не придет конец, это будет продолжаться день за днем, месяц за месяцем еще тройку мучительно долгих лет. Кишки сворачивались в узлы, когда Марк размышлял о такой подлой относительности времени.

– Только сойдя в ад и пройдя все его круги, ты научишься чему-нибудь, – вдалбливал Курт в голову Марка. – Только ломая мораль простых смертных, будто ледокол на всех парах, разрушая все нравственные принципы и устои, ты достигнешь всего, чего пожелаешь. Только идя против Бога, перечеркнув все его заповеди, ты возьмешь свое, ощутишь истинную силу. Ибо не нужны рамки человеку-повелителю, на голову стоящему выше других, а мудрость Бога ни для кого в этом свете не является ни ясной, ни однозначной, и потому не следует ее примерять на себе всерьез. Грызи свои учебники сколько хочешь, но помни, тебе они ничего не дадут! Все зависит только от твоих личных навыков и качеств, от того, как ты будешь биться за свое место под солнцем. Только я сделаю из тебя человека, и никто другой.

***

Одними тренировками дело не ограничилось. Вскоре Курт вынуждал Марка красть у своих товарищей по несчастью как деньги с сигаретами, так и вещицы, считавшиеся здесь ценными. Все пропадало в карманах Курта, но все же именно руки Марка приносили их. И мало-помалу это стало совершенно однозначно известно всем, даже воспитателям. Несколько раз воздух сотрясали крупные скандалы, сыпались угрозы и приказы. Марку даже казалось, что вряд ли удастся выпутаться из этого клубка бедствий, но все как-то проходило своим чередом.

Конечно же, за воровством дело только не встало. Было и избиение слабых как верный способ делать из них более сильных, если верить словам Курта. Были и нападения на сильных как возможность испытать себя и проявить хоть раз мужество. А нарушение порядка было вообще делом практически повседневным. Казалось, куда уже дальше, но, как известно, все пределы только в голове.

С каждым днем у Марка росло желание остановиться, сказать «нет» тому, к чему склонял его Курт. Воображение уже рисовало картины его непоколебимой стойкости перед ним, один на один. И все, чего он стыдился, чему противился, прекращается раз и навсегда. Он уже чувствовал, как к нему все чаще приходили приступы железной твердости, когда он до потери сознания был готов показать решимость, восстать против зла, но раз за разом эта сила куда-то не вовремя испарялась, и он откладывал свое желание на потом. Он терпел, скрипел зубами и каждый раз злился на себя, что до сих пор не смог собрать свою волю в кулак. Но однажды это все-таки произошло.

– Бей его! – последовала четкая команда.

– Нет, все, я больше не буду, – ответил Марк, словно это и не он произнес, как-то случайно, неожиданно для самого себя.

– Это мое последнее предложение! – понизил голос Курт.

– Мне все равно, что ты сделаешь мне или ему. Я больше не боюсь боли, а тем более тебя, – продолжил Марк, открыв в себе новые силы и согласившись внутри, что раз так все сложилось, следует и дальше идти по правильному пути.

– Ты думаешь, я тебя не заставлю? – спокойно продолжил Курт. – Неужели ты до сих пор не понял, что тебе легче будет, если мне не перечить?

– Мне все равно, я сам по себе, – был ответ.

– Хорошо, – сказал Курт и лениво поднялся с кровати.

Сразу же после того, как он вытянулся во весь рост, все завертелось и поплыло перед глазами Марка. Потолок, стены, опять потолок, между ними вспышки ослепительно-белого света, сходившего в красные тона. Сознание, вне всяких сомнений, куда-то убежало большей частью, потому дальнейшие события продолжались будто в плохо объяснимом сне, словно глядишь на мир через маленькое запотевшее оконце. Пол начал движение. Невероятно, но пол и вправду стал двигаться прямо перед лицом, перед самими глазами. Он рябил крашеными половыми досками с гвоздями, а между ними щелями. Порог, затем кафель, видимо, это был умывальник, затем опять порог, железная дверь и за ней изгаженная белизна отхожего места, замершего в метре от лица.

– После того, что я сделаю дальше, твоя жизнь не будет такой, какой она была прежде, – начал свою речь Курт. – До конца твоих дней каждая девушка, отважившаяся поцеловать тебя, уловит в послевкусии то самое, что у тебя прямо перед глазами.

– Я все понял, – тяжело дыша, сдался Марк. – Я совершил ошибку.

– Запомни это раз и навсегда, третьей попытки я тебе не дам!

– Я понял, я больше не буду.

– В принципе мне все равно, подведешь ты меня или нет, но для закрепления материала сегодня ты будешь умирать всю ночь, отжимаясь, – обнадежил Курт и швырнул Марка в стену за своей спиной. – А теперь исчез!

***

День ото дня перечень упражнений дополнялся новыми элементами, а сами тренировки становились жестче, злее и резче. Пот ручьем лился с тела, а вместо дыхания слышались звуки удушья. Серьезно обогащались и приемы боксирования. И вправду, отец Курта немало сил и времени положил на воспитание сына. Часто Курт поднимался со своей кровати и, показывая, как нужно ударять, делал это жестко, но всегда доходило с первой попытки. Иногда просто осыпал Марка тяжелыми ударами, отрабатывая его блоки. Но это были лишь отдававшие болью в мышцах упражнения и побои, а к трудностям такого рода еще можно привыкнуть. Настоящая боль всегда в голове – когда делаешь то, что заставляет переступить через свой нравственный барьер, то, что заставляет тебя встать против всех, представляет в глазах остальных настоящим отщепенцем и подонком. И Курт неуклонно настаивал поступать так.

– Не для того человек создан, чтобы быть добряком, – говорил Курт. Тысячи лет живут люди, но доброта так и не стала основным их достоинством. Эволюция идет непрерывно, каждую секунду твоей жизни, но уж точно не в этом направлении. Быть слабым опасно для жизни, и даже не потому, что это ведет к гибели, но останавливает тебя в твоем развитии, в достижении твоих амбиций, споткнувшись на первом же моральном принципе.

Даже богу не нужны бесхребетные добряки, и это не мои слова. Богу нужны пот, кровь и твоя израненная душонка в ежедневных схватках со злом. Считай смерть отпуском, а рай – госпиталем, где дадут зализать свои раны. Без ран ты там не нужен. И пусть тебе придется совершать плохие поступки, но ты должен компенсировать их еще большей победой над злом. Именно это ты должен помнить и повторять себе в кровь разбитыми губами.

Взгляни на меня по-настоящему. С полной уверенностью могу утверждать, что каждая здешняя козявка ненавидит и презирает меня. Но согласись и со мной: местный порядок все-таки соблюдается, а бесы, живущие в нас, храбро поприжали свои хвосты. Потому я уверен: в будущем многие поймут меня и будут вспоминать обо мне с благодарностью. Как человек воли я выбираю быть примером, опорой и защитой тех, кто меня окружает. Пусть мои манеры далеки от совершенства, пусть я успел на своем жизненном пути подцепить дурные привычки и наклонности. И да, признаюсь, я отнюдь не сахар, я был вынужден стать таким. Но то, что я делаю с тобой, это мой личный подарок, и ты в этом скоро убедишься.

Глава 6

Школа стала для Марка еще большим спасением от бед, чем была прежде. Этакий островок, где можно перевести дыхание, без страха перед новыми неприятностями. Вместе с тем, у него выросло стремление учиться. Только на уроках Курт не трогал его, только там никто не судачил за его спиной, не презирал за воровство. Напротив, многие даже завидовали его учебным успехам.

Мало того, Марк с неподдельным изумлением открыл, как скоротечны, оказывается, бывают школьные уроки. Не успеешь и глазом моргнуть, как звенит неумолимый звонок. Эта находка и вправду была неожиданной. И не менее ошеломительным было признать, как же ненавистны ему стали квартальные каникулы. Теперь они представлялись чем-то ужасающим, когда в измученную долгим отдыхом голову Курта могли прийти самые невероятные идеи. Величайшим везением было то, что Курт учился в старшем классе, на один год, и потому Марку не приходилось с ним пересекаться днем.

Сама же школа, как я уже упоминал, не славилась своей популярностью. Ее не любили и обходили идею отправить туда своих чад родители, жившие поблизости, как раз за тот самый контингент. Мало того, ее избегали более-менее приличные преподаватели. Даже те, что были сравнительно молоды и недостаточно опытны. Попадали туда как правило женщины, нередко практикантки, еще не успевшие получить свой заветный диплом. То ли в наказание, то ли с целью окунуться с головой, так сказать, в жизнь они оказывались в подобных местах и делали свои первые шаги в профессии.

Ну что же, раз есть проблема, то, конечно, рождается решение. Некоторые из молодых учителей пытались до последнего казаться строгими, даже железными, но все их попытки, разумеется, кончались фалом под шум оголтелой толпы. Трудно было вообразить их разочарование, когда внутреннее воодушевление трудами древних философов, вместе с искренним желанием принести свет в темные углы сменялось образами сожжения на костре, под смешки и оскорбления со стороны своего же разума. После такого, разумеется, накрепко оскотиниваешься и начинаешь по-новому смотреть на жизнь. По крайней мере, настороженней к пламенным стремлениям и ко всем тем, кто к ним призывает.

Но встречались и крайне одаренные среди них. Одной из самых примечательных преподавателей того времечка оказалась по виду маленькая и тоненькая девчушка. Ей быстро удалось найти подход и возвратить себе власть, когда мальчишки напрочь отказывались быть тише воды, ниже травы. На пике своего отчаяния она издавала такой истошный плач, что по каждому ученику пробегали крупные мурашки, будто они убили ее, искалечили или склонили к самоубийству. Уже не казался столь невероятным сценарий, когда она просто пойдет и бросится с крыши ратуши.

Были и преподавательницы повеселей. К примеру «Физичка» успешно пользовалась своей красотой и сексуальностью, чтобы повысить интерес, к предмету, разумеется. Умеючи поддерживая форму своей юбки и положение ног, она сосредотачивала мальчишеский внимание, пусть не на самом предмете обучения, но зато его полностью лишался сосед по парте. Таких любили, таких рисовали в конце тетрадок, пусть и без одежды.

Словно бухенвальдская ведьма, она, бывало, прохаживалась между рядами школьного класса и самым шумным прикладывала длинной деревянной линейкой по щеке. Чуть позже, когда ученики привыкли к ее выходкам, линейка шлепала жестче, болезненней и даже иногда разукрашивала юношеские щеки после звонкого удара. Всех в классе это забавляло, ее это также веселило, и довольная ухмылка не сползала с ее лица. Зачем скрывать, все хотят иметь немножко власти. Каждая козявка в этом мире жаждет в том или ином смысле признания.

Но больше всего дети ценили, конечно, тех преподавателей, с кем не приходилось притворяться и искать личную выгоду, кроме любви. Как и в любой другой профессии, находятся люди, шагающие в жизнь по своему призванию, и здесь нашелся такой человек, навыки и привычки которого будто срослись с истинным предназначением хорошего учителя. Маленькая невзрачная старушка с некрасивыми руками, поскольку ее пальцы были увенчаны грибковыми ногтями, всегда в одной и той же простецкой и давно вышедшей из моды одежде. Всегда добрая и спокойная. Преподавала она уроки математики и алгебры.

Наблюдая за ее работой, дети про себя отмечали, что все в ее жизни плывет на волнах спокойствия, ничто не доставляет ей особого труда и негативных волнений. Будь это трудные или агрессивно настроенные ученики или даже комок ядовитых змей ее коллег-преподавателей. Жила она одиноко в маленькой квартирке двухэтажного довоенного дома, помнится, со своим пушистым персидским котом по кличке Мякиш, а собственных детей почему-то не имела.

Большую часть времени она проводила со своими учениками и нередко за границей детского дома, кроме уроков, разумеется. В остальное время занималась уходом за растениями. Особенно ей нравились красные розы. В общем, было не все так плохо в школе, и чахнущий от недостатка эмоциональных чувств детский разум получал подпитку от всех таких событий и людей, усиливая их утроенным любопытством.

***

На переменах Марк старался побыть в одиночестве и присмотрел себе местечко в школе, где в основном обучались ученики младших классов, и можно спокойно стоять смотреть в окно. Но попавшись пару раз на глаза своему новому «другу», открыл для себя мир читального зала, почему-то подзабытый всей школой.

В просторной комнате, где всегда царила тишина, по правилам и без, прямо на партах лежали объемистые пачки глянцевых журналов научно-популярного толка, готовые окунуть любопытствующего в волшебный мир будущего. Много цветов по стенам и запах, вечный запах книг, что не выкинуть из памяти. Хозяйка зала оказалась на редкость читающей женщиной и выставляла полюбившиеся ей тома на самое видное место. Любую бери и с головой окунайся в самое будоражащее душу и разум путешествие. Храмом спокойствия назвал про себя Марк свое самое теплое место на земле.

Глава 7

Он встретил ее в читальном зале, а вернее, это бабушка надвое сказала, что именно он ее встретил. Марк часто наблюдал ее там, на заднем ряду либо на окне лестничного пролета школы и всегда в одном и том же положении – с величайшей сосредоточенностью нависшей над книгой. Подойти и заговорить с ней, Марк никак не отваживался, хотя и нуждался в друзьях, чтобы быть как все. Ведь у каждого, черт возьми, есть друзья. Но с девчонкой, ну уж нет. На худой конец и она сойдет, согласился Марк сам с собой, но в глубине души решил, что пальцем о палец не ударит, чтобы сделать первый шаг. Конечно же, вскоре это и произошло.

Однажды в очередной перерыв Марк глубоко погрузился в любопытную книжицу. Она оказалась настолько увлекательной, что он решил не прерываться на выяснение, чья это тень долю секунды назад пробежала по нему. Но тень вернулась снова.

– Что ты читаешь? – спросил юный девичий голос, похожий на колокольчик. Потянулись руки и бесцеремонно приподняли книжку от парты, чтобы взглянуть на обложку. – Извини меня за любопытство, когда вижу, что кто-то увлеченно читает, ничего не могу с собой поделать. Руки чешутся узнать, что это может быть. О, Коэльо, «Воин света», – улыбнулась она. – Неплохой романчик! Сам ее выбрал или она тебя?

– Я взял ее на стенде, мне просто название понравилось, – разъяснил смущенный Марк.

Эту книгу он запомнит на всю свою жизнь и особенно твердость ее мягкой обложки. Пару дней спустя она оказалась в руках Курта, после чего тот с размаху ударил ею Марку в лицо, плотно свернутой в рулон. Молниеносно хлынула кровь из многострадального носа.

– Ну а сама книжка? – спросила она и села на краешек стула передней парты.

– Книга и правда неплоха, но пока нет никакой истории, – пробормотал под нос Марк.

– Какова будет история, зависит только от героя, – задумчиво произнесла она вслух. – Признаюсь, я прочла ее прежде, но больше всего из творчества этого писателя мне понравился «Алхимик». Пожалуй, нужно перечитать ее еще разок, и тебе тоже рекомендую.

– Ладно, – ответил Марк. – Надеюсь, она есть в библиотеке.

– А хочешь, я посоветую еще что-нибудь? – не отставала она. – Я знаю очень много хороших книг. Моя бабушка работала в библиотеке, и, вернувшись со школы, я все время была с ней рядом. Никогда не забуду огромные часы с маятником, эхом отдающимся тиканьем, и свою бабушку, читавшую мне в огромном пустом зале. Я путешествовала по другим городам, странам, планетам, созвездиям. В считанные секунды я могла перенестись на пиратский корабль или в далекое прошлое. Наизусть могу рассказать все до одной прочитанной истории.

– Здорово… – ответил Марк без энтузиазма, всерьез подумывая, как отделаться от нее. Перемена уже подходила к концу, и, видимо, все попытки прочесть еще пару абзацев были тщетны. Он поднял глаза чуть выше книги.

– Тебя Марком зовут?

– Да, я Марк, – ответил он и наконец поднял глаза прямо на нее, чтобы хмурым взглядом выразить крайнее неудовольствие от общения.

– А меня Ангела зовут, – продолжила непринужденный разговор Ангела. – Вообще меня Анджелой назвали, но все здесь напрочь отказываются произносить мое имя правильно.

– Ты русская?

– Да, родилась в России, но несколько лет прожила здесь со своей бабушкой.

– Значит, твоя бабушка умерла?

– Да, к великому сожалению, – ответила она, придвинувшись ближе к Марку и сложив руки на его парте.

– А другие твои родственники?

– Давай не будем говорить о них сейчас, но я с удовольствием поделюсь об этом позже. Кстати, я видела тебя с Куртом, он твой друг? Он весьма странный человек и совершенно не похож на тебя. С такими лучше держать ухо востро, – сказала она и нахмурила лицо.

– Он мне не друг, – буркнул Марк.

– Но ты с ним общаешься, – то ли сказала, то ли спросила она и, подперев обеими руками голову, с любопытством уставилась на него своими невероятными глазами.

Марка удивило и даже возмутило ее поведение. Она же аутсайдер, маленькая серая мышка, и так уверенно ведет себя. Смотрит и даже не отведет своего взгляда. Просто появилась ниоткуда и ворвалась в его личное пространство, хозяйничает в нем и задает болезненные вопросы. Пришлось уже самому пятиться взглядом.

– Нет, я с ним не очень общаюсь, – начал сбивчиво оправдываться Марк. Одновременно спокойно разговаривать с ней, думать и испытывать на себе ее атакующий взгляд было невероятно сложно.

– Да и вправду, сразу никогда не поймешь, кто твой друг, а кто твой недруг и до какой степени он таковым является, – многозначительно произнесла она. Ее работа ума вмиг выразилась сузившимся разрезом глаз и рисунком из морщинок над переносицей. – А знаешь что, давай-ка мы с тобой будем добрыми друзьями! Уверена, мы найдем в этом много положительных сторон. А если хочешь, то тайком. Разве это не миленько?

– Спасибо, конечно, но нет, – ответил ей Марк, подменив испуг на раздражение.

Секундой позже протяжно зазвенел звонок, многократно усилив сделанный отказ и, наконец, можно бежать на урок. Как кстати, подумал он. И болтает она чересчур много. Хотя такого взгляда я в своей жизни еще не встречал.

***

Итак, Ангела: давайте взглянем на нее. Она была невысокого для своих лет роста, худощавая как скелет, с казавшимся простым поначалу лицом, не выражавшим ни дара ума, ни изюминки. Тонкие губы на маленьком разрезе рта, мягко выраженные скулы и остренький носик. Огромные глаза постоянно к слушателю щурились, словно она была подслеповатая. И эта вечная сутулость забитой жизнью отщепенки была всегда на ее плечах.

Резко отличали ее от всех прочих девчонок невероятно светлые, практически белые волосы. Прямые и мягкие, они как водопад падали на плечи и лежали ровненько, не требуя ухода. Огорчало то, что женскую половину детского дома стригли до плеч, таковы правила. Брови и ресницы у нее были такими же нежно-белыми и забавно изогнутые. Летом, когда ее кожа немного успевала покраснеть от солнца, цвет волос на фоне кожи становился выраженно контрастным. Прямо как молоко с клубникой, и такое изменение редко кто не отмечал про себя. Она была настоящим альбиносом, но Марк не знал в свои юные годы ничего об этом странном явлении природы.

Была ли она красивой? И да, и нет. На первый взгляд непонятной – вот что сразу приходит на ум. Молодым и глупым не ясна такая красота. Да и она не особо стремилась раскрыть свою душу и свой эмоциональный мир, постоянно уткнувшись носом в очередную книгу. Игнорировала она всех и вся, в том числе своих одноклассников и кандидаток в подружки. Мало того, поступала так, не скрывая своих намерений.

Однажды какой-то мальчишка за соседней партой решил проявить к ней любопытство и лучшей идеи для этого не нашел, как дергать у нее волосы по одному. Реакция пришла незамедлительно и положила всякий сторонний интерес на лопатки. Прямо на уроке она засунула указательный палец в нос и принялась с невероятным трудолюбием проводить внутричерепные изыскания. В конце концов, на нее просто повесили негласный ярлык чудачки и быстро потеряли всякое любопытство.

И Марк знал все то же самое, что знал любой другой здесь. Потому заранее был весьма невысокого мнения о ней. Чего ей взбрендило подойти к нему, когда и без нее все шло не очень гладко? Лишь несколько позже, когда Марк стал чаще общаться с ней, его мнение круто поменялось.

Ее лицо оказалось наполнено живой мимикой, забавной, когда было смешно, и выразительно сочувственной, на темах серьезных и грустных. Над переносицей собирались удивительные складки самых разнообразных сложных рисунков, следуя внутренней оценке или мнению. Так было здорово наблюдать, как меняется ее лицо. И даже слова были лишними, чтобы понять ее ответы.

Но глаза, их цвет и выразительность стоит отметить отдельно. Когда она впервые взглянула на Марка в полную силу, только тогда он увидел их удивительный васильковый цвет, в котором утопал невероятный по своей красоте рисунок. Словно глядишь в иллюминатор на живую, ранее невиданную планету. Сквозь ее фиолетовую атмосферу просматривались безлюдные континенты, горы, облака и между ними широкие просторы синего моря. Именно так описал Марк свое наблюдение.

***

Потенциал, заложенный в Ангелу родителями, был весьма велик. Хотя ее семья была и вправду складная, но к прочей радости, ее пытались научить всему и сразу. В три года она начала обучаться игре на фортепиано, под руководством своей матери. В шесть уже обладала бесчисленным количеством наград за свои навыки. Что-то даже простенькое написала сама. Неплохо знала два иностранных языка и владела энциклопедическими знаниями о птицах. Как личность она казалась много взрослее своих сверстниц, а ее приоритеты вообще заходили далеко за детские рамки. Причиной тому послужило постоянное окружение умудренными жизнью людьми и в меньше степени своими одногодками.

Ее внутренний мир тоже впечатлял своим размахом, пусть и открывался далеко не всем и никогда сразу, а был гораздо шире пределов нашей родной планеты. Она могла часами рассказывать о чем-то, что прочитала, что придумала, что ощутила, притом незаметно пришивала какую-нибудь поучительную историю либо озвучивала странные для ее возраста вопросы, над которыми почему-то приходилось как следует поломать голову. Вслед за ее фантазийным миром вскрылись и безграничные арсеналы всяких разных штучек, умело используемых ею, чтобы приближать или отталкивать людей и их интерес.

Ее родителями оказались молодые и амбициозные ученые-биологи эпохи заката Страны Советов. Каждую неделю они собирали большую компанию таких же молодых коллег у себя на квартире, обязательно вместе с детьми, чтобы они с младых ногтей вливались в светскую жизнь. А летом отправлялись на природу, где жарили мясо, пели, танцевали, спорили, много спорили, особенно о работе и политике. Палатки, гитары, волейбол, бадминтон, юмор и смех. Кое-кто из их компании обязательно читал свои новые стихи. Возмутительно-политические пользовались особенным спросом.

Но главное – ее мать и отец очень любили друг друга. Отец, как она помнит, был криворуким и не мог толком гвоздь забить в стену, без того чтобы не испортить саму стену и не поотбивать пальцы. Хотя искусные руки ценились в те времена и в том месте, но этот недостаток он компенсировал какой-то благородной обходительностью и великолепными манерами. Свежие цветы и красивые поступки были частым гостем их жилища. А ритуал «папа пришел с работы» был самой радостной частью дня. Но как Ангела оказалась здесь, спросите вы?

Однажды в научно-исследовательском институте, где и работали ее родители по самым разным направлениям, в том числе и военным, повсюду загорелись красные лампы и оглушительно завыли сирены. Наверно, опять учения, подумали все и, как обычно принято в таких ситуациях, покинули помещения постоянного пребывания. А далее, через длинные вереницы темных коридоров собрались в кабинетах с комплексами по обеззараживанию и дезинфекции.

Как оказалось, сработал датчик, сигнализирующий о падении давления воздуха в испытательной камере. Следовательно, что-то попало из камеры в помещение с людьми как раз в ту самую минуту, когда там проводились опыты.

Отец погибает, по крайней мере, о его смерти сообщили жене через неделю после инцидента. Негласной причиной стал какой-то военный вирус или что-то подобное. Вопросы так и остались без ответов спустя многие годы. Тело же не отдали, а увезли и сожгли по протоколу. Пришлось долго лепить отговорки, зачем родственникам хоронить пустой гроб.

Мать, обезумев от горя, растрепанная, грязная, с оплывшим лицом первым делом бросается на ворота научно-исследовательского института. Сквозь слезы и крики отчаяния она требует отдать ей мужа, позволить хоть последний раз взглянуть на него. В ход затем шли угрозы, оскорбления, плевки, за что ее пытаются успокоить сначала невольные свидетели, затем милиция и скорая помощь.

После очередной серии нападений, в этот раз на машину директора предприятия и проходную местного чиновничьего административного здания, она исчезла. Как выяснилось впоследствии, ее поместили в психиатрическую клинику принудительного лечения, именно в ту, про которую если и заходила речь в разговоре, то знающий человек многозначительно кивал головой и делал про себя нерадостные выводы о серьезности положения обсуждаемого человека.

Вот тогда-то Ангелу, беспрерывно рыдающую девчушку, забрала бабушка из Восточной Германии, а после ее смерти она оказалась в детском доме.

***

Следующий день для Марка начался шиворот-навыворот. Войдя в класс, он с самого порога обнаружил, что за его партой, на вечно пустующем месте, сидела та же самая белесая девица. Ее учебник, тетради и ручки были сложены на доске в идеальном геометрическом порядке, готовые к уроку. Сама же она еле заметно улыбалась, но будто не заметила появление Марка в дверях. Значит, вот в какие игры ты играешь, подумал Марк и сел на другую пустующую парту в соседнем ряду.

Начался урок. Учительница затеяла перекличку и, когда остановилась на фамилии Марка, то оторвалась от журнала и переместила внимание на него.

– Марк, а почему ты не на своем месте? А ну марш на место! – приказала она.

– Но… я…

– Ты что, боишься Ангелу? – продолжала она под сдавленные смешки остальных учеников. – Мне надоело смотреть на вас двоих психов-одиночек, потому и перевела ее сюда из другого класса. Теперь всегда будете сидеть вместе. А ну быстро сел, где сидел, и не задерживай, пожалуйста, урок!

Пришлось подчиниться, но всю трагедию вынужденного переезда обратно Марк выразил плохой актерской игрой. Прижав, наконец, свой зад на старом месте, он тут же получил от своей новой соседки маленькую записку. «Не обижайся, дружок, это не я так захотела, я клянусь!»

Марк кивнул и спрятал записку. В принципе, падать и без того было ниже некуда. Посмотрим, что дальше будет, решил он.

Но дальше все шло просто прекрасно, настолько прекрасно, что вечерние отжимания под пинки Курта стали не самой занимательной частью дня в детском доме. Мало того, менее болезненной частью. Марк и Ангела целыми днями в школе болтали, даже на уроках, и им всегда было чем поделиться друг с другом. Многие преподаватели очень раздражались, взирая на такое безобразие, но вскоре потеряли всякую надежду разорвать этих двух неразлучников. Какой вообще смысл ругать детей, лишенных всего. Но для них самих жизнь вновь заимела свои радости, и самое главное, что понял Марк, а вернее, его надоумил новый друг, это то, что жить можно и гораздо счастливее других, более удачливых в своей судьбе людей. Многократно счастливее! Ее дружба стала для Марка достойным поощрением за все пережитое в прошлом и настоящем, благодарным вознаграждением с самих небес.

Марк часто задумывался позднее и о том, что в конце концов его привлекало в ней. Красота, ум, обаяние или все вместе? А может, он просто жаждал быть признателен ей за то, что она единственная, кто обратил на него внимание? Так ему узнать это и не удалось, несмотря на все его попытки размыслить эту загадку. Наверно, чем дольше подобные мысли остаются в голове неразгаданными, тем более сильным магнитом для нашей души и является связанный с ними человек.

Но было еще кое-что, омрачавшее тот приятный период жизни Марка. С нарастающим страхом он переживал, как эту новую дружбу воспримет Курт. И чем дольше шло время без однозначных событий, тем больший ужас он испытывал. С Ангелой он не говорил об этом, и зачем – ведь это его личная забота. Но она постоянно повторяла ему как-то многозначительно, словно между прочим, что, как бы то ни было, все будет хорошо. Да и вообще, о чем тут думать! Конечно же, Курт будет категорически против общения с ней. А узнав, еще и навешает как следует сверху, думал он про себя. Но здесь я точно останусь непреклонен. Чтобы ни случилось, я не откажусь от нее!

И спустя месяц после начала его новой дружбы это, конечно же, произошло. Марк сидел за обеденным столом и в одиночестве доедал свою булочку с чаем. В соответствии с ранними уговорами, он не встречался с Ангелой в столовой и на улице. Зачем было лишний раз тянуть быка за хвост. Откуда ни возьмись притащился Курт, сел на соседнюю лавку так, что она оказалась у него между ног. В пол-оборота он уставился на Марка, обдавая его своим тлетворным дыханием курильщика.

– Ну что, как дела? – спросил он и, забрав у Марка нетронутый стакан с чаем, принялся его пить.

– Нормально.

– Я сейчас в самоволку на пару часов, будь добр, присмотри за моими шмотками, – сказал Курт и бросил на стол свою сумку с учебниками.

– Я посмотрю, – ответил Марк и прибрал сумку себе.

– О, кстати, я слышал, ты тут подружку себе завел, неплохой выбор, стоит отметить, – протянул он и громко хлебнул еще один глоток горячего чая.

– Нет у меня никаких подружек, – возмутился Марк и вдруг, будто его окатили холодной водой, глубоко удивился сам себе. А кем же все-таки Ангела является для меня и не прозвучал ли ответ трусливо?

– О женщинах мы с тобой еще ни разу не говорили, но запомни мои слова раз и навсегда. Они всегда выдают себя не за тех, кем являются на самом деле. Ад есть на земле, и этот ад не изощренные пытки палача, не раскаленное докрасна железо на твоей коже, а женская изменчивость, ненасытность и легкомыслие. Запомнил?

– Да.

– Заруби себе на носу!

– Хорошо.

– Тем более это далеко не тот типаж, чтобы чему-то полезному научиться. Ловко забалтывать, играть на эмоциях, брать свое и с легкостью бросать – вот что ты должен уметь на пути совершенства. А с ней прямая дорога в стадо слизняков. И она это знает, я уверен. Не веришь мне, как я погляжу. О, кстати, – прервался он и повернулся вполоборота, – вот, похоже, и она. Стоит вспомнить, и дьявол тут как тут.

За спиной Курта прямо из входных дверей появилась Ангела. Она спокойно прошла по длинному проходу, направляясь к раздаче между рядами столов, но, с определенного расстояния заметив Марка, тут же переменила свои прежние решения. Она направилась прямиком в их сторону и, к огромному удивлению своего новоиспеченного друга, уселась вплотную к нему, отчего их ноги и плечи с силой прижались друг к другу.

– Хм… – выразил свое восхищение Курт, а затем скривил губы в неприятной усмешке.

– Вы, должно быть, Курт, – утвердительно сказала Ангела и тоже состроила лицемерную улыбку.

– Рад наконец познакомиться, – ответил Курт. – Я много о вас слышал, хотя не очень-то одобряю вашу интрижку…

– Вашего одобрения я и не просила, – прервала Ангела монолог невероятно нагло для такой малышки. – Главное, следовать определенным правилам, и все будет хорошо, не так ли?

– Разумеется, милая малявочка! Друг другу мешать жить мы никак не должны, – неожиданно доброжелательно согласился Курт.

– Значит, договорились? – подытожила она разговор.

– Железно! – подтвердил он, вытянул ногу из-под стола и встал. – Еще вспомнишь мои слова, – шепнул он на ухо Марку, заодно ударив его по плечу. Далее он развернулся и свалил прочь, почему-то в приподнятом настроении.

– Я же тебе говорила, что все будет в порядке, – улыбалась Ангела, отлепившись от Марка. Сам Марк, все еще огорошенный странным поведением его хороших знакомых и не менее странным их разговором, тщетно пытался размыслить, что это, черт возьми, вообще было. – Тебе взять еще чаю? – весело спросила она таким голосом, словно бы ничего и не произошло.

– Спасибо, Энн, я уже сегодня напился, – ответил ей Марк, взглянув на нее странным взглядом.

***

По какой-то причине, но об этом случае Курт будто и забыл. Мало того, он несколько раз встречал парочку около школы и спокойно проходил мимо, подняв бровь или кивнув головой. Лишь один раз он упомянул давнишний разговор, что-то о женщинах и о той форме их благодарности, что похожа на ад. Марк ни слова не понял, о чем он, как, впрочем, он не всегда понимал его. А говорил Курт много и часто двусмысленно. И вообще, откуда ему знать о женщинах?

Еще больше осмелев, Марк стал чаще проводить время с Ангелой, и эту парочку теперь обсуждала вся школа, вместе со всем детским домом. Даже учителя поделились на два фронта. Одни пытались разъединить их, другие просили своих коллег и учеников убрать от них свои бесстыжие руки.

***

К середине весны Марк ощутил особенный прилив сил и новые, совсем необычные для него настроения души. Свежая трава была зеленее, что ли, а небо глубже и ярче, чем прежде. Как все красиво вокруг, удивлялся он. Отчего так странно радуется сердце? Только сейчас, будто заново родившись, он увидел, как цветущая пора наполняется самыми разнообразными запахами и звуками. Наливается силой и желанием наслаждаться свободой все дни напролет. Хочется благодарить каждого занудного комарика, каждую мелкую мошку, ведь они самые достоверные символы приходящего теплого лета.

К тому времени Марк открылся Ангеле насколько это было вообще возможным, когда жгло желание и ничто не останавливало говорить о чем угодно без тени стеснения. Иногда они отваживались прогулять уроки и бродили по городскому парку. Ангела покупала им двоим мороженое и, для разнообразия, кремовые вафли. Ее проведывали иногда посыльные от дальних родственников и, бывало, оставляли какую-то мелочь. Так было здорово просто сидеть на парковой лавке, впитывать ее тепло и всего окружающего мира и никуда не спешить.

Прошло целых семь месяцев с того дня, как он сдружился с Ангелой. И если бы кто-нибудь спросил, кто же она для него, он бы ни секунды не задумываясь ответил: она моя подруга, она мой самый лучший друг. Марку стали сниться новые сны и, к его удивлению, не мрачные и пугающие, как прежде, а яркие и парящие. Он рассказывал их Ангеле, а она пыталась объяснить их. Так было забавно слушать ее расшифровки. Сама же Ангела никогда не видела сновидений и, что странно, вообще не представляла, как они приходят.

– Тогда я буду рассказывать свои, – обещал Марк, хотя и признал, что ему трудно поделиться всем увиденным, а тем более, точными соображениями на их счет.

До окончания школы оставалось целых три учебных года, а у них уже все было расписано на десятки лет вперед. О женитьбе нет, не было и речи, было как-то неловко. Но та уверенность, что до конца дней своих они будут рядом, сомнению не поддавалась. Мало того, это стремление являлось тем самым прочным камнем в фундаменте их доброй дружбы.

Но однажды Ангела завела странный разговор, совсем не о том, что хотел слышать Марк. Она довольно-таки сосредоточенно заикнулась о каких-то непредвиденных событиях в будущем, которые, в конце концов, могут разъединить их. И на все его попытки сменить напряженную тему она не отвечала взаимностью.

– Ерунда! – резко оборвал ее Марк, а затем, смягчившись, продолжил: – Все будет хорошо, Энн.

– Да, все будет хорошо. Но обещай, если что, ты найдешь меня. Найдешь, где бы я ни оказалась в будущем.

– Обещаю не потерять тебя, – был ответ.

Глава 8

– Мне сегодня приснился очень странный сон, – признался Марк Ангеле, когда они сидели на излюбленном месте в парке. Что странно, он мог рассказать о нем еще в школе, но почему-то решил отложить. – Таких я не видел вот уже несколько месяцев. Хочешь, поделюсь?

– Конечно же, Марк, я с удовольствием послушаю, – отозвалась Ангела. – Как и всегда, я рада послушать твою новую историю.

– Тогда я начинаю! Значит, приснился мне маленький опрятный домик, и вот что странно, ни моя мать, ни мой отец, ни даже я не были центром всех событий, а именно дом. Мне именно так показалось. Он был такой маленький, что если я сейчас начну рассуждать о его размерах, что редко происходит во сне, то пойму, что жить в нем оказалось бы невозможно. Удобные кресла, стол и кое-какое подобие кухонного гарнитура – вот и все, что внутри. Но где следовало спать мне и моим родителям, почему-то в голову не приходило.

Два огромных окна на противоположных сторонах освещали внутреннее пространство, а через них легко просматривалась прямая как струна линия горизонта. С торца болталась дверь без замка, кроме того, всегда открытая настежь. Все в доме казалось мне логичным и понятным, все виделось идеальным для того, чтобы жить в нем до конца своих дней, спокойно и счастливо.

А вокруг только бескрайние степи, только прямые как линейка поля. Можно забросить свой взгляд за сотни, тысячи километров вокруг себя, кричать, петь, играть на барабане – никто тебя не услышит и не увидит. Я хорошо помню, как запечатлел все и сразу будто со стороны. Просторы степи, домик со светящимися оконцами и россыпи звезд на вечернем небосводе. Почему-то в этой картине мне все показалось знакомым, будто я видел все это прежде, но где, я ума не приложу.

К самому дому вела всего лишь одна дорога, петлявшая среди полей. Ее трудно было бы различить чужакам, и это придавало еще больше уверенности, что вокруг только те люди, которых любишь, и никто посторонний не нарушит идиллию.

Я играю с котенком, он совсем маленький, но не отстает от меня ни на шаг. Да и себя я вижу пятилетним мальчуганом, не знавшим никаких забот. Стоял солнечный день, пели полевые птицы, жужжали насекомые среди ясного неба, а в душе приятно и тепло. Отец чем-то иногда стучал за домом, мать вроде готовила ужин.

– Ну что, шалунишка, – спросил отец, потрепав меня за волосы, – проголодался?

– Нет, – отвечаю я, – быть может, наш Персик голоден?

– Этот-то, конечно, голоден, – поддержал отец, – крепчает на глазах! Был бы у тебя такой аппетит, ты бы уже давным-давно вымахал выше меня. Хотя знаешь, вообще это хорошо, что ты растешь не так быстро, как кошки. Я все еще могу тебя многому научить, и ты не покинешь это место, пока не станешь достойным человеком. К тому же мне нужен постоянный компаньон, чтобы ходить на рыбалку. Вдруг я поймаю огромную рыбину, вытянуть которую самому окажется не под силу.

– А я бы хотел быстрее стать взрослым, – говорю я. – Куплю себе, что захочу!

– Никогда не спеши получить то, чего и так избежать не удастся, – ответил отец. – Ну что! Может быть, пойдем посмотрим, приготовила ли наша мама ужин?

Но не успели мы пройти и десятка шагов, как полчище рваных теней нагнало нас по земле. Быстрые и однообразные, будто они принадлежали сотне тяжелых бомбардировщиков, летевших бомбить Кельн. Как оказалось, их оставляла огромная стая ворон, тянувшаяся длинной узкой змейкой до самого горизонта. Тысячи, а может, и сотни тысяч черных тварей сбились в плотный поток, устремившийся как можно быстрее покинуть эти спокойные места. Они летели молча, словно экономили силы и берегли дыхание, и только завидев людей, начали противно каркать одна за другой. Кричали они не так, как обычно приходится их слышать, а будто надменно, с издевкой, с насмешкой.

Отец обернулся и устремил свой взгляд в том направлении, откуда летели вороны. Что-то черное, тяжелое и гнетущее царило в той дали, отчего он замер, ожидая увидеть самое худшее. Вдруг среди этой надвигающейся тьмы что-то вспыхнуло и на миг ярко осветило черноту. Через добрый десяток секунд донеслись еле слышимые раскаты грома. Тут же, будто по сигналу, потянул и легкий ветерок.

Схватив меня за руку, отец влетел в дом и явно с волнением в голосе сказал матери, чтобы она все бросала и шла помочь ему.

– Что стряслось? – спросила она.

– Смерч, будь он неладен! – ответил он.

– В это время года?

– И еще какой сильный, похоже! Нам нужно забить окна щитами, убрать все с улицы и оборудовать погреб.

Они вышли из дома и взялись за свои приготовления. Я же, недолго думая, отправился искать своего котенка.

– Не отходи далеко, прошу тебя, – прокричала мать, когда заметила меня.

Я подобрал котенка и вернулся в дом. Родители к этому времени заколачивали первое окно и внутри поселился полумрак. Я подошел к другому окну и принялся смотреть туда, откуда приближалась беда. За смехотворный отрезок времени туча успела расползтись по горизонту. То здесь, то там тьму прорезали вспышки молний. Было здорово за ними наблюдать, что тут скрывать. Они были кривые, длинные, пульсирующие. Иногда походили на атаку небесного бога, со всей злобой и ненавистью вонзавшегося свой трезубец в земную твердь.

Мать, наконец, присоединилась ко мне в доме, а отец передавал в открытую дверь какие-то предметы, что собирал вокруг дома. Раньше я не сталкивался с таким явлением, как смерч, но сейчас почему-то был уверен, что он обладал страшной силой, способной лишить меня всего того, чем я дорожил. Я так сильно переживал за отца, ведь он все еще оставался снаружи, и просил мать уговорить его вернуться в дом. Ветер уже дул с такой силой, что углы крыши начали отзываться свистом. Она пыталась успокоить меня, хоть и переживала не меньше моего, обещала, что он скоро прибудет. Я не мог ждать и затем уже сам начал звать его, ожидая наихудшего.

– Подожди, Марк, я уже скоро, я сейчас буду, – слышался его ответ. – Закройте дверь, я только соберу инструмент и вернусь.

Словно удар гигантского кулака в стену ознаменовал начало природного деспотизма, на что дом отозвался встряской и тягучим скрипом. В мгновение ока весь внешний мир, едва просматриваемый сквозь щели, исчез в пылевом облаке, а мелкие камешки принялись громко стучать в тонкие щиты, закрывавшие окна. Но где отец, почему его до сих пор нет?

Проходят бесконечно длинные минуты, но он не возвращался. В противовес ожиданиям ветер заметно усилился и принялся еще тоньше выть, и даже где-то пробил дорожку внутрь дома. В тонкую крышу и щиты начали хлестать более крупные камушки, а возможно, это был град. Казалось вместе с тем, кто-то ударял по дому, как-то отчаянно, все громче и сильнее, словно он принадлежал отчаявшемуся путнику, ищущему спасения от смерти.

Мать заглянула сквозь щель в заколоченном окне, надеясь увидеть отца, потом прижалась к противоположному проему и попыталась там что-то высмотреть.

– Проклятье! – выразилась она. – Все гораздо хуже, чем я думала!

Она ринулась к середине комнаты и бросилась искать веревку на полу, что была привязана к крышке погреба. Потянув за нее, она открыла черный проем.

– А ну мигом вниз! – скомандовала она.

– Но папа? – пытался упираться я.

– Я сказала, быстро! – прикрикнула она и сверкнула глазами ярче тех молний, что сияли снаружи.

Она спустилась в погреб следом за мной и захлопнула крышку. Сама же крышка ни на чем не держалась, а лежала на досках и гремела под действием сквозняков. Моя мать, ожидая любого развития событий, схватилась за веревочную петлю и больше ее не отпускала.

Первым делом ветер вырвал крышу нашего дома. Не сразу, но все же справился с ней довольно легко. Сначала она медленно, с оглушительным треском и скрипом начала отрываться от стен. Два ее угла поднимались все выше и выше, и вот уже она почти взлетела, но вдруг ветер прервался, и она с сильнейшим ударом, подбросившим дом, грохнулась обратно. И вновь треск, она снова взлетает, скрипя выдираемыми гвоздями, и вновь падает. Третий раз она не выдержала. Словно накопив силы и ярость, она вырвалась на свободу. Взлетела и грохнулась, но уже в отдалении, едва слышно, оставив дом наедине совсем с другими звуками, в ожидании еще худших событий.

С этой секунды сквозь щели погреба проникал свет сверкающих вспышек молний, и проглядывалась гнетущая чернота небес. А капли дождя с песком просачивались по краям. Теперь все, что нас отделяло от внешнего мира, это несколько половых досок. «Хоть бы один обнадеживающий лучик солнца», – звучало в голове.

Удивительным было это чувство призрачности человеческой жизни, такой слабой, такой хрупкой. Любое явление природы может с легкостью забрать твою душу, будь это жара, холод, дикие животные или сильный ветер. И думая об этом, начинаешь глубже понимать, как человеку мало все-таки нужно и как бессмысленно его существование без этого великого чувства безопасности.

Следующей на очереди оказалась входная дверь. Она распахнулась и как давай стучать об стену, настойчиво, злобно, безустанно. Но внутри, в темноте погреба, казалось, будто кто-то колотил в нее, требуя получить свою жертву по праву силы. В конце концов, и ее тоже сдуло прочь, сорвавшись с петель.

Ветер становился сильней, это чувствовалось по свирепевшему реву, что он издавал. Поддувая под крыльцо, он принялся сотрясать пол, а вместе с ним и голые стены. Мать небрежно вышвырнула все банки с плодовыми заготовками из небольшой ниши в глубине погреба и заставила меня туда протиснуться. Сама же туго обмотала веревочную петлю крышки погреба вокруг своего запястья, чтобы не упустить момент, когда вдруг ветер начнет ее вырывать.

И тут затишье. Почти мертвецкая тишина. Многообещающая тишина, нарушаемая лишь звуками падающих с высоты мелких камушков о доски пола. Невероятно, но и щели в полу засветились ярким солнечным светом. «Неужели все беды позади, – думал я, – вот только где же отец?» Я спросил мать, можно ли мне выбраться наружу, но она лишь взглянула на меня из-под нахмуренных от дум бровей и резко помотала головой. Все ее нервы были напряжены до предела. Без сомнений, она и сама гадала, что могло произойти с ее мужем и что ей следует делать дальше. Она сидела на корточках, практически всем весом повиснув на веревке, и ждала чего-то, прислушиваясь. Знала ли она, что у нас впереди, для меня было загадкой.

Ветер снова вернулся. За считанные секунды он набрал ту же силу, с какой перед этим разрушил наш дом. Послышались странные звуки, словно что-то волочилось по земле все быстрее и быстрее и со страшной силой это самое вмазалось в стену постройки, практически подняв целый ее угол в воздух вместе с полом. Было невероятно шумно и невероятно страшно, и мать отчаянно пыталась успокоить меня, хотя смысла в этом не было. Я, как и прежде, молчал, забившись в нишу, и вместе с тем пребывал в ужасе, сковавшим мое тело.

– Это всего лишь крыша, это она ударилась о стену, – кричала она, пытаясь перебороть свист ветра и стук камней.

Но мне уже не верилось в счастливую развязку сегодняшних событий. Почему-то во мне родилась твердая уверенность, что все несомненно закончится грандиозным финалом, страшным и оскорбительным. Чем-то, что заставит меня пожалеть о том, что я человек думающий и, главное, любящий. То самое, чего я больше всего боялся, и произошло.

С той же подлостью, с какой дерзким пинком разрушаются песочные замки, ветер вырвал с корнем остатки дома и начал их то катить, то подбрасывать вверх, как какую-то картонную коробку, подхваченную из мусорного контейнера. Он рвал стены на части и выдергивал бревна вместе с половыми досками, словно желал отомстить, показать свою свирепую ненависть ко всему человеческому.

Вместе с домом исчезла и мать. Она даже не успела понять, что произошло. Проклятая веревка, которую она обмотала вокруг своей кисти, просто утянула ее за собой, и теперь нет дома, нет стен, нет того мира, в котором я чувствовал себя в безопасности, где жили самые дорогие мне люди. Ничего не осталось вокруг, кроме голой степи до самых границ горизонта. Теперь я один, под властью любых обстоятельств.

Но самое главное: похоже, я вспомнил, как выглядят мои родители. Я нисколько не сомневаюсь, что это именно они. Подозреваю, их явление было не просто так, а может, я все сочиняю, – закончил Марк.

– Не самый лучший твой сон из тех, что ты мне рассказывал, – ответила ему Ангела и мягко сжала его плечо. – Но давай не будем сгущать краски, ведь тебе приснятся еще тысячи других, не менее впечатляющих.

– Таких, спасибо, больше не нужно. У меня даже сердце почему-то болело все утро.

– Больше и не будет, я уверена, – успокоила она, пощекотав кончиками пальцев его шею.

Глава 9

Счастье не может быть долгим, так, кажется, говорят. И несмотря на всю кричащую трагичность, это правильное выражение. Когда ты счастлив, то время бежит в сотни и даже в тысячи раз быстрее. Почему, я и сам не знаю. И будучи таковым целую жизнь, ты проживаешь ее, не успев задуматься о том, что можно и нужно за что-нибудь такое зацепиться, что-то сделать, чтобы время хоть немного замедлило свой темп. К тому же, кроме скоротечности счастья, есть достаточно много жизненных обстоятельств, готовых испытать его на прочность.

– Ангела! – вмешался в разговор чей-то запыхавшийся голос прямо из дверей читального зала. – Тебя вся школа ищет! Скорее иди в приют, тебя там ждут.

– Наверное, опять к тебе приехали, – не чувствуя подвоха, предположил Марк.

– Что-то я не уверена, – ответила она как-то подавленно. – Обычно ко мне на выходных захаживают. Но в любом случае я должна пойти узнать, в чем дело.

Она поднялась со стула, поправила свое платье, повесила рюкзачок на плечо и направилась к выходу. Прямо перед дверьми она остановилась и повернулась к Марку лицом.

– Марк! Очень важно выказывать упорство и самоотверженность, когда идешь к своей мечте. И самое главное, чтобы она была благородной, – произнесла она то, что, по мнению Марка, вообще не имело в данном случае никакого смысла. Затем она развернулась и вышла вслед за посыльным.

***

О том, что Ангелу удочерила парочка американцев, Марк узнал на следующий день, когда, к своему удивлению, не дождался ее за партой перед началом урока. Все девчонки к тому времени давным-давно были в курсе событий и охотно поделились тем, что сами услышали.

К десяти утра приехали люди из центрального приюта, а с ними два иностранца – мужчина и женщина. Они уже были замечены здесь за три дня до событий, и точно было известно об их планах кого-нибудь из девчонок забрать с собой. Никто и вообразить себе не мог, что Ангела окажется той самой подходящей кандидатурой. Ее поначалу даже и не рассматривали, ввиду ее особенностей, но кто-то припомнил ее владение английским языком, потому появилось твердое предположение, почему выбор стал очевиден. Прямо сейчас она находилась в Берлине и сегодня-завтра, как ожидалось, покинет страну.

Весь остальной день для Марка уже не имел никакого смысла. Уроки, учителя, звонки – зачем все это? Кому все это нужно? Как жалки и смешны человеческие телодвижения в едином бессмысленном стремлении куда-то, куда сами они не хотят, думал он. Но Ангела, разве она не могла отказаться? Она же обещала, мы же с ней договорились… Всего лишь три-четыре жалких года, и мы свободны, мы вольны делать все, что нашей душе заблагорассудится. Почему она так поступила? Хотя могла ли на самом деле она этого не делать? Все равно не верю, никому больше не верю. Никому и никогда.

У Марка закипала кровь от гневных мыслей, а его воображение подливало масло в огонь, описывая красочные картины ее измены. Легко и радостно она собирает свое жалкое тряпье и со счастливой улыбкой на лице, особенно яркими горящими глазами, садится в чистенький автомобиль. Мчится навстречу своему будущему, и жалкой слезинки не проронив. Именно так выглядели те, кто покидал детский дом и никогда больше не вспоминал об этом месте.

Что-то было такое в душе Марка, отчего хотелось просто сдохнуть. Притом сделать это назло, наказав всех и вся, всю концепцию поганой жизни, всю человеческую природу. Освободить любую живую душу от мук, подобных этим, раз и навсегда. Значит, вот он, тот самый ад, про который заикался Курт. Боже, нет, только не он! Он же редкостный подонок, он не может быть прав!

– Ничего, братан, – как-то по-особенному, дружелюбно встретил его Курт. – Не вини ее. Иначе поступить ей бы не дали.

– Но она могла хотя бы попросить задержаться на день, всего лишь на час. Мы хотя бы попрощались и…

– Она пыталась, правда пыталась, – солгал ему Курт. Ее всю зареванную отсюда чуть ли не волоком выпихнули. Директриса орала так, что окна во всем здании дребезжали.

– Правда? – удивился Марк. – Мне об этом не говорили, а ты откуда знаешь?

– Я все знаю, сколько раз тебе говорить! Это всего лишь старый добрый Злой Рок, он и не таких под себя подминает. Даже у богов поджилки трясутся при упоминании о нем, и ты помни о нем всегда!

– Значит, не все так плохо, – подумал вслух Марк.

– Да забудь! То ли еще будет впереди. В любом случае я тебе сочувствую, друг, и готов помочь, даже если тебе это не понравится. А в ближайшее время у тебя точно не будет времени, чтобы болеть душонкой, потому как страдать ты будешь от боли физической. Тут уж я постараюсь. Ну а теперь соберись, слизняк, иначе я лично выбью из твоей головы всю придурь, которой она тебя заразила! – закончил Курт, и ему снова вернулся настрой озлобленного отщепенца, отразившийся в отголосках заключительных слов.

***

Этим же вечером Курт его не трогал со своими тренировками. По счастливой случайности он был, похоже, вдрызг пьян, если судить по источавшемуся от него запаху. А значит, у Марка нашлось немного времени подумать о дальнейших планах. Но все, к чему он мог прийти, это то, что ему следует как можно скорее оказаться рядом с ней. Совсем не важно, где она объявится, пусть и на другом континенте, но я обязан найти ее. Сейчас, разумеется, предпринять ничего не получится, впереди целых три года, и только тогда прекратится надзор за ним. К тому времени он будет гораздо взрослее и снова сможет общаться с ней, любить, вдыхать полные легкие ее запаха, держать ее за руку, разговаривать, обнимать…

И если придется, а в этом сомнений уже нет никаких, он отправится на другой конец света. Пусть даже поиски будут длиться всю его жизнь, или она окажется замужней женщиной с кучей детей и мерзостным богатеем-мужем – главой мафии. Он во что бы то ни стало придет и заберет ее, наплевав на все преграды.

Глава 10

Удивительное все-таки это дело – силовые тренировки. Хочешь того или нет, насильно ли ты их выполняешь или по своей собственной воле, но действовали они успокоительно на переполненный гневом молодой организм. К тому же нашему герою пришлось сражаться с достаточно красочными, самоуничижительными сценами, рождавшимися в его голове. И в этом они также оказались полезны.

Марк и сам не мог представить, во что бы превратился его разум, если бы не Курт. Боль по всему телу и ежедневное смещение границ своих возможностей, как в области физической силы, так и силы воли, оказались довольно мощным средством в борьбе с унынием и неутолимой злобой на весь мир. К тому же его перестало беспокоить будущее, что ждало впереди.

Однажды Марка разбудил страшный удар по заду через решетчатое дно второго яруса кровати. Словно облитый ледяной водой, он подскочил на ноги и выстроился перед Куртом, прозябая от холода. Курт лежал, закинув ногу на ногу, в одежде на нерасправленной кровати. Он был явно не в духе.

– У меня кончились сигареты, так что слушай меня, – начал он. – Сейчас ты пойдешь на чердак. Там перед ним будет решетчатая дверь на замке. Один прут двери сдергиваешь и валишь дальше до слухового окна. Находишь веревку, и с ней по пожарной лестнице слева здания. Понял?

– Да, – ответил Марк.

– Тогда дальше. Привязываешь веревку к нижней перекладине лестницы, иначе потом ты допрыгнуть до нее не сможешь. Запомнил?

– Да.

– Значит, идешь дальше, и главное, никому не попадаясь на глаза, добираешься до левого заднего угла ограды. Там есть куст, в нем длинная палка, ею повыше подопрешь самую нижнюю линию колючей проволоки и под проемом выбираешься наружу. Запомнил?

– Да.

– Помнишь тот дом с продуктовым магазином, ну тот, что самый ближний? – спросил Курт, и продолжил не дожидаясь ответа. – Заходишь в третий подъезд за магазином и звонишь в квартиру номер 49. Кто если спросит, скажешь, что от меня. Отдашь деньги, а тебе передадут сигареты. Обратным путем убери все за собой. Понял меня?

– Понял.

– И не дай боже, тебя поймают или ты расскажешь, как выбрался, тебе лучше тогда сразу в окно прыгнуть. Понял меня? – доканывал его Курт, вкладывая в руку бумажные купюры и какой-то металлический предмет.

– Я понял, – ответил Марк как заведенный.

– Да, еще кое-что, – вспомнил Курт. – Сюда принесешь только одну пачку, остальное спрячь на чердаке. Но чтобы никуда это не пропало. В общем, скачи, скачи, быстрый олень. Скачи!

Марк нисколько не боялся оказаться в объятиях внешнего мира в нарушение режима заведения. Но уж точно никогда не бродил там глубоким вечером, хоть и ранней, но прохладной осенью, одетый в тапочки и легкую одежду. Волнение захлестывало его, сердце билось, отдавая ударами в ушах. Напряжение было такое, что казалось, воздух превратился в эфир, густой и упругий, всеми силами упиравшийся его движениям. Но оставить дело он не мог, следовало идти до конца.

Преодолев дверь расположения, он замер и прислушался, вдруг кто-то заметил его. Затем лестница до чердака, и путь перегородила решетка, сваренная из тонкой арматуры и железных уголков. Сверху все прутья держались намертво, снизу нашелся один подвижный. С диким скрипом Марк выдернул один конец арматуры и тем самым открыл относительно широкий лаз, пробраться через который не составляло большого труда. Дальше была сплошная темень, где и пригодился маленький металлический предмет – бензиновая зажигалка. Осторожно пробираясь до окна, он с трудом нашел веревку, брезгливо повесил ее на шею, подозревая, что к ней чего только ни прилипло. Чердак был просто засыпан птичьими отходами.

Пригнувшись и стараясь не издавать излишнего шума, он прокрался по крыше до пожарной лестницы и стал спускаться. Лестница обрывалась высоко от земли, потому, отмерив необходимую длину веревки, Марк привязал ее к перекладине и скатился по ней на землю.

Кругом была темень и мертвецкая тишина, нарушаемая лишь мчавшимися вдали автомобилями. Короткими перебежками Марк добрался до заветного угла забора и перемахнул через него именно так, как говорил Курт.

Все, наконец он за бортом! Наконец он сделал что-то такое, что делают лишь куцые единицы из самых отважных мальчишек! Этим, можно сказать, он достиг вершины местного криминала. Но все же Марка не покидал страх, а голову терзали мысли, что новые приключения могут принять самый неблагоприятный характер.

Марк пощупал в кармане деньги и побежал до магазина, озираясь и прислушиваясь к каждому шороху. Дорога была пуста, лишь повстречалась какая-то компания молодых людей, весело проводивших время, да собачник со своим питомцем. Тапки были не по размеру, отвратительно хлопали на бегу, потому большую часть пути Марк преодолел босиком по мокрым асфальтированным дорожкам.

Вот подъезд, квартира с поношенного вида дверью, и он давит на замалеванную краской кнопку звонка. Ответа поначалу не последовало и даже жалкого шороха. «Неужели все на этом так и кончится, – пытал себя Марк. – И почему я не догадался спросить Курта, что делать в таком случае?» Решив выказать редкостную настойчивость, он сделал еще один длинный и нудный звонок. Наконец послышались шаги в глубине квартиры, и прозвучал прокуренный женский голос:

– Кто?

– Я от Курта, – ответил напряженно Марк.

Голос что-то заворчал про себя, но ему теперь вторили звуки отпирающихся замков. Дверь приоткрылась, и через образовавшуюся щель на Марка уставился какой-то человек. Секунды, и дверь распахнулась шире, а Марк получил приглашение войти.

– Извиняй, у меня лампочка сдохла, – снова заговорил голос. – Сейчас включу свет в комнате, – что и было сделано.

Взору Марка открылась весьма понурая женщина, лет сорока пяти – пятидесяти, с длинными неопрятными волосами, крашеными и, скорее всего, грязными. У нее было явно пропитое лицо, не выражавшее адекватно эмоций, и неухоженные руки с грязными ногтями. Предстала она в дешевом ситцевом платье, моды этак двадцатилетней давности, довольно поношенном и выцветшем. К тому же оно казалось на размер-два меньше своей хозяйки. На небритых ногах красовались старые тряпичные тапки с дырками на больших пальцах и истоптанными задниками.

Вся эта «прелесть» дополнялась мрачным фоном грязной запустелой квартиры, больше смахивавшей на алкопритон. Отвалившиеся рваные обои, деревянные полы с облупившейся краской, старая замасленная мебель и тараканы, прятавшиеся от света то тут, то там. Смесь ароматов кошачьего быта, плесени и вовремя не выброшенного мусора сдавливала дыхание Марка.

– Что смотришь, ну не убрано у меня. Да и вообще не ждала сегодня гостей, – сказала она, не чувствуя смятения. – Так что же хотел Курт? – спросила она наконец.

– Он просил сигареты, – ответил Марк и высыпал из кармана деньги.

– Ага, щас приду, жди, – сказала она и исчезла в соседней комнате. Вернулась уже с блоком сигарет «Кэмэл».

– Сойдут такие? – спросила она и небрежно бросила их Марку.

– Не знаю, я не курю, – ответил Марк, поймав их.

– А куда тебе деваться! – нахально произнесла она и улыбнулась потерявшими форму губами. – Ну все, зайка, больше ничего не нужно?

– Нет, спасибо, мне уже пора идти, – поспешил Марк.

– Точно?

– Точно!

– Ну тогда катись колобком, парнишка!

– Спасибо вам!

– А знаешь что, – медленно процедила она, – я хочу кое-что показать.

– Спасибо, мне больше ничего не нужно, – поблагодарил Марк, но, не успев обернуться к двери, краем глаза заметил, что она поднимает подол платья. Взгляд как заговоренный вернулся на нее. Твою-то мать, что это за чертовщина!

Женщина стояла и смотрела на него с отвратительной улыбкой алкоголички. Ее руки держали платье у самой груди, и ниже пояса ничего не прикрывало совершенно голое тело. Джунгли, самые настоящие джунгли! Широкие просторы непроходимых зарослей лесов Амазонии спускались с холмов живота и ног куда-то в овраг. Марк в конце концов оторвал свой взгляд, развернулся и принялся судорожно пробивать себе путь наружу. Дверь же, как назло, была защелкнута на автоматический замок, но их на двери висело два. Сразу и не скажешь, какой именно препятствовал побегу.

Какое-то время мадам забавлялась его мучениями с одним, затем со вторым замком. Но все же пришла на помощь, вплотную прижавшись и обдавая теплом человеческого тела вместе со странным душком. Выкрутив защелки в правильную сторону, она отошла. Марк отпер дверь и как маленькая птичка, увернувшаяся от лап кошки, с блоком сигарет под майкой выпорхнул на волю. «Неужели люди делают так, – удивлялся Марк, – и почему я ничего особенного не увидел?»

Дорога обратно поначалу не доставила хлопот, но, оказавшись на пожарной лестнице, он с ужасом осознал, какую ошибку прежде совершил. Навязав непонятно каких узлов вокруг прутка перекладины, да еще и затянув их своим собственным весом, он с ужасом обнаружил, что не в силах отвязать веревку. Что бы он ни делал, ничего не получалось. Но бросить так было нельзя, ведь кто-нибудь заметит ее и сделает соответствующие выводы. Вдобавок ко всему, он уронил блок сигарет на землю, и пришлось вновь воспользоваться веревкой. Было страшно неудобно развязывать ее в полуподвешенном положении и при этом удерживать ношу. К тому же прутья были ледяные, и все манипуляции приходилось делать на фоне пронизывающей ночной свежести. Не жалея пальцев и ногтей, через боль, он все-таки отвязал веревку и полез с ней на чердак. Одна беда побеждена, но появилась другая: что делать с помятыми пачками сигарет? Ответ пришел незамедлительно. Оставлю-ка я их на потом, а сначала принесу целую.

– Молодец! – объявил Курт, когда получил свои сигареты, – а зажигалка?

– Забыл про нее, – замешкался Марк и отдал ее.

– Она тебе тоже поднимала подол? – спросил он этаким манерным тоном.

– Кто, а мм… да, поднимала, – ответил Марк.

– Ты ее хоть это…? – ехидно спросил Курт, мотнув головой.

– Нет, конечно, ничего не было. Фу-у!..

– Слабак! Но можешь идти спать.

Марк не стал рассуждать и сразу влетел под свое одеяло. Но сон не приходил. Кроме того, его руками и ногами завладела мелкая дрожь. Только сейчас он понял, что за время своего приключения промерз до костей. Ко всему прочему удовольствию, в крови свободно разгуливал адреналин, да и неподвластные мысли не давали покоя. Словно по инерции, они раз за разом прокручивали все произошедшие события, каждый раз искаженно, и снова давали кожей прочувствовать каждый эпизод. Проиграв бой в тщетной борьбе с навалившейся бессонницей, Марк побрел в умывальник и под светом обнаружил, что весь перемазан грязью черно-бурого цвета. Ржавая лестница и пробежки босиком не могли пройти бесследно. Марк быстро вымылся и рухнул в постель. Сон на сей раз пришел мгновенно.

***

К сожалению, для Марка вслед за этим походом начались и другие. Курту хотелось сладостей, и Марк приносил их. Но и деньги уже приходилось находить самому без дополнительных указаний. Просто чтоб было, а дальше импровизируй как хочешь. За сладостями следовали колбасные предпочтения, затем алкогольные, а иногда все вместе и сразу. Словом, дорога за забор была протоптана через чужие заначки, карманы, угрозы расправы над слабыми и несбыточные обещания вернуть долги. Курт даже прикинул, что за двадцать минут у него должно быть то, чего он сегодня желал, и злился, если ждать приходилось дольше запланированного.

Зато теперь Марка ненавидели все, кто мог вообще носить в себе ненависть. Его презирали даже самые отъявленные негодяи из местных и, отмечая это, Курт снова вносил свои комментарии.

– Опять ты думаешь всякую глупость про изоляцию и исключение из общества. Ну, раз тебя выбросили из волчьей стаи, становись же орлом, живи как орел, пари как орел, отрывай куски как орел от глупых баранов. Что тебе, мать твою, мешает?

В награду за сомнительные успехи Курт позволил Марку курить. Не сказать, что он очень-то желал еще одну зависимость, с которой проблем было больше, чем с любой другой провинностью. Но отказать Курту в его благодарности он не мог. Курт смаковал до половины и передавал сигарету Марку. Тот молча добивал ее. И все-таки сигареты вскоре пошли хорошо, даже очень хорошо. Курт никогда не ограничивал в них, главное, чтобы они имелись и для него где-нибудь поблизости, и Марк крепко с ними подружился. Что-то для Марка было в них такое, что непременно подкупало. Может потому, что наступало какое-то успокоение, и бушующий злой мир уходил на второй план. А может, оттого, что Курт в это время не терзал его нападками. Да, определенно это мои друзья навсегда, ошибочно заключил Марк, будто по щелчку пальцами откинув все свои сомнения на этот счет.

Глава 11

Как бы ни было нам плохо, но времена меняются и с ними возникают новые обстоятельства. Мне и самому сотни раз приходилось вспоминать с ностальгией то, о чем жалел каждый день в прошлом. Ведь правда, далеко не всегда перемены бывают желанными.

Как раз новые времена и наступили для Марка, когда перед его лицом предстал тот факт, что будучи на один класс старше, Курт должен был покинуть стены детского дома. Дальше его ждала профессиональная школа, и затем все удовольствия жить полноценной взрослой жизнью. Кроме него, в расположении нашлось еще несколько таких мальчишек, радостно предвкушавших перемены своей судьбы.

С вечера Курт сдал постельные принадлежности и казенное нательное белье, затем выбросил часть ненужных ему личных предметов и забрал из секретариата свои документы. Откуда ни возьмись у него оказалась вполне приличная одежда, возмутительная по меркам детского дома. Кожаная куртка, американские джинсы и кроссовки модной в тот год модели. Остальное барахло он спрятал в спортивной сумке. Он поднял воротник и во всей красе завалился прямо на заправленную кровать.

Лежа на спине, сложив ноги крест-накрест, а руки сунув под голову, он так и остался неподвижен до утра, ни с кем не разговаривая и ничем больше не интересуясь. Просто без сна, о чем-то думая про себя. Завтрак в столовой он тоже пропустил, вразрез всем правилам. Вместо этого, в отсутствие свидетелей он выдернул ножку кровати и вытянул оттуда что-то свернутое в плотный рулончик. Затем спрятал во внутреннем кармане куртки. Мальчишки стали возвращаться из столовой и готовиться к новому учебному дню. Кто-то из них передал, что Курта ожидали в кабинете директора со всеми его пожитками. Не сказав ни слова, он встал, подошел к окну и бросил прощальный взгляд на английский сад снаружи здания. Затем развернулся и, направляясь к выходу, остановился в том месте, где был пост ответственного по расположению. Дежурным сегодня был Марк. Курт уставился на Марка, а Марк на Курта.

– Ну что, братишка, все, что я мог для тебя, я сделал, – начал Курт. – Ты уж, пожалуйста, правильно восприми те трудности, что сыпались на тебя с моей стороны. Не думай, что это было мое желание как-то унизить тебя или сделать твою жизнь невыносимой. Не считай также, что у меня проблемы с головой какие-то. Очень-очень скоро, я даже думаю, в ближайшие пару недель, ты и сам поймешь, что все, что я делал с тобой, было частью процесса по выдавливанию из тебя жалкого сынка и превращению в настоящего мужчину. Мужчину-воина, как в разуме, так и в теле. Стойкого, крепкого, готового пойти на все. Против всего мира, даже против самого господа бога, если потребуется, но твердо стоящего на своем.

Главное, не забывай, что без железного хребта нет человека, но есть поганая брюхоногая улитка – существо, чуть что прячущееся в своей тесной раковине. У нее никогда ничего не было и не будет. Не стоит уподобляться ей. Ни разу не жалко слышать хруст ее мирка под подошвой ботинка.

Все, что ты делаешь, измеряй мерой своего достоинства. Никто и ничто не должны посрамить его. А если попытается, то пусть умоляет о прощении ценой своей собственной крови. Без своего достоинства ты не станешь кем-либо стоящим для этой жизни. Ведь разве здорово быть серой соплеобразной массой, как все остальные? Бейся за свой свет под солнцем до победного конца. И главное, запомни: никому ты ничего не должен. Понял меня?

– Да, я все понял, – ответил Марк на привычные пламенные речи Курта.

– Хорошо меня понял? – спросил он еще раз, отвесив легкий подзатыльник по лысой голове.

– Да, я хорошо понял, – более твердо ответил Марк, хотя многое из того он уже слышал, наверное, более тысячи раз и столько же раз давал согласие.

– Ладно! Мм… В общем, когда-нибудь свидимся, дружище, я уверен в этом, – завершил Курт разговор. Мягко ударив его кулаком по плечу, он исчез в проеме двери, не оборачиваясь на ходу.

Глава 12

Курт знал, что говорил, и с его исключением из списков незамедлительно началась какая-то нелепая возня в расположении. Общество пусть еще недоросликов, но все же мужчин радостно встретило падение оков, душивших их свободы и амбиции. И теперь первостепенной задачей каждого стояло как можно скорее выявить, кому достанется место лидера, окажется ли он его сторонником и какие порядки придут с этим?

Первые три дня ничего серьезного не происходило. Один присматривался к другому, в умах и разговорах вспоминались старые обиды и былые заслуги. Откуда ни возьмись объявлялись крепкие друзья, хоть раньше этого никто не замечал, и постепенно группы таких товарищей росли и при этом наглели. На четвертый, пятый, шестой день возникли первые стычки. Так ознаменовалось начало деления власти внутри отдельных групп. Либо кто-то, осознав, что за ним стоит сила, вел себя отчаянно нагло. За полторы недели выделились две, примерно равные по числу активных участников группы во главе с их царьками, конкурирующие между собой. Весь обывательский мир с напряжением наблюдал, как за спинами дежурных воспитателей вспыхивали мелкие драки и прочие нелепые трения. Как правило, до больших кровопотерь дело не доходило. Скорее это смахивало на брачные бои древесных лягушек, раздувающих друг перед другом пузыри.

В конце концов победу одержала одна конкретная группа, число сторонников которой вдруг неожиданно возросло. Вторая же будто ушла в подполье, собрав остатки своих членов. Правда была еще одна компания людей, про которую я должен упомянуть, и притом достаточно многочисленная. А прозвали ее бандой объедков. Ее сторонников никто не хотел брать к себе ввиду практической бесполезности ее членов, не способных ни драться, ни что-то кому-то доказать.

Среди них оказался и Марк, притом совершенно по иной причине. Новым царькам пришлось здорово поломать голову, решая как с ним поступить. Хотя каждый, положа руку на сердце, мог припомнить «удачливость» Марка с Куртом, но культ личности старого лидера отчаянно оплевывался и растаптывался. Вместе с ним открыто презиралось все то, что было частью старого режима.

Кроме того, Марк за последние годы резко дал в рост и благодаря тяжелым тренировкам уже не выглядел человеком, готовым спокойно стерпеть провокацию или даже надменное отношение. Того и гляди с ним могут быть серьезные неприятности. А значит, следовало для начала проверить его на стойкость.

Два месяца Марка никто не трогал, словно его и не существовало. Банда объедков была вполне многочисленной, и потому не составляло труда найти кому выполнять самую неприятную работу. Марк же спокойно учился, делал уроки, много читал, ходил дежурным по расположению и выполнял прочие повседневные обязанности. Все бы и дальше так продолжалось, если бы на сложившуюся систему не повлияли внешние силы.

***

В один из дней то ли из любопытства, то ли просто от смертельной скуки очередной крупный горе-чиновник решил посетить богом забытое заведение. И, конечно же, как всегда в таких случаях, встреча ожидалась в чистых и опрятных помещениях, где счастливые воспитанники в новых одежонках питаются как в лучших домах Лондона, ни в чем себе не отказывая. Телевидение – обижаете! Без него вообще сейчас ни одно телодвижение не имеет смысла. И почему, я спрашиваю себя, таких недалеких залетных птиц ни разу не смущает тошнотворный запах свежевыкрашенных помещений? Замечу, что и разговоры чиновника и встречающих его должностных лиц со стороны выглядят довольно занимательно. Один задает глупые вопросы, с противоположной стороны слышна возмутительная ложь. Иногда они меняются местами, один просит, другой обещает. Но форма всегда одна: спрашивает – глупец, отвечает – лжец.

В такой денек Марку как одному из самых работящих воспитанников досталась роль маляра, и он целыми днями мазал шпатлевкой и подкрашивал облупившуюся от стен краску, а кое-где белил потолки. Работы было много, а времени как всегда в обрез. Тогда к нему и подошел паренек по кличке Большой, потому что он был действительно большой.

Руки, вечно утонувшие в карманах, и ноги широко расставлены. Так было легче скрыть их кривизну. Одежда его была в полном порядке, отглажена и сидела по размеру. Кроме того, ее еще не успели потрепать время и казенный стиральный порошок. Верхние пуговицы рубашки вызывающе расстегнуты, на руке часы – редкость для местного общества. В нарушение всяких правил на шее блестела серебряная цепочка. Каждая деталь говорила о нем как о человеке, не гнушавшемся добиваться силой всего того, что он желал заполучить. Кроме того, он был близким товарищем одного из названных здесь корольков.

Весь этот день он служил дежурным по расположению, и в его обязанности входило поддержание порядка. Конечно же, этот порядок наводился руками самых жалких да затюканных мальчишек. Но таких сегодня поблизости не оказалось.

– Взял тряпку и пошел драить сортиры, – нагло приказал Большой.

– Ты, видно, приболел, парниша, – дерзко ответил Марк, – ты, сынка, сильно ошибся! Не к тому человеку ты подошел, и не так.

– Значит, ты отказываешься? Похоже, проблем у тебя давно не было? – продолжил давить Большой, но уже менее решительно, оглядываясь зачем-то по сторонам.

– Со своими проблемами я справлюсь. Беспокоишься, мамуля, за меня?

– А может быть, подумаешь еще разок?

– Тебе еще раз повторить? – разозлился Марк. – Плохо тебе, обезьяне, похоже, доходит?

– Ну хорошо, мы с тобой поговорим еще, – попятился Большой.

– А что не сейчас?

– И за обезьяну мне ответишь!

– Только рад буду!

– Мы с тобой скоро встретимся, – рявкнул Большой, окончательно поворачиваясь к Марку спиной, словно смакуя, раздумывая последнюю фразу про себя.

У Марка не было сомнений, что ближайшие события будут разворачиваться не в самом приятном ключе. Как легко все-таки во что-нибудь вляпаться и как же достало это общение сквозь оскаленные зубы, думал он. Вместе с тем в голове раз за разом витали ранее внушенные Куртом формулы, которые придавали не столько сил и уверенности в себе, сколько награждали душевным спокойствием.

– За покой нужно биться, – произнес он заветные слова полушепотом. – Сила – это гарантия безопасности. Я больше не тот человек, каким был раньше. Я владею собой и ситуацией, я буду стоять на своем, даже если придется идти против всего мира, против самого Бога, – продолжал он, словно читал молитву. Затем ему вспомнилось, как Курт вдалбливал ему эти мысли, как он издыхал от истощения сил, повторяя это.

Ужин в столовой для Марка проходил в каком-то непривычной атмосфере. Воздух в этот раз наполнял не повседневный шум непринужденной болтовни и лязганья посуды, а жаркие перешептывания, часть которых было легко расслышать в прозрачной тишине. При этом на Марка падали десятки любопытных взглядов. Как же все-таки бывают полезны эти глупые слухи, подумал Марк. Весь грядущий расклад ему был уже известен заранее.

***

Среди ночи кто-то похлопал Марка по плечу.

– Тебя Большой ждет в умывальнике, – произнес сиплый голос.

– Подождет! – ответил Марк грубо, потягиваясь. Ну что же, пора за дело!

У него не было страха перед дракой, какой обычно зиждется у меланхоличных персон. Никого в своей жизни он больше не боялся. Но его не оставляло тяжкое чувство усталости от всего, будто целый век делаешь одну и ту же монотонную работу. Беспросветно, без надежды поменять хоть что-то в жизни. Когда раз за разом прилетают удары по голове, перестаешь воздвигать это явление в ранг чего-то противоестественного человеческому существу. Драка за дракой он убедился в несерьезности болезненных ощущений, как бы плохо ни складывалась ситуация. А страх, если он и есть, быстро испаряется в пылу боя.

Марк спрыгнул с кровати, и теперь его мысленные образы рисовали печальные останки его противника, униженного и умоляющего о прощении, но недостойного его.

Недолго думая, он надел брюки и куртку. Из-под тумбочки вытянул свои туфли, припасенные рядом, вместо отведенного для этого места. Марк надел их и плотно завязал шнурки. Стараясь не привлекать внимание дежурного воспитателя, дрыхнувшего в комнате отдыха перед телевизором, он направился в умывальник, где уже дожидался Большой, одетый в брюки и тапочки. Он стоял молча, довольный и уверенный в своих силах, просто лыбился и смотрел наглым взглядом. Руки он держал сложенными на груди. Марк плотно закрыл за собой дверь и тоже уставился злобным взглядом на Большого. Как он и ожидал, из соседней комнаты, где находились туалетные кабинки, вышли еще трое. Все как один, разумеется, дружки неприятеля.

Не успели они занять выгодную позицию, как Марк молнией кинулся на Большого, подпрыгнул, выставив ногу вперед и просто въехал ему в грудь. Всегда бей первый, наставлял Курт, всегда начинай с самого сильного.

Большой не успел и слова сказать, как отлетел на пару метров и толкнулся головой о стену за его спиной. На сегодня он был вычеркнут из списка противников. Дальше началась бездумная собачья склока, чьи-то кулаки попадали по голове, груди, иногда от ударов кроме искр и белой пелены на глазах ничего не было видно. Но нельзя останавливаться. Маши руками шире, чаще, резче. Мгновение, снова можно оглянуться, и опять в атаку. Какое-то тело согнулось в пояс, бей его, бей кто ближе, уничтожай его, удар за ударом, работай руками будто отбойным молотком. Кто-то ударил сбоку, кто-то позади, попался еще кто-то в прицел кулаков. Работай, работай, работай.

В определенную секунду Марк услышал какой-то странный звон в голове, затем вспыхнул яркий свет, и все стало темно, все стало вдруг неважно.

Как выяснилось позже, кто-то схватил огнетушитель и с размаху ударил им по затылку Марка, оказавшись позади. Грохот от выпущенного из рук баллона был такой, что дрыхнувший дежурный воспитатель подлетел на своем месте и кинулся к источнику шума. Глазам его открылась просто потрясающая картина. Бежевый кафель на стенах был обильно забрызган кровью, разбросанные тряпки, ведра, на полу лужа. Двое стояли на ногах, а один на коленях лицом против входа, подхватив в локтевом сгибе правую руку. Выглядела она неестественно вывернутой. Сам сидящий на коленях странно двигался, словно кланялся мелкими кивками. Однозначно, ему было очень больно. Кроме этого, у него водопадом бежала кровь из носа, и он не знал, что с ней поделать.

Один из тех, что стоял на ногах, вроде выглядел целым, за исключением порванной губы и оплывших глаз. Его полуголое тело также было сильно забрызгано кровью. Если бы он еще мог видеть перед собой, то продолжил бы драку.

Завершали картину побоища три совсем не веселящих душу тела, распластавшихся на полу. Живые? Раненые? Мертвые? Черт, за какие грехи мне такое наказание и именно в мою смену – первое, что подумал воспитатель.

Заслуженному женщине-педагогу и раньше приходилось разнимать распоясавшихся мальчишек. Ничего не поделаешь, ругай, угрожай, склоки все равно были и будут. А чтобы такое, ну нет, такого ей видеть еще не приходилось. Очнувшись от шока, она бросилась к лежащим, но что следует делать в подобных случаях, не знала. Разум просто начисто вылетел из головы. От волнения сердце ее бешено билось и больно кололо внизу. Хотелось уйти отсюда, приложить под одежду к колющему месту в груди свою ладонь. Как же плохо, что не было сейчас ни единой возможности так поступить.

Она судорожно начала бить по щекам одного, а затем второго мальчишку, подскочила к раковине, резко открыла кран, но зачерпнуть воды было совершенно нечем. Тогда она вновь бросилась ударять ладошками и трясти лежачих. Не добившись своего, она выскочила из умывальника, добежала до середины расположения и что есть мочи прокричала:

– Вызовите скорую помощь, кто-нибудь! Быстрее вызовите скорую помощь!

Сил возвращаться у нее не было, боль в сердце резала безжалостно и просто свалила ее с ног. Прижавшись к полу своим задом, она принялась жалобно охать, и мальчишки, подхватив ее, дотащили до стула. Она и там продолжала что-то лепетать про свою нелегкую судьбу и как мерзко жизнь поступила с ней. И все же чуть позже поспели во многом обнадеживающие вести. Все пришли в себя.

***

Через две недели всех участников потасовки по очереди выписали из больницы и вернули обратно в приют, как стал называться детский дом. Кого-то наградили гипсом, кому-то достались швы, но каждого в расположении приветствовали как героя. Те в свою очередь хвастали списком залеченных ран и перечнем блюд больничного рациона питания, что удалось вкусить.

Последним объявился Марк. Его просто продержали в стационаре, потому как не знали, что с ним делать дальше. Сквозили даже идеи отправить его в другой приют, но позже от них отвернулись. В расположении его встретили едва ли не с большим восхищением, но все же восторг был скрыт у каждого глубоко внутри. Лишь редкий смельчак подошел к нему, чтобы полюбопытствовать о последних днях вне общего дома.

Зато к привычной внешности Марка добавился хороший такой порез, проходящий прямо под левой скулой, впоследствии превратившийся в зазубренный шрам. Он-то и добавил к окружившей его ауре немного свирепости и служил неким напоминанием для каждого кандидата в противники. Титул самого сильного человека в расположении отныне стоял за Марком, а тех четверых спасло только чудо. Вернее, кто-то лишний вмешался и спас их от погибели. В любом случае Марк стал исключительной персоной и шутить с ним больше никто не отважился.

Чуть позже вечно разъяренный директор заведения вызвал всех участников инцидента по одному в свой кабинет и самым серьезным образом накатывал на них угрозами, среди которых успехом пользовались такие слова, как преступник, полиция и тюрьма. Хоть он и пытался кого-то вернуть на путь истинный, но его воспитанники были не из числа тех, кто считал такие понятия чем-то сверхординарным. По юношеской глупости даже чем-то приключенческим. Тем не менее, каждый для себя на всякий случай согласился, что в ближайшее время не стоит вляпываться в истории.

Ко всему прочему, директор наградил всех обязанностями по выполнению общественных работ. Кому-то досталась столярная мастерская, кто-то теперь ухаживал за зелеными насаждениями близлежащих парков и скверов. При этом даже платили какую-то мелочь. Мало, конечно, по сравнению с затраченным трудом, но, как отметил Марк, на сигареты теперь хватало, да и дни летели быстрее.

В принципе, последние месяцы в приюте стали золотым временем для Марка, когда можно спокойно жить, думать и делать свои дела. Дни омрачались лишь ожиданием заветной даты. Вот-вот уже приближалось его время, когда он сможет покинуть стены заведения и будет вкушать сладостный воздух свободы. Стоит отметить, что жизнь в расположении приюта для Марка стала гораздо проще. Мир теперь не казался таким злым, и даже исчезла нужда постоянно скалить на всех зубы. Просто все шло спокойно, своим чередом.

Постепенно удалось найти общий язык со всеми отморозками, а тем более их связывала и даже принуждала быть дружными общая пагубная привычка. Сигареты все больше и больше завоевывали умы и рты молодежи. Хотя, что греха таить, на самом деле они сделали это задолго до того, как первая смердящая соломинка была застигнута перед их собственным носом.

Марк стал как раз тем источником, кто мог легко их достать. Пусть и дороже, но зато стабильно. Продавцы табака же, как правило, гоняли недоросликов, часто даже угрожали поймать и сдать их в полицию. Кроме сигарет ценились сладости, кое-какие мелочи из джентльменского набора, и Марк активно находил их.

Вместе с тем в голове все ярче разгоралась одна навязчивая мысль, не дававшая Марку покоя. Неужели все-таки Курт был прав, когда под пинки принуждал меня тренироваться, делать все эти подлые поступки? Да как же так? Я же ненавижу его! Он же подлый, злобный, и кажется, презирает всех и все. Но постепенно, как принято в таких случаях, память избавилась от плохих воспоминаний словно от опасного для жизни груза, а где-то приукрасила их. Мысленная риторика, вместе с тем, также стала совсем иной. Все-таки он был прав. Сила – это гарантия безопасности! И, черт возьми, когда-нибудь я обязательно поблагодарю его, в конце концов заключил Марк.

Также и Ангела все чаще становилась предметом его размышлений, пусть он и пытался понизить интерес к ней, но разум напрочь отказывался полностью исключить ее из памяти, еще ярче выбрасывая на первый план ее образы в голове.

Где она, что делает, помнит ли она о нем, будет ли рада видеть его, когда он, наконец, найдет ее? Мысли раз за разом рисовали романтические сцены, подхваченные из самых трогательных голливудских фильмов. Где-нибудь на фоне Большого каньона или широких просторов Дикого Запада он обнимет ее крепко-крепко и скажет: «Я тебя больше никогда не отпущу, никому-никому не отдам». Было тепло и приятно на душе, а главное, было спокойно.

Часть II. Университет

Глава 13

Дирекция приюта по достоинству оценила достижения Марка и дала ему положительный отклик в сопроводительном листе, дополнившем школьную грамоту. Кроме того, его уверили в горячей поддержке во всех его начинаниях.

Хотя Марка долгое время и считали оторвой-парнем, но после вышеописанных событий его будто подменили. Он извинился перед всеми, кому он в приюте принес неприятности, и покаялся перед преподавателями. Кроме того, искренне обещал директору, что до конца срока в заведении он приложит все усилия, чтобы о нем никто больше не вспоминал.

В конце концов, он сдержал слово. Похоже, Марк, сам того не осознавая, подкупил всех должностных лиц кардинальными изменениями в своей натуре. Словно он был героем захватывающего боевика, в котором плохой парень, в силу душевных преломлений, переходит на сторону добра. А затем, разумеется, активно борется со злом. Эту заслугу, скорее всего, и присвоили себе старшие воспитатели. Без сомнений, теперь они тепло относились к своему нерукотворному шедевру.

Во многом благодаря этим подвигам Марк и сумел поступить не в самый худший в Германии Берлинский университет по машиностроительной специальности. Хотя это было не лучшим местом для стремительного начала карьеры после выпуска, но вполне достойным, чтобы оказаться востребованным на рынке труда.

Марк здесь выбил место в общежитии, комнату одну на троих, где его соседями стали два таких же молодых парня, как и он сам. Пусть судьба свела здесь людей самых разных взглядов и характеров, но все же они привыкли к выходкам друг друга относительно легко.

Первый был жирным, ленивым и дурно пахнущим прожигателем диванной жизни. Капризный как ребенок и нисколько неприученный к порядку. За все годы ему не приходилось мыть полы, готовить и даже драться, кроме тех случаев, когда его просто колотили почем зря. Общение с девушками для него вообще за гранью фантастики. При их приближении он просто впадал в немой ступор. Ровно так и делают многие животные, а именно притворяются мертвыми, почуяв опасность.

Как прояснилось позже, его воспитала мать-одиночка, причем довольно неглупая. Но с ней были связаны кое-какие происшествия. Внезапно забеременев, будучи незамужней, и лишившись потому шанса выйти замуж, она прошла все круги порицания и стыда. Стоя перед зеркалом и наблюдая день за днем, как растет живот, уродуя ее красоту и будущее, она раз за разом повторяла про себя слова ненависти к этому плоду от грязи.

Хуже всего было то, что все ее деловитые родственники теперь крутили носами, будто знать ее никогда не знали. А горе-отец – какой-то французский парень, с кем она познакомилась в небольшом отеле на курорте в Испании. И зачем я поддалась уговорам своих глупых подруг отправиться на Средиземное море, пилила она себя.

Какое-то время она открыто ненавидела своего ребенка. Обращалась с ним исключительно грубо, ухаживала через раз, кормила лишь для того, чтобы он, наконец, заткнулся. Но материнские чувства все-таки возобладали в ней во время тяжелой и продолжительной болезни сына. Он кашлял и кашлял, пока не начинал захлебываться в пугающей хрипоте. И она невольно припомнила, как мучительно было то ощущение медленного удушья от отека легких в своем собственном далеком детстве.

Все сильнее и глубже презирая себя за собственную подлость, она сменила немилость на сверхзаботу, которая и превратила ее чадо в нечто бессильное, расслабленное, в то, что легко размазывается на куске хлеба.

Впадая в ужас, наблюдая это со стороны, его бабушка, успевшая помириться со своей дочерью, отважилась разорвать этот порочный круг и уговорила мать отправить сына подальше от нее. Туда, куда не дотянутся разрушительные руки заботы. Так он и оказался соседом нашего героя.

Второй жилец был не менее любопытной личностью и также явился продуктом противоречивого родительского воспитания. И почему в школе нет предмета с названием «Как не стать самым худшим родителем для своего дитя»? Ну конечно же, каждый из нас на каком-то особом генетическом уровне знает, как делать свое родительское дело, и притом в высшей степени правильно. Ну да ладно.

В общем, второго звали Макс. Будучи четвертым ребенком в семье и единственным – мужского пола, он стал объектом для воплощения самых вожделенных грез отца. Создатель услышал его горькие мольбы и подарил-таки ему сына, а значит, отцовская благодарность обязывала дать стране успешного офицера, глубоко верующего в бога и власть. Но, видимо, и здесь бог решил испытать прочность веры, каждый день погружая папашу в бездонные пучины надуманного стыда.

Мальчишка рос и с течением времени превращался то в хипаря, то в металлиста, то в поклонника панк-рок-культуры, поэта и музыканта. Все это не лишало Макса блестящего ума, мягкости характера и желания биться за высшие человеческие идеалы. Конечно же, он стал противником религии и соответственно политического деспотизма и несправедливости законов, о чем трезвонил на каждом углу. К оружию, погонам и форме у него сложилось искренне тошнотворное отношение. Как и к принуждению со стороны «недалекомыслящих». Он даже в кинотеатре смотреть на мундиры не мог, не скорежившись от презрения, пусть они и сидели на благороднейших мушкетерах. Все войны от военных, неустанно уверял он каждого собеседника.

И вот одним прекрасным деньком он в очередной раз парировал наивно-патриотические лозунги своего отца за семейным ужином. В пух и прах, как ему казалось, уничтожая его смехотворный солдафонский мир. Пик успеха в этом нехитром деле обозначился бешеным взрывом гнева главы семейства, когда лицо папаши внезапно воспламенилось красным, а его кулак со страшным ударом сотряс стол. Все прочее негодование было выражено длинным монологом о нежелании держать сынка на своей шее.

– …по окончанию школы ты отправляешься учиться как можно дальше от этого дома, и чтобы духу твоего здесь не было. Никогда! До сей поры ты достаточно позорил мои седые… – не закончил он предложение, бросив взгляд на испуганных дочерей. – Давно следовало это сделать!

С тех дивных пор они не проронили друг другу ни слова. И хотя зачастую это вызывало неудобства, Макс не сильно расстраивался. Окончив школу, он был счастлив появиться здесь.

***

Ну вот, теперь пришло время наконец вспомнить и о том, что я обещал. А именно рассказать немного подробнее о самом Марке, поскольку до этого места повествования он практически ничего из себя не представлял.

В общем, из ничем не примечательного заморыша вырос вполне складный молодой человек, если закрыть глаза на отдельные нюансы. Он был чуть выше среднего роста, недурен собой и крепко сбит. Волосы, наконец, отросли и показали свой темно-русый цвет. Чуть позже на голове появилась вполне годная прическа. Лицо довольно мягкое, вечно задумчивое. Постоянный полет мыслей вдалеке, в других пространствах и времени, разумеется, наложил свой отпечаток. Спокойствие – вот, пожалуй, его главный жизненный стержень, если судить со стороны. Но и вывести из себя его было весьма легко, если задаться целью.

Говорил он спокойно, вдумчиво. Иногда неохотно и часто заторможенно выходил из своего богатого внутреннего мира, когда к нему обращались. Но были и серьезные провалы в общении с другими людьми. Поделиться из своего жизненного опыта, кроме негатива, ему было практически нечем. А потому прочие смертные не особо выказывали стремление слушать его байки.

Были также отдельные отклонения с юмором и восприятием естественных для обычных людей взглядов. Глупые и неуместные шутки могли создавать весьма красочные образы в его голове. После многих из них он находил себя единственным в компании, кто заливался искренним смехом.

К своим товарищам он относился тепло и доброжелательно, но они к нему – зачастую снисходительно. Он всегда начинал свой день ни свет ни заря, каждое утро тренировался, мыл полы в комнате гораздо чаще, чем другие. Свою одежду он складывал в идеальные прямоугольники туда, где она должна лежать. Все, как приучили в приюте. Но остальных это, мягко сказать, раздражало. Марк и своих соседей пытался привязать к графику распределения обязанностей, и это еще больше их выводило из себя. Помнится, кто-то горячо и отчаянно призывал народы к равенству. Ну и кто в этом мире на самом деле хотел того пресловутого равенства? К равенству следует принуждать, мне так думается.

Всеми силами Марк старался быть честным и справедливым с другими людьми, положительным и надежным в отношениях. Но почему-то настоящих крепких друзей у него никак не прибавлялось. Уж слишком ревностно относился он к столь редким человеческим качествам, и потому казался чересчур требовательным. Но никто не понимал, что во много раз строже он относился к себе и своим собственным поступкам.

Каждый раз его преследовали болезненные ощущения после очередного огреха. Не то сделал, не то сказал, и мучительные мысли, едва ли не переламывающие хребет, преследовали его. Да еще эта проклятая эмпатия! Кроме того, находясь в толпе таких же молодых людей и видя себя словно со стороны на их фоне, он чувствовал некую неловкость, свою неуместность. Уж слишком развязно вели себя остальные против его обычной сдержанности. К тому же он быстро уставал от шума человеческой толпы, и часто нападало желание забиться в свой спокойный угол. Хотя бы пару часов побыть в объятиях настоящей тишины и свободы.

Все-таки он был из другого мира, чем-то крепче остальных, во многом тверже, но бывало, в обыденных ситуациях выказывал себя нелепо, как эмалированный тазик на фоне прочих глиняных сосудов для вина.

Странные сны так и продолжали сниться ему. Изредко удавалось увидеть и Ангелу, но всегда почему-то вдалеке, как-то мимоходом. Он и думал о ней, и злился на нее. Иногда ее просто ненавидел, сам не зная почему. Ее голос в голове часто пилил его за проступки и мелкие ошибки, а он мысленно огрызался в ответ. Но почему звучит именно ее голос, спрашивал он себя каждый раз. Свою первостатейную мечту найти ее в далеком Новом Свете он не оставлял. Но и радость от встречи рисовалась в голове все более вяло и даже немного вульгарно день ото дня.

Так они и жили втроем, в тесной комнатушке студенческого общежития. Жир, ни о чем серьезно не мечтавший и снисходительно относившийся к учебе, громко портил воздух, полеживая на верхнем ярусе кровати. Арамис – наш хипарь. Хлебом его не корми, но дай врубить какой-нибудь тяжеляк на все общежитие. Нередко он неделями пропадал по тусовкам со своими не менее исключительными друзьями, увенчанными ирокезами.

Марк же целыми днями зубрил учебники, зажав тлеющую сигарету между пальцев, или бродил по закоулкам Берлина. Гулять ему однозначно нравилось больше. И выбираясь, он старался увидеть, вникнуть и пережить страсть скульптора в каждой архитектурной завитушке старого города, не пропуская ни одной памятной таблички на стенах зданий и памятников. Любил он также обследовать ряды книг большой студенческой библиотеки в поисках какого-нибудь захватывающего чтива. Иногда с пары прочитанных абзацев ему открывалось настоящее бумажное сокровище. И едва ли не бегом он мчался в свою комнатушку, чтобы, забившись в свой угол, нырнуть с головой в безграничный мир авторских завихрений.

Что за жизнь началась, думал Марк, если сравнить ее с недавним прошлым. Будто я всю свою жизнь гавкал, сидя на цепи, и вдруг такое! Какие-то жалкие мгновения, и я оказался в одном из красивейших городов мира, где меня окружают уже не воспитатели с лицами тюремщиков, а настоящие свободные существа. Он часто улыбаются, не скупы на вежливость, если случайно столкнешься с ними. Не так уж многого от тебя ждут и совсем даже не требуют.

Каждое утро дорога в университет и обратно сопровождалась ощущением растворения в эфире вселенной, будто все вокруг безгранично любило его. И эта любовь выражалась теплыми лучами солнца, холодными каплями дождя, прохладным ветерком, запахами цветущих деревьев. Даже радующей глаз ярко-красной неоновой вывеской магазинчика после заката солнца. Да черт возьми, всем чем угодно изумлялся Марк. Теперь все приносило настоящее удовольствие, каждая мелочь была замечена, оценена и взвешена. Немедленно оставалась в памяти еще одной маленькой приятностью.

Жаль, что не всегда удавалось сделать длительные выходные прогулки. А Марк любил бродить вдоль речных каналов, через винтажные мосты, старинные площади, мимо шикарных административных зданий с башенками, колоннами и высокими гранитными лестницами. Путь часто петлял мимо памятников великим мира сего и мест, где они когда-то жили. Иногда хватало денег на маленькую чашечку кофе в крошечной кофейне, каждый раз на новом месте.

Приятно было это ощущение похода в гости, возникавшее за столиком очередной забегаловки. Невероятной силы удовольствие вызывало изучение людей, сидящих по соседству. Лишь украдкой взглянув на кого-то, поймав его настроение и эмоциональные детали разговора с собеседником, Марк мог каждой клеточкой своего организма ощутить то, что ощущал наблюдаемый. Примерить на себе чужую жизнь, поскольку сам еще не понимал в целом, каким ему следует быть самому и к чему стремиться.

Однозначно было для Марка ясно, что пребывание в детском доме лишило его каких-то человеческих черт. Грубый жаргон, странный юмор, крайнее недоверие к людям, коих он часто одаривал взглядом исподлобья, вовсе не были в чести у простых смертных. Не знал он, и о чем не стоит говорить, что уместно, а о чем промолчать. Как выглядеть, как одеваться, как вести себя в той или иной ситуации. Такое часто бывает с детдомовскими мальчишками. И слава богу, Марк быстро это понял, потому для себя и решил плотнее общаться с людьми «за забором». Чтобы стать таким, как все, и избавиться от этого липкого налета прошлого.

С девушками поначалу вообще был серьезный провал. Хотя они поглядывали на него с любопытством и часто заливались дурашливым смехом при знакомстве, но после короткого диалога мысленно крутили палец у виска. Красивые и ухоженные городские особы, в отличие от тех, что он наблюдал в школе, казались Марку ангелами, свалившимися с небес. Как вообще с ними разговаривать, думал он, и о чем, черт меня разорви? Где этот мой пресловутый дар речи и где мой поэтический склад ума, нахваленный преподавателями?

Ситуацию спас как никогда вовремя объявившийся Курт. Он словно волнорез корабля мог войти в любую кучкующуюся компанию самых крутых девчонок и завязать непринужденный разговор. А за разговором следовали и новые знакомства, расширявшиеся до Марка.

– Учись, студент! – напутствовал Курт после очередного набега. – Только смелость и решительность берет свое. Если будешь выглядеть жалко и неуверенно как осиновый лист, тебе и собственная бабуля на корку хлеба не займет.

Но постепенно появлялся опыт, объявлялись подруги и новые веселые друзья. Пусть это были не столь уж и крепкие связи, но теперь всегда находилось с кем выпить тайком спиртного, поболтать и даже посмеяться всласть. Шли месяцы, менялись сезоны, и Марк вновь испытал на себе как чувство пламенеющей влюбленности, так и приходящее затем, выжимающее чувство отчаяния брошенного человека. Зато теперь редко приходилось бродить по паркам и улочкам прекрасного Берлина в сером одиночестве.

Ах, ну да, забыл совсем рассказать про Курта. Пожалуй, стоит вспомнить, как они снова встретились.

Как-то раз Марк стоял в очереди за своим сиротским пособием, изливаясь про себя злобой на бесконечную толпу впереди. Неожиданно он почувствовал на плече хлесткий и дерзкий удар ладонью. Обернувшись, он оказался лицом к лицу с тем, с кем бы пожелал больше не встречаться. Провалиться мне, опять Курт, подумал Марк.

Внешне тот почти не изменился. Да, с виду намного стал взрослее, наглее, кроме того, отрастил волосы, и на лице вместе с щетиной выползли следы беспечного образа жизни. Но узнать его точно бы не составило труда.

– Ну что, гений, – спросил Курт, – какая нелегкая тебя сюда занесла?

– Ты тоже здесь? – бросил Марк первое, что пришло в голову. – Кто бы мог подумать!

– Мир тесен, разве ты еще не понял?

– Да уж, да уж! Теперь, пожалуй, соглашусь…

Разговор сразу не задался. Этот был как раз тот случай, когда каждый не знал, что хочет получить от него собеседник. Просто так выдавливались вопросы, без особого интереса и цели. Хотя Марк не особо был благодарен Курту за то, что тот существенно затруднил пребывание в приюте, но затаенной обиды на него не держал. Вся логика поступков Курта для него была сейчас достаточно ясна и в некоторых местах неоспорима.

– Ты не в университете, случаем, учишься? – спросил Марк. – Я пару раз наталкивался на твою фамилию в списках. Думал, ты, не ты…

– Я, да, – ответил Курт. – Я тут уже второй год. Ты тоже инженегр?

– Я пошел на конструктора, – ответил Марк. – Подумал, что нет ничего более достойного, на что стоит тратить свою жизнь.

– Ну, это правильная позиция. Только сильно не зацикливайся на этом. Есть много других явлений, на которые ты не смог обратить внимание. Просто твой кругозор сейчас достаточно узок, ввиду недавних мест пребывания. С другой стороны, ты можешь с удивлением для себя открыть, какой нелепый все-таки сделал выбор. Да это, в принципе, неважно. Делай дело и не думай ни о чем, – сдался наконец Курт. Говорил он как всегда много и чересчур заумно, но сейчас достаточно мягко. – Ты, кстати, куда сейчас?

– На пару, матан, будь он неладен.

– Не хочешь пропустить?

– Нет, не могу. Слишком рано для начала карьеры прогульщика, – отвертелся Марк. – А ты как здесь? – спросил он из вежливости.

– Я тоже за стипендией, но лучше подойду завтра утром.

– Понимаю!

– Ну, тогда еще свидимся!

– Обязательно! – без особой радости ответил Марк.

Курт кивнув развернулся и побрел по своим делам. Марк же продолжил свое озадаченное стояние в очереди. Как бы ни было, в будущем нужно держаться от него на расстоянии, в конце концов заключил он.

Курт, как оказалось, после прощания с приютом поступил в этот же университет, затем после двух месяцев обучения куда-то исчез. Дал о себе знать он много позже, почему-то в Англии, отправившись туда со своими новыми знакомыми. В следующем учебном году он вновь объявился у ворот учебного заведения, намереваясь продолжить обучение. Непонятно по каким причинам, но ректор, резко категоричный в таких случаях, не стал прогонять его, а сквозь зубы процедил, мол, пусть учится.

Глава 14

Чуть позже Марк часто пересекался с Куртом в различных местах университета. Впоследствии вообще оказалось, что некоторые предметы были общими. Курт на сей раз не искал возможности встретиться, не стремился к разговорам и не приглашал Марка на какие-либо мероприятия. И Марк при этом не особо горел желанием с ним общаться. Но все же дело сдвинулось в общую сторону, когда Курту понадобился помощник.

– Здорово, дружище! – поприветствовал Курт Марка и опять ужалил плечо хлестким ударом ладони.

– Приветствую! – ответил Марк. – Что у тебя?

– Тебе работа нужна? – поинтересовался Курт. – Я ищу помощника в автомастерскую, а предлагать какому-нибудь изнеженному городскому мальчику что-то не хочется. И я сразу подумал о тебе.

– Работа… – задумался Марк. В другое время он бы категорически отказался от столь любезного предложения, но, припомнив, какие тяготы приходится испытывать с «щедрой» государственной поддержкой, все же решил проявить интерес. – А что за работа?

– Авторазбор, – гордо выдал Курт. – Дербанить тачки на запчасти за деньги. А потом, если дорастешь, то можно кое-чему научиться и зарабатывать побольше. Автомехаником например!

– Авторазбор, но мы же учимся? – нахмурился Марк.

– Не беда! Работать можно хоть ночью, главное, чтобы все было сделано.

– Я бы посмотрел. Деньги мне очень нужны, – загорелся Марк.

– Ну, тогда я на тебя очень рассчитываю. Зайду за тобой сегодня после учебы, устраивает?

– Хорошо, давай! – согласился Марк.

***

Таким образом, благодаря Курту Марк получил работу в автомастерской, где они помогали старшему слесарю за урезанное вполовину жалование. Кстати, одно на двоих. Пусть иногда всерьез приходилось пачкать руки и мордашки, но это была первая настоящая работа, за которую платили самые настоящие деньги. Поначалу оговаривалось, что работать они будут по очереди, через день, но за дополнительные деньги они выходили чаще и работали уже вместе. Хозяин мастерской пополнял запасы, скупая старые и битые автомобили за копейки, и Марк с Куртом разбирали их до винтика, извлекая то, что в дальнейшем может пригодиться. К началу ночи обычно от таких машин оставался один корпус, который под утро отвозился на свалку.

Курта, с тех пор как Марк повстречал его в университете, будто подменили. За время их совместной работы он ни разу не выказал и капли агрессии. Хоть бы одна старая страстишка выползла на волю. Напротив, показал себя преспокойнейшим малым, этаким работягой. Вот только его рот почти не замолкал. Раз за разом он вливал в голову Марку различные толкования об окружающем мире, отношении к жизни, женщинам, к людям, деньгам и поступкам. У голодного на знания молодого человека искусно подобранные слова крепко откладывались в памяти. И хотя Марк был не во всем с ним согласен, но все-таки дар красноречия Курта здорово пододвигал устоявшиеся принципы. Каждый, кто хочет идти напролом, через нравственные барьеры и устои, должен уметь красноречиво говорить. Ведь это то малое, что сотрясает горы.

Каждый новый день убеждал Марка, что у него нет больше достаточно близких людей, кроме Курта. Можно вспомнить, конечно, сокурсников и сокурсниц, с кем он весело проводил время, но, как я уже упоминал, были они весьма легкомысленны. Иногда оказывалось делом нелегким найти с ними общий язык, поскольку Марк совершенно официально стал числиться жителем другой планеты. В теплых человеческих чувствах, как оказалось, он прославился как полный бездарь. Правда, до поры до времени.

Курт же был надежным, понятным, понимающим человеком, в отличие от остальных. Достойный человек и друг, которого стоит ценить и прислушиваться к его советам. Четко следуя его рецептам, дела Марка повсеместно шли на поправку, и нередко радующими семимильными шагами.

***

Чуть позже, когда навыки работы ключами и отвертками выросли, вместе с этим высвободилось немного свободного времени. Марк с великим энтузиазмом занялся разбором узлов автомобилей, на которые указывал его престарелый мастер, пригнанных уже для ремонта. Он отмывал детали в керосине и затем раскладывал их ровненькими блестящими рядами на столе. Еще пару месяцев спустя, благодаря всепоглощающей юношеской памяти и напористости, Марк стал незаменимым помощником старику, по взгляду и месту работы понимая, что от него требуется в настоящее мгновение.

Престарелый мастер, которого друзья прозвали Автодедом, как выяснилось, не всегда служил автомехаником. Сразу же после Второй мировой войны он окончил институт и устроился одновременно и фотографом, и частично журналистом в довольно популярное западногерманское газетное издательство. Работа фотографом ему нравилась больше, поскольку ничем особым его не обременяла. И даже не вынуждала вставать рано поутру. Кроме того, высвобождалась масса свободного времени, которое он растрачивал, то фотографируя, то развлекаясь с красотками и катанием на своем мотоцикле вместе с друзьями.

В общем, в свое время у него была красивая свободная жизнь, и сейчас, ближе к ее закату, он больше всего на свете любил ухаживать за своим мотоциклом марки «Триумф». А тот, наверное, за последние лет десять ни разу не громыхал мотором. Как позже старикан признался, была у него какая-то беда со спиной, и двадцать минут езды на своей любимой ласточке превращались в недели бессонных ночей, под ярким ощущением сухого скрипа позвонков.

– Только представь, – говорил дед, – как в мельничные жернова вместо пшеницы насыпают песок. Вот-вот! – поднимал он бровь. – Потому и самые тяжелые работы в мастерской достаются вам, молодцам.

Когда доверие к Марку немного подросло, дед бросился рассказывать свои поучительные истории и байки. Будучи еще ребенком, он на собственной шкуре пережил и войну, и послевоенные кризисы, со всеми вытекающими последствиями. Но хуже всего, по его словам, то, что он был три раза женат, и от каждой жены у него остались дети.

Но только лишь историями болтовня его не ограничилась. Выполняя свои рабочие обязанности, дед обильно поливал свежие мозги густым соусом неслыханных, как предполагалось, знаний. В основном это касалось секретов общения с женским полом, иногда с весьма неловкими для слуха подробностями. В том же ряду оказались уроки мужественности и политической грамотности. Марку иногда бывало забавно выслушивать слишком архаичные познания. Настолько, что живот против воли сжимался и не давал легким вдохнуть воздух, пока не проходил приступ могучего хохота.

Дед не обижался. Конечно же, он понимал, что садился на слишком старого конька и часто чересчур рьяно махал шашкой. Но все-таки умел с юмором выйти из подобных тупиков и завершал то, что хотел донести, очередной байкой из своей бурной и в то же время превеселой жизни. Разумеется, он старался всеми силами по-отечески уберечь своего подопечного от ошибок молодости, которые совершил сам, считая это дело тем вкладом, который он оставит, пока ходит по бренной земле.

Среди баек было много историй, связанных с его мотоциклетными поездками. Он часто описывал впечатления, испытанные им в пути, рассказывал о местах, где удалось побывать, и какие приключения на свою задницу ему уже не получится просто так забыть. Немного подвыпив, он мог повторять свой монолог по несколько сотен раз на дню.

– Даже с самой красивой женщиной не получишь столько удовольствия, сколько можешь обрести на своем железном коне! Да и цена этого удовольствия совершенно иная. Вот будет у тебя свой мотоцикл, тогда я тебя назову настоящим мужиком! А пока… В общем, ты когда-нибудь поймешь меня, – говорил дед.

В конце концов на одного поклонника мотоциклов и сторонника того мироощущения, что можно обрести в тандеме с двухколесным механизмом, стало в этом мире больше. Без особых сложных перипетий они очень сдружились, и работа для обоих превратилась в довольно занятный способ времяпровождения.

Но по какой-то причине Автодед не сошелся характером с Куртом. Марк даже успел заметить: перед тем как Курт покинул мастерскую, они не сказали друг другу и слова за целую неделю. Курт в итоге нашел себе другую работу, а именно барменом в ночном заведении, где и сделал головокружительную карьеру местечкового значения.

Глава 15

Первые доходы в мастерской были довольно смешными. Хотя и возиться на работе приходилось достаточно много, все же навыков у молодежи было не больше, чем у мечущейся белки в колесе. Именно потому все делалось гораздо дольше и ценой излишних усилий. Но на исходе третьего месяца, к великому удовольствию друзей, в конверте обнаружились греющие душу несколько сот марок.

Конечно, это была относительно смешная сумма, но для молодых парней, не имеющих совершенно ничего, это настоящий подарок судьбы. Если верить своим наблюдениям, это был один из немногих моментов, когда они почувствовали, что вся вселенная улыбается им.

Марк, разумеется, задумал купить себе что-то из предметов первой необходимости, и прежде всего одежду поприличнее. И даже рассчитывал на какую-нибудь мелочевку. Но Курт, в своем репертуаре, настоял для начала посетить пару увеселительных заведений, чтобы отпраздновать новые возможности.

– Одежда всегда может подождать, но есть дела поважнее, – приступил он. – Послушай, что я предлагаю и почему! Нам гораздо полезнее будет научиться одному очень важному навыку в этой жизни, а именно привить вкус к деньгам. Мало просто их зарабатывать. Деньги нужно еще уметь тратить так, чтобы ощутить реальную мощь их возможностей, чтобы вся палитра эмоциональных ощущений была полностью прочувствована до последней капли. Чтобы каждое нервное окончание получило то удовлетворение, к которому стремилось всю жизнь. Только получив осознанное эмоциональное подкрепление, связанное с деньгами, ты научишься по-настоящему их любить, ценить и понимать. Только тогда захочешь большие суммы, захочешь шире реализовывать резервы своих возможностей, чтобы та заурядная тягомотина, которую мы называем своей жизнью, прожигалась на пике человеческих сил. Быть тем, кем хочешь, быть там, где хочешь, жить так, как тебе вздумается! И эти возможности нам дарят только большие деньги. Посему сегодня мы должны принести жертву нашему великому и веселому богу, чтобы впредь быть успешными и благополучными.

Ну разве не убедительная речь! Вот они и оказались за деревянным столиком в классическом ирландском пабе. Вечно молодые и безгранично свободные среди прочих работяг, вечно жалующихся на жизнь, работодателей и политиков.

В сторону друзей поначалу то и дело бросались косые взгляды и перешептывания, уж слишком зелены они были. Но и розовощекими юнцами их также язык не поворачивался назвать. Все-таки отпечатки жизненных «приключений» на лице делают тебя гораздо взрослее. Потому к ним вскоре угас всякий лишний интерес.

На столике возвышались две огромные пивные кружки. Там же ждали своего часа свиные рульки, дорогие сигареты и пепельница. И все в этом скромном натюрморте было прекрасно. Ни одной лишней детали, именно то, о чем они давно мечтали. Вот так, первый раз в жизни у всех на виду, свободно и легко, как это делают нормальные взрослые люди. Они развалились в креслах, потягивали свое пойло, курили и болтали о будущем.

Почему-то именно в таких явлениях начинаешь понимать свое взросление. Первая сигарета, первый бар, первая девушка, первая работа. И когда уже не остается нераспробованным то, что обычно не дозволено юнцам, тогда, как говорится, добро пожаловать в клуб боли, голода и скуки. Не будем о плохом. Еще был ранний вечер, и остаток дня, как, впрочем, и всей остальной части жизни были многообещающими.

– Сегодняшнюю ночь закрутим так, как никогда прежде, – воодушевлял Курт, при этом как-то странно улыбаясь.

После паба они направились в ночной клуб, куда давно слюнки текли заглянуть. Местечко это было предметом обожания всех тех, кто любил сорить деньгами и вести себя напористо и круто. Потому сюда будто магнитом притягивало самых красивых девушек.

На входе – здоровенный амбал, явно не желавший пускать двух лохмотников, пусть и подтянутых лохмотников. Но Курт что-то сказал сквозь грохот музыки, вырывавшейся из проема, и охранник мотнул головой, открывая путь.

Внутри большая овальная арена, вокруг которой в два этажа располагались места для отдыха и барные стойки. Было весьма удобно, не отрывая свой зад от кресла, рассматривать танцующих внизу людей и, если нужно, присматривать себе партнершу. Мощная музыка первое время мучительно оглушала, безумные световые эффекты ослепляли, а море красивых девушек обращали на себя внимание, вызывали трепет и восторг. И почему вне клуба нет ни единой возможности встретить таких красоток – невольно задаешься этим вопросом.

– Да, это не наши студенческие танцульки, – восхитился Марк.

– Добро пожаловать во взрослую жизнь, дружище, – ответил Курт.

Началось все с рюмок, которые заказал Курт по своему усмотрению.

– Нужно для начала поймать волну и впасть в резонанс с общим весельем. Прислушивайся к себе внимательнее и ты поймешь, когда нужно остановиться или дожать. Заодно поглядывай, кому упасть на хвост. Девушек здесь всегда больше, чем парнишек, и если будешь достаточно расторопен, то тебе точно сегодня перепадет, – раскрыл он свой замысел.

Так все и было, как говорил Курт. Первая, вторая, третья рюмка, и музыка словно вселилась в жилы Марка, его мышцы принялись энергично работать в бешеном такте, словно он был марионеткой, которую резко дергали за веревочки. За редким исключением, никогда не танцевавший Марк без тени стыда двигался к середине арены.

Девушки, боже мой, некоторые глазели на него словно голодные львицы, бросали свои пошлые взгляды, оценивая перспективность партнера. Некоторые быстро теряли интерес, лишь оценив стоимость одежды на нем. Были и такие, кто открыто посмеивались над неумелыми танцевальными движениями Марка, усиливавшими его ореол зауряднейшего провинциала. Увы, танцы в детском доме были предметом, мягко сказать, нетерпимым.

Курт оказался в этом деле и быстрее, и успешнее. И десяти минут не прошло, как он тесно прижимался к третьей или четвертой девушке, нагло обхватывал их позади, вокруг живота и двигался в такт их телодвижениям. Так просто и легко, словно он хозяин этой вечеринки. В ходе этого праздника души друзья пересеклись многозначительными взглядами друг с другом, говорящими, что все идет в правильном русле.

Среди танцующих парней практически не было, но вот, подобно тому, как свинья невольно находит грязь, Марк набрел на задиристого парнишку, нечаянно ударив его локтем, когда вытанцовывал. Уязвленный таким поведением тип завелся с пол-оборота и, схватив Марка за воротник рубашки, стал повелительно притягивать к себе. Марк не растерялся, а двумя согнутыми в фалангах пальцами сдавил нос противника и медленно так принялся выкручивать его, отчего противник полностью потерял всякую власть над ситуацией. Свободной рукой Марк поймал его грабли, а другой продолжал свои манипуляции, отчего нос стал темнее сливы. Марку важно было показать противнику, какое удовольствие он испытывал при этом, какое это блаженство – унижать жалкое ничтожество.

Неожиданно объявившийся спаситель кривоносого принялся пробивать дорогу к Марку, чтобы с ходу нанести удар, но его туннельное зрение, сосредоточенное на цели, не позволило заметить Курта. Тот молча сделал удар в голову одному неприятелю, затем второму, утратившему дар различать запахи, отчего оба бессознательно распластались на полу. Музыка неожиданно прервалась, и последовал резкий визг девушек, разбежавшихся по сторонам. От волнения они держали руки у рта, но к лежащим никто подступиться не пожелал. Курт схватил под плечо своего друга и не оглядываясь потащил его прочь из клуба.

– Куртка осталась на стуле, – вспомнил Марк.

– Деньги с собой? – спросил Курт.

– Да, здесь.

– Тогда черт с ней, купишь еще. Нам нужно уходить, мало ли что еще. Вдруг полицаи заявятся.

Уже в паре сотен метров от клуба они остановились и закурили.

– Все настроение испортили, – сплюнул Марк.

– А по мне, все прошло довольно весело.

– Ничего веселого, я куртку потерял.

– Да черт с ней, с твоей курткой, – жалкие лохмотья! Купишь новее и лучше, – довольно грубо подбодрил его Курт.

– Теперь уж точно куплю, черт меня побери, хотя… – вдруг неожиданно медленно сказал Марк, – спасибо, что поддержал, дружище!

– Да ерунда, говорю же! Мне было действительно весело. Нужно всегда так относиться ко всему мирскому.

– Я, конечно, постараюсь, но со своим воспаленным гневом я дня три не могу справиться, – признался Марк.

– Серьезно? Я тебя научу минут за пять.

– Да ладно!

– Не веришь?

– Ни капли!

– Пошли – покажу, – сказал Курт и потянул своего товарища за плечо.

– Мне уже не очень хорошо, – начал остывать Марк. – Куда тебя опять несет?

– В бордель! – гордо возвестил Курт.

– В бордель?! – переспросил Марк. – Я не хочу!

– Ты боишься? – спросил Курт загадочным голосом.

– Нет. Просто я думаю, мне не понравится иметь дело с женщинами, которыми пользуется добрая половина города. И меня уже мутит от алкоголя, – добавил он.

– Забудь свои устаревшие предрассудки, – завел свое Курт. – Положись на меня! Это тебе не твои скучные и неопытные студенточки. То место, в которое я тебя веду, любят и политиканы, и миллионеры. А им, поверь мне, лучше знать, где их ждут настоящие самородки.

– Но у нас нехватка денег на все удовольствия, – вспомнил Марк.

– Хватит на все! – заверил Курт. – Сегодня будет твой день, я бы сказал, день твоего рождения, мм… в смысле, озарения. Сегодня ты должен принять одну истину, что качество жизни важней самой жизни. Только, пожалуйста, не надо опять оправдания жалкого трусишки.

– Я тебе не трусишка, но… – не успел договорить Марк, и они остановились у небольшого крыльца некоего скромного заведения, с виду и по запаху напоминавшего древнючую парикмахерскую.

– Мы пришли, – объявил Курт и, вновь подхватив своего друга под плечо, жестко потянул к двери.

Внутри оказалось не все так скромно, как это выглядело снаружи. Я бы сказал, что внутреннее убранство возмущало своим шиком и помпезностью, отчего в головах людей среднего достатка, оказавшихся здесь, рождались мысли, что их тут совсем не ждут и вовсе не уважают.

То же самое прочувствовал и Марк, бросив взгляд на окружающую обстановку. Расписные потолки с искусной лепниной, дорогие репродукции мастеров Средневековья с то и дело мелькавшими оголенными девушками, шикарная кожаная мебель, мраморный пол, огромный горящий камин и буйство красной бархатной ткани вокруг.

Посреди комнаты стояла красивая девушка в деловом пиджаке и короткой юбке. Лицо ее венчала искренне довольная улыбка, вызывавшая в уме чувство умиротворения.

– Мы вас горячо приветствуем, дорогие путники, в нашем скромном заведении, – сказала она молодым людям. – Могу ли я вам предложить шампанского или что-нибудь покрепче пожелаете?

– Ничего, спасибо… – начал дрожащим голосом выдавливать Марк, но его прервал Курт.

– Мы будем шампанское с икрой!

– Тогда, пожалуйста, присаживайтесь, сейчас вам подадут.

– Сегодня много девушек свободны? – самоуверенно спросил Курт, положив ногу на ногу.

– Сегодня в вашем распоряжении одиннадцать девушек, – ответила она.

– Я, пожалуй, выберу одну для моего друга, – предложил Курт.

– А ты что будешь делать тогда? – возмутился Марк.

– Я уже бывал в этом заведении несколько раз, не так ли, моя прекрасная Лилит, – спросил Курт девушку.

– Да, – ответила она. – В прошлом году вы посещали нас несколько раз, и затем о вас долго не было слышно.

– Я был в Британии, по делам, – утолил Курт ее интерес.

– И мы рады, что вы вновь к нам вернулись, – улыбнулась она.

– Вы лучшие!

– Спасибо, мы заботимся о своем имидже, – сказала она, передавая из рук служащего два нагло-высоких бокала шампанского на золоченом подносе с такой же золоченой икорницей.

– Сначала выберем девушку для моего друга, а затем я присмотрю кого-нибудь себе, раз он такой подозрительный, – распорядился Курт.

– Очень хорошо! – улыбнулась она. – Наши девушки вас никогда не разочаруют, – добавила она, прямо посмотрев на Марка, и словно по команде медленно вышли одиннадцать девушек в нижнем белье, цокая каблучками по мраморному полу. Будто тренированные цирковые голубки, они выстроились идеальным полукругом перед друзьями, и каждая из них приняла выгодную для себя позу, максимально раскрывавшую прелести.

Все еще ошеломленный Марк просчитывал в голове, на какие деньги эти все удовольствия, и тщетно пытался выглядеть смелее. Выбрать он однозначно не мог. Ни наглости, ни опыта. В конце концов, Курт сделал кивок головой в сторону одной из них, после чего та вышла на полшага вперед.

– Ну все, счастливого пути! – напутствовал Курт, и Марк уже в предвкушении новых открытий, но все еще не теряя бдительности, оторвал свой зад от дивана. «К черту деньги, – решил он, сегодня я получу то, чего я заслуживаю, а там разберемся».

***

Его пассия предстала этакой жгучей брюнеткой лет двадцати пяти с огромной грудью идеальной формы и узкой талией. Изящное лицо с красивой формой блестящих глаз, вздернутым носиком и кроваво-красными губами, изогнутыми в дерзкую улыбку искушенной шалуньи. Марк поднимался по лестнице, подхваченный под руку, и думал, как такая девушка могла вообще оказаться здесь. Обычно дам схожих достоинств видишь сидящими в роскошных автомобилях либо в дорогих ресторанах, совсем не знакомых с нуждой, ежедневной работой и необходимостью вести домашнее хозяйство. Отметил он и то, как неуверенно он выглядит, и как безукоризненно – она.

– Меня зовут Анастасия, – представилась она. – Как к вам обращаться, мой молодой мужчина?

– Марк, – промямлил Марк, но потом чуть тверже повторил свое имя.

– Хотите еще немного шампанского, Марк?

– Нет, спасибо, алкоголя с меня сегодня довольно, – отказался он.

– Ну тогда давайте начинать наше сказочное путешествие, – предложила она и посадила все еще смущенного Марка на прикроватный пуфик.

Очень изящно она обхватила его шею кончиками пальцев и села ему на колени, выставив в выгодном свете свою шикарную грудь. Затем ее руки оказались на пуговицах его рубашки, ниже и ниже, а ее губы уже блуждали по его лбу и вискам. Все поначалу было медленно и спокойно, затем немного быстрее, и вдруг дерзкий рывок.

По едва видимым ноткам отклика на ее действия она раскусила то, что хотел получить Марк, а значит, дальше все пошло, как в самом лихо заверченном немецком фильме для взрослых. Точно так, как это видит и потому мечтает любой изголодавшийся юнец. Именно сегодня он мог с силой сжимать великолепную грудь, не доступную по размерам молодым студенткам. Именно здесь он хлестал ее по заду, душил, наматывал на кулак ее волосы. Его пальцам была дана невероятная свобода доступа в самые запретные места, всюду, где желали проникнуть в природу женского тела. С ней он мог реализовать все свои самые потаенные прихоти, все, на что была велика его фантазия.

Но и она не оказалась скромницей, а настоящей пышногрудой валькирией, вероломно берущей свое. Ее когти впивались ему в грудь, ее губы выжигали на шее багровевшие засосы, его щеки пылали, оттого что она жестко хлестала их. Без жалости, на грани боли и удовольствия. Ее рука сдавливала ему горло, а он зверел от своей страсти, в предвкушении новых открытий. Она двигалась так, она принуждала двигаться так, словно выдавливала из него максимум жесткости, напора и, в конце концов, удовольствия. О боже, как она кричала, – это была лучшая музыка для ушей каждого из мужчин, мужчин-воинов, мужчин-победителей.

***

Первые минуты по дороге из замка удовольствий они оба шли молча. Марк улыбался уголками губ, а Курт чуть позади поглядывал на него уголками глаз. Вдруг Марк внезапно остановился, замер, словно дирижер перед началом концерта, и разрываемый переизбытком чувств, как заорет во тьму тихого квартала:

– А-а-а. Я, вашу мать, отжарил богиню, я был на чертовых небесах!

Курт дружески похлопал друга по плечу и толкнул его дальше, по узким немецким улочкам, где Марк раньше ни разу не бывал. Оба снова молчали, улыбались, находились в приятных размышлениях. Каждому не хотелось, чтобы эта ночь заканчивалась слишком скоро.

– Ты как, – спросил его Курт, – еще держишься?

– Мне сейчас так хорошо, что даже не знаю, как это выразить словами, – ответил ему Марк.

– И не нужно, дружище! Это всего лишь начало, и дальше нас ждет еще много приключений на задницу. Ты, главное, больше доверяй мне. Ведь я уже успел многое попробовать на зуб и узнать, где истинный источник вечного счастья. Уж наша жизнь точно не должна быть заурядной липкой жижей, в какой подыхает великое большинство.

– Я бы и сам не хотел быть скучной заурядностью и считаю, что нам следует еще много чего в жизни перепробовать, – вторил Марк. – А затем можно и остепениться.

– Полностью согласен! Во мне давно уже витают мысли, что нужно сначала найти в жизни то, к чему именно стоит стремиться, и лишь потом добиваться этого. По-моему, это и называется «развить вкус к жизни», и именно к этому я склоняю тебя. Иногда слушай, что я говорю! Борись со своим внутренним голосом, поющим трусливые песенки и ограничивающим тебя в свободе. Его цель – оградить тебя от хлопот и опасностей. Потому он твой главный враг на пути к твоему будущему. А послушаешь его, останешься неудачником, каких везде навалом. Они вечно жалуются на свой дарованный отрезок жизни и… я таких просто презираю! Никому они, к чертовой матери, не нужны. Ни черту, ни богу.

– Согласен, – отозвался Марк. – Мне сейчас в голову пришло, что жизнь все-таки нужная штука и должна быть удовольствием. А то, что делаешь с удовольствием, – делаешь в лучшем виде.

– Правильно мыслишь, – распалился Курт. – И вправду весь этот мир строится на удовольствии. Тебя любят настолько, сколько удовольствия ты сам даешь окружающим. Будь ты кем угодно, пусть даже расклейщиком объявлений. Но если ты приносишь удовольствие людям своим разумом, своей работой, то тебя любят, тебя уважают и, конечно, вселенная благодарит тебя всем, чем захочешь.

– Хм… а это интересная позиция, – отметил Марк. – Мне почему-то сейчас трудно найти изъяны в твоей аргументации.

– И не ищи. Скорее всего, их не так уж и много. И будешь при этом выглядеть жалко, словно слушаешь оправдания двоечника по жизни. Вряд ли кто-то захочет ценить тебя за ужасы серого быта.

– Я все-таки не отстану от этого воззрения, хотя сейчас мне в голову ничего не лезет, а возможно, я просто не хочу, чтобы сегодняшние удовольствия прекращались, – несло Марка.

– Ну… у нас еще есть немного денег, – вспомнил Курт. – И мы даже можем спокойно выпить и посмеяться на одном квартирнике. Там же и переночевать, если что. Кстати, познакомлю тебя с интересными людьми, этакими королями андеграунда местного розлива. Музыканты, художники, барды и просто бездельники. Они живут и просто ловят кайф целыми днями. Нам нужно немного подучиться у них. Бывают там и не особо капризные дамы. Нередко они распаляются от теплоты человеческих чувств, всеобщего единения и нежности, льющейся с каждой дыры, а затем…

– Годится! – уверенно подхватил Марк.

– Тогда пошли!

– Так значит, получай удовольствие и умей доставлять его другим, – задумчиво произнес Марк.

– Именно так, мой юный ученик! Ты быстро растешь.

***

Остаток вечера был меньшим удовольствием для тела, но большим удовольствием для души. Их горячо встретили в маленькой тесной квартирке с выцветшими обоями и скромной меблировкой. Уют здесь как таковой отсутствовал, даже сказал бы, что там было просто по-студенчески скудно. Но все-таки те, кто бывал тут прежде, тепло вспоминал о проведенном времени.

Хорошо запомнились клубы тумана от сигарет и марихуаны, плотно висящего под потолком, и два больших белых бюста Сталину и Ленину, с повязанными на их шеях алыми пионерскими галстуками. Словно идолы былой эпохи, стояли они на низких, с любовью побеленных колоннах, перед красным гобеленом во всю стену. «Наши цели ясны, задачи определены!» – гласил коммунистический лозунг желтыми буквами на бархате, наверное, еще с шестидесятых.

Сегодня друзья познакомились c десятком других гостей. Все как один молоды, хотя бы душой, все свободолюбивы и немного повернуты на хипповой восторженной жизни. Вокруг журнального стола, заваленного окурками, бутылками и пачками сигарет, они всю ночь пели под гитару, шутили, смеялись и чувствовали себя как никогда счастливыми, как никогда самыми живыми, настоящими людьми.

***

На учебу друзья решили не заявляться на следующий день. Уж слишком большой риск показаться не в самом трезвом виде. Но на работу Марк пойти все-таки отважился. Проспав до обеда, он направился в общий умывальник и с удивлением обнаружил, кроме отвратительного привкуса во рту и засосов на шее, еще крепкий такой синяк под правым глазом.

– Да ладно! Ты-то откуда взялся? – удивился он вслух. Но как ни пытался, так вспомнить ничего не удалось. Конечно же, денег тоже совсем не осталось. Из кармана вывалилась мягкая пачка самых дешевых сигарет с просыпавшимся табаком, купленная, разумеется, на жалкие остатки последних монет.

Вот после таких поворотов и начинается настоящая, до чертиков осязаемая трезвая жизнь – первое, что подумал Марк.

***

Автодед серьезным давящим взглядом посмотрел Марку в глаза, в которых все читалось словно с холста, затем неодобрительно мотнул головой и расплылся в улыбке.

– Если тебе понадобится занять денег до получки, то ты не стесняйся, сынок, говори сразу, – неожиданно мягко произнес дед.

– Я думаю, пока продержусь, но спасибо вам большое, – отозвался Марк.

– А знаешь что, ты молодец! Надеюсь, ты как следует задал трепку тем фрау. Я в своей молодости и сам не был примером для подражания и видишь, вроде не оказался последним подонком на этой земле. А что до синяка, ну что сказать, мы мужчины, и никуда от этого не денешься.

– Все было нормально, – начал оправдываться Марк, – я даже…

– Да не важно, иди домой, отоспись и завтра приходи как обычно.

– Спасибо вам, я обязательно отработаю… – обрадовался Марк.

– Проваливай, пьяница и балагур! – шутливо попрощался дед.

Глава 16

Но было еще кое-что, жутко досаждавшее Марка в эти счастливые студенческие годы. И наивно он полагал, что сумеет перебороть эти мысли, что пройдут они сами собой. Кто и где все-таки мои родители – упорно спрашивал он себя в самых неожиданных местах.

Достигнув совершеннолетия и вместе с ним обретя некоторые права, Марк принялся атаковать директора приюта, в котором вырос, через письма, пытаясь выведать хоть крупицу информации о них. Но все оказалось без толку. Ответ был совершенно таким, какой он и ожидал получить, а именно, много воды и ничего по делу.

Итак, вот что было написано в самом последнем ответном письме:

«Марк N (без фамилии) был доставлен отделом опеки МВД города S такого-то числа, такого-то года. С собой сопроводительных документов и личных вещей не имел. Кто его родители и чем они занимались – узнать у ребенка не удалось, кроме имени матери – Мария N (без фамилии). Кроме того, ребенок на контакт с сотрудниками не шел, отказывался от пищи и общения (хотя уже достаточно хорошо умел говорить), настоятельно требовал своих родителей, фамилию которых назвать не сумел. Родственники в течение срока содержания в службе опеки и приюте города S не объявлялись». Дальше шли заключения предварительного осмотра и акты годности для содержания в детском доме общего режима, и никакой толковой информации, разъясняющей его происхождение. Но все же в конце ответа были даны кое-какие рекомендации, откуда еще начать поиски и куда стоит попробовать обратиться за советом.

Вслед за приютом под письменную бомбардировку посчастливилось попасть еще нескольким организациям. Среди прочих оказались упомянутая служба опеки, служба розыска потерянных людей, родительский комитет Германии и некоторые другие. Письма были направлены в полицию и даже в службу безопасности страны.

В них сообщалось, что такого-то числа при странных обстоятельствах он оказался в службе опеки, лишившись при этом обоих родителей. И далее выражалась просьба связать дату и близлежащие события с его обнаружением.

Но и здесь все попытки оказались провальными. В большинстве конторок просто игнорировали его письменные обращения, но кое-где даже завязалась приятная переписка с вежливо уклоняющимися должностными лицами. Хоть и дело почти не сдвинулось с места, но сдаваться он не собирался. Слишком сильным было желание, наконец, расставить все точки над «и».

В ход пошли чиновники, один за другим, и, к своему удивлению, многие давали свой письменный ответ, а иногда даже и отчет о проделанной работе. После них идти было некуда. Раз за разом он требовал, просил и даже умолял. Не бывает такого, чтобы люди просто исчезли и никто об этом не знал.

В один из дней консьержка общежития резко остановила его из-за спины, Марк не сразу сообразил, что у нее к нему есть дело.

– К тебе приходили какие-то люди, с виду довольно серьезные мордовороты. Ты ничего не натворил? Оставили тебе это, – сказала она и передала Марку половинку листочка писчей бумаги.

Это была самая настоящая повестка из Федеральной разведывательной службы Германии с гербом, печатями и чьей-то подписью. «Какого черта они мне ее прислали? – заволновался Марк. – Должно быть, это какая-то ошибка».

На повестке был указан адрес и время, когда он должен явиться. Надпись на обороте перечисляла документы, которые следовало взять с собой. Жирная черта была под словом «паспорт». Значит, завтра и узнаю, что им от меня нужно, согласился Марк.

Место, куда его пригласили по повестке, оказалось всего лишь общественной приемной упомянутой организации. Он долго сидел в коридоре, потому как пришел за час до назначенного времени, пока к нему не обратился молодой человек в деловом костюме.

– Вы Марк N.? – спросил он?

– Да, я, – ответил Марк.

– Ваш паспорт, – сказал он и протянул руку. Проверив паспорт, он пригласил его идти за ним, но паспорт не вернул.

Они поднялись по лестнице, затем пересекли длинный коридор с красными коврами, тематическими картинами на стенах, характерными для подобных заведений, и прошли мимо двух часовых, охранявших зачем-то немецкий флаг. Марк сильно удивился, увидев в их руках винтовки, ведь в самом здании, скорее всего, ни одного лишнего человека. Да и сам флаг упрятан за витриной и хорошо освещался со всех сторон лампами.

Наконец шедший впереди молодой человек повернулся и исчез за тяжелыми дверьми, словно задуманными под пятиметровых великанов. Спустя пару минут он выглянул, приглашая войти.

Внутри уже ждал невысокого роста человечек в костюме, лысоватый, но зато с седоватой бородкой. Он жестом указал Марку на то место, где ему следует сесть, затем сел сам.

– Я не буду представляться, – начал он разговор. – Простите, я и не должен, просто на нашей встрече кое-кто настоял, потому вы и здесь. Я довольно занятой человек и для уточнения ситуации задам вам несколько вопросов, а потом поделюсь тем, что знаю сам. Итак, вы готовы?

– Да, я готов, – ответил механически Марк.

– Тогда поехали. Вы Марк N., такого-то года рождения, содержался под опекой последние -цать лет в детском доме города S.?

– Да, это я.

– Вы что-нибудь помните о событиях, которые произошли перед тем, как вас отправили в детский дом?

– Все, что я помню, – это то, что моя мать бежала куда-то со мной на руках, – ответил Марк.

– Это я знаю, – ответил бородач, – уже читал, и про хлопки тоже. Мне нужно что-нибудь, что вы не указали в письмах.

– Больше мне нечего добавить, я был достаточно мал, – оправдался Марк.

– К вам с того времени подходили какие-либо странные люди и задавали вопросы, показавшиеся вам подозрительными?

– Нет, не припомню. Не было.

– Кто-либо, кроме меня, разговаривал с вами о ваших родителях или дал какую-либо информацию о них?

– Нет, все глухо, – с разочарованием в голосе ответил Марк.

– Хорошо, так… – начал думать человек в костюме, – пожалуй, этого пока что достаточно. В общем, случай с вами тяжелый, а ваше нахождение здесь и есть результат вашей настойчивости. Ваших родителей скорей всего устранили агенты ШТАЗИ или не ШТАЗИ, бог их теперь разберет. У Советов что ни служба, то спецслужба. В общем, похоже, это была русская разведка. Подозреваю, что и ваши родители оттуда, поскольку, как и вы, родом из СССР. Фамилия их F., но, разумеется, она вымышленная. Какая была настоящей, нам до сих пор не известно.

Буквально несколько дней назад я делал запрос в Россию. Слабая надежда, но все же стоило попробовать. Ответ стандартный. Им ничего, конечно, не известно, о чем идет речь. С какой целью ваши родители находились на территории ГДР, нам также не удалось узнать, как и причину их убийства. Я повторюсь – убийства. Если нам что-то станет еще известно, мы обязательно вас известим. А дальше искать концы я вам не советую. Даже настаиваю, чтобы вы прекратили свои поиски и держали свой рот на замке. Это совет как от себя лично, так от имени правительства Германии. На вас и так потрачено слишком много времени и сил. А теперь ваши вопросы?

– Где они похоронены?

– Нигде. Агентов под своими именами не хоронят. А если честно, вообще не хоронят. Увольнение из таких организаций у Советов зачастую через крематорий – такие у них порядки. Еще вопросы?

Марк задумался, что-то проклевывалось еще спросить, но он не успел.

– Тогда прошу покинуть кабинет, и обещайте больше не беспокоить никого своими поисками. За грехи родителей расплачиваются дети – несите это молча. Меня, кстати, вы тоже не видели. Все понятно?

– Да, спасибо, я вам очень благодарен.

– Тогда до свидания, и еще раз, держите язык за зубами. Паспорт, пожалуйста, свой тоже заберите!

– До свидания, – попрощался Марк и, схватив со стола свой паспорт, вышел в двери, где его ждал все тот же молодой человек.

***

Хотя звучит это кощунственно, но Марку действительно стало намного легче на душе. Воображение рисовало сцены, где отважные рыцари плаща и кинжала направо и налево вершили свои героические подвиги, ровно так, как это видится в голливудских фильмах. А причастность к этому его родителей даже в какой-то степени заставляла гордиться ими, гордиться собой. Но все-таки пора поставить крест на прошлом – так, кажется, поговаривал Курт.

Этим же вечером с той же брутальностью, что и гориллы барабанят по своей груди, Марк грохотал по двери Курта.

– Пошли как следует напьемся, я плачу! – радостно приветствовал Марк своего друга, когда тот появился в проеме.

***

Ночью приснился сон, невероятно теплый и яркий. Марк наутро принял его за далекое почти забытое воспоминание из прежней, давно ушедшей жизни, когда все было на своих местах.

Там он, счастливый и довольный, бежал по песчаному пляжу берега реки навстречу своей матери. У него была широченная улыбка на лице и скудная копна вьющихся тоненьких волос. Встречный теплый ветер трепал их по своему безумному замыслу и строил из них нелепые шевелюры. Мать присела на корточки, широко расставив руки, и улыбалась, поощряя его настроение. А он как мячик летел в импровизированные ворота. В них его ждали горячие объятия и поцелуи. Небольшой молодой пес, скорее всего, беспородный ушастый шалопут, бежал за ним вдогонку. Уши так и махали, как крылья, на каждом его прыжке. Чайки, солнце, песок, такое осязаемое счастье! Было радостно и легко. Было тепло и ярко на душе, и вместе со всеми этими переживаниями чувствовалась невероятная сила этого обрывка жизни. Сила, важность и неподдельный смысл. А может быть, это было не воспоминание вовсе, а давно забытый старый добрый сон, заблудившийся в закоулках памяти, размышлял Марк.

Глава 17

На третий год работы в мастерской Автодед захворал и почти перестал выходить на службу. Марку пришлось временно взять на себя его обязанности, разумеется, в урон учебе и свободному времени. Но бросить дело он не мог. К его величайшему разочарованию, заработки почему-то остались на прежнем смехотворном уровне.

Было не очень ловко спрашивать Автодеда о надбавке, но все же некая обида давала о себе знать. Ведь столько стараний остались незамеченными. Всю зиму дед появлялся лишь короткими набегами, не более пары недель, а вид при этом у него был весьма поношенный. Аппетит еще хуже. Все, что он ел, это кусочки хлеба, тут же отмоченные в молоке.

Марк уже было подумал, что его дело близится к закату, но с приходом весны, поначалу осторожно, а затем и в полную силу его добрый наставник вернулся на работу. Марку только и оставалось с приходом Автодеда, что закрывать один хвост за другим, пока его не вышвырнули из университета.

Придя одним прекрасным днем на работу, Марк застал старикана поглощенным возней со своим «Триумфом». Он выкатил мотоцикл из спокойного угла, где тот обычно радовал глаз, и спокойно протирал тряпочкой без того сиявшие формы.

– О, Марк! – обрадовался дед. – Ты пришел. Иди-иди скорей сюда!

Марк подошел, не предполагая, что от него толком требуется, и уставился на расчехленный мотоцикл.

– Садись давай, сынок, посмотрим, как ты на нем выглядишь, – торопливо пригласил старик.

– Но я…

– Садись давай и не болтай!

– Ладно, – удивился Марк и неловко забросил ногу через сиденье.

– Руки на руль положи, да-да, вот так. Ты вообще когда-нибудь ездил на мотоцикле?

– Нет, я и на велосипеде-то ни разу, – ответил Марк.

– Какое упущение! И куда катится молодежь? Сядь прямо, спину ровно! Да, так. Теперь держи его и выбей подножку. Только держи крепко!

Марк сделал то, что просил Автодед. Тот, в свою очередь, отошел на расстояние и окинул его взглядом со стороны.

– А теперь поставь его на подножку. Все идеально. Он твой! Езди на здоровье!

– Мой!? – удивился Марк.

– Да, твой! – улыбался дед. – Это тебе за твою работу. Ты думал, я не поблагодарю тебя за то, что всю зиму работал за двоих? А вот еще что, – вспомнил он и полез по своим шкафам, гремя огромной связкой ключей. Прежде он их ни разу не открывал.

– Это тоже, пожалуй, возьми! – и он протянул Марку отличнейшую кожаную куртку. – Я в свое время продул свою спину, будь она неладна, и тебе не советую ездить без такой вещицы в прохладную пору.

Потрясенный Марк пытался отказаться, уж слишком щедрые были дары, но дед оставался непреклонен. Еще чуть-чуть и сильно обиделся, не получи он свое.

– Это слишком хороший мотоцикл, чтобы он до моей смерти пылился. Я буду гораздо счастливее, если увижу, как он с честью выполняет свое назначение. Только заберешь его, когда принесешь права, – чуть самое главное не забыл.

Марк поблагодарил своего наставника за щедрость, а про себя – судьбу за удачу. Настоящий «Триумф», у меня, просто вот на, и все! Теперь для меня практически не существует границ, нет тех мест, до которых я не могу дотянуться, предвкушал Марк. Если бы Ангела была рядом, я бы увез ее далеко-далеко. Мы бы гнали по дороге вдоль моря, и никто и ничто нам не было бы важным. Но теперь как-то следовало найти время на мотошколу, в перерывах между работой, учебой и курсами английского языка.

Глава 18

В мотошколе Марк крепко сдружился с четырьмя молодыми парнями, примерно близкого с ним возраста. У них тоже загорались глаза при упоминании любимой темы с мотором, даже ярче, чем отражатели их собственных мотоциклов.

Первыми следует отметить двух братьев-близнецов – этакие тощие фрики со странными зализанными прическами, из-под которых торчали длинные сгорбленные носы. Отталкивали они, кроме всего прочего, своими вкусами в одежде, которая сидела на них исключительно в облипочку. Они работали в магазине своих родителей и в ус ни о чем не дули.

– Мы братья Франц, – представились они.

Следом шел Бернард, похожий на косолапого простака. Носил он обычно свои любимые старые джинсы, дырявые на три раза и не вполне аккуратно заштопанные, а также вытянутый свитер. С собой он неуклонно брал повидавшую виды тканевую сумку с двумя ручками. Жутко непритягательная вещь! Именно про нее чаще всего вспоминали, когда говорили о нем.

Но он был постарше остальных, давным-давно с успехом окончил институт и не менее успешно работал инженером на заводе, где и производились мотоциклы. К своей неожиданности, он был награжден за заслуги своей же продукцией, после чего пришлось побороть свои страхи и оседлать мечту.

Четвертый был самый молодой и самый успешный в выборе родителей. Я имею в виду, в части богатства. Звали его Карл, и едва он достиг своего совершеннолетия, как его отец исполнил его давний каприз, прикатив в подарок могучий мотоцикл БМВ. Коняга отнюдь не для новичков, слишком тяжелый и резвый он был, но вы сами знаете, что к чему у молодежи.

В первую же неделю учебы они решили пойти куда-нибудь, где можно выпить и поболтать о своих мотоциклетных предпочтениях, что вскоре и сделали. Тут же кто-то подал горячую идею отправиться в небольшое путешествие с получением заветных корочек, и обязательно вдоль берегов двух морей – Средиземного и Северного. Идея была горячо поддержана и лелеялась до ее воплощения.

– Да здравствует свобода и рев двигателей, – провозгласили они, столкнувшись друг с другом бутылками пенного напитка.

***

Календарное лето подошло к концу, но вместе с ним, наконец, завершилось и обучение в мотошколе. Группка из восьми мотоциклистов ревела моторами, стоя на месте, пока некоторые отстающие путешественники проверяли, в порядке ли их багаж. А впереди ждали длинные извилистые дороги на склонах гор, дикие озера посреди лесов, шальные города и теплые безбрежные моря. Каждый пребывал в томительном ожидании новых приключений и новых впечатлений. Компания немного разрослась за счет каких-то знакомых. Ну что же, не так уж и плохо, если будет чуточку больше народу, согласились все.

Маршрут прежде тщательно согласовали, и каждый пункт несколько раз высчитали, чтобы достигнуть их в нужное время. Заранее была оговорена возможность достойно отпраздновать каждую пройденную точку как величайшее событие, как самый ценный подарок вечной молодости.

Что можно ожидать от первого путешествия на мотоцикле? Неуверенность, плохую погоду, неприятности на дороге? Ну уж нет! Это точно не про нас. Лично для себя Марк твердо решил, что нет более яркого, более интересного способа провести свое свободное время и просто отдохнуть. Здесь соединилось то многое, что он больше всего любил, а именно, перемещаться сквозь пространство и время, наслаждаться самыми изысканными природными пейзажами и рукотворными памятниками человеческих стремлений. Делать в каждом взгляде на новом месте воистину впечатляющие открытия. Чувствовать ветер, свободу, запахи, смену суточных периодов, встречать солнце, провожать его, быть в надежном кругу своих друзей, ощущать легкость, поддержку, понимание, неподдельное счастье и безграничные возможности.

Все даровалось одновременно и в тех пропорциях, в каких душе было угодно. А действительных забот по пальцам пересчитать. И даже не где переночевать, где заправиться и где перекусить – это беды одиночек! Больше хотелось выстирать свои носки, избавиться от назойливых насекомых, а иногда разогнуть ноги и спину, если пришлось слишком долго сидеть за рулем.

И при этом у Марка освободилась масса времени и места в голове, чтобы дать волю своим мыслям, мечтам и новым идеям. Было когда и на звезды взглянуть. Почему мы так редко на них смотрим – удивлялся Марк. Не такие уж они везде одинаковые, заключил он и для себя решил, что каждый раз, оказавшись на новом месте, в другой стране или даже планете, он всегда будет поглядывать в ночной небосвод.

Курт и здесь оказался прав. Нужно искать то, чего ты на самом деле хочешь, испробовать и познать это, а лишь потом в полной мере добиваться задуманного, вероломно как ледокол. Великим позором и самоунижением ознаменуется любое открытие, сделанное на склоне задряхлевшей жизни.

Неизвестно, из каких богом забытых уголков памяти всплыли слова какого-то священнослужителя из радиоприемника, подслушанные, когда Марк ремонтировал коробку скоростей очередного клиента. «Душа человеческая, отделившись от тела, много и долго путешествует. И этот опыт, это стремление пересекать города, страны и даже целые континенты не покидает ее даже, когда она вновь обретает бренное тело».

– Великие слова! – произнес Марк вслух, закончив размышления.

Лишь иногда настроение омрачали выходки его друзей, периодически взмывавших от душевной восторженности над законами и правилами дорожного движения. Бывало, вели они себя и вправду как обезьяны, вырвавшиеся на свободу. Пара вынужденных задержек целой группы по настоянию дорожной полиции вернули их на путь спокойствия и сдержанности в порывах.

Уверяю вас! За столь короткое путешествие можно прожить сотню жизней какого-нибудь доходяги-менеджера, ютящегося в коробке полтора на полтора метра.

Глава 19

Учение подходило к тому самому времени, когда Марк мог гордо заявить, что самая сложная часть пути уже пройдена. Впереди его ждали экзамены, дипломная работа, но прежде стоило бы закрыть хвосты, накопленные благодаря переменчивой погоде с гололедом, жарой и дождями. Такие природные аномалии задавали невероятное количество работы в автомастерской. Мешали также жить и душащие мозг гормоны, с которыми просто договориться о перемирии, хотя бы на месяц, разумеется, невозможно. В общем, Марк переживал довольно напряженный период времени, большая часть которого уходила на работу и учебу, но никак не на себя.

В один из таких дней Марк вернулся с очередного набега на женскую часть общежития, но на сей раз познать вкус успеха ему не удалось. Мало того, ему ясно дали понять, что им просто пренебрегают.

Настроение было самым что ни на есть омерзительным. Марк ненавидел все и всех, когда оно было таковым. Но прежде он винил себя в своих неудачах. Но сегодня он был во всех смыслах голоден, зол, и предпосылок, что настроение хоть как-то улучшится в ближайшем будущем, не предвиделось.

Нужно наесться от пуза, чтобы не быть таким агрессором, выспаться, пусть ценой пропуска первых пар, и заняться, наконец, своими хвостами. Так он думал, поднимаясь по пожарной лестнице, чтобы через чердачное окно пробраться до своей комнаты. Общежитие к всеобщему неудобству на ночь запиралось, чтобы приучить студентов хоть к маломальскому распорядку.

И вот он на месте. Обшарпанный холодильник, две двухъярусные кровати, один-единственный годный стол, на котором следовало еще и проектировать чертежи, хотя учиться вроде нужно было всем троим сразу. Кроме прочего, стулья, шкаф и куча коробок среди остального барахла. Нет, это картина отнюдь не начала века, но точно, конца двадцатого. Марк взял полотенце, сходил в умывальник и вернулся обратно.

Кастрюли в холодильнике не оказалось, но она обнаружилась на столе, с торчащей из нее поварешкой. Этим-то она и вызвала раздражающие мозг подозрения. «Не дай боже, опять все сожрали», – подумал Марк, чувствуя, как кровь начинает закипать в теле. Он грубо выхватил крышку и получил то, чего меньше всего желал. Пустая грязная посудина с отбитой местами эмалью и обглоданной суповой костью на дне искренне потешалась над ним.

– Так, значит, поздно приходящему кости, – прошипел в злобе Марк.

Он встал, саданул ногой по дну верхнего яруса кровати, как раз в том месте, где решетку растягивал неподъемный зад Жира. Тот мгновенно вздрогнул, словно обжегся о раскаленную сковородку, приподнял голову, но слезать с кровати не отважился. Вместо этого он забился в ее дальний угол и плотнее накрылся по шею одеялом.

– Ты совсем обезумел, я сегодня полдня варил и что я вижу? – рычал Марк.

– Ты сегодня рано, – оправдывался Жир.

– Без тебя знаю! Где жратва?

– Я думал, ты как обычно вернешься после завтрашних пар, а до этого времени я бы успел приготовить, – мямлил толстяк.

– Давай слезай и вари, – скрипел зубами от растущей злобы Марк.

– Ты успокойся, пожалуйста, я… я слезу и сварганю что-нибудь, – мямлил тот.

– Бегом!

Жир был человеком, совершенно не приученным что-то соображать в агрессивной или быстро меняющейся обстановке. В каждом подобном случае он будто закрывался с головой в броне своего лишнего веса. И даже если на его голову сыпались ругань, плевки, груды ударов, все равно из своего черепашьего мира он выбирался только тогда, когда становилось относительно тихо и безопасно. Притом делал он это мучительно медленно для наблюдавших. В противовес этому у Марка хватило времени накопить еще больше кипящей злобы, готовой просочиться из всех щелей, но высвободиться наружу.

Он встал ногами на нижний ярус, чем вырос над Жиром, и отвесил две мощные оплеухи бедолаге, который, вместо того чтобы живо использовать руки для защиты, зажмурил в испуге глаза и втянул шею, прижимая еще плотнее шерстяное одеяло.

– Слезай и вари, – орал Марк, но отклик был ровно таким же, а именно нулевым. Мало того, к заторможенности Жира добавились сопливые всхлипывания.

Недолго думая, Марк схватил кровать двумя руками и просто сметающим все на своем пути движением принялся сваливать ее набок. Словно подпиленная сосна, она со все нарастающей скоростью начала падать, а Жир в это время выглядел медведем на ее вершине, с ужасом наблюдавшим происходящее. В конце он так и вылетел с нее и кубарем шмякнулся об пол. Для него это были едва ли не самые шокирующие секунды жизни, всерьез угрожавшие дальнейшему прозябанию. Потолок, стена, проклятое одеяло, мешавшее сориентироваться в пространстве, о господи, твердый, как железо, пол. Он так лежал, обдумывая свое положение, тщетно пытаясь решить, что ему сейчас делать и кончились ли, наконец, бедствия на его голову.

– Встал и начал варить! – последовала команда, послужившая для Жира сигналом, что все-таки нужно начать что-то делать, хотя бы шевелиться.

Он поднялся на ноги, часто и глубоко вдыхая воздух как рыба, выброшенная на берег, наконец-то открыл холодильник и достал из морозильного отделения кусок мяса. Затем, схватив разделочную доску и нож, принялся резать его. Замороженное мясо совсем не планировало поддаваться Жиру, а было твердым как глыба, под месяцами не точенным ножом. К тому же оно больно обжигало руки ледяным холодом. К череде несчастий Жира добавилось еще одно, чего он никак не ожидал.

Постепенно по комнате начал разноситься тяжелый смрад, сковывающий своей тяжестью легкие. Как оказалось, Жир, пока падал с кровати, от всей души наделал в штаны и, пребывая в шоке, не заметил этого. Зато его обычно добрый сосед увидел все, чего не желал. Гневу Марка в это мгновение не было предела. Наблюдать со стороны, как человек с мокнущими штанами в объеме удушающего своей вонью пространства тщетно пытается приготовить пищу, было для него той самой отправной точкой, пройдя которую, в бешеном безумии хотелось все к чертовой матери крушить до потери сознания. Вложив в свой кулак всю ярость, всю ненависть к этому миру, что он испытывал сейчас, он подошел и ударил несчастному в голову, отчего его жертва упала навзничь. Недолго думая, по инерции Марк вылетел из комнаты, громко хлопнув за собой дверью, и быстрым шагом направился прочь, подальше от этого места.

***

Редкому «счастливцу» в своей жизни довелось испытать на себе муки настоящего гнева. И эта чертова пакость, окажись в ее лапах, так просто тебя уже не отпустит. Она словно демон, вселившийся в твое тело, отвернет от тебя все самое прекрасное в этом мире. Мало того, внушит желание все это «прекрасное» в твоей душе разрушить, растоптать, насмехаться над ним. Демоны живут только в аду, если не получат приглашение притащить его с собой.

Гнев душил Марка, выворачивал его кости, сжимал до боли мышцы, но хуже всего, изгалялся над его разумом. Он вспомнил все давно забытые обиды и события чистейшей несправедливости. Живо прокручивал перед глазами сцены унижения и неоплаченных долгов. Вознес и приукрасил их в высшей степени своего мастерства. Твоя ли вина, чужая – не важно, все послужит топливом для внутреннего ада, чтобы жечь, чтобы поднимать температуру мук. Все будет работать, чтобы держаться как можно дольше в пойманной душе, а в лучшем случае, довести до крайней точки. Вот где настоящая боль и отчаяние – эта неспособность совладать со всевластвующей в твоей душе агонией, заключил Марк.

Ночной Берлин. Теплый встречный ветер, несравненный запах промоченного дождем бетона, автомобильных выхлопов и булочных. Чувство настоящей свободы и безопасности, где голод и угроза жизни были на последнем месте среди забот. Но словно маньяк всаживал нож в свою жертву, бешеным шагом шел Марк, бросая на все ненавидящий взгляд. Да пошло все к черту! И этот городишко с его жителями и всем их скарбом! Пусть все горит синим пламенем! Просто так, даже ни за что. Просто потому, что мне плохо.

Мало-помалу, но в голове стали проявляться идеи, как избавиться от своего внутреннего бедствия, а они, разумеется, просты как мир. Нужно прежде всего раздобыть алкоголь, подытожил он про себя, нужно выбить эту напасть из моей чертовой головы.

Долго искать не пришлось, зелье всегда имелось про запас в автомастерской, где его хранил на черный день Автодед. Мера вынужденная, поскольку всю его выручку отнимала очередная жена.

Наконец добравшись до работы, Марк откупорил бутылку и, собрав все, что было схожее на еду, облегченно вздохнул. Надменно попрощавшись с олицетворением своего гнева, будто стоявшим в проеме двери и глазевшим на него все это время, он начал опрокидывать рюмки, одну за другой. Марк презирал крепкий алкоголь, один только его запах вызывал тошноту, но здесь дело принципа. После трех заходов демоны затаились.

Наступили минуты звенящей тишины в голове, где никому ничего не нужно, где никуда не нужно бежать, никому не нужно что-то доказывать. Вот где мир моей мечты. Наконец-то я могу медленно плыть на теплых волнах своего спокойствия и равнодушия. Значит, вот кто на самом деле мой самый преданный и верный друг, подумал он, рассматривая бутылку. Так тепло и хорошо. Можно закрыть глаза, и тебя будто качает, будто вращает на волнах теплого моря.

Но что это? Какого черта? Что происходит? В голове, словно вода сквозь камни, поначалу едва просочившись, а затем ритмично и непрестанно принялась капать на мозг навязчивая мысль. К величайшему разочарованию Марка, на место гнева и затем спокойствия пришла оголтелая, просто бешеная тревога. Нет, только не он, только не чертов Жир!

Память вернула его в то самое мгновение, когда он покидал свою комнату. Перевернутая кровать, разбросанная постель, а главное, Жир лежит на полу и не шевелится. Какого черта я беспокоюсь за него, он же вонючий Жир. Нужно еще накатить, прогнать эти трусливые мысли. Но нет, тут уж дело оказалось непростым. Мало того, чем дальше тянулось время, тем более несправедливыми, ужасными казались сегодняшние поступки. Перед лицом всплыла кастрюля с местами отбитой эмалью, хаос, оставленный после него, и беспомощный ребенок в изнеженном теле Жира.

Да, черт возьми, что я наделал, в конце концов пришел в себя Марк. Из-за жалкой чашки супа я избил слабого человечка. Какой же я все-таки идиот. Пусть он и ничтожество, но все же безобиден. Да живой ли он вообще после такого удара?

В конце концов, наспех убрав за собой беспорядок, он направился обратно в общежитие. По дороге пришлось обдумать, как он появится в дверях своей комнаты, что ему сделать и сказать. Марк решил, что просто посмотрит, что с Жиром, возьмет для оправдания какие-то вещи и свалит на пару дней. Ночевать придется, скорее всего, на работе, но сейчас это было неважно.

Войдя в двери, он обнаружил у себя в комнате еще троих человек – однокурсники Жира с соседних блоков. Все троица уставились на него неодобрительными взглядами полицаев на митинге рабочих и крестьян. Они были готовы ко всему. Обойдя взглядом комнату, он нашел Жира и тут же отвернулся от него. Лицо его здорово опухло после удара и вскоре, видимо, здорово зацветет. Но к великому облегчению, он был жив и здоров.

Марк резкими движениями схватил зубную щетку, пасту и еще несколько своих личных предметов, что оказались на виду, и также быстро свалил прочь. Душа хоть и успокоилась немного, но стыд все еще держал его на строгом собачьем поводке. Да, все правильно, три дня придется ночевать подальше от своей комнаты, заключил Марк. Не хочу видеть того, что натворил.

Жир, как выяснилось позже, тоже решил не испытывать судьбу в будущем и выклянчил у коменданта место на другом этаже общежития. Потому впоследствии они встречались исключительно редко и даже словом не перекинулись с тех пор.

Добравшись до своих богатеньких однокурсников, вполне обеспеченных, чтобы снимать квартиру, Марк напросился переночевать у них, хотя ночь уже начинал сменять день. Его впустили, выделили место для сна на диване и даже предложили завтрак. Сидя за столом и потягивая обжигающий чай, потерявший для Марка всякий вкус, он принялся мысленно сражаться с вероломным навалом неотступных мыслей, всей силой пытавшихся уязвить его, пристыдить, вновь напомнить о череде совершенных им проступков.

Да пошло все, вспылил он. Я один! Я пойду против всего мира! Ни бог, ни сатана мне не указ, внушал он себе. Но почему-то легче не становилось. Поборовшись таким образом пару часов, лежа на диване, он все-таки уснул. Но сон, и тот не стал избавлением. В нем он нашел себя в квартире своих гостеприимных однокурсников, как будто это был и не сон вовсе. Он бродил из комнаты в комнату просто так, бесцельно, и ничего ценного его взору не встречалось.

Вдруг в голову пришла идея взглянуть на пейзажи, лежавшие за окном. Тем более квартирка находилась довольно высоко, и это еще больше возбудило его интерес. Он подошел к частично приоткрытому окну, распахнул его настежь и какое-то время глядел вдаль. Перекресток, от которого шли прямые как линейка дороги, низенькие старенькие дома с острыми крышами и нелепыми трубами, все серо-бурое, навевавшее скуку.

С самого детства у Марка была привычка отмечать высоту, на которой он когда-либо побывал, и новая планка давала очередной повод для гордости. Интереса ради он решил заглянуть на дорогу, лежавшую под окном, и вот уже стал перегибаться над широким подоконником, как вдруг почувствовал, что какая-то сила тянет его в оконный проем наружу.

«Да какого черта происходит опять? – не на шутку испугался он. – Эй, кто там что делает? Черт возьми, отвалите!» Он уперся руками в раму окна и со всей силы пытался вырвать себя, втащить обратно внутрь помещения с твердыми полами, к безопасности. Но невидимая сила медленно и уверенно тянула его в противоположном направлении и в то же время не позволяла разогнуться. Любое послабление она тут же использовала выгодно для себя и глубже затягивала жертву в оконный проем.

Секунда за секундой все шло так, как меньше всего этого хотелось Марку. И вот голова и грудь свисают над каменной мостовой, а руки тщетно пытаются зацепиться за раму открытых створок окон. Уже снаружи, а не изнутри комнаты. Расцепилась одна рука, затем медленно, будто кто-то растягивал удовольствие, освободилась другая. Резкий рывок – и стопы ног вместе с изогнутыми пальцами зацепились за подоконник, как за последний рубеж перед падением. Теперь бесполезные руки уперлись в кирпичную кладку стены со стороны улицы.

Все усилия казались напрасными, и пощадой здесь даже не пахло. Сердце бешено билось – а когда оно вообще так билось, успел подумать Марк. Лицо залито потом, и леденящий холод в глубине грудной клетки. Марк в ужасе наблюдал, да черт возьми, чувствовал, как сначала одна, потом вторая стопа против его воли, против его жизни вытягивалась в прямую линию. А значит, для него, видимо, все скоро закончится. Ни одной мысли, что это сон и все это нереально, ему не приходило.

Грубый победный рывок – и он видит, как каменная мостовая, холодная и твердая, приближается к его голове. Он слышит поющий в ушах ветер, чувствует режущий глаза воздух, наблюдает, как руки и ноги беспомощно болтаются в пустоте, пытаясь хоть чем-то помочь, выровнять тело в выгодную позицию для падения. И вот страшный удар. Удар, почему-то прочувствованный зубами, с каким-то странным лязгом, отчего Марк очнулся, подскочил в своей постели, в квартирке людей, приютивших его сегодняшним утром.

Твою мать, подумал Марк, в жизни таких снов не снилось, все больше убеждаясь, что это был именно он. Сердце бешено билось как безумная канарейка, там же поселилась какая-то боль. Но вот почему-то страшно зудела левая сторона верхней челюсти, что было вообще необычно. Нащупав языком злополучное место, он выскочил из кровати и подбежал к зеркалу в ванной комнате. Было немалым удивлением обнаружить, что верхний левый клык стоит неестественно, не на своем месте, а вызывающе выпирает из ряда зубов. Марку и раньше приходилось слышать о таком явлении, как бруксизм. На сотню коек в одном помещении детского дома обязательно находилась пара любителей скрипеть и стучать среди ночи зубами. Но за собой он такого раньше не замечал. А тем более, чтобы так дело пошло!

Именно потому такая странность заставила задуматься и связать это явление с ночной историей. Но позже, разумеется, все благополучно забылось, и первоначальная завязь событий показалась ему смехотворной. Зуб он, в конце концов, потерял. Да и плевать на тебя, подумал он, все равно умру молодым.

Глава 20

Как обычно это рано или поздно происходит, учеба для Марка оказалась в прошлом. И вот он видит себя в списках студентов с зачтенной дипломной работой, а через день пожимает руку главного ректора учебного заведения. Теперь он счастливый обладатель диплома инженера – плод огромных усилий и нервов. Сколько было ожиданий вокруг него, какие планы только ни строились, когда пальчики крепко сожмут вожделенный приз.

Однако в душе витало совсем другое чувство, отнюдь не то, что он хотел испытать. Какого черта со мной происходит – думал Марк. Неужели это разочарование? И почему мне показалось, что я стою на краю отчаяния? Попытки размыслить свое состояние привели его к неутешительному выводу. Та жизнь, к которой он так привык, теперь навсегда осталась позади. Все его друзья и подруги, с кем он делил веселье и радость общения, флиртовал и бесновался, теперь разъедутся раз и навсегда, и больше он никогда о них не услышит.

Все будет ровно также, как было с приютом после освобождения от опеки. Кого из своих старых знакомых он после того видел? А моя работа, ее тоже придется бросить? Забота государства вскоре официально прекратится, а тех денег, что он зарабатывал в автомастерской, будет недостаточно для полноценной взрослой жизни.

Но самое главное, его пытал один любопытный вопрос, ставивший ребром его собственную жизнь. А куда собрался податься Курт и как поступить ему, если их пути начнут расходиться? Прежде, когда Марк спрашивал его о планах на будущее, тот раздраженно отвечал, что и сам не знает. Но скорее всего Британия будет путеводной звездой. Британия так Британия, думал Марк. А может, мне все-таки податься в Америку, нельзя же отказываться от мечты. Но кто меня там, черт возьми, ждет?

***

Однажды оказавшись в цепких лапах длинной очереди к кассе продовольственного магазина, Марк услышал за спиной, что кто-то произносит его имя. Он обернулся и увидел знакомое лицо старушки, его бывшей учительницы по математике. Эта была редкая по своим добродетелям женщина, всегда спокойная и улыбчивая. Как учитель она разительно отличалась от всех прочих. За все время, что Марк был под опекой приюта, она ни разу не повышала голос, а оценки выставляла в соответствии со своим особым видением мира. Впрочем, я уже упоминал про нее.

Как бы то ни было, у многих из нас именно такие преподаватели часто определяли дальнейший ход нашей судьбы, выбор профессии и образ мышления. Во многом потому, что привносимые ими знания в облаке обаяния носителя становились для нашей души чем-то теплым, понятным и приятным. В ту же секунду и Марк осознал ее вклад в выборе своей специальности. С тех времен, когда он видел ее последний раз, она существенно постарела, уменьшилась росточком, хотя и без того всегда была низенькой. Пальцы рук все также венчали изуродованные грибком ногти.

– О боже, здравствуйте, так приятно вас видеть! – начал Марк. – Вы не представляете себе, как я рад, что встретил вас, – искренне добавил он.

– И я рада видеть своего лучшего ученика, – тепло ответила его любимая учительница, хотя она всем так отвечала. – Ты сам-то как здесь оказался?

– Случайно! Я живу в другом конце города на самом деле. Кстати, я только что окончил университет, – похвалился Марк, подавая выбранные товары кассиру. – Сейчас немного работаю, но скоро буду искать что-нибудь посерьезнее. А вы-то как, расскажите?

– Ну, я ушла на пенсию, – задумчиво произнесла она. – Сам знаешь, быть учителем, конечно, здорово, но мне пришлось вернуться в отчий дом, в Берлин. Мать захворала и вот с тех пор живу здесь.

– А знаете что, – очнулся Марк, оценив тяжесть ее покупок, – я вам помогу донести ваши сумки.

– Спасибо большое, если, конечно, ты не занят. А так, я не откажусь от помощи. Заодно и поболтаем, – обрадовалась старушка.

– Ничего страшного. Работа у меня сейчас не самая серьезная. Могу и позже прийти.

– А ты не мог бы мне помочь прикрутить поручень в ванной комнате? – неожиданно спросила она. – Очень трудно бывает мать вытянуть без посторонней помощи.

– Мм… конечно, – ответил Марк, – с радостью! Я рад, что вы меня спросили, – добавил он.

– И тебе придется со мной выпить чашку чая. Мать не любит чужаков, боится, что ее ограбят. Вот и приходится уговаривать посидеть за светской беседой всех сантехников и грузчиков, выдавая их за своих бывших учеников.

– Разумеется, все, что вам угодно. Это самое малое, что я могу сделать в благодарность вам за…

– Как хорошо, что мы встретились, – чуть ли не в слезах запричитала старушка. – По правде говоря, не так давно думала о тебе и еще об одной ученице. Не помню, как ее звали… неважно, наверное.

***

Дом, где жила его учительница, испугал бы своим внешним видом даже самых неуспешных в жизни людей, но внутри впечатлил бы и богачей, и музейных работников. Унылое многоэтажное здание с обсыпавшейся штукатуркой скрывало огромную шестикомнатную квартиру в раннем викторианском стиле. Оказавшись в гостях, невольно пытаешься представить, какой славой и богатством были увенчаны ее хозяева. Хотя, судя по кричащей за себя обветшалости, было это лет так пятьдесят назад. Поднявшись на третий этаж по избитым временем ступеням и пройдя в двустворчатые дубовые двери, отделанные бронзовыми украшениями, Марк открыл для себя мир богачей из романов Джейн Остин.

Колонны, искусные бронзовые статуэтки, китайские вазы, старинная винтажная мебель под высоченными потолками, огромная библиотека, занимавшая целую комнату, дорогие картины в толстенных резных рамах среди огромных пространств напыщенных комнат. Но все-таки чего-то не хватает, подумал Марк.

– Увы, но слуг в ливреях мы больше позволить себе не можем, – внесла ясность старушка. – Тебе придется посидеть минут сорок, я должна привести в порядок мать, а затем мы выпьем чаю.

– Хорошо, я с удовольствием подожду, – ответил ей Марк, еще не придя в себя от увиденного.

***

Ждать пришлось в гостевой чуть более часа. Огромные, в деревянном корпусе часы с тяжелым маятником дважды дали бой. Гостевая оказалась не менее помпезна, чем вся остальная квартира, но была единственным местом, где кроме всего прочего шика выпячивался огромный камин, а над его полкой крест-накрест были скреплены кремневые ружья. С других стен глазели на посетителя чучела голов хищных животных, что чаще всего привозят с Африканского континента богатые мужья. Также не обошлось без старинных картин, с портретами дам и мужчин давно ушедших эпох, и грамот с золочеными гербами и широкими росчерками.

Наконец появилась старушка и на подносе принесла три чашки чая на блюдечках, какие-то скляночки и большой заварник. Затем она снова исчезла. Еще пару минут спустя она выкатила инвалидную коляску, в которой восседала ее мать.

Холодное жесткое лицо, идеально ухоженные, хоть и седые волосы, дорогие украшения с крупными камнями, ярко сверкавшие гранями, – вот что сразу бросилось в глаза Марку. Кроме того, выглядела она будто бы моложе своей собственной дочери. И однозначно крупнее, я бы сказал, статнее. Такое довольно часто происходит в людском мире, когда одна всю жизнь раздавала свою душу, не требуя ничего взамен, а другая, образно говоря, пила всем кровь.

Марк привстал ожидая, пока его учительница и ее мать не устроятся за столом, затем уже сел. С первых секунд на него свалился тяжелый недоверчивый взгляд, продолжившийся возмутительным блиц-допросом.

– Где вы учились, молодой человек? – спросила мамаша властным тоном.

– Я учился там-то и там-то, – ответил ей Марк.

– Какой предмет преподавала вам моя дочь?

– Она преподавала математику.

– В какой день она родилась?

– Маменька, пожалуйста, перестань, достаточно вопросов, – вмешалась учительница.

– В какую дату у нее день рождения? – повторила она еще более властным голосом, что даже стекло отозвалось звоном в старинном трельяже.

– В день Святого Мартина, то есть 11 ноября, – ответил ей Марк. – Я помню, как ваша дочь в этот день покупала печенье и конфеты, затем устраивала чаепитие после уроков, и мы непринужденно болтали на темы, совсем далекие от школы. Перед этим мы полночи клеили из цветной бумаги нелепый коллаж, разрисовывали его и дополняли теплыми словами. Мы видели ее слезы, когда дарили его ей и совершенно не понимали, почему она плачет.

Я хорошо помню ее огромного персидского кота Мякиша, которого она тайком неделю проносила в школу, когда разорвало от сильных заморозков отопительные трубы в ее доме. Кот бедный чуть не помер от наших ласк. Я бесконечно благодарен ей за то, что только с ее помощью мы могли покидать до смерти скучные стены приюта и ходили в кино, музеи и театры в выходные дни. Да даже за простые прогулки в парке, где мы искали самые большие и красивые листья, опавшие с деревьев. Редкий преподаватель, кроме нее, соглашался нас куда-то вывести. Ни одна учительница не была с нами так добра, как ваша дочь. Для детей без родителей она стала лучиком света, образцом настоящего человека с несгибаемым добродушием и нежностью, которой, с самой искренностью заявляю, было больше чем достаточно для каждого из нас.

Сделав короткую передышку, Марк посмотрел на свою учительницу. Та в свою очередь не знала куда себя деть, чтобы не разрыдаться, но встала и вышла из комнаты, извинившись прежде за свое исчезновение.

Несколько минут Марк и ледяная женщина сидели молча, и все попытки начать какой-либо дельный разговор заведомо выглядели провальными. Такой неловкости я, наверное, за всю жизнь не испытывал, успел подумать Марк.

– У нее никогда не было своих детей, она не могла их иметь, – начала ее мать уже более мягким тоном. – В свою очередь, от единственной своей дочери я не могла заполучить внуков. Я так долго злилась на нее за это, издевалась, пока доктор не прояснил всю картину. С тех пор я не могу себя простить. В довесок ко всему плохому, что сделала ей, я еще больше ненавижу себя за свою хворь, за то, что оторвала ее от ее… от ее детей. Мне и раньше было не по себе, времени для самоистязания будь здоров, но вы еще раз напомнили мне об этом. Нет-нет, я вас не виню, я до последней капли заслуживаю любое снисхождение.

И вы уж простите меня за грубую встречу. Когда видишь этот мир, ограниченный своим положением, начинаешь его искренне презирать, притом все и всех без исключения. Даже богов, даже подлое текучее время, прошлое, настоящее и будущее. И без того ясно, чего я стою, но почему же все так мучительно продолжается? И я прекрасно понимаю, чем дольше это тянется, тем больше я забираю у своей дочери. Какая подлая несправедливость, какая все-таки гадость эта жизнь. Как горестно, что несмотря на возможность изменить себя, я этого не делаю.

Когда она покинула меня, встав на путь просвещения, я ей совсем не помогала, хотя удобных случаев для этого у меня было предостаточно. Глупые обиды, глупая гордыня. Тогда я посчитала, что это она покинула меня, сейчас же думаю по-другому: это я прогнала ее. Но теперь она здесь и ухаживает за жалкой сварливой старухой. Почему она расплачивается за мои прегрешения, почему выход из этой ловушки видится только один?

Вошла учительница, и они продолжили пить чай, но уже не произнеся ни слова. Лишь часы давили ударами своего маятника, и иногда, словно ради разнообразия, звенели чайные пары.

– Прости меня, доченька, – мягко произнесла мать, не поднимая глаз от чашки.

– Ничего, мам, все хорошо, – ответила дочь.

***

Когда битый час в ванной комнате Марк силился прикрепить поручень, вошла его старая учительница и предложила выпить чаю в благодарность за работу.

– Мать решила, что не будет присутствовать, слишком устала, – добавила она.

Марк поначалу пытался отказаться, но такая уж у него добрая учительница. Пришлось подчиниться.

– Ты помнишь Ангелу, ну, ту девчушку беленькую совсем, – уже сидя за столом, спросила учительница.

– Конечно, помню, а что? – вдруг встрепенулся Марк.

– Ты сегодня много чего наговорил, спасибо, конечно, было очень приятно услышать. Но ты вдруг заставил вспомнить и про нее. Кстати, она очень интересовалась тобой, как ты и где ты живешь. Я вот пыталась найти ее письмо, но куда-то его все-таки задевала. Оно пришло приблизительно год назад, и я даже успела перечитать его несколько раз. Пусть и небольшое, но в каждом слове чувствовалась свойственная ей теплота. Если хочешь, я могу пересказать его, насколько полно это позволит сделать моя старческая память.

Марк словно голодный пес уставился на свою учительницу, и в его выражении лица все было ясно и без слов.

– Пожалуйста, я готов вас слушать с величайшим вниманием. Только очень вас прошу, не торопитесь. Вспомните все, что там было.

– Конечно, Марк, – ответила она, – я постараюсь. Ну, значит, в письме она поблагодарила меня за доброту, спросила, как поживает мой кот, и немножко рассказала о жизни своей и ее новых родителей. Она раньше обычного окончила консерваторию и стала неплохой пианисткой. Хотя, я думаю, она поскромничала, ведь какое-то время, с ее слов, она давала небольшие концерты по стране. Сейчас занимается репетиторством. Было еще что-то, я в точности не припомню, но ближе к концу она спрашивала о тебе и просила дать хоть какие-нибудь сведения о твоем местонахождении. Кроме этого, выразила надежду когда-нибудь встретиться со мной и с тобой прежде. Даже намеревалась приехать сама.

– Да, вот еще и фотография, кстати, что была в письме, – вспомнила старушка, подобрав с полки из-за спины небольшую рамку. На фотографии были запечатлены четыре человека, как пояснила старушка, среди них оказались ее приемные родители и их приемный сын. И да, на первом плане была она, белокурая Ангела.

Вот так сдавило все внутри, почувствовал Марк, в ответ на вновь хлынувшие чувства, будто его погрузили в ледяную воду. Он разглядывал улыбающееся лицо своей подруги и пытался вернуть дыхание, которое словно забыло, что оно вообще есть. Нет, не удалось мне ни на миг забыть о ней, стать хоть чуть-чуть равнодушным. Как же все-таки прекрасно, что она еще помнит обо мне, а значит, я обязан правдами и неправдами вновь оказаться с ней рядом.

– У вас есть ее обратный адрес? – спросил Марк.

– Обратный адрес… Ой… Я, похоже, оставила его вместе с письмом. При том, что я все-таки успела написать ей ответ. Но где я его бросила, не могу никак припомнить. Прости меня, пожалуйста, старуху.

– Пожалуйста, мне очень-очень нужно ее увидеть, – взмолился Марк. – Я уверен, вы что-нибудь вспомните.

– Я и вправду все подзабыла, Марк. Да… она что-то упоминала про штат Миссисипи. Прости меня, память все-таки уже не та. И ее новая фамилия также осталась на конверте. Кстати, на обратной стороне фотографии была какая-то подпись. Возможно, она натолкнет тебя на что-то. Разбери рамку, если пожелаешь.

Марк отогнул гвоздики и нашел лишь несколько слов и дату. «Бостонский фестиваль старинной музыки, 1998». Значит, фотография была двухлетней давности. Хотя бы что-то.

– Вы можете дать мне ее на пару дней? – спросил Марк. – Я сделаю копию и верну.

– Конечно, возьми, а я за это время постараюсь все-таки найти ее письмо, – ответила она.

Но злополучный конверт с обратным адресом отыскать так и не удалось.

***

Чуть не пинком вышибая двери, Марк влетел в помещение квартиры, которую он снимал вдвоем с Куртом.

– Ну все, мы едем в Америку! – восторженно провозгласил он.

– Наверное, ты едешь в Америку, – равнодушно ответил Курт.

– Мы вместе едем, как давным-давно об этом мечтали.

– Ты же понимаешь, что времена меняются и детские мечты уходят на второй план. Я как планировал отправиться в Британию, так тому и быть.

– Мм… очень жаль, дружище, но, похоже, нам придется разбежаться, потому как я точно еду в Америку. Еще не знаю, на время или на совсем, но факт остается фактом – это первое, что я сделаю в своей жизни.

– У тебя совсем нет денег, куда ты еще собрался, – промолвил Курт сквозь ленивый зевок.

– Я буду работать как проклятый, вкалывать везде, где только можно, но я соберу нужную сумму денег и…

– Ты нашел Ангелу? – неожиданно спросил Курт.

– Хм… я так и думал, что ты быстро догадаешься, – улыбался Марк. – Нет, не нашел, но она хочет со мной встретиться. И как бы ни было, я обязательно найду ее и больше не упущу.

– Ты хоть созвонись с ней. Перерыв, извини меня, отнюдь не маленький прошел.

– У меня нет ее телефона.

– А что у тебя есть?

– У меня нет ее адреса, телефона, новой фамилии, вообще ничего.

– И с кем я все это время общаюсь? Ты хоть чуешь, что твои шансы весьма не велики в таком случае?

– Фуу… не будь занудой. Слышать от тебя такие мрачные ноты весьма утомительно. Я уже начинаю подозревать кое-что.

– Да перестань! Я просто пытаюсь защитить тебя от разочарования, – вздыхал Курт. – Ты слишком эмоционален и все свое будущее строишь на восторженных чувствах, цена которым ломаный грош. Плюс ко всему, я хочу спасти тебя от провала. Зная тебя как душевно уязвимого человека, я с неумолимой уверенностью тебе говорю, что эта ошибка тебя раздавит, как размазывают комара, напитавшегося кровью.

– Я попытаюсь, я все равно схвачусь за эту возможность, пусть она и выглядит жалкой соломинкой.

– Ну… дело твое, – вновь зевал Курт. – Мысленно, как друг, я тебя всегда поддержу.

Глава 21

Боже, какое это все-таки счастье быть человеком, доподлинно увлеченным своей идеей, а такое не каждому даруется! Редкий везунчик может похвастать тем, что за всю свою жизнь хотя бы год был лишен каких-либо сомнений относительно своего будущего, наполнен бравадой и решимостью биться и добиваться своего самыми невероятными способами и нечеловеческими усилиями.

Марк сейчас как раз пребывал на таком подъеме жизненных сил и, мало того, не замечал этого. Целый день вкалывая на двух работах, он утром вылетал из кровати, будто снаряд из ствола пушки. Затем, напевая себе под нос, умывался и легконогим Гермесом летел на заработки. Еда?! Да какая, к черту, еда! Можно хоть целый день не есть, ограничившись одним лишь ужином. Да и самый яркий вкус пищи неизменно подменялся мыслями о сокровенной мечте. Теперь он нисколько не сомневался, что достаточно лишь руку протянуть, ну пусть с паспортом на таможенном пункте, как он тут же натолкнется на нее.

Черт возьми, что я ей скажу, что ей подарить и как воспримет она мое неожиданное появление – вот что крутилось в его безумной голове.

Пару месяцев спустя, глядя, как Марк нисколько не остывает, а напротив, неутомимо движется к своей заветной цели, Курт все-таки сдался.

– А, черт с тобой, мать твою! – махнул он широко рукой. – Поедем вместе в твою Америку.

– Спасибо тебе, фу-у-у, – облегченно выдохнул Марк. – Я почему-то так и думал, что ты меня не бросишь. Не верится, что мы, зная друг друга добрый десяток лет, и так легко разбежимся по разным углам.

– Ерунда! – ответил Курт. – Бриташек я уже видел. Пора посмотреть что-нибудь новенькое. К тому же ты обязательно во что-нибудь вляпаешься, а я этого себе не прощу.

– Я рад, что у меня есть такой классный друг, как ты. Клянусь, я у тебя в вечном долгу. И если однажды попросишь меня поехать с тобой на другой край света, я со всей душой приму это! – распалялся Марк. – Пусть это будут льды Антарктиды или палящее солнце Африки, но я отплачу тебе за добро.

– Хорошо! – улыбнулся Курт. – Главное, не забудь, что ты мне это обещал.

– Да никогда!

– Потом не плачься!

В ответ Курт услышал хохот самодовольного, как никогда, человека.

– Пойдем это лучше отпразднуем! – предложил Марк. – Я плачу. Но только скромненько, не на широкую ногу. Деньги нам еще понадобятся.

***

Дело задвигалось быстрее и легче. Курт в привычном своем репертуаре рождал все новые идеи, как достигнуть заветных берегов и с меньшими трудностями кинуться в поиски. Вместе они оговорили, что свой старт дадут ближе к концу лета, до которого оставалось около пяти месяцев. Прежде всего потому, что предприятие требует денежных затрат, которых у них пока не водилось. Кроме того, следовало немного улучшить свой английский.

Каким-то невероятным образом в один из дней Курт принес официальное приглашение на временную работу по сбору урожая плодовых культур где-то на виноградниках Калифорнии. Это была просто фантастическая удача, существенно облегчавшая достижение цели. Марк при этом чуть не приобрел дар левитации от счастья. Все шло к тому, чтобы стать самым счастливым человеком на земле!

Часть III. Новый Свет

Глава 22

Марк всегда любил самолеты. Что-то было для него в них такое, близкое его душе. Дальние страны, экзотические места, безграничные джунгли, стеклянные города – все это он хотел увидеть, за отведенный ему срок, и крепко связывал свои мечты с дальними перелетами. Самолеты – это свобода, это динамика жизни, это чувство превосходства над судьбами большинства моих предков. Это то, что позволит запечатлеть и даже испытать все мои фантазии. Попробуйте-ка оторвите меня от иллюминатора, когда доберусь до вас, размышлял он.

И вот друзья поднимаются по трапу. Что скрывать, Марк впервые увидел этих огромных исполинов, мирно стоящих на земле. А тем более, в такой близи. Заняв место, он и вовсе дрожал от счастья, а восторг просто разрывал на части и проливался из всех щелей. Курт же явно испытывал недовольство, оказавшись рядом со столь впечатлительным провинциалом.

И вот они в течение считанных часов оказались в далекой заморской стране со странным названием, а по ощущениям, на другой планете. И все здесь выглядело иначе, совершенно в ином свете. Это солнце, невероятно жаркое и ослепительно яркое, настолько, что глаза не разлепить. Это море – нежно-бирюзовое, прозрачное и с виду теплое. Как контрастно оно подчеркнуто чистым, пшеничного цвета песком вместо острой гальки. Это не серая холодная гладь Северного моря, хотя и напоминает Средиземное. Пейзажи, растения, машины, здания – все будоражит разум совершеннейшей новизной и причудливостью формы. А люди спокойные и улыбчивые. Пусть не все богатые и довольные жизнью, предположил Марк. Но, на первый взгляд, во сто крат счастливее серьезно-серых европейцев.

Все-таки великое солнце, дарующее возможность круглый год спать под открытым небом, широченные просторы и ореол Нового Света как места для воплощения самых заветных грез не могут ни отразиться на мыслях и внешности поселившихся здесь людей. Во всем вокруг Марк чувствовал кричащий дух свободы. Будь это непомерные порции еды или огромные пикапы, безумные по размеру дома или исчезающие в небе небоскребы. Думай, делай, воплощай все, что взбредет тебе в голову, и это обязательно оценят.

– Не Испания, конечно, – проворчал Курт, выходя из терминала аэропорта, – но все-таки неплохое место для развлечения. А ты почувствовал какой-то внутренний ритм, какую-нибудь динамику в душе, когда мы вступили на землю?

– Разве что чуть-чуть, – поскромничал Марк.

– Дешевый романтизм, мать его!

***

Прямо в аэропорту их встретил молодой человек в шортах, кепке и поло. В руках он держал табличку с названием фермы. Друзьям посчастливилось узнать, что кроме них на рейсе оказалось еще полдюжины таких же молодых и амбициозных парней и девушек. На стоянке их ждал микроавтобус с водителем, любезно предоставленные все той же фермой. Ехать предстояло долго, потому буквально через добрую сотню миль пришлось остановиться в закусочной. Там они и смогли внимательно рассмотреть друг друга, уплетая солидные порции блюд местного разлива. Все, как на подбор, студенты, в основном уже старших курсов, а значит, недопонимания не предвиделось. Некоторые, как выяснилось, не первый раз посещали Штаты. А кого-то отправиться в путешествие с трудом затянули друзья.

Когда добрались наконец до фермы, их встретили ее хозяева – семейная пара довольно преклонного возраста, но достаточно бойкая на первый взгляд. Муженек, в противовес жаре, вечно наряжался в свою поношенную ковбойскую шляпу, светло-коричневую замшевую куртку, джинсы и высокие сапоги. А жена – в рубашку, джинсы и похожие с мужем сапоги. Они долго рассказывали историю семьи, начиная чуть ли не с первых поселенцев, и о том, как их прадеды пытались отвоевать свое на этих диких землях, сражаясь с аборигенами, ураганами и дикими животными.

Завершилась первая встреча ознакомительной экскурсией в винные погреба, где были чуть-чуть приоткрыты секреты виноделия, передаваемые из поколения в поколение. В этот день всем дали передохнуть и посетить местные достопримечательности. Ужин был подан с размахом – немного вина и приличная горка жареного мяса с салатом.

***

Перед тем как отправиться на заветные поиски, Марк и Курт более месяца занимались сбором винограда, уходом за растениями и грунтом. Вечером, вместе с другими такими же работягами, они устраивали небольшие вечеринки. Кроме европейцев, в команду по сбору урожая влилась и местная молодежь. Курт был как всегда в своем репертуаре и почти каждый день сводил с ума очередную девушку, а иногда и двоих сразу. Все его усилия привлечь Марка в общее веселье были напрасны. Не для этого я пересек половину планеты, оправдывался он.

Работать здесь было приятно и спокойно. Фермеры выставили себя совсем не такими колонизаторами, каких видишь в старых фильмах, и к молодежи относились весьма радушно. Иногда хозяева баловали столовыми винами, произведенными здесь. Бывало, на пике восторженного экстаза вынимали и довольно пыльные бутыли. После череды хвалебных речей над стеклянным сосудом произведение искусства разливалось маленькими порциями на всю большую компанию. Редкий студент что-то понимал в вине, но на похвалу никто не скупился.

Все-таки работать, жить и развлекаться в местных заведениях была прекрасной возможностью хоть как-то влиться в местные порядки и образ жизни. И Марк недолго рассуждал перед тем как согласиться, что ему здесь нравится. И как бы в будущем дело ни пошло, задумал он, но любой ценой следует остаться здесь.

***

Сезон сбора винограда оказался позади, и наши друзья, обогащенные винодельческим багажом знаний, отправились на осуществление своего замысла. А начало было дано штате Миссисипи, согласно их прежней задумке.

Тянулся последний месяц до окончания срока рабочей визы, и за это время следовало объездить как можно больше городков и городишек. Вся Америка казалось состояла из нескончаемого одноэтажного поселка-переростка. Марк по прибытии в новое место вынимал фотографию и показывал ее труженикам барных стоек и продавцам магазинов. Увы, но все они как один отрицательно мотали головой. Людей, похожих на нее, они не встречали. Ничего, думал про себя Марк, было бы невероятной глупостью загадать, что первый попавшийся человек однозначно указал бы на ее адрес, а еще лучше, на телефон. Нужно продолжать поиски и делать это следует с еще большим рвением.

Каждое утро начиналось с того, что друзья разворачивали большую карту окрестностей и планировали, в какое сегодня место им стоит отправиться. Так автостопом они доезжали до очередного городка, обязательно завтракали или ужинали в местной забегаловке, бродили по магазинам и просили дать хоть какую-нибудь информацию об искомом объекте у людей, встречавшихся им на пути.

Не всегда удача сопутствовала найти захудалый мотель, чтобы переночевать. Не часто и свободные места в них бывали. Потому совершенно несложным делом, как оказалось, стало спать под открытым небом. А такое случалось несколько раз за период поисков. Зато удалось познакомиться с такими же беспечными туристами, пожелавшими дать пару советов, как облегчить свою жизнь, оказавшись без крыши над головой.

Хотя ночи были довольно прохладны, даже рядом с костром, но все-таки наибольшее волнение вызывал мир дикой природы данной местности, выдававший себя зачастую чудовищными воплями в темноте.

– А пумы, они большие? – спросил Марк своего друга, глядя в затухающий костер.

– Ну… размером где-то с домашнюю кошку, – ответил тот. – Не беспокойся. Главное, еду на открытом воздухе не оставлять, а то останемся без завтрака.

– Ну, тогда я спокоен.

Ночи и вправду наполнялись бешенством непонятных звуков, малоприятных и часто напрочь прогонявших сон. По ним легко было нарисовать в своем воображении, что кто-то на кого-то напал, задушил и в конце концов лакомился свежайшим фуа-гра, если судить по манерному чавканью. Все события сопровождались хором природного ансамбля прочих ночных тварей, который то замолкал, в самую напряженную минуту, то вновь одномоментно начинал свое непринужденное излияние в ожидании новых событий.

Но иногда накатывалась невероятная тишина, поразительная тишина во власти непроглядной тьмы. Ни звезд, ни луны, только сердце билось громче обычного, да и в ушах шумели потоки крови по венам. Попробуй-ка тут усни.

Постепенно, день за днем, проходили недели, и вот уже два месяца пустых блужданий позади, а деньги на исходе. Но что еще хуже, кончалось изменчивое терпение. Неужели все приложенные усилия были бессмысленны – задавался вопросами Марк. Почему, вопреки проявленному упорству, мы ни на дюйм не приблизились к своей цели? Разве череда доподлинно случайных событий, произошедших с ним перед этим, могла в конце концов завести в тупик? Какой же была невероятной встреча со своей учительницей. Величайшей была случайность узнать от нее, что Ангела все еще ищет свидания с ним. И много другого прочего. Но почему сейчас все оборвалось, отчего госпожа удача крепко сомкнула свой рот?

Неужели те, подвигнувшие к действию дорожные указатели оказались инструментом, чтобы низвергнуть меня на дно унижения? Прежде подняв как можно выше, чтобы я больней ударился. Без денег, без крыши над головой, потеряв всякую надежду. И куда мне идти теперь, думал Марк.

И здесь навыки Курта были задействованы в полной мере. Практически через день ему удавалось найти работу на фермерских хозяйствах. Кому-нибудь подкрасить высоченную крышу, недоступную старикам. Иногда потрудиться на погрузке или разгрузке автофургонов. Но это позволяло хоть как-то держаться на плаву. Нередко сердобольные хозяева, кроме денег, могли накормить и даже предлагали вымыться в нормальных условиях.

Но постоянные приработки не были спасением, поскольку сильно отягощали их в поисках. В любую минуту на дороге с их поношенным видом мог остановить полицейский, арестовать и принести поздравления с просрочкой визы. Хуже того, после высылки столь далекие берега Нового Света могли оказаться более недоступны еще многие годы.

И все же первым сдался Курт. В один из дней, а именно прекрасным утром, когда они обычно планировали направление поисков, он в ультимативной форме объявил, что выходит из игры. Свое решение он объяснил тем, что устал возиться в грязи как скот и заниматься банальной ерундой. Марку с трудом удалось успокоить своего друга и уговорить потерпеть еще немного.

– Ровно через две недели мы возвращаемся домой, – провозгласил Курт. – Будем работать и жить как достойные мира сего. А кое-кто навсегда выбросит из головы нелепые мечты, – добавил он, нажимая на последние слова.

Марку только и оставалось, что согласиться с ним.

***

Несколько дней спустя друзья оказались в городке «Z». Обычное поселение, с одно-двухэтажными домами, довольно небогатое, поскольку здесь и намека не нашлось на приличный мегаполис рядом или крупное предприятие. Но делать, казалось, было нечего после обхода всех забегаловок и магазинов. Марку даже удалось допросить местного священника, прождав его в церкви около получаса, пока тот завершил свои служебные хлопоты.

– Нужно найти мотель, потом пойти в бар, выпить и присмотреть на ночь подружку, – заявил Курт, явно скрывая раздражение. – Даже не думай преграждать мне путь. Сегодня сам сатана меня не остановит, – раздражался он без видимой причины.

Но в этот раз все пошло отнюдь не по плану.

Была пятница, около шести часов вечера по местному времени, когда друзья заняли свое место в баре, что оказался на их пути. Народ постепенно прибавлялся и кучковался. То здесь, то там слышались радостные возгласы давно не видевших друг друга приятелей. Марк и Курт сидели за столиком друг против друга и потягивали свое пойло.

– Чем будешь заниматься, когда вернемся домой? – спросил Курт.

– Ты рано радуешься. Сначала найдем Ангелу, – ответил Марк. Разговаривали они в последнее время немного напряженно.

– Вне зависимости, найдем ее или нет, нужно сейчас, в данную секунду, строить планы на жизнь.

– Она слишком большой аргумент, чтобы иметь кристальную ясность.

– Знаешь, о чем я жалею? – принялся зевать Курт.

– Давай, жми, – ответил Марк.

– Вот мы приехали, наверное, в самую богатую страну в этом мире, и вместо того, чтобы путешествовать по большим городам, учиться красиво и весело жить, клеить девчонок и каждый день развлекаться с ними, мы сидим в зачуханной пивнушке, грязные и недовольные жизнью. И за все время, что мы здесь, ничего толком и не видели, кроме мелких замызганных городишек.

– Мы же оба согласились на некоторые неудобства, задолго до поездки сюда. Так что извини, дружище, в следующий раз, я обещаю, будет все по-твоему.

– Да, напрасно я строил надежды, что ты разуешь свои глаза. Другой, менее твердолобый, давно бы уже осознал истинную стоимость своих побуждений, – напирал Курт.

– Я не откажусь от нее! – злобно отрезал Марк. – У меня есть целая неделя, и мы потратим ее настолько продуктивно для поисков, насколько это возможно.

***

В это время громкость музыки в баре нарастала, а вместе с тем приумножался людской шум. Разговоры принимали все более оживленный характер, становились жаркими, отвязанными. Кто-то принялся притворяться обезьяной, кое-кто разъяренным быком, которого тут же пытались усмирить.

– Да, выбирать здесь не из чего, – раздосадовано пробормотал Курт.

– Уверен, что добрая часть женского населения от тебя никуда не денется. Ты и сейчас не видишь параллель между нашими стремлениями?

– Как ты вообще не понимаешь! – возмутился Курт. – Иногда важно не столько прошлое, а тем более будущее. Есть только ты и сейчас, а другого нет. Нет, и не будет. Хоть раз по-настоящему расслабься и прочувствуй подлинный смысл настоящего мгновения.

– Расслаблюсь, когда найду ее. Не так уж много времени осталось.

– Твердоло-о-о-бый!– издевательски протянул Курт.

– Да пошел ты! – снисходительно ответил Марк.

***

В конце концов, им удалось привлечь лишнее внимание, и большей частью из-за того, что спор они вели на немецком языке. Какой-то держиморд не очень-то вежливо сделал замечание, после чего Курт мгновенно вскипел. На чистом английском он предложил ему, в качестве услуги, затолкать язык его же ногой в его же поганую задницу.

Тот встал, подошел к столику наших друзей и, нагло склонившись над ним, повернув свое лицо к Курту. Это был характерный представитель пивных гадюшников окраин вселенной. Засаленная кепка, заношенная футболка, небритая рожа, к тому же изможденная многочисленными пороками и бездельем. Да еще омерзительная броня из жира на животе. Пьяная уверенность в своей правоте вызывала еще большее возмущение его поведением.

Курт, недолго думая, ударил его в горло и следом в нос снизу вверх изгибом ладони. Затем встал с диванчика и со смаком принялся добивать заливавшуюся из порванного носа жертву. Жестоко, неустанно он наносил удар за ударом по голове, потерявшей сознание. Казалось, будто он мстил неудачнику за себя, за то, что все последние месяцы пришлось испытывать крайне унизительные неудобства.

Обидчик в баре был не один. С ним, как оказалось, пришли еще четыре его приятеля, все крупного телосложения – этакие ожиревшие папаши со скотобойни. Но едва они успели выгрузиться со своих мест, как Курт, вложив в кулаки свое плохое настроение, отправил двоих к Морфею несколькими жесткими ударами. Третий, кто сидел в дальнем углу дивана и не мог быстро выбраться из-за столика, встал на него и попытался атаковать Курта. Но под ударами Марка рухнул с неудачного положения, как свиная туша, головой об пол.

Четвертый как ни в чем не бывало валил из туалета и не сразу сообразил, что происходит. Уже бросившись со спины на Курта, был остановлен железным кулаком Марка.

– Валим отсюда, – шепнул Курт.

Бросив мелочь на стол, они в спешке покинули место.

***

В мотель идти было рискованно, а тем более, по темным одиноким улочкам, где их могла заметить полиция. Друзья несколько раз свернули на пересечениях дорожек и остановились на детской площадке, огороженной стеной непроглядных кустов. Там они и уселись, пережидая, пока восстановится дыхание и разброс мыслей хотя бы чуть-чуть упорядочится. Они закурили и стали обсуждать происшедшее.

– Да, неплохо мы сегодня сработали. Когда еще так будет, дружище? – воскликнул Курт.

– Ты двоим лица так разбил, что их мать родная не узнает.

– И ты своего хорошо отделал. До сих пор в ушах хруст ключицы.

– Серьезно?! – удивился Марк.

– Конечно, серьезно. Я в этих вещах понимаю! Теперь пару месяцев будет всем предлагать руку дружбы, – усмехнулся Курт, и затем они оба ушли в свои мысли.

***

Был темный звездный вечер, тепло и тишина. И такое расслабленное спокойствие напало на них, что лучшего и желать было нечего. Так здорово иногда посидеть и подумать о будущем в такой момент. Но этот волшебный антракт прервал неожиданный голос.

– Добрый вечер, господа! – произнес кто-то.

– Добрый вечер, – удивленно ответили друзья.

Перед ними вытянулся как струна высокий полицейский в идеально сидящей форме. Правая рука его лежала на кобуре и была вполне готова принять положение для стрельбы. Левая повисла на поясе. За спиной полицейского хмурили лица трое гражданских, с повязками на руках и надписью «Общественный патруль». Игрушечными полицейскими любил называть Курт охранников и общественников.

– Вы в курсе, что на территории детских площадок запрещено находиться без необходимости, а тем более курить? – спросил голос из-под полицейской формы.

– Нет, прошу прощения, мы уберем следы своего пребывания и покинем место, – спокойно ответил Марк.

– Это хорошо… – задумался истукан. – Откуда вы? По акценту вижу, что не местные.

– Да, мы не местные, мы уже уходим, – ответил Курт.

– Пожалуйста, предъявите ваши документы.

– Нас подозревают в чем-то? – спросил Курт.

– Нет, мне нужно просто установить вашу личность. Пожалуйста, предъявите документы, – настаивал полицейский.

Марк и Курт недовольно полезли по рюкзакам и передали свои паспорта.

– Так, значит, вы из Германии и визы просроченные. Отлично!..

– Мы уже собирались возвращаться, но нас ограбили, и мы не могли вернуться домой, – вставил Курт.

– Значит, вас ограбили, а паспорта оставили, – снова поинтересовался коп.

– Всякое бывает, почему нет, – спокойно ответил Курт.

– Понятно. Заявление в полицию подавали?

– Нет, еще не успели.

– Вы, случаем, не в курсе недавних событий в баре, что поблизости? – спросил полицейский с говорящей за него интонацией.

– Нет, мы не в курсе, – удивились друзья.

– Но по описанию вы идеально подходите под подозреваемых.

– Уверяю вас, мы не знаем, о чем вы, – отмахнулся Курт.

– Тогда давайте сделаем так, – принялся рассуждать полицейский. – Визы у вас просрочены, денег тоже, видать, нет, а следовательно, торопиться вам некуда. Придется, ребятки, вам поехать со мной до участка. А завтра утром разберемся, что с вами делать дальше.

Друзья посмотрели друг на друга. Обычно Курт задолго до начала похожих событий что-то для себя решал и подавал заученный еще с пеленок знак Марку. Но на сей раз его лицо выражало смирение. Значит, придется подчиниться, и все дальнейшее пойдет в потоке жизненных обстоятельств. Неподалеку оказалась полицейская машина, она же довольно быстро довезла их до участка.

***

Друзей посадили в одну камеру, с двух сторон огороженную решетками. Соседнюю, что была напротив, занимал бомж, смердевший так, что воздух казался вовсе не воздухом, а густой кашеобразной субстанцией. Противно было дышать носом, еще тошнотворнее ртом. Бомж был частым гостем этого заведения. По своему обыкновению, он влетал в какую-нибудь забегаловку и будто скунс какой очищал пространство в радиусе десяти метров. После чего уплетал наспех оставленные на столах блюда.

Так они и просидели втроем до одиннадцати часов утра субботы, поскольку инспекторов, желавших заглянуть на работу в выходной день, поблизости не оказалось. От скуки Курт снял ботинок с ноги и на светлой стене резиной подошвы нарисовал преувеличенное в пару сотен раз мужское достоинство, гордо смотрящее вперед. Он был просто омерзителен в выходках, когда пребывал в безделии.

***

Первым на допрос забрали Курта. Его посадили в соседнюю комнату, а чуть позже появился и сам инспектор.

– Вы у нас впервые, в США?

– Да.

– С какой целью находитесь здесь?

– Рабочая виза, вы же видели документы.

– Видел, кроме того, связался с вашими работодателями. Вас освободили два месяца назад, и вы на месяц просрочили визу.

– Ничего страшного. Мы не успели на обратный рейс, и у нас закончились деньги. Мы планировали раздобыть денег и вернуться на родину.

– Однако вам ничего не мешало обратиться в консульство или в эмиграционную службу.

– Вы знаете, мы не особо разбираемся в местной системе и действительно желаем вернуться на родину.

– Как вы оказались в городке, где вас подобрали?

– Мы искали возможность подработать, но, увы, здесь нам ничего не приглянулось.

– Священник заявил, что вы разыскивали кого-то.

– Да, это правда. Но то не стояло такой уж первостепенной задачей. Человек, о котором шла речь, мог помочь нам с деньгами, чтобы мы опять же вернулись на родину.

– Вчера в местном баре произошло происшествие. Пострадало пять человек, двоим из них нанесены тяжкие телесные повреждения, и они до сих пор находятся в больнице.

– Заявления со стороны потерпевших поступали? – оборвал полицейского Курт.

– Нет, но законы штата нам позволяют…

– Свидетельские показания кто-нибудь дал? – снова вмешался Курт. У полицейского от злобы появились морщинки на лице, но Курт продолжил: – Что, никто не согласился дать показания? Какая несправедливость! Как же тогда строить правосудие? Неужели нас сегодня отпустят?

– Сегодня я могу вас держать здесь до девяти вечера, а значит, вам стоит помолиться, чтобы не пришлось примерить яркие костюмчики. Я еще поработаю с потерпевшими. Но даже если у вас все сложится хорошо, то сегодня же вы получите повестки в эмиграционную службу и в ближайшую неделю вылетите с этого континента к чертовой матери. А после того я вас, к своему удовольствию, больше не увижу. – Сказав это, инспектор исчез в дверях.

– Всего лишь пару лет, отлично, спасибо, – проворчал Курт ему в спину.

***

В девять часов вечера этого же дня камера отворилась вновь. Полицейский молча проводил путников в уже знакомый кабинет, выдал повестки, вместе с чем разъяснил угрозу уголовного преследования в случае их отсутствия в назначенное время и в указанном месте. Затем указал на выход.

– Как же все-таки сладок воздух свободы, – пропел Марк, глубоко наполняя легкие свежестью.

– Да! Чтобы по-настоящему любить этот вкус, нужно пару раз ее лишиться, – вторил Курт.

– В понедельник, значит, нам нужно оказаться в эмиграционной службе, – задумчиво произнес Марк.

– Но мы хорошо поработали. Я бы даже сказал, что мы пахали как шахтеры и сделали все возможное. Пусть не в этот раз, но в следующий обязательно повезет. Давай-ка лучше возьмем текилу и чего-нибудь жареного, а там в мотель. Хочется отмыться и расслабиться после этой душегубки.

***

Утром они сели в автобус до ближайшего крупного города, где сделали пересадку до конечного пункта назначения. Денег по приезду почти не осталось, и друзья договорились не тратить эту ночь на сон.

– А давай сегодня не будем снимать жилье, – предложил Курт. – Город большой, здесь всегда можно найти чем заняться.

***

На следующее утро друзья отправились в приемную миграционной службы, и первый взгляд изнутри разбил в пух и прах всякое настроение. Единственное, что бросилось в глаза, – это бесчисленное количество лавок, с раннего утра занятых разного сорта и вида людьми. Шутка не шутка, но место и вправду отличное, чтобы познакомиться с национальными и культурными особенностями планеты Земля. Были там и пакистанцы в своих тюрбанах, и перуанцы в своих шляпах. Какое-то число азиатов и еще непонятно какого рода и племени прочий люд, всех цветов и оттенков кожи. Старики, как правило, были стойко привержены культуре их родной страны, и даже казалось, считали недостойными местные вкусы. Молодежь, как всегда, гибче относилась к новым условиям, и ее бывало трудно отличить от местной шпаны.

Ждать всем посетителям столь унылого заведения приходилось возмутительно долго. Особенно было обидным в награду за проявленную усидчивость получить отказ в вожделенном гостеприимстве, что случалось не так уж редко. Потому настроения здесь гуляли отнюдь не праздничные, даже скажу, похоронные, словно решалась судьба перед приговором. Почему-то многим в таких случаях думается, что следует сосредоточиться на мысленном самобичевании. Неужели это действительно помогает получить желаемое – в обмен на внутренние болезненные метания? Вот и Марк какое-то время озирался по сторонам, а затем понуро уставился под ноги.

– А знаешь что, у меня есть прекрасная идея, – как-то спокойно выдал Курт. – Тебе, может, она не понравится, но это железный выход.

– Давай! – без доли энтузиазма заинтересовался Марк. – Посмотрим, как ты на сей раз выкрутишься.

– У нас есть просроченные визы, так? И нам могут не дать приехать сюда еще несколько лет. Правильно? Потому я предлагаю получить гражданство здесь, без нужды покидать это место.

– И как ты это устроишь? – спросил Марк, зевая.

– Мы пойдем в армию! – гордо провозгласил Курт.

– Че! Что! Ты сбрендил?!

– Пара-тройка лет службы, и ты гражданин США! Будешь жить, работать и пользоваться услугами госучреждений как простой смертный. Кроме того, твои поиски вожделенного объекта существенно упростятся.

– Ты не мог раньше об этой самой идее сказать? – возмутился Марк.

– Хорошие идеи не рождаются по заказу. Они приходят рано или поздно, вне зависимости от того, когда они нужны, – улыбался Курт.

– Хотя бы пару дней назад они не могли появиться?

– Нет времени. Соглашайся! Иначе в следующий раз предлагать будет некому.

– Я вообще-то всегда был против службы в армии, – стал отбрыкиваться Марк.

– Ты что, уже обделался?! Ты крутой мужик, а мужик ничего не боится. Тем более, он не говорит о своих страхах, – парировал Курт, хлопнув друга по плечу.

– Я достаточно умен, чтобы всерьез откликаться на гнилую браваду, – прервал Марк нападки. – Мне уже в детстве хватило хождения на обед строем, жить по чужим правилам, заниматься тем, что нужно коллективу, а не тебе.

– Это не бравада и не пропаганда, это наш марафон. Это наш Эверест! Понимай это как качественный скачок в развитии. Новый, жизненно необходимый этап человека-силы. Тем более, раз ты уже пожил в похожей системе, уверен, и этот аттракцион тебе детским садом покажется.

– Я не хочу, я откажусь, – уже раздраженно ответил Марк.

– А я нет, – ответил тот. – И мне непонятно, почему ты не кладешь свою голову на плаху ради осуществления своей мечты.

– Да пошел ты! – уже всерьез взорвался Марк. – Мне просто нужно хорошенько все обдумать.

– Тут и думать нечего. Ну, найдешь ты ее, и что дальше? Повезешь ее обратно в Германию? Гражданства-то у тебя ни-ни. Соглашайся, мать твою! Когда я тебя подводил?

– С чертовым баром пару дней назад. Это тебя потащило сделать вечер.

– Ерунда! Это была всего лишь случайность. А может быть, то самое поворотное событие? Кто же теперь его знает. В общем, думай, у тебя еще есть время, – закончил Курт, еле заметно улыбнувшись, и они оба замолчали.

***

На табло высветился номер, под которым сидел Курт. Он встал и исчез на целых сорок минут, казалось, длившихся несколько часов. Омерзительно довольный, с нахальной улыбкой на лице, он вышел из кабинета и, приблизившись к Марку, хлопнул его по плечу.

– Соглашайся, мать твою! Всего лишь два года, и шагай на все четыре стороны.

– Мм… – буркнул Марк. Затем встал и поплелся на собеседование в злополучный кабинет.

Часть IV. Братья по оружию

Глава 23

Экзамен по английскому языку дался ожидаемо легко, отклонений со здоровьем и богатым прошлым тоже не выявилось, и как итог армия США была рада видеть два свежих куска мяса в своих рядах. Друзья смогли раздобыть немного денег в счет кредита по контракту и две недели до начала службы имели все возможности потратить на поиски и развлечения. Однако после двух безуспешных дней скитаний в окружных городках они наконец сдались, и Курт предложил немного развеяться перед отправкой.

– Последние дни перед армией не должны уйти впустую. Лучшие девушки, выпивка и развлечения – вот что мы обязаны носить в своей памяти, пока будем служить.

Таким образом, оставшиеся дни они с самого утра проводили на пляже. На глазах солнечные очки, на коже крем от загара, едва вытянув шею, прихлебываешь запасенный коктейль, искусно замешанный Куртом. Навыки бармена – это навсегда, любил говорить он. Между делом они глазели вокруг, часто меняли место и всегда находили девиц, что не прочь были сегодня пошалить. Утром же не особо тепло прощались со своими новыми подружками, и суточный цикл повторялся вновь.

На Курта напала какая-то ипохондрия, лечил он которую своими откуда ни возьмись особыми пристрастиями в подружках. Были и темнокожие, и азиатки. Марк также не возражал расширить границы опыта, но нависающие впереди катки армейской жизни не давали прочувствовать себя полноценным, подлинно свободным человеком.

Существует ли в этом мире такая глупая птица, что по своей воле войдет в клетку и затем посмеет называть себя птицей, думал он. Навязчивые мысли о грядущей неизбежности никак не хотели покидать его голову больше чем на десять минут. Время шальное, как тебя остановить? Куда же ты, черт тебя возьми, вечно бежишь?

***

Таким образом Марк и Курт оказались в армии Соединенных Штатов, а именно в морской пехоте, поскольку для иностранных граждан доступ куда-либо еще был существенно ограничен.

Веселье началось со сборного пункта. Ровно в семь утра они прибыли в указанное место, что в действительности было на два часа раньше назначенного времени, поскольку Марк настоял подстраховаться. Вокруг оказалось ни души, кроме нескольких больших автомобилей, припаркованных рядом. В них, как выяснилось позже, также ожидали своего звездного часа рано встающие призывники, со своими родственниками и подружками.

Постепенно автомобилей прибавилось, то тут, то там принялись стягиваться небольшие кучки шумного народа и людей в военной форме. Все улыбались, хлопали друг друга по плечу, девушки пытались показать любовную грусть и вместе с тем скрыть готовность начать новые авантюры на свои юные задницы. О боже, матери и отцы! Одни часто плакали и что-то лепетали сквозь слезы, другие смотрели хмуро из-под надвинутых на глаза бровей.

В руках у каждого призывника была объемная сумка с провизией, сотней пар носков, бритв и прочего барахла, коими они позже не могли воспользоваться. Каждый уже сейчас строил планы, как отслужит свое, вернется домой, такой красивый в идеально сидящей военной форме на широких плечах. Именно так, как это делали старшие браться или соседские парни. Позже они, конечно же, начнут новую для себя жизнь – дети, жены, работа, свой большой автомобиль и пафосный дом. А некоторые всерьез решили ограничиться армией на всем остатке жизненного пути. А что, зато пенсия ближе.

Курт и Марк стояли отдаленно от людей, омерзительно одинокие и никому не нужные. Как бы то ни было, это сильно давило на самооценку, и Курт, заметив вихрь уничижительных мыслей в голове друга, больно ударил его по плечу.

– Ничего, братан, прорвемся. Иначе и быть не может, – подбодрил он. – Давай-ка лучше покурим. В следующий раз, я думаю, не скоро удастся.

А дальше следовала проверка паспортов, снятие отпечатков пальцев, какие-то тесты и визуальный осмотр пожитков. Потом всех будущих бойцов загнали в большой кинотеатральный зал, где какой-то бравый ветеран, обвешанный орденами да медалями, изливал наивно-патриотическую муть, какой можно сытно кормить только неопытных желторотых юнцов.

Сколько раз приходится видеть этот омерзительный трюк, когда какой-то заблудший по своей или чужой воле чурбан играл на искренних и чистых, как бумага, чувствах молодежи. Как омерзительно они подменяют нужду заботиться о себе, о близких людях на слепую веру в государство, в политический строй, в процветание глупых стремлений навязанной структуры. Не думай почему, делай так, как говорят, главное, чтобы ты максимально продуктивно сдох в борьбе за высшие идеалы. И не забывай, о тебе будут помнить потомки, и неважно, что это глупо – надеяться на это.

Позже всех загнали в длинный желтый автобус. Мамаши и папаши принялись отчаянно махать руками, девчонки подпрыгивали на месте и что-то кричали. В ход шли последние горячие рукопожатия, сквозь открытые форточки и искренние обещания писать письма по три раза на дню.

Водитель сделал длинный гудок, закрыл двери и начал медленное движение на дорогу вслед за полицейской машиной. Все! Именно с этой точки нужно начинать новую жизнь, подумал Марк. А впереди были несколько часов езды до учебной воинской части по длинным дорогам через города, равнины, поля, леса, реки и даже холмистые предгорья.

Удивительно, какой все-таки становится выразительной окружающая твою жизнь красота, когда тебе угрожают не самые приятные события в ближайшем будущем. Марк, заняв место у окна, с жадностью пытался вцепиться взглядом во все, что попадалось ему на глаза. И все было волшебно, все вокруг манило его совершенным великолепием в этот ясный солнечный день. Небо, как никогда в его жизни, было безоблачно-чистое, а идеально подстриженная травка на обочинах казалась бархатной на ощупь. Дальние дали обещали напоить чувством свободы, а люди за окном казались искренне счастливыми и беззаботными.

Как красивы эти фермерские поля с аккуратными домиками, такие уютные и просторные, идеально вписанные в окружающий ландшафт. Почему я раньше этого не замечал? Каждая мелочь вызывала любопытство и разнообразный поток мыслей. Но через них пробирались и такие, от которых он постоянно пытался уклониться. Чертова служба! Два слова будто молния сверкали посреди глубокого мысленного путешествия.

И вовсе не было в размышлениях Марка каких-либо сомнений, что будущее его одарит весьма серьезными проблемами. Прямые они или будут переживаться только в его голове – совсем неважно. Сейчас он вспомнил и прочувствовал эту разницу между двумя способами существования: жить по чужой, несклоняемой железной воле или по своей взбалмошной. Почему меня судьба ничему не учит?

Парни в автобусе под гнетом общего обстоятельства быстро сдружились, охотно делились едой, питьем, играли в карты, травили анекдоты, много ржали над глупыми шутками. В течение считанных часов каждый уже знал, как кого зовут, имена подружек, а многие легко признались, что сразу после службы намерены жениться и настрогать столько-то детей, поголовно назвав каждого по имени. Уже на этом этапе для самых активных и незаурядных проклевывались прозвища, которые прилипали к ним до самого последнего дня службы.

По дороге встречались автобусы с красивыми девушками, сидящими среди прочего люда. Будущие солдаты, конечно же, вели себя словно видели женщин в последний раз. Махали им, демонстративно облизывали стекла, особо одаренные спускали штаны и прижимали голый зад к прохладной поверхности окон. Чаще всего девушки надменно отворачивались, более сговорчивые улыбались и махали ручонками, но свой голый зад почему-то в ответ не показывали.

Один раз по дороге попался солдат, пока автобус пыхтел перед железнодорожным шлагбаумом. Непонятно, что он там делал, но зато, похоже, много знал.

– Эй, здорово, пехота! – выкрикнул один из смельчаков через форточку. – Как служба, друган? – спросил он.

На что «друган» поднял руку и медленно так, словно пытаясь максимально ярко передать свое «удовольствие», провел указательным пальцем по горлу, немного расстроив развеселую компанию.

***

Встреча новобранцев на месте службы и вправду оказалась не очень радушной. Классический сержант с бульдожьей рожей и пара его замов из числа старослужащих, командиры отделений, беспрерывно гавкали как цепные дворняги. Построение, длинная речь о том, как он выбьет хипповую дрянь из голов вместе с маменькиными пирожками, и длинный перечень прочей заученной до дыр лабуды.

– Итак, салаги, теперь вы в армии! – начал он с поздравлений. – Забудьте то, забудьте се! Забудьте все, что вы знали прежде. Ваша главная задача – подчиняться приказам. Думать не надо! За вас есть достаточно много светлых задниц, чтобы принимать решения.

Этим же днем была столовая, но первое знакомство с меню вызвало уныние. Какие-то похлебки, бобы с кусочками мяса, вареные овощи, хлеб да вода. Жрать армейскую баланду никто в этот раз не пожелал.

– Свежее мясо, – шептались уже опытные солдаты на раздаче пищи и самым небрежным образом швыряли в подносы еду, чтобы она как можно сильнее смешалась с остальными порциями.

Дальше жужжали машинки для стрижки, душевые по секундомеру, после чего всех отправили на склад, где добрая сотня голых задниц, выставленных в длинный ровный ряд, покрывались мурашками в потемках прохладного помещения. Главный по складу с щеголеватым видом ходил по крышке длинного стола и грубо швырял каждому одежду его размера, как можно ярче пытаясь выразить свое неуважение. Практически все личные вещи с прошлой жизни было приказано собрать в пакеты и подписать на них домашний адрес, чтобы почтой они вернулись обратно.

Ну, вот и прошел постриг в солдаты, думал Марк, стоя на плацу в мятой неопрятной форме. А впереди маячили пара лет весьма сомнительного удовольствия.

***

Сержант, будь его бульдожья рожа неладна, оказался настоящим мясником. Его раздражало все без исключения, в том числе твой разрез глаз и то, как кто-то думает слишком громко. А если ты похож на вонючего срамного коммуняку, то дело твое и вовсе труба. Но больше всего, с его слов, раздражало три вещи. Это недостаточно идеально убранная кровать, чья-нибудь вечно небритая рожа и нечищеные сапоги. Все его недовольства выливались коллективными отжиманиями от пола, долгими и мучительными, именно в то время суток, когда еще теплилась надежда увидеть во сне свою голую подружку.

– Дневальный! – орал он. – Быстро пот собрал с пола.

Зашуганный и в то же время везучий дневальный тряпкой вытирал лужицы пота на полу, капавшего со лбов, носов и подбородков все на свете проклинающих защитников Соединенных Штатов Америки. Затем исчезал незаметно, как это умеют официанты в неприлично дорогих ресторанах.

Мало кто задавался вопросом, чем именно занимался сержант. И почему приходилось вытворять столько странных вещей, совершенно непригодных в военном деле. Зато сержант прекрасно понимал, что и для чего он делает, всерьез и надолго выбивая из сынков разношерстную индивидуальность и потребность думать о себе и за себя. Конечно, находились особенные быки, готовые идти против всего мира, не признавая чужой власти выше своей. Но мало-помалу и они уходили на второй план. Кто-то ломался и сдавался, считая новый путь более легким и терпимым. А у кого-то не хватало выдержки, когда его окружали гневные взгляды недовольных сослуживцев с набухшими кулаками.

Но черт побери, даже если бы все в подразделении было идеальным и искренне радовало вечно недовольную душу сержанта, это вряд ли избавило бы солдат от ежедневных приемов по выбиванию иного мнения, за исключением коллективного. Все цели и мечты, блага и радости должны быть общими для всех. Кроме всех прочих удовольствий закрытой казарменной жизни, была еще и повседневная армейская муштра: строевая, огневая, методическая подготовка, наряды и прочее.

Вечерами перед поверкой сержант раздавал письма. Некоторые получали по два, три за раз, и, поверьте мне, не было счастливее человека на земле в это мгновение, чем те, кто читал весточки из родного дома. Словно голодная собака, отхватившая свой кусок, они капали слюной, вчитываясь в каждую строчку, и в эту самую секунду душой и телом находились в теплом и уютном родном доме.

И напротив, жалко было смотреть на прочих неудачников, кому и кляксы никто не пожелал передать. Среди таких оказались и два наших развеселых друга.

***

Немчура, как назвал сержант наших главных героев, сразу ему не понравились. Он смотрел на них с подозрением, какое заслуживал какой-нибудь ненавистный ему красный шпион. И именно потому Марк получил неподъемный пулемет М240 с лентами, а выхоленному Курту, кроме обычной автоматической винтовки, досталась обязанность таскать на себе дополнительный груз из боекомплекта к вышеупомянутому оружию его друга.

Но все-таки главное, что друзья отметили сразу: теперь их не разобьют по отделениям. Отныне они неразлучны как сиамские близнецы.

А вы когда-нибудь стреляли из пулемета? Этот грохал так, что глаза накрепко слипались и не открывались, пока палец не снимался с курка. А в ушах еще долго после этого оставался звон, отдававшийся даже во сне. Мало того, никто не мог рядом как следует прицелиться, когда работал пулеметчик. Потому все так, слабо сказать, любили это замечательное оружие. А чистить его было едва ли большим удовольствием, чем винтовку.

В общем, с пулеметом ты всегда и везде оказываешься в числе вечно отстающих. Но несмотря ни на что, наши ребятки стреляли так, что душа сержанта пела и долетала до небес. Точно, четко и слаженно, все, как он любил. К тому же они не были такими уж омерзительными маменькиными сынками, с какими сержанту обычно приходилось иметь дело. Эх… они еще послужат на благо Америки, благоговейно думал он.

***

Словно злой рок, произошли известные события 11 сентября, и вслед за тем со всех щелей полезли слухи о скорой высадке воинского контингента в Афганистане. Шок, злоба, непонимание кипели в ретивых головах солдат, а телевидение с утроенной силой подливало масло в огонь человеческих страстей. Все чаще мелькали какие-то типы то в странной форме, то в пиджаках, с папками в руках. Они что-то вынюхивали, высматривали, записывали. Позже стало очевидным, что их задачей стояла отправка желающих отдать свой гражданский долг Америке на другом конце белого света. Ради мести, ради справедливости, да неважно, ради чего.

Сержант и вся остальная их братия все сильнее и сильнее давили на патриотические чувства, оголенные болезненным состоянием воинской службы. Раз за разом он напоминал о трагически погибших в башнях-близнецах несчастнейших американцах, якобы оказавшихся беспомощными в мохнатых руках мирового терроризма.

Конечно, можно было и не спрашивая отправить солдат куда угодно, но все-таки существовали кое-какие юридические формальности. Да и поработать с чужими мозгами следовало в обязательном порядке.

– Разве мы должны своему врагу все спускать с рук? – ревел сержант. – Разве мы не мужчины, в телах которых адское пламя гнева, а в руках смертоносное оружие? Разве наша страна не ждет от нас, чтобы мы поставили на колени нашего обидчика? Раз и навсегда, – продолжал он. – Покажите мне свой оскал! Покажите мне свой рык! Покажите мне свою злобу и отчаянное желание очистить Америку, а затем весь мир от этой гангрены!

Как назло, Курт оказался в первых рядах среди тех, кто желал уничтожать врага, которого он никогда в своей жизни и не видел. Хуже того, принялся час за часом промывать мозги своему единственному другу.

– Ты же понимаешь, когда мы выйдем за забор, у нас не будет ни гроша за душой. Поехали, черт возьми, со мной, вернемся с деньгами, а там в разы быстрее найдем предмет твоей мечты. Я обещаю, слово даю! Если мы останемся здесь, мы просто сгнием с головы до пят, поверь мне! Там хоть и опасно порой, но все же иные условия, другое отношение. Ты что, до конца службы решил сортиры драить и жрать эту баланду? Мы особые люди, мы должны дойти до края земли, – горячился он. – Мы обязаны испытать себя, пройдя все круги ада, чтобы стать по-настоящему закаленными, возвратиться настоящими мужчинами.

И все-таки доля истины в его словах имела место. А может, ею оказалась очередная уловка. Возможно, он имел в виду совсем другое, что-то особенное, неожиданное, что-то, что резко могло перевернуть отношение к нему.

Как бы то ни было, но у многих мужчин часто живет желание испытать себя в самом мужском деле, что можно подыскать на земле. А именно побывать на войне, попробовать, какова она на вкус, чужая кровь. Сколько глупых книжек прочитаешь, сколько фильмов просмотришь с так называемой военной романтикой. В них ты собственными глазами можешь наблюдать, как солдатам отрывает ноги, руки, головы. А сколько раз увидишь, как раненому приходилось придерживать свои собственные кишки, чтобы они не выпали из разорванного брюха?

И какое отношение они формируют у любителя патриотической бравады? Господи! В лучшем случае нейтральное. Еще и героя вытащат на свет такого, что пули будто огибают его в испуге. Через весь фильм прячутся от него как от проклятого. А если тот по невероятной случайности погибает, то из-под земли играет самая красивая музыка на свете, а с небес капают, нет, не капли дождя, а настоящие слезы солнцеликих ангелов. Вся природа словно замолкает и прощается с вечным героем. А почему бы и мне не оказаться таковым, невольно скажешь и ты. Словом, система работает и продолжает штамповать деревянных солдатиков.

Марк в конце концов сдался, поставил свои подписи где следовало и почему-то сразу почувствовал облегчение. Все-таки когда друг под боком, жить гораздо спокойнее. Тем более, Курт в принятии решений гораздо смелее и точнее, чем он, если верить опыту.

***

После завершения шестимесячного курса обучения в учебной части их отправили на сборный пункт подготовки так называемых афганских команд, где поднатаскивали премудростям ведения войны в условиях чужеземной местности. По прибытии уже знакомое стояние на плацу и заведенная шарманка очередного сержанта с горячими обещаниями сделать из маменькиных сынков настоящих убийц, сметающих все на своем пути. Опять всплыли и советы наплевать на все то, чему их учили раньше. Марку вновь носился с пулеметом, а Курт, как уже заведено, таскал пулеметные кофры.

Целыми днями они занимались огневой подготовкой, тыкали штык-ножами в землю в поисках импровизированных взрывных устройств. Много времени уделялось и изучению советских мин и стрелкового оружия. Строевая подготовка, будь она неладна, тоже оказалась в числе приоритетных предметов обучения. Но все-таки многое было по-другому.

Во-первых, жратва была гораздо лучше, чем в учебке, и каждое утро не приходилось подрываться при команде «Рота, подъем». Напротив, медленно встал, позевал в свое удовольствие, заправил постель и пошел чистить зубы. Все учебные мероприятия после завтрака. Вечер тоже твой, смотри телевизор, читай книги, гуляй сам по себе, никто тебя не тронет.

Два месяца десантной муштры, и вот друзья оказались под палящими лучами солнца на широких просторах военного аэропорта. Кругом гремел характерный гул авиационных двигателей и наблюдалась суетливая езда заправщиков да погрузчиков. То здесь, то там выглядывали острые хвосты боевых истребителей и жирные туши «Геркулесов». А впереди приближался огромный зев заднего погрузочного люка С-17, словно это были ворота нового мира, совсем не того, где ангелы играют на арфах. Пройдя в них, друзья оказались в совершенно ином измерении.

***

С чего начинается командировка в горячую точку, спросите вы. Хотя может показаться, что я повторяюсь, но вас опять выстраивают в ряд и произносят длинный монолог, что надо бы накрепко забыть все то, что вы знали и чему вас учили в учебке. Бла-бла, бла и бла-бла-бла, иначе поедете домой к мамочке на черном лимузине с деревянным салоном.

Марку и Курту опять дали их любимые прозвища по национальному признаку, но теперь с более оскорбительным окрасом. Вместо немчуры их стали называть гансами. Но если нужно было пояснить, кто из них кто, то Курт – темный Ганс, а Марк – светлый.

Как правило, новичков поначалу никуда не пускали. Месяц акклиматизации, обучение нескольким словам и выражениям на местном диалекте, минно-саперное дело и, черт возьми, строевая подготовка в глухой-то пустыне и горах, снарядом меня разорви. Каждый день тренировки на жаре, каждый день работа на формирование слаженности подразделения. Уже позже следовали наряды по патрулированию более-менее мирных районов, и далее постовая охрана на границе городов, развилок дорог и особо охраняемых зон. Чем дальше, тем рискованней становилась служба, и солдатам выпадала конкретная зачистка объектов, как правило, отдельных зданий, а иногда даже поселков, где нередко у местных срывало нервы и приходилось резво давить на спусковой крючок.

Больше всего напрягала вечная жара, постоянно горячая питьевая вода, неснимаемый бронежилет и такая же душная амуниция, даже в тени выбивавшая семь потов. А на занятиях, так вообще, дело дрянь. Бывали и прочие военные приключения, о которых стоит вспомнить.

***

В миле от базы, а она находилась в относительно холмистом регионе, возвышался крутой склон, который в свою очередь прилегал к небольшому крестьянскому селу. Так со склона, нет-нет, но какой-нибудь доходяга да начнет поливать базу свинцом. Расстояние для стрелкового оружия было приличное, и урона такие действия, как правило, не вызывали. Но был случай, когда атака производилась из 80-мм советского миномета, подавить который удалось ответной стрельбой из крупнокалиберного оружия.

И вот однажды в районе базы завелся противный такой снайпер. Бил он с разных мест этого злополучного склона, пару раз даже пришлось заказать артиллерию, чтобы обстрелять его. Но все попытки избавиться от наглеца оказались безуспешны. Он, словно откуда ни возьмись, появлялся вновь и палил по какому-нибудь разленившемуся солдату. Вражина мог объявиться рано утром или поздно вечером, сделать пару выстрелов и исчезнуть на день-два, даже неделю.

Попасть он ни в кого, слава богу, не мог – слишком большое расстояние. В основном незначительно страдала техника, но упрямая беспомощность перед этим явлением очень злила командование. Командор даже издал внутренний приказ, в соответствии с которым все передвижения по базе исключительно бегом, и сам строго следил за этим. Пару раз старшие офицеры штаба базы сами испытали на себе гнев командора за пренебрежение приказом и за это рыли траншеи в каменистой почве, попутно теряя сознание от жары.

Как итог настойчивости досадного снайпера было приказано очередной раз зачистить склон и заодно показать новичкам сказочный мусульманский мир. Большую часть базы отправили в оцепление деревеньки, а меньшую – прочесать склон. Лежанка обнаружилась спустя несколько часов, вернее, ее нашел Курт по каким-то еле заметным следам. Ею предстала хорошо укрытая на противоположной стороне холма пещерка, оборудованная местом для сна и подобием стола. Она хранила в себе также запасы воды и провианта. Винтовка с патронами, не раз досаждавшая своим существованием, лежала в углублении стены, накрытая простынкой. Самого же снайпера на месте, конечно же, не оказалось. Видимо, как часто бывало в таких случаях, он родился простым фермером, целый день махал киркой в поле, но при этом сделал своей второй святой обязанностью охоту на ненавистного интервента.

Мужчины есть мужчины, мальчишеское озорство с нами навсегда, до самого конца наших дней. Пусть мы бываем солидны, ленивы и до омерзения серьезны, но никогда, ни за что не будем корить себя за былые шалости. Напротив, с какой-то теплотой и нежностью храним эти воспоминания, а иногда воплощаем их вновь в той или иной форме.

Разобрав отвратительные арабские сигареты и какую-то мелочь по карманам, солдаты под хохот обделали каждый угол, лежанку, подобие стула и весь провиант, не забыв тщательно посолить чаны с водой. Зато стол, слава богу, избежал унижения, развалившись под весом смельчака. Какая-то посуда была разбита и растоптана, а использованная туалетная бумага валялась по всему полу, словно конфетти на Рождество. Стены также приняли на себя творческий удар от непризнанных художников. Правда, у всех как у одного стилистика оказалась несколько концептуальная. Сцены любви к животным, к плотным женщинам и просто символы мужской несгибаемости невероятных размеров украсили помещение цветами маскировочных красок.

Винтовка служила богу смерти со времен Второй мировой войны, советская и особого интереса не представляла. С нее сняли оптический прицел и загнули ствол в двух местах. В стволе же оставили один патрон. Стреляй в кого хочешь – теперь ни разу не промажешь!

Вот так вот! Военная служба, как я и сам испытал, весьма мрачное, на первый взгляд, дело. Строгая форма, строгие отношения, железный распорядок дня. Но каждый когда-либо служивший до конца дней будет помнить, как глубоко иногда удавалось проржаться. Дикий, неподдельный смех присутствовал повсеместно. Когда было страшно, стыдно и даже смертельно опасно. Пусть тебе едва не разнесло голову, но твои сослуживцы катаются от хохота по полу. Нет чтобы спросить, не ранен ли ты. Ни в коем случае! Гораздо интересней, наделал ли ты в штаны. Конечно, не всегда так однозначно, все же это зависело от места и конкретной ситуации.

И сейчас, бойцам приходили в голову веселящие душу образы, как будет разочарован тот бедолага, выбив семь потов, взбираясь на такой крутой склон и вляпавшись в …

Уже покидая лежанку, Курт вдруг, будто очнувшись спросил, есть у кого чем писать, чтобы оставить записку. Нашлись остатки красящего комплекта, и он намалевал на стене какие-то слова на арабском.

– Ты знаешь арабский? – спросил сержант.

– Только пару ругательств, пусть побесится.

– Тогда ладно, собираемся!

– Даже немного жаль покидать это место, мы так славно потрудились, – сказал кто-то.

– Надо было сделать дерьмобомбу, – ответил другой.

– Че за чушь? – спросил сержант.

– Насрать всем в одну банку и затем бросить в нее гранату.

– Придурки чертовы! Раз так любите дерьмо, будете у меня сортиры чистить без перерыва, – взбесился сержант. – Итак, всем собраться, оружие в боевое положение, головой вертеть на 360 градусов, внимание на подозрительные места. Курт идет первый, Марк замыкающий. На выходе противогазы снять. Пошли, пошли, пошли!

Как показала история, их поход оказался весьма успешным, и снайпер решил больше не появляться на горизонте. Да и что тут гадать, вонь была такая, видать, что полдеревеньки сбежало.

***

Может показаться неожиданным, но смертность среди солдат в горячих точках лишь в полтора-два раза выше смертности, скажем, простых жителей Нью-Йорка. Но бывают у людей служивых дни не самые веселые, особенно когда новый президент или вице-президент, или помощник вице-президента решает показать свою деятельность, по сравнению со своим предшественником, и задумывает раскурочить короткой палкой самые мясистые осиные гнезда.

Именно в такой переплет и попали наши друзья. При относительно небольшом контингенте воинского формирования задачи были поставлены сверхграндиозные, на кои только мог замахнуться самый недалекий ум. По плану следовало зачистить столько-то тысяч квадратных километров чужой страны, включая пару сотен деревень, а затем еще и удерживать их под постоянным контролем. Но работа пошла, пошли и трупы.

Каждый день начались выезды на операции, каждый день зачистка, каждый день патрули на дорогах, и все чаще и чаще приходилось давить на спусковой крючок.

В основном обмены ударами с противником происходили на значительных расстояниях, и ни одной стороне большого вреда это не приносило. Постреляли и разбежались. Другое дело, когда речь шла о прочесывании очередного селения или, не дай боже, попадешь в подготовленную засаду.

По возвращению на базу, первым вопросом спрашиваешь «кого сегодня?». В основном ответ был таков: «Там вроде у разведчиков кого-то зацепило, отправили в госпиталь. Или кто-то попал под замес в западню, есть раненые, но, слава богу, все живы».

Но иногда прямо по возвращении на базу следовала команда вновь отправиться туда-то, помочь кого-то вызволить. По прибытии наблюдаешь разорванный с помощью СВУ Хамви, кровь и куски мяса экипажа. Пара таких же машинок стоят брошенные и выжженные с помощью РПГ. А остатки раненых и отчаявшихся парней, с опустевшими винтовками, находишь уже в какой-нибудь полуразрушенной хибаре неподалеку. Пусть наше оружие, наша подготовка и транспорт были совершеннее и слаженнее, но такая война все-таки предполагала не самый большой разрыв в потерях с каждой стороны.

Да, соглашусь, противнику приходилось гораздо болезненнее чем нам, но все могло перемениться в считанные секунды. Достаточно им лишь заиметь хорошо подготовленное командование, мастерски владеющее воинским искусством и влиянием на патриотически настроенные умы. Как раз потому отцы-командиры здорово рвали задницы, чтобы таких лидеров у них не прибавлялось. Каждая новая вражеская выскочка считалась целью номер один, а его фотографии развешивались во всех подразделениях. Острие операций, прежде всего, направлялось именно на его уничтожение либо на отлов членов его окружения, чтобы добраться до предводителя кратчайшим путем.

Так все и было. В итоге приходилось со скучающим видом наблюдать по фотографиям чехарду сменявших друг друга горе-лидеров. Кстати, часто не у всех племен популярных, что просто вело к расколу вражеских группировок и даже к их взаимному уничтожению. Потому прямых боевых действий, даже при всем желании, не случалось.

На одной такой операции по устранению очередного главы движения сопротивления (уже не скажу названия организации и имя самого лидера, поскольку оно вам ровно ничего не объяснит) и оказались наши друзья! Было время, было место, была цель. Был четко продуманный маневр, и вот они на месте.

***

Поселение, в которое сегодня тыкалось куча красных стрелок на тактических картах, считалось небольшим по местным меркам, но вместе с тем довольно небедным. Три-четыре десятка приличных по размаху каменных дома, с небольшими островками оазиса в каждом дворе, тоненькая змейка горной реки и ухоженная апельсиновая роща. С двух сторон, словно тисками, деревеньку сдавливали неприступные горные склоны, оставляя только два пути, чтобы добраться туда.

В соответствии с донесением, местные жители были весьма враждебно настроены к интервентам. И даже пару раз там фиксировались так называемые цели под номером таким-то да таким-то. К тому же дорога, проходящая через него, оказалась стратегически важной для дальнейшего продвижения войск, потому зачистка следовала неизбежно.

***

Группа оцепления в составе 11 человек мотострелкового отделения залегла на тыльной стороне деревни, в том месте, где склоны максимально близко сдавливали грунтовую дорогу, ведущую из нее. Здесь она поднималась особенно круто вверх, и потому возможности для бегства для так называемых террористов были значительно ограничены. Ровно сутки назад вертолет выбросил наших вояк в десяти милях от места назначения, и вот они уже несколько часов, под четкий бой сердец, ждали начала штурмовой операции.

Разгоралось прекрасное жаркое утро. Все кругом было тихо-тихо, ни слабого ветерка, ни безумного галдежа птиц поблизости. Лишь иногда петухи своими голосами провозглашали сельский образ жизни рядом лежащей местности, да какие-то грызуны со свойственным им шуршанием перебегали от камня к камню. Впереди взгляд ласкал приятный пейзаж деревеньки в долине, а перед ней – апельсиновая рощица, усыпанная оранжевыми плодами. Чуть левее блестела в лучах солнца тонкая горная речушка, особенно ярко на ее каменистых порогах.

Многие солдаты уже успели найти в себе особое чувство наслаждения красотой окружающего мира. Такое, что и приличному художнику не описать. И все благодаря до смерти наскучившей службе. Похоже, если долго варишься в ограниченных рамках солдатской казармы, отвратительно правильной и занудно однообразной, то мозг начинает страшно голодать. И затем с утроенной силой искать свою подпитку в каждой живописной панораме. В тебе рождается великий дар видения, и ты улавливаешь этот момент, будто всю жизнь был слеп и вдруг прозрел.

Только тогда, и особенно в присутствии страха смерти, начинаешь искренне ценить подлинную красоту, созданную матушкой-природой. Даже в разрывающих сердце руинах, на месте разбомбленных домов, улиц и городов находишь для себя что-то поэтичное и умиротворяющее.

Только в клятой армии, после длительного разрыва со старой жизнью можно познать новый вкус даже от самых привычных простым людям вещей. Обычная кока-кола, холодная и резкая, в жаркий афганский денек вызывала такую палитру вкуса и ощущений, что до конца дней помнишь об этом даре с небес. И это новое истинное знание радостно хранить как величайшую в своей жизни реликвию. И нисколько не постыдно ею делиться со своими многочисленными внуками и правнуками.

А сигареты! После боя они просто олимп искателя совершенства вкуса. Ценители всяких там табачных изысков выглядят в таких случаях действительно заурядными, если расскажут о своих предпочтениях ветерану боевых действий.

Вот так, лежа на брюхе, наслаждаясь баловством матушки-природы и, конечно же, ожидая новые волнительные события впереди, каждый сейчас думал, с какой силой он сожмет своими жвалами спелую плоть апельсиновых плодов, когда вся эта заварушка наконец уляжется. И при мыслях об апельсинах почему-то вспоминался родной дом, где в большой бутылке на дверце холодильника всегда обитал свежий оранжевый сок.

***

Ждать чего-либо всегда приходилось очень долго, такова уж природа этого слова. Операции, как правило, длились считанные минуты. Все остальное время, кроме перерывов на короткий сон и прием пищи, утекало на медленное спекание остатков мозгов. Жара, будь она всеми чертями проклята!

Невероятно, сколь многое узнаешь в такие минуты о мире, о людях и о прочих трудностях современной науки от своих гениальных товарищей. Иногда так ждешь чего-то, прислонив к себе свое оружие, и волей-неволей участвуешь в самых жарких и проникновенных философских диалогах, глубокомысленные идеи из которых ты тут же подхватываешь, и они на всю оставшуюся жизнь становятся фундаментом твоего нового мировоззрения.

– Вот проясни мне такую мысль, Макс, что у человека важнее, рот или задница? – спросил кто-то.

– Мы изгадили весь этот мир и, казалось бы, ответ очевиден, но рот нам также нужен, чтобы наша задница исправно работала, – отвечал Макс.

– Есть такие животные, мелкие, зараза, прямо с блоху! У них и рот, и задница из одного места растут, – вмешался в разговор какой-то умник.

– А как они тогда ими пользуются? – спросил четвертый.

– Поочередно, разумеется! Ты хоть бы думал иногда.

– Да, верно! Эти понятия нам одинаково важны! Нам нужны и рот, и задница, а следовательно, они равноценны, – подытожил цепь рассуждений пятый.

– Эй, Билл, – выкрикнул кто-то еще. – Расскажи нам немного о женщинах.

Техасец Билл был едва ли не самый молчаливый в семье подразделения, за исключением тех редких случаев, когда речь заходила о прекрасной половине человечества. Всю жизнь нищий, придурковатый и совершенно нескладный парнишка, он, можно сказать, раскрыл глаза белым потомкам миссионеров, делясь своим поразительным опытом общения с длинноволосыми нимфами. Причем рассказ он свой вел самым детальным, самым интригующим образом.

В каждом описываемом случае на самом острие процесса он обязательно делал какую-нибудь пакость из репертуара юмора ниже некуда, отчего у его очередной партнерши от удивления глаза на лоб лезли и затем следовало ее бурное возмущение. Именно дальнейшая чехарда невероятных событий, с закрученным сюжетом, со стороны уже экс-подруги и являлась тем наиболее ожидаемым пиком историй для каждого слушателя, поскольку все остальное было вполне привычно для солдатни.

– Однажды я крепко выпил в баре после ссоры с начальником, – начинал он, а значит, все слушатели сегодня надрывали от хохота животики.

***

В небе протарахтел знакомый звук лопастей беспилотника, рация принялась все чаще и чаще издавать противное пиканье, и следом из нее сыпались все более напряженные диалоги. Значит, пора приниматься за работу, скоро начнется «веселье», метались мысли в головах солдат.

Старт делу дал одиночный выстрел где-то там далеко, с обратной стороны деревни. С чьей враждующей стороны он произвелся, было не ясно, но затем разразилась ответная пальба из характерного автоматического оружия. Видать, у противника оказались нервишки слабее. Секундами позже начался многочисленный стрекот автомата Калашникова, и ему вторило еще большее количество винтовок М4. Послышались разрывы гранат, одна, затем еще несколько. Перерыв, одна секунда, вторая, и опять пальба. И вот уже казалось, противник сдает позиции, стрелков у него по пальцам пересчитать, как в перестрелку втянулось еще большее число калашниковых, а ты словно обнаруживаешь себя на краю поля, с шумом пожираемым механической саранчой.

– Ждем, ждем, ждем! Патроны, мать их, быстро кончаются, – процедил сержант. И, словно он был прорицателем, количество ответных выстрелов противника резко сократилось.

– Ну вот, скоро повалят на нас, – продолжил он. – Приготовились! Глядеть в оба!

В оцеплении среди солдат прокатились волны напряжения. Для многих это первое участие в серьезных боевых столкновениях, а тем более никому не приходилось целенаправленно стрелять людей в прямой атаке. Все без исключения были молоды, и у многих в головах витали одни и те же мысли. А когда именно нужно нажимать курок? Будет ли мой враг в точности похож на того, в кого следует стрелять? А каково это стрелять в людей? Это похоже на то, как происходит в фильмах? А как я буду себя ощущать, когда кого-то застрелю? Изменится ли после этого моя жизнь?

Перед боем, конечно, многие пытались выглядеть смелее, чем они есть. Обещания отправить на небеса бесчисленное количество врагов Америки нередко слышится со всех сторон, но, разумеется, это пустая бравада. Впрочем, были и такие, кто жаждал спустить курок и отправить на небеса хоть чью-нибудь человеческую душу. Безусловно, виной тому служила какая-то внутренняя жажда, а может быть, застарелый внутренний спор, подкрепленные пропагандой и внушением бесчеловечного образа врага. И конечно, получив свое, такие люди ожидали кардинальные изменения в себе. Самоопределение, обретение, может быть, каких-то высших знаний или для многих непостижимого опыта человеческой жизни. Меньше всякой чепухи нужно слушать, говорил про таких Марк, ставший в подразделении рупором трезвых мыслей.

***

Среди апельсиновых деревьев началось какое-то шевеление. Сначала в одном месте, затем оно распространилось по всей ширине рощицы. Однозначно, там пряталась группа людей, стремившихся вырваться подальше от опасности и исчезнуть в горах. Но, словно почуяв что-то, они замерли в ожидании. Апельсиновые деревья почти не имеют широких стволов, за которыми всерьез можно прятаться. А эти вообще оказались толщиной с кулак. Начни сейчас стрельбу, гарантированно положишь всех, кто там прятался. Но сержант почему-то медлил.

Послышалась местная речь, затем ропот женщин, и словно по команде из зеленой стены деревьев выбежала широкая шеренга людей. Впереди мужчины, позади замотанные в паранджу женщины. Мужчин было по пальцам пересчитать, в разы меньше, чем женщин, но в руках они сжимали автоматы.

– Огонь, огонь, огонь! – заорал сержант. – Внимание на калаши, – командовал он.

Но первые секунды никто не стрелял. Все будто ждали, кто окажется первым. В итоге нашелся некий смельчак, сделавший короткую очередь с краю засады, и все подразделение вторило ему винтовочным хором. Часть беглецов бросилось обратно в рощу, и оттуда началась беглая пальба пары калашниковых.

Но пулеметчик молчал. Заметив это, сержант встал и, совершенно не выказывая страха поймать своим телом вражескую пулю, подошел к пулеметчику, коим был наш герой, и тяжелым кулаком ударил по его каске.

– Я тебя, сука, твою мать, урою, а ну, сука, работай, ты что, твою мать, на курорт, что ли, сука, сюда приехал, – проорал он сквозь шум боя и ударил его еще раз.

Пулемет все-таки заработал, да так, будто в него вселился сам сатана. Его грохот был подобен раскатам грома среди усыпляющего шума дождя остальных винтовок. А голодные до крови пули стригли все, что попадалось им на пути. Стволы деревьев разрывались в щепы, а кроны подпрыгнув падали на землю, вместе с теми, кто успел за ними спрятаться.

Две злющие сотни патронов вышли без одной осечки. Каждый грамм свинца отдался своему черному делу на пике своей кровожадности. И с той секунды, как пулемет замолчал, больше никому не было нужды открывать огонь в чью-либо сторону. Наступила звенящая в ушах тишина, да такая, какую вы никогда бы не забыли.

***

На земле распласталось семь трупов. Среди них лишь двое оказались мужчинами. «Черт их побери, одеваются так, что хрен поймешь, кто мужик, кто баба, кто ребенок», – сквозь плевки возмущался сержант. В роще обнаружились еще одиннадцать трупов, почти все женщины, кое-кто совсем еще дети. Солдаты бросали взгляды из стороны в сторону, жрать апельсины никому уже не хотелось. Все они ожидали, что лицом к лицу столкнутся с обвешанными взрывчаткой террористами, жаждущими стереть с лица земли их любимую Америку. Но вместо этого они сделали то, что чувства гордости совсем не вызывало. Подвиг перед своей страной предстал непростительной ошибкой, какую каждый будет скрывать в глубине своей души до конца своих дней. Этакий вечно пылающий уголек, мучительно обжигающий своим жаром.

Конечно же, будущим солдатам никто и никогда не будет рассказывать, что на каждого убитого человека с оружием они отправят в мир иной трех-четырех ни в чем неповинных человеческих душ. И неважно, с какими бы благородными побуждениями ты не шел спасать мир. Именно это, прежде всего, они не должны были знать.

Таковы забавные казусы войны, и если ты думаешь об этом, то уже трудно становится понять, а действительно ли ты совершаешь благородное деяние и нужно ли это на самом деле твоей стране. Только бездонная вера в благость своего героизма спасает тебя от мыслей, от сомнений, от мук совести. А точнее, только сумасшедшее, слепое безумие в высшей степени твердолобого человека. Потому, и только потому, именно двадцатилетние парни должны идти воевать, вместо ребят постарше, поопытнее. Помнится, кто-то уже говорил, что если бы на войну отправляли одних стариков, то солдаты умирали бы исключительно от преклонной дряхлости.

Меньше всего радости от произошедшего испытывал тот, кто угробил почти все эти невинные человеческие жизни. Чей пулемет был бездумной, как назло, самой беспощадной машиной для убийства. Ни в коем разе нельзя видеть то, что ты натворил, в таких случаях. Боже упаси, и близко подходить к таким безумным проявлениям своего мастерства.

Но Марк видел все. По своей неопытности он тщательно осмотрел каждый труп, оценил свой вклад для каждого из павших и навсегда запечатлел это в своей памяти и душе. Сомнений не было. Только его оружие имело столько злобы отрывать руки и ноги к чертям собачьим. Делать дыры в телах с три пальца шириной. Превращать в ошметки человеческие черепушки, словно это были спелые арбузы. «А другие что, черт возьми, делали, в ворон стреляли?» – кипел он в душе.

Именно с этой поры служба для Марка превратилась в настоящий ад. Отныне и вовек она представлялась раскаленной сковородой, на которой как в кипящем масле скакала его навечно проклятая душонка. Сцены душераздирающих глупостей из жизни в учебной части теперь не казались такими уж болезненными и отталкивающими. Даже отпечатавшийся в памяти вид загаженного армейского сортира перестал быть ярким символом низвержения на дно человеческой лестницы. Отныне служба превратилась в ежедневную борьбу со своими мыслями, со своими обязанностями. Со страхом безвольной неизбежности вновь и вновь творить свое мерзостное дело.

Так вот почему здесь столько самоубийств, осенило Марка, когда ему пришлось помогать грузить ящик с очередным самострелом. Ну да, по неосторожности обращения с оружием! Расскажите-ка мне! Тоже, поди, нажрался и сказал «Привет, белый свет». Да ладно, братан, я просто завидую немного.

С тех пор он все чаще и чаще ловил себя на плохих мыслях и относился к ним серьезней, чем когда-либо. В определенные периоды они будто вороны кружили вокруг него, затмевая палящее афганское солнце, превращая день в сумрак. А ночью бросались на него и клевали живьем, оставляя без сна и покоя. Как же легко они все умерли. Секунды, а может, доли секунд. Как все-таки быстро, раз, и все! И насколько легко это получится у меня? Поганый детоубийца! Жалкий дешевый трус! Чем ты лучше других? У них были матери, отцы, а возможно, сотни любящих родственников. Любой из них был нужнее этому миру, чем я. Избавься, наконец, от проблемы!

Искренне хотелось бросить все, уехать и никогда в своей жизни больше не брать в свои руки оружие. Уехать, пока не поздно. Лишь в этом виделось спасение. Я не выдержу! Я не гожусь для армейской жизни, и даже не из-за опасений за свою жизнь, но ввиду дикой боли, горящей внутри меня, в глубине груди, в сдавленных легких, так изводил себя Марк. Но, увы, до конца срока оставалось слишком много времени, тянущегося настолько дольше, насколько сильно его ненавидишь.

***

Ну а что Курт? Правильно, однако, говорят, к чему душа тянется, тем человек и растет. Вот и он, под прессом усталости от жизни и страха, превратился в выдающегося звереныша. С непревзойденной легкостью он давил людей колесами Хамви, окажись они на пути. Бездумно стрелял первым, когда ему что-то казалось подозрительным. А потом вообще перевелся в разведывательное подразделение, где обрел настоящую семью, о которой даже не мечтал. Там уже боевой секирой и голыми руками приходилось работать чаще, чем нажимать на гашетку. А ведь именно это его и привлекало, что-то доказывало ему. Нравилось ему допрашивать пленных, что случалось едва ли реже, чем чистить ботинки. И те не скупились на слова и нечеловеческие вопли.

Вкус крови Курт однозначно распробовал и, хуже того, полюбил. Он взял за правило поворачивать нож в теле жертвы, а в пылу боя среди живых и раненых оставлять только раненых. Только смертельно, разумеется, раненных. Однажды солдаты украли по дороге живого барана, чтобы сделать из него барбекю, и Курт содрал с него шкуру с легкостью, будто делал это каждый день. Но нет, прежде к животным он и пальцем не прикасался.

Встречаясь же с Марком, он скрывал от него свои похождения. Да и тот не стал бы его слушать. Напротив, все разговоры только о гражданской жизни, о планах на будущее, о хорошей жратве. Зато слухи упорно лезли из всех щелей и, в конце концов, сделали Курта местной легендой. Правда, легендой, надо сказать, с хорошеньким таким душком. И Марку не приходилось сомневаться в этом.

***

Тем не менее, по какой-то счастливой, то ли глупой случайности, Марк и сам того разобрать не смог, но служба для него закончилась на порядок раньше, чем он ожидал. Произошло это на дежурном патрулировании улиц, когда его подразделению выпала на это очередь. Марк и еще несколько человек пешком брели по главной улице небольшого городка D, не особо враждебного последнее время, но все же недовольного интервенцией. Позади медленно пыхтел Хамви с пулеметчиком, торчащим из турели на крыше. Был, разумеется, очередной солнечный денек, каких бывает очень много в данной местности, извечная вялость от жары, и жутко клонило в сон.

Вокруг, куда ни бросишь взгляд, видишь вечные толпы людей, снующих то туда, то сюда. Все в каком-то странном белье, укутанные с ног до головы, прячут взгляд и, словно испугавшись призрака, широко обходят стороной их медленную процессию. И куда они, черт возьми, все мечутся, пытал себя Марк. Нигде же нет ни толковой работы, ни приличного супермаркета поблизости.

Словно черт из табакерки, из засады вылетел пикап с пулеметом на крыше и начал поливать огнем всех, кто в данную минуту был одет в форму американской армии. Десять секунд, показавшиеся целым часом, около полусотни выстрелов из крупнокалиберного оружия, и нетерпеливый водитель давит газ в пол, оставляя после себя лишь клубы пыли и ропот местных жителей.

– Раненые, – заорал сержант, – раненые есть? – еще громче спросил он. – Диккенс, держи обзор, – приказал ближайшему бойцу.

Несчастливый денек оказался сегодня у троих в группе. Ранения средней тяжести получили водитель и пулеметчик Хамви, так как им больше всего внимания и досталось со стороны нападавшего. С тяжелым ранением в живот в песке вперемежку с кровью валялся наш доблестный защитник американских ценностей, рядовой Марк N. Ранение в живот, наверное, самое неприятное, что может случиться для каждого участника похожего события. Огромная дыра в брюхе, реки крови, жизнь на волоске, а может быть, бедолаге сможет помочь только святой отец. В любом случае толком никто не знает, что делать дальше. Просто все бегают вокруг с деловитым видом и охотно подают средства из медпакета тому, кто отважился взять на себя сомнительное удовольствие спасать такого солдата. Остается только и надеяться, что скоро всех заберут отсюда.

***

Все, что позже и мог вспомнить Марк, после того, как пуля накрепко поселилась в его животе, это склонившихся над ним несколько знакомых лиц, суетливо что-то говоривших ему, крививших губы, а над их образами – небесную голубизну неземного пространства. О боже, такие чистые, такие особенные небеса сегодня, думал он. И почему люди так редко смотрят вверх, ведь это так здорово кем-то задумано – иметь такие прекрасные небеса над головой, чтобы наслаждаться ими, топить в их глубине все свои мирские заботы и проблемы, когда в беде или под грузом вечных, как земля, невзгод поднимаешь свой взор вверх. Затем был провал, посреди которого отпечаталась в памяти качающаяся крыша Хамви и невероятной силы жажда.

Глава 24

Марк очнулся в госпитале, притом в сознание он вернулся, словно грохнувшись в кровать с того самого света. Кусок прошлого из недавних событий ушел куда-то на задний план, будто это был всего лишь кошмарный сон. Но и обнаружить себя на не схожей с прежними ощущениями кушетке, с белоснежными простынями, да упереться взглядом в твердый потолок вместо брезентового тента было не особо-то привычно. Черт возьми, где мое оружие, включилась автоматическая мысль.

Оглянувшись по сторонам своим еще не вполне трезвым от обезболивающих средств взглядом, он наткнулся на ряды пустых больничных коек слева, ширму справа и спереди и большой стеллаж с медицинскими приборами, из которых змеями тянулись несколько длинных трубок. О боже, все они исчезали под его простынею.

Нужно проверить конечности, бросилось ему в голову. Руки вроде в порядке, даже можно свободно шевелить пальцами, значит, тут все на месте. Но ноги? Пытаясь пошевелить пальцами ног, он почувствовал резкую боль под грудной клеткой. Что это, мать его, такое? Что с ногами, черт возьми? Но подвижные бугорки под простынею, где должны были находиться стопы, немного успокоили закипевшие страсти. Но целы ли они – вот что теперь его мучило. Нужно подумать, нужно подробно вспомнить, что, черт побери, произошло на дежурстве, перед тем когда сознание ушло от меня по своим делам. Какие-то обрывки промелькнули перед его глазами, где он вновь смог увидеть, как что-то влетело ему в живот сквозь бронежилет, затем свое падение назад и выше головы запрокидываются его ноги. Вроде целые ноги!

Через дикую боль в грудной клетке он оторвал голову от подушки и принялся сдвигать белоснежную простынь. С такой ужасающей горой над животом можно ожидать все что угодно.

Страхи подтвердились. Несколько омерзительных трубок огромными кольчатыми червями-падальщиками выглядывали из его живота, чуть левее пупа, а две достаточно тонких заходили куда-то со стороны спины.

– Черт, черт, черт! – громко вырвалось из Марка, и голова опять упала на подушку.

– Эй, сестра, – заорал кто-то за ширмой, – четырнадцатая койка пришла в сознание.

Через несколько секунд перед лицом Марка склонилась сестра, словоохотливая и обходительная, но на нужные вопросы она отвечала уклончиво.

– Вам все доктор расскажет, – увиливала она. – Это он, в конце концов, ваш лечащий врач, и только он точно знает, что у вас пока барахлит.

***

Как прояснилось позже, в живот влетела крупная пулеметная пуля. Она втянула за собой керамические осколки пластин бронежилета и рваную жестянку своей медной оболочки, после чего решила и сама там задержаться. Ранение было серьезное: многочисленные порезы кишечника, большая кровопотеря и огромное число мелких и средних осколков по всей брюшной полости.

– Ты бы еще весь песок Афганистана с собой захватил, – шутил доктор. – Мы тебя несколько раз штопали! Но жить, в общем-то, будешь как раньше. Многое зависит от тебя самого, так что смотри. Дристать, извиняюсь за грубость, пока придется через трубку. Ну, пока раны не заживут.

***

Марку и раньше приходилось видеть по телевизору, как люди оказываются в больницах да госпиталях. Такие мирные сцены, кругом родственники, цветы! Ты лежишь такой сытый, довольный, движешься навстречу своему излечению. Или ты умираешь от рака, медленно и сладко, а кругом все в печали и даже плачут. Но в этих красивых фильмах никогда не расскажут, как из тебя выдергивают омерзительно толстые трубки медицинского оборудования, как кормят тошнотворно жидкой кашицей через зонд. Но хуже всего ходить под себя в судно. Еще в пятьсот раз хуже, когда это судно вынимают из-под тебя и рассматривают твои подвиги. Еще в пятьдесят тысяч раз хуже, когда тебе подтирают задницу. Правда, Марк этого избежал. Еще в пять миллионов раз хуже, чем подтирание задницы чужой рукой, это когда тебя моют ниже пояса.

И почему всегда медсестры – женщины, думал Марк, озадаченный своей беспомощностью. Хотя было бы мне легче, если бы за мной ухаживали парнишки или там старички? Ну уж нет, застрелите меня. Хоть бы тогда каких-нибудь страшненьких престарелых дам брали на работу, а не таких молодых красавиц. Пожалуй, было бы не так стыдно.

Да, больница – это место для новых эмоций и ярких приключений, и да, величайших унижений. Много раз Марку приходилось слышать истории, как больные да раненые после излечения женились на своих медсестрах. Сейчас бы они вызвали самую жуткую, самую огненную от ран боль вслед за глубоким, разрывающим свежие швы смехом прозревшего человека.

Но постепенно он подружился со всем медицинским персоналом, и процедуры теперь проходили чаще под глупые заезженные шуточки, чем под глубокое отчаяние уничтоженного унижением человека. Медсестрички, тем более, оказались довольно болтливы. А может, это все-таки часть их обязанностей, непринужденными разговорами снижать напряженность?

Со своими соседями Марк также нашел общий язык. Справа от него лежал тип по имени Томас, хотя здесь его прозвали Молчаливый Боб, как героя нашумевшего фильма. И все потому, что он всегда молчал. Что-то, видимо, сломалось в его душе, и он решил подольше пребывать в себе, потеряв всякий интерес ко всем окружавшим его щебетаниям. Как назло, никто не мог пройти мимо его безответности, и вся палата от скуки выстраивала самые фантастические домыслы относительно его судьбы.

По одним историям он могучий воин-варвар, с разрывающими кожу мышцами и в набедренной повязке из шкуры леопарда. Он одними только щитом и мечом сметал весь галактический флот враждебных нам инопланетных цивилизаций. Ловко отрубал головы и заставлял врага падать ниц от грохота его разрядившихся легких. Другой раз он перевоплощался в агента ЦРУ, такого молчаливого, гордо парящего над жалкой солдатней с автоматами, коих он мог положить целую кучу одним своим Вальтером ППК. Его в конце концов увезли, и про него тут же забыли.

По соседству слева оказался более любопытный, с точки зрения общения, индивид. Его звали Джоном. Он также активно участвовал в наведении столь необходимого порядка на афганской земле и, в конце концов, подорвался на самодельном взрывном устройстве. Его Хамви стал жертвой зарытого под дорогой 152-мм снаряда с дистанционным взрывателем. Домой он вернулся с обрубками ног, переломанными рулем ребрами и дырами в пищеварительной системе. Ожоги также придавали особый колорит его образу. Как оказалось, кроме прочих подарков судьбы в тот день его долго не могли вытащить из горящей техники.

Сам он родился и вырос в тех глухих местах, где хорошие доходы местным жителям приносило только метоамфетаминовое варенье. Жизнь наградила, кроме прочего, женой и двумя мелкими. Потому, отважившись избавиться от нужды заниматься одной глупостью, он сунулся в другую, смердящую не менее скверно. Зато здесь никто не докопается, все же по закону. Но какой еще был выбор?

Но как удивительно было обнаружить его поразительно здоровое отношение к жизни. Три класса образования, ни одной серьезной работы, ни одного начитанного человека в круге его знакомых. Но выдавал он такое, от чего действительно сердце сжималось и ты почувствовал себя неуютно за свое, как в дальнейшем открывалось, жалкое нытье неудачника.

– Вот вы, горожане, ни бельмеса о тяжелой жизни не знаете, а еще постоянно стенаете о каких-то трудностях, – начинал он говорить и продолжал выдавать сильные, наполненные подлинной любовью к жизни слова, отчего действительно хотелось работать, мечтать, путешествовать, нюхать запахи полей, смотреть на закаты и рассветы на берегу моря, теребить волосы любимой женщины и вдыхать их аромат. Это и вправду было весьма неожиданно услышать от деревенского паренька-обрубка. Кроме того, всю свою болтовню он сдабривал поучительными историями и, мало того, позволял глупые шутки над собой.

– Эй, Джо! – доносилось из другого конца палаты, – знаешь, за что я тебя уважаю пуще остальных?

– Давай! Мне уже интересно.

– За то, что хотя бы твоими ногами здесь не воняет, – отвечал вопрошавший, и все помещение, вместе с безногим Джо, заливалось хохотом.

Но все же он учинял иногда поступки, казавшиеся на первый взгляд звоночком надвигающегося безумия. Каждое утро ровно в шесть часов наш безногий друг издавал во всю мощь своей луженой глотки весьма неприличные выражения, даже для бывалого мужского слуха. Всех в палате такое явление заставляло подрываться, словно трубила команда к подъему. Но кому предназначались оскорбления и почему именно в этот самый час, для всех долго оставалось загадкой.

Лишь какое-то время спустя выяснилось, что всю ночь он почти беззвучно смотрел телевизор, бесцельно нажимая на кнопки пульта. А ближе к шести утра начиналась религиозная программа, как обычно, с одиозным проповедником, бешено махающим руками и через предложение призывающим вознести хвалу господу. Это и становилось причиной его взрывов бешенства, когда передача заканчивалась. Выключив телевизор, он набирал в раскаленные от злобы легкие воздух и выпаливал свое, как сигнальная пушка. Но почему-то никто не пытался узнать, чем насолил ему этот конкретный проповедник и он ли был в действительности причиной вспышек гнева.

***

С каждым днем у Марка число трубок в животе уменьшалось, и пару недель спустя осталась одна, самая толстая, с отвратительным на вид дренажом. Впереди маячила финальная операция, и спустя неделю голодовки можно вновь продолжать жить, как это делают обычные люди. Боже, думал Марк, какое это счастье – ходить в туалет на своих двоих и есть что-либо еще, кроме жиденьких кашиц. Как же натерпится погулять по ухоженному госпитальному парку, из которого так приятно пахнет цветением. О прочем думать и вовсе не хотелось. Об армии можно пока и подзабыть, как пророчил врачеватель. Хотя конец контракта и без того маячил впереди, спустя пару-тройку месяцев.

К большой неожиданности, прибыла медсестричка, держа в руках телефонную трубку.

– Это вас, Марк, – сообщила она. – Собеседник представился как ваш близкий родственник по имени Курт.

Марк взял трубку и закрыл микрофон ладонью. Диалог он решил не начинать сразу. Следовало подумать хотя бы несколько секунд, успокоиться и предостеречь себя от лишних слов. Черт тебя дери, Курт, черт тебя дери, сукин ты сын, повоевать тебе захотелось, патриоту безмозглому, крутилось в башке. Сейчас я тебе все скажу, что я о тебе думаю, вшивый ты вояка.

– Ага! – подал Марк голос, когда все же приложил трубку к голове.

– Марк, дружище, как ты там, живой? – спросил бодрый голос.

– Я тебе не дружище, черт тебя побери! – не сдержал себя Марк. – Я тебя предупреждал, что на войне иногда, черт возьми, убивают. Ты хоть можешь представить, какого я здесь насмотрелся. Я своими собственными глазами видел, как мое дерьмо течет по трубам из лишней дыры в моем боку. Можешь представить, как я тебя ненавижу? Я знал, я точно знал, что, играя с огнем, обязательно обожжешься. И свою собственную шкуру не стоит доверять кому-либо, кроме себя. Моя жизнь мне принадлежит! Слышишь, мне! Я больше не хочу иметь с тобой дел. Ты подставил меня, идиот. Ты чуть не спустил под собачий хвост все мои планы. И больше не звони, обойдусь без тебя! – под конец не сдерживаясь рявкнул Марк и стукнул пальцем по клавише отбоя.

– Все, теперь все будет по-моему, – произнес он вслух, и ему действительно стало гораздо легче на душе.

Глава 25

Однажды Марк, как обычно страдая от скуки в своей койке, перешучивался со своими обычными товарищами по несчастью, а в промежутке читал разлохмаченную былыми пациентами книгу. Джон в палате слыл непревзойденным поклонником таращиться в движущиеся картинки и по привычке бесцельно щелкал пультом телевизора, не задерживаясь долго на каком-либо определенном канале. Иногда он комментировал, что видел, особенно если в поле зрения попадала какая-нибудь горячая красотка в бикини.

– Эй, гляньте, какая кисонька, – воскликнул он, – мордашка просто прелесть!

– Да, ангелочек! – кто-то подхватил в конце палаты.

– Я никогда в жизни не видел таких белоснежных баб, – дополнил свои наблюдения Джон.

На этих словах сознание Марка пришло в невероятную доселе концентрацию, словно были считанные доли секунды до того, как в него вмажется автоцистерна. Только он оторвал глаза от книги, только-только его взгляд начал фокусироваться на телепередаче, как Джон в привычной его манере принялся дальше щелкать пультом.

– Сто-о-ой! Обратно! – заорал Марк во все горло, – верни все обратно, верни на нее быстрей! – Он выскочил из постели, забыв про свои раны, но его быстро осадили трубки приборов, торчащих из его живота. – Назад, пожалуйста! – продолжал кричать он.

Телевизор оказался древний, как скелет мамонта, без указателя каналов. Да еще и висел под самым потолком на недосягаемой высоте. Пульт же показал себя самым подлым предметом на этом белом свете. Даже хуже, чем вражеские противопехотные мины, битком забившие больничную палату. Кнопка листания каналов вперед на нем лет пять как приказала долго жить. Потому, чтобы попасть на нужный, следовало их перелистывать в обратном направлении, все тридцать-сорок раз подряд. В общем, тот еще разрушитель судеб и надежд.

Мгновенная удача, резкая как пощечина, была безвозвратно упущена. Как назло, девушку больше не смогли найти ни на одном канале, и Марк, на время завладев пультом, два дня подряд щелкал телевизором в тщетной надежде увидеть ее вновь. Хуже того, ему пришлось несколько раз испытать боль разочарования, когда кто-то на экране напоминал ему искомый образ.

Но все же Марк признал, что дело сдвинулось с мертвой точки. Ведь это была она. Точно она! И сейчас у него еще сильнее выросла уверенность в успехе. Уж теперь-то он обязательно ее найдет!

***

Дела шли на поправку. Марку даже разрешили вставать и ходить по госпиталю между приемами пищи и процедурами. Сам госпиталь находился в отдаленной от города зоне и располагал упомянутым ранее огромным парком с беседками, тропинками со стрижеными кустами и даже небольшим полем для игр в мини-гольф или крикет. Иногда за Марком увязывался его сосед Джон, и тогда приходилось толкать его инвалидную коляску, делая восьмерки по длинным асфальтированным дорожкам. Марк иногда косился на обожженную кожу с криворастущими волосами головы Джона, на его жалкие обрубыши, а про себя думал, что не все так уж и плохо в его не самой худшей жизни.

– Эй, Марк, – воскликнул Джон, – вон видишь те самые кусты?

– Ну.

– Давай тащи мою задницу туда.

– Может, доедем до нормального туалета, – возмутился Марк.

– Молчи и делай, что я говорю. Долго насиловать тебя я не буду.

– А ты сможешь, жалкий коротышка? Я думал, тебе скоро арии Шуберта придется петь.

– Не беспокойся! Там где надо у меня все на месте. Я еще успею и тебя в декрет отправить, – отозвался Джон.

Там, за стеною кустов, из кармана больничной пижамы он вытащил пакет марихуаны, бумагу для самокруток и зажигалку.

– Друзья меня навестили, поблагодарили, так сказать, – пояснил он. – Ты как?

– Не, я не буду! – скривился Марк. – Я этой дрянью в Афгане вдоволь наелся. Тем более, нам сегодня на процедуры.

– А мне уже точно нечего бояться. Ни полицаев, ни папы римского, ни бога, ни сатаны. Что они теперь мне смогут сделать, руки оттяпать? Да пусть забирают все, вместе с моей чертовой задницей, мне не жалко.

***

В конце концов, Джона понесло выговориться, да так горько, что Марку стало не по себе слышать его слова от него, из уст самого Джона. Хотя, лежа в палате, он неустанно излучал волны оптимизма, но, как обнаружилось, делать и поступать так требовала его сильная сторона личности. В голове же засели мысли совсем иного толка. Такое часто встречается в мужском мире, когда вроде видишь человека, грудью бросающегося на амбразуры и смело размахивающего палицей, не жалея живота своего, а на изнанку оказывается все гораздо прозаичней. Там и глупые страхи, и трусливые мысли, и трясущиеся поджилки жалкого неудачника.

Наконец, под действием зелья, Джон дал волю своим настоящим чувствам и теперь ревел словно вдовец, потерявший жену и детей, работу и дом, причем все одновременно. Хотя если поразмышлять, то так оно и было. Жена его не посещала, по крайней мере, Марк ее никогда не видел. Не замечал также, как он общается со своей семьей по телефону. Неизвестно, то ли он отдалился от них, то ли они бросили его. Но впереди его ждало одиночество, холодное как пиво из морозилки.

Оно будет неумолимо грызть его и грызть, час за часом, день за днем, а он в свою очередь спасаться, приложившись к бутылке, марихуане или вообще к чему-нибудь потяжелее. Может, прежде стоит лечить людей от этой напасти, а с пороками они сами справятся, подумал Марк. Чего греха таить, он и сам испытал на себе всю палитру этого «удовольствия».

– Где я найду теперь работу, жалкий кусок недочеловека? – причитал сквозь слезы Джон. – Какая женщина теперь посмотрит на меня? Кому я, жалкий мясной ошметок, буду нужен?

Это случай стал страшным уроком, или ударом, или, возможно, мощнейшим лекарством для души самого Марка. По ощущениям, один черт, все одинаково, все болезненно. Самое забавное в этом замечательном мире то, что, когда ты начинаешь лечить свою жалкую душонку, когда все постыдные поступки, совершенные прежде, снова пропускаешь через нее, внутри поселяется нечто, что только счастливо намотать на вилы всю твою требуху. Оно мучает тебя. Костлявой рукой сжимает твое сердце как поганую клизму. Беснуется и грызет тебя заживо, несмотря на мольбы.

Лечи свою душу, и она заболит, да так, что завоешь от боли, сукин ты сын. Будешь кататься по полу, и не будет ни места, ни лекарств, чтобы спастись от этой муки. Если вновь не начать одурманивать своего внутреннего пожирателя.

В солдатской форме, под муштру подготовки ты полностью теряешь свое «Я». Нет «Я», но есть отделение, взвод, рота. Ты не думаешь, за тебя думают и отдают приказы. Все кристально ясно и легко для понимания, четко, до полного автоматизма. Сказали, жать гашетку, и ты жмешь ее и жмешь. А если воспротивишься однажды, то о тебе позаботятся как следует, чтобы в следующий раз ты действовал в русле самых глупых приказов.

Но чуть позже, когда ты находишь себя вдали от того мира, где стрельба, взрывы, убийства – дело повседневное, приходит осознание содеянного и новые мысли, которые никак не ожидал встретить. Оправдания, что ты выполнял чей-то приказ или исполнял свой долг, почему-то уходят на второй план. Образы командиров, сержантов, офицеров растворяются, а вместо них оказываешься один, лицом к лицу со своими демонами прошлого.

– Мать твою! – прервал Марк свои рассуждения. – Вот это я вляпался так вляпался!

Часть V. Судьба

Глава 26

Штаты всегда были, есть и будут страной широких пространств и больших возможностей. Настолько широких, что каждый здравомыслящий человек при сиюминутной задумке найти кого-нибудь здесь по фотографии, сразу же начнет отбрехиваться от этой идеи и сплюнет ее остатки на землю. Но только не наш герой. Марк, как никогда прежде, был уверен в своем успехе, хотя и потерял сон, ломая голову над вопросом, а как все-таки найти давно потерянного человека.

Задача и вправду не из простых. Я и сам, бывало, встречал вдали от родного города тех, кого и в голову не придет вспомнить или пожелать видеть. Черт возьми, часто даже на другом конце света – тех, кого ты раньше знал, с кем общался или работал. Ну и что тогда? Выражаешь восхищение, часто отмечаешь, как стал тесен мир, и потом прощаешься навсегда. Но и напротив, за всю жизнь может не представиться и малейшей возможности пересечься с человеком, с кем жаждешь встретиться. Которого ты обидел или пренебрег им по своей глупости. Просто твоей смелости сейчас не хватает дойти до него пару кварталов и извиниться. И как итог, проклятая гордыня перевешивает все надежды на его величество случай.

Но Ангела была особой девушкой, которая вряд ли бы канула в безвестность, выйдя замуж, обзаведясь детьми и главной своей заботой воздвигнув домашний уют. Каким-то особым наитием это и предчувствовал Марк. Будто одержимый, он зубами держался за свою веру, и попробуй возрази. Они рождены друг для друга, и ничто не сможет этому помешать.

***

Пару недель спустя увольнения из рядов армии Марк остановился в мотеле и часом позже поглощал набор для микроволновой печи. В тот момент в телевизор он поглядывал лишь краем глаза, поскольку уже битую минуту тянулись глупые рекламные ролики. Вдруг на экране мелькнуло что-то такое знакомое, притягивающее внимание, похожее на вспышку, на разгадку давно мучавшего вопроса. Будто какая-то его часть разума, несмотря на отвлеченность посторонними делами, жила сама по себе, своими собственными интересами.

Это была новостная экспресс-лента событий текущего дня, и главной изюминкой на этот раз предстал фестиваль классической музыки. Сам фестиваль принял ежегодный характер, поскольку совпадал с календарным днем рождения довольно известного композитора. В ролике промелькнули обрывки концертов различных коллективов с наложенной на них мелодией Баха и голосом диктора, анонсировавшего последние выступления перед окончанием сезона и… Это она? Вроде она? Да точно она! Черт меня побери, обрадовался Марк. Мысли закрутились, живот напрягся, сердце билось так, что каждый удар отдавался в ушах. Руки вообще пришли в какое-то безумие. Кулаки то сжимались, то разжимались, пытаясь подчинить взбесившиеся пальцы. Но, как оказалось, самую важную часть информации Марк пропустил мимо ушей.

– Теперь спокойно, – уговаривал он сам себя, – теперь нужно дождаться повтора выпуска новостей.

Ждать пришлось довольно долго, поскольку телеканал не был ориентирован на освещение событий, а ввел их в программу эфира разве что разнообразить репертуар. И вот долгожданные новости. Закрутилась обзорная лента и зазвучала музыка Баха и… Да, ее ни с кем не спутать, это была действительно Ангела. В жалком обрывке ролика она с серьезным сосредоточенным лицом склонилась над фортепиано и качалась в такт исполняемого произведения, отличного от фоновой мелодии. Проходят доли секунды, и картинка меняется вновь. Но на этот раз Марк сумел узнать достаточно, даже больше чем достаточно. Будто огромный валун свалился с плеч, а слова сами вырвались из глубин души:

– Да, черт возьми, это она! Я ее нашел, я победил весь этот чертов мир! – кричал он, нисколько не стесняясь своих соседей за стенами.

***

В соответствии с новостной лентой, всю текущую неделю в Нью-Йоркской филармонии проходили юбилейные концерты классической музыки, и их окончание ожидалось спустя два дня. А следовательно, Марк успевал попасть хотя бы на последний из них. Бросить все и добраться до места Марка нисколько не затруднило. Уже через два часа он прижимал зад в аэропорту Сан-Диего, ожидая ночной рейс до Нью-Йорка. Какие только мысли ни кружились в его голове, и не позавидуешь. Что я скажу, черт возьми, когда увижу ее? Вот же глупец, было столько времени подумать об этом, а я как всегда. А если я не успею, если она уедет на свои концерты, и я снова останусь ни с чем? Хотя нет, вряд ли. У меня уже будет ее новая фамилия и, возможно, телефон.

И почему в таких ситуациях разум всегда сужает все шансы до призрачного нуля? И даже если реальная возможность успеха в действительности довольно велика, то песчинка неудачи является серьезным препятствием на жизненном пути, словно она сделана из какого-то особенно твердого материала.

Прямо с самолета Марк добрался до филармонии на такси и, выбравшись из автомобиля, перед зданием наконец осознанно сделал глубокий вдох. Его легкие будто снова заработали, с тех пор как они замерли еще там, перед телевизором в мотеле.

Оглянувшись, Марк обнаружил себя одиноко стоящим на пустой площади, с походным рюкзаком на плече. Притом в довольно прохладной одежде для столь позднего времени суток. А ветерок с моря пронизывал до костей. Пришлось нервно вышагивать из стороны в сторону, борясь с холодком, и каждые пять минут поглядывать на наручные часы, а затем на часы, что висели на здании. Те, что были в разы больше наручных, показывали ровно четыре утра, чем и вызывали глубочайшее раздражение.

Каким же мучительным все-таки бывает время, размышлял Марк, стараясь забыть о том, что замерз. Кто бы мог подумать, что оно способно выступать настоящим тираном и деспотом. Что, как не время, делает пытки дольше, ожидания мучительнее, а мечты превращает в фарс? Что, кроме него, столь умело переламывает города в руины, а из самых честолюбивых и амбициозных людей делает пустую оболочку. Жалкий шматок мяса, медленно влачащийся на работу и своим великим освобождением считающий свою собственную смерть? Как мне самому удалось превратиться в то, что я больше всего ненавижу? Подумать только, из всего огромного мира, из всего многообразия необъятной мерзости объектом пламенной злобы я выбрал именно себя.

Затем Марк опять бросил взгляд на часы, а после пришли и новые мысли. А если она не будет выступать? А если я ее не поймаю, куда мне податься дальше?

***

В половине десятого утра открылась билетная касса, и Марк впопыхах ринулся к билетерам. Переполошив их своим разлохмаченным видом и вопросами, он вышел оттуда с видом победителя. Долго выпытывать сведения ему не пришлось. Ангела, как выяснилось, довольно известна в местных кругах, и ему сразу предложили приобрести билет на довольно дорогом месте в партере, поскольку остальная часть билетов была уже распродана.

Весь остаток дня Марк все также простоял на площади в надежде встретить ее до начала концерта. Лишь на короткое время он все-таки отважился сделать перерыв на утоление голода. Словно помиравший перед этим голодной смертью, он огромными кусками проглатывал хот-доги и в три глотка осушил стакан колы, на этот раз не чувствуя какого-то особого послевкусия. После чего он, как честный постовой, вновь оказался на своем прежнем месте перед заветным зданием. Но, прождав до шести часов вечера, он так ее и не встретил. И зачем я столько времени потратил на еду, мысленно рвал на себе волосы Марк.

Но зато подошел момент начала концерта, и теперь следовало идти в зал. Первое, что ему бросилось в глаза в здании, это то, как элегантно были одеты остальные люди по сравнению с его туалетом. Женщины, как правило, в деловых костюмах либо в вечерних платьях, со множеством украшений и уложенными волосами. Мужчины уж точно не в клетчатой рубахе, джинсах и подобии армейских ботинок, в коих сейчас и предстал Марк. Служащие концертного зала какое-то время косились на него, но все же пропустили внутрь. Марка же нисколько не смущало ни их, ни чье-либо еще предвзятое отношение. В голове даже и мысли не было обратить на это хоть какое-то внимание, ведь оно оказалось полностью поглощенным предстоящей встречей.

Заняв свое место, он замер в ожидании вожделенного человека, напрягая при этом каждый из органов чувств. В зале смягчился свет, и люди перестали щебетать между собой. Вышел конферансье и долго рассказывал о тех событиях и людях прошлого, плодом которых и стал настоящий концерт. Марк же все пропустил мимо ушей и даже злился про себя на скучного болтуна, по его мнению, отнявшего столько драгоценного времени.

Конферансье исчез, и вместо него появился виолончелист. Под аплодисменты он простоял несколько секунд, поклонился залу и занял свое место на подготовленном стуле. Затишье, ожидание, и затем из-за бокового занавеса показалась она, Ангела.

– Черт возьми, это Ангела! – кричала каждая клеточка на теле Марка. – Это моя Ангела! Это она!

В черном вечернем платье под аплодисменты зрителей она проплыла до рояля, встала лицом к залу, поклонилась, затем села за инструмент. Секунда, вторая, она поправила платье, проверила партитуру и встретилась взглядом с виолончелистом. Взаимный кивок, и понеслось. Это была соната Баха №3 соль минор для виолончели и фортепиано, ставшая впоследствии для Марка самым любимым его произведением. Боже, как у нее так хорошо получается, думал Марк, неужели спустя пару часов я, наконец, смогу встретиться с ней?

После виолончелиста Ангела аккомпанировала скрипачам, а за ними пересела на клавесин, и аккомпанировать ей пришлось камерному оркестру и солистам.

Классическая музыка совсем не привлекала Марка, но открыть Ангелу с этой неожиданной стороны как талантливого артиста было для него крупной неожиданностью. А если признаться честно, то нелегко было на душе у Марка, наблюдавшего всеобщее восхищение ее талантом. Скорее потому, что уже на данном этапе ему мерещилась пропасть между ними. Она просто волшебница, нежная фея, но кто такой он? Уже искренне хотелось, чтобы концерт, наконец, закончился, прекратилась эта демонстрация ее величия, и он мог расставить все точки над «i». Боже, как она меня встретит, бешено крутилась мысль.

Но музыкальный ряд продолжался невероятно долго, и все, что оставалось Марку, это с жадностью рассматривать ее на расстоянии, стараясь запечатлеть каждую мелкую деталь, каждое ее движение и, в ключе музыки, перемену ее настроений. Она была тоненькая и хрупкая, в вечернем платье с легким намеком на Средневековье. Белоснежные волосы уложены назад в затейливый рельеф, также на манер эпохи великих композиторов. Ее отточенные манеры, то, как она держит платье, когда садится за рояль, как делает реверанс и поклоны, никого не могли оставить равнодушными. Но как она играла, стоит рассказать отдельно.

Она сидела, немного ссутулившись над клавишами, ее движения, то мягкие, ожидательные, чтобы выдать самый чистый, самый выдержанный звук, то жесткие и хлесткие, подвластные эмоциям музыкальной темы. Иногда казалось, она вот-вот бросится в атаку, на напряженных местах, и вдруг, словно по щелчку, превращалась в воздушную нимфу и ударяла по клавишам нежно-нежно, словно потерявшими вес пальчиками, рождая самые быстрые, самые мягкие трели.

Концерт наконец-то завершился. Сил ждать и терпеть у Марка совсем уже не оставалось, но все же он сдерживал себя и повторял действия за более опытными зрителями. Но когда толпа с цветами потянулась к исполнителям, он едва ли не по головам, направо и налево рассыпаясь извинениями, стал пробираться к сцене.

Боже, какая она красивая, отметил про себя Марк, рассматривая ее все ближе. Его взгляд просто замкнулся на ней, а разум скакал в какой-то бредовой пляске. Однозначно, ее любили все, и сейчас она просто утопала в цветах. Ее платье и волосы теперь блестели микроскопическими блесками и, вместе с тем, крупными гранями изысканной бижутерии. На лице великолепно наложенный макияж, а ее мягкая улыбка, ее нежный взгляд, окончательно разбросали остатки мужественности Марка.

Он почувствовал себя деревенским дурачком, потерявшим не только дар речи и хладнокровие, но и способность хоть как-то спокойно двигаться, держать себя. Самооценка стала падать все ниже и ниже. Узнает ли она меня, захочет ли она со мной общаться? Что вообще, черт возьми, произойдет, как она заметит меня? Привет – привет, как дела, да нормально, пока, до свидания. Да кто я теперь для нее? Глупец, хотя бы цветы купил! Черт меня разорви, каким же все-таки невеждой я бываю.

Чем ближе подбирался Марк, тем большая толпа собиралась вокруг нее. Люди уже окружили ее плотным кольцом, ожидая, пока она возьмет их букет, еще чуть-чуть – и оно сомкнется. Они что-то восхищенно говорили ей, рассыпались в благодарностях и комплиментах, а она живо отвечала, как могла улыбалась и пыталась раздать свое внимание всем, пожелавшим сказать ей теплые слова. Марк успел протиснулся к ней, и через плечо очередной ее горячей поклонницы, протянул свернутую записку на листке блокнота. Но она с минуту будто не замечала его. Минуту, что хуже ожидания самой смерти. Этого времени с лихвой хватило Марку, чтобы растоптать надежду на благополучный исход его многолетних поисков.

К великой неожиданности, ее левая рука схватила Марка за вытянутую кисть. Расталкивая остальных, она потянула в его сторону, извиняясь перед всеми, кто все еще жаждал поговорить с ней. Пробившись, она подтолкнула Марка на пару шагов в сторону.

– Подожди меня перед залом, я очень скоро освобожусь, – сказала она ему полушепотом, подхватив свободной рукой за локоть и немного потянув его вниз, чтобы оказаться ближе к уху Марка. – Только обязательно дождись.

– Хорошо, я буду ждать, сколько бы ни понадобилось, – обещал он.

– Я скоро! – ответила она.

***

Марк простоял под дверьми примерно тридцать минут, и за это время его несколько раз сверлил взглядами персонал филармонии, сновавший взад и вперед со стульями и какой-то утварью музыкального мира. Там же на этаже слышалась чья-то восторженная болтовня, в ходе которой с хлопком выстрелила пробка из-под шампанского. Наконец, в глубине коридора отворилась дверь, и затем засеменили частые каблучки.

– Какой же ты все-таки молодец, я знала, что ты меня обязательно найдешь! – пролепетала сияющая Ангела и, подскочив ближе, с ходу обняла Марка поверх его рук, а голову положила ему на грудь. Ему только и оставалось, что смотреть на нее сверху, вдыхать запах ее волос вперемежку с тонким парфюмом и ждать, когда объятия однажды разомкнутся. Хотя лучше бы они еще долго-долго не размыкались.

Наконец нежные оковы спали и теперь его руки поймали ее. Она снова посмотрела сияющим взглядом на него. Редкой удачей было увидеть такое свечение ее глаз, даже тогда, в далеком детстве. И вместе с тем странное выражение присутствовало в них. Помесь игривого восхищения и любопытства. Такой взгляд, наверно, видишь у кошек, когда их зрачки расширяются, во время игры с ними.

Все те же белые волосы, белые брови и словно заснеженные, все те же белые ресницы, густые и длинные. На щеках легкий макияж, придававший живость белоснежной коже, и ярко выделенные алой помадой губы, так притягивавшие взгляды своим резким контрастом.

Марк отметил, что она так и осталась на голову ниже его, сохранились и ее худоба, и манера говорить то быстрой скороговоркой, то беззвучной мимикой. Он и раньше знал, что у нее альбинизм. Впрочем, она и сама об этом рассказывала ему. Но он понятия не имел, на какие лишения эта особенность обрекает людей, угодивших в ее лапы.

Ее поиски он начал именно со штата Миссисипи, о котором вспомнила старушка-учительница. Но на самом деле Ангела в том самом поворотном письме упоминала реку, что брала свое начало в Миннесоте. Там же она и проживала со своими приемными родителями. В южные штаты, кроме зимних месяцев, Ангела и носа не совала ввиду страха перед беспощадным для альбиносов солнцем.

– Ты сильно изменился, дружок, – продолжила она, не отпуская его руку. Твое лицо стало таким мужественным, серьезным! Столько шрамов! Откуда? И сам такой крепкий, как скала! Боже, я оторваться от тебя не могу!

– И не нужно, моя милая лисичка, – ответил Марк. – Я только сейчас понял, как я счастлив, что нашел тебя. Только с этой минуты я могу наконец отдышаться полной грудью. А мне позволишь тебя немножко рассмотреть? Ты так хорошо пахнешь, а от меня, похоже, несет. Ты уж прости.

***

В первые минуты Марк немного был удивлен ее поведением. Она не чувствовала ни смятения, ни неловкости, словно всю жизнь его знала и ни на один день не разрывала с ним общение. А если посмотреть со стороны, то невольно подумаешь, будто он был ее любимым братиком, только что вернувшимся из армии.

Хотя Марк переживал перед встречей, не зная, с чего начать разговор и чем продолжить, ей удавалось заполнить каждую свободную секунду своими умилительными трелями. У него же роль собеседника получалась немного хуже, кое-где раз за разом проглядывались эти проклятые полянки, когда он не знал, что добавить, и даже пугался, что они становились все чаще и дольше. Но все же Ангела со всей старательностью показала себя человеком, нуждающимся в его дружбе, утопающим в удовольствии быть рядом. Марк же выказал совершенно искреннее стремление не уступать ей в этом, что в конце концов вернуло их доверие друг к другу до уровня давно забытых времен и даже приумножило его.

– Тебе понравился концерт, дружочек, я тебя практически сразу заметила в зале и играла так, как никогда в своей жизни! Только потому, что ты пришел послушать, – разлилась она в улыбке.

– Я был просто поражен, увидев тебя сегодня на сцене, – с трудом подбирая слова, ответил ей Марк, притом не смея оторвать взгляда от ее лица.

– Я во многом решила стать музыкантом, чтобы ты гордился мной.

– В любом случае я бы гордился тобой, мой ангелочек. Кстати, я нашел тебя почти случайно, по телевидению, в момент, когда ты играла на фортепиано.

– Ой! А разве ты не получал мои письма? – вдруг нахмурилась она. – Я так много писала тебе, а ты…

– Прости меня, мое белое перышко, – опустил глаза Марк. – Я не получил ни одного с тех пор, как ты уехала со своими новыми родителями.

– Странно, – задумалась она. – Я посылала их долгих два года, каждую неделю, с тех пор как покинула заведение. Но ни одного ответа. Представляешь, что я чувствовала все это время? Мне казалось, ты накопил смертельную обиду на меня за украденную возможность попрощаться, как положено добрым друзьям. Но все равно, я не теряла надежду увидеть тебя вновь. Года три назад даже несколько раз переписывалась со своими любимыми преподавателями, просила помочь найти тебя, но и они ничем не выручили.

– Я уже знаю, моя пушинка, – тепло ответил ей Марк. – Я встретился с одной из них, и именно потому оказался здесь. Я не знал ни адреса, ни то, где тебя можно встретить. В приюте вообще отказались дать хоть какую-либо информацию о тебе – проклятая бюрократия. Все, что у меня было, это память, как тебя забрали американцы. Я прошел через многое, чтобы найти тебя, выучил язык, даже вступил в армию только ради гражданства. И если бы мне понадобилось, я продолжил бы свои поиски до конца своих дней.

– Извини меня, Марк! Я даже представить себе не могу, через что тебе пришлось пройти. К чему упрямиться, я сама могла что-то предпринять. Просто не понимаю, почему я этого не сделала. Я собиралась, правда…

– Я знаю, – прервал ее Марк, – ты хотела приехать в Берлин. Теперь все хорошо, не кори себя.

– Мне только сейчас в голову пришло, что это мои приемные родители могли постараться с письмами. Возможно, они очень боялись, вдруг объявятся мои дальние родственники и заберут меня обратно. Думаю, именно поэтому они весьма настороженно относились к моим знакомствам из прошлой жизни. К тому времени, как они меня удочерили, они уже вырастили своего собственного сына и отправили его в военный пансион, а образовавшийся вакуум решили заполнить детьми, оставшимися без родителей. И вот я оказалась тут.

Но, пожалуйста, не думай о них плохо. Они очень добрые и человечные люди. Я ни дня не могу прожить без того, чтобы не пообщаться с ними по телефону. Иногда доброта бывает довольно груба и вероломна, что тут сказать. Ну а ты-то как, что с тобой еще было без меня? – спросила она горячо.

– Да со мной все в порядке, – ответил Марк. – Окончил университет, вполне успешно. Правда, работать по специальности еще не довелось. Зато я разбираюсь в машинах, да и пороху понюхал хорошенько, в общем, есть о чем рассказать.

– Ты все еще с Куртом?

– Да, мы сдружились после приюта, к тому же многое с ним пережили. Особенно за последние несколько лет. Но сейчас немного раздосадованы друг другом.

– Я и тогда не очень хорошо относилась к твоей дружбе с ним. Но в любом случае я всегда тебя поддержу.

– Спасибо, мой ангел, я и сам для себя решил быть поосторожнее с ним.

– Значит, что-то все-таки случилось с его помощью?

– И да, и нет. Нет, я не знаю, – нахмурился Марк. – В любом случае мои ошибки только мои, и перевешивать их на кого-либо еще я не сторонник.

– Ладно, забудем про него пока, – отрезала она. – Ты подождешь меня еще несколько минут? Мне нужно переодеться, и мы сможем сходить куда-нибудь поужинать. Как тебе?

– Конечно… конечно! – засиял Марк. – Я с удовольствием подожду.

– Я опять скоро!

– Ага!

Глава 27

Она жила в небольшом таунхаусе, снаружи не выпиравшем богатством, но внутри он просто вызывал возмущение своим роскошным убранством. Огромная гостиная с белоснежной мраморной лестницей на второй этаж и белоснежным роялем слева от нее. Справа со вкусом подобранная мягкая мебель перед широченным зевом пафосного камина, в котором и быка не грех зажарить. На этом же этаже находилась гостевая комната. Ее и занимала Ангела. Наверху хозяйские спальни и хозяйственные помещения. В этом же доме она, как правило, и принимала своих учеников.

Сами владельцы дома постоянно работали вдали от континента и лишь изредка возвращались на довольно непродолжительный период. Сдавать помещение они напрочь отказались, ввиду особенности их жизни. Арендную плату с Ангелы они также не брали. Ей следовало оплачивать лишь текущие расходы. В случае их приезда Ангела продолжала жить там же, но уроки уже давала в местной музыкальной школе. Инструмент там оказался не настолько хорош, какой был в таунхаусе, это и служило причиной, почему ее подопечные занимались у нее на дому.

– Ученики сильнее полюбят свой предмет, если играть им доведется на инструменте с наиболее красивым голосом, с которым в полной мере можно наслаждаться своей игрой, – часто поясняла она.

С раннего утра до семи часов вечера к ней приходили желающие научиться играть на клавишных инструментах. Стоит отметить, ими были люди самого разного возраста, от совсем еще юных первоклашек с тоненькими маленькими пальчиками, казалось, бессильными перед мощными клавишами, до старичков. Зачастую пенсионеры, к своему удивлению, открывали второе дыхание, а возможно, они просто осмелились воплотить мечту далекого детства.

Невероятно забавным оказалось наблюдать, как Ангела общается с маленькими детьми. В ее обращении они выглядели настоящими принцами и принцессами. Тысячи штучек, уловок и слов обильно сыпались на их головки. И все ради того, чтобы воодушевить, приподнять, придать сил и уверенности вершить великие дела. Притом понимать свою ответственность, как само собой разумеющееся. Чувствовалось, как все-таки ловко ей дается балансировать на грани мягкой концентрации и удовольствия от того, что они делают. И как итог ее ученики действительно добивались великих для их возраста успехов, а их родители благотворили ее и осыпали подарками.

В конце занятий она объявляла оценку своему маленькому студенту, завышенную, разумеется, а затем открывала небольшую железную коробочку с маленькими печенюшками, куда незамедлительно тянулась детская ручонка. Далее следовала похвала и мягкие рекомендации, что бы ее больше всего на свете осчастливило, если бы он там-то и там-то подтянул свою игру.

– От учителей очень многое зависит, – часто говорила она, – возможно, даже все. Любой хороший учитель должен положить голову на плаху, но внушить своему ученику приятие учения как величайший дар свыше. Как высочайшую деятельность человека, заниматься которой не просто жизненно важно, а безгранично приятно. Словно великий первооткрыватель, воодушевленный ученик должен смело смотреть в будущее и поглощать новые для себя знания, раздвигать во все стороны свой собственный мир и иметь желание поделиться своими умениями с другими. В этом и есть миссия как учителя, так и любого другого человека.

Говоря это, она смотрела на Марка своими васильковыми глазами как-то особенно выраженно, двусмысленно, явно при этом подразумевая что-то свое.

– Разве не делает счастливым учителя та уверенность, что ее ученики с радостью спешат на занятия и в нетерпении ждут начала действа? – продолжала она. – Совершенно не понимаю и искренне жалею тех, кто превращает свою работу в серую рутину и мучительную пытку себя и, хуже того, других. Очень жаль, но скорее это тоже «заслуга» соответствующих учителей.

***

Старичкам она тоже нравилась. Она легко кокетничала с ними, кого-то по месту сражала твердостью и беспринципностью, с кем-то играла на его завышенном самомнении. Частенько болтала с ними обо всем стороннем, но при этом намертво запоминала всю информацию, выявленную в ходе разговора. Имена, занятия и хобби, даты рождения и прочие памятные события, не только самих учеников, но и их детей, жен и родственников. Все занимало свое место в ее белокурой головке. Иногда доходило до забавных случаев, когда она в конце занятия поздравляла своего подопечного с годовщиной свадьбы или днем рождения внука, о которых сам обучаемый напрочь забыл. Этим она действительно ввергала в трепетный шок, и оклемавшийся после этого «старикан» приносил горячую благодарность за столь своевременную службу.

Да что тут говорить, для Ангелы все было живым и отзывчивым, и даже неживые предметы не лишались общения с ней.

– Спасибо, кофейничек, – говорила она кофеварке, когда та была готова поделиться ароматным кофе. И так во всем, такая вот она была открытая миру.

По субботам она любила играть на органе в местной католической церкви вместо штатного органиста. И у нее даже успел сформировался определенный круг почитателей, не упускавших ее выступлений. В основном это были старички, хотя присутствовала готическая молодежь и даже студенты музыкальных школ. Много было и ее учеников, разумеется.

– У музыкантов часто есть неприятная особенность не замечать того, что они играют, – жаловалась она. – В угоду своему «Эго» они выбирают лишь те произведения, что подтверждают достигнутые ими вершины мастерства, обычно что-то сложное, понятное лишь им. И вместе с тем, по возможности, уязвляющее его коллег-музыкантов. Но в то же время тяжелое для понимания и даже сумбурное для обычных людей. Она как никто понимала это и выбирала произведения, не успевшие набить оскомину, а звучавшие достойно и мелодично.

Ее разносторонняя деятельность, ее выдающаяся личность, несмотря на молодость, была ярким маяком для множества разношерстного люда, помимо коллег и учеников. В любом обществе Ангела своим обаянием, добротой и умом легко обращала на себя взоры и позже сводила с ума своих новых собеседников. Ей верили, ее любили, ей доверяли. Умела она и искусно раскрыть глаза, и тонко подсказать решение в самой сложной ситуации.

Были в ее круге общения и богатые девицы – жены местных буржуа и яркие селебрити. Как правило, молодые, подтянутые, на своих шикарных спортивных автомобилях и со снисходительной манерой общения. Они предупреждали о своем прибытии и, оказавшись рядом, искали у нее какого-то ответа, всегда почему-то уединившись от остальных. Довольно скоро, сияя от переполнявшей их радости, они поднимали пыль на дороге.

Они же приглашали ее на работу в различные элитные салоны и центры, но Ангела напрочь отказывалась бросать ее прежнее дело. Пусть даже оно и не приносило доходов, достойных ее умения.

– Я просто люблю детей, – оправдывалась она. – Больше всего на свете люблю. Особенно тех, кто делает первые шаги в музыке. Всегда думаю, кем же они станут. Конечно, не все однозначно талантливы, но находить подход, тянуть за ниточки, тонко действовать против железного нежелания и скуки меня нисколько не останавливает. Напротив, заставляет думать, предпринимать какие-то шаги, даже против своих убеждений и привычек. Рано или поздно мы находим общий подход, и это действительно великая заслуга. Только победа над собой, победа над другими, в самом доброжелательном понимании этого выражения, заставляют чувствовать свою необходимость этому миру.

Кроме основной работы репетитором, Ангела значительную часть заработка и славы получала, будучи музыкантом в филармонии. Нью-Йоркская филармония была престижным местом, даже с уверенностью могу заявить, олимпом мира классических музыкантов. Одновременно мечтой и жертвенным алтарем. Но все же у Ангелы непрестанно морщился лоб при упоминании об этом месте. Долгая и мучительная подготовка к новым выступлениям в составе оркестра, доведение до высочайшего уровня мастерства игры музыкальных произведений – все это она считала слишком большой тратой времени. Будучи талантливее своих коллег, ей раз за разом, день за днем приходилось повторять уже давно отточенные до режущего уши блеска музыкальные номера. Но все же до какой-то поры работа там имела для нее смысл. Она и ее коллеги часто бывали в других городах и странах. Нередко появлялись на центральных телевизионных каналах и даже приобрели в своих кругах широкую известность. Но все же сказать о ее стремлении к славе язык никак не поворачивается.

Иногда в перерывах между концертами Ангела собирала свой творческий коллектив у себя в доме. Вместе они тренировались и музицировали. Дисциплина не всегда была на первом месте в группе, такой уж музыканты народец. Но, в конце концов, они умели выжать из себя и своих инструментов нечто прекрасное и берущее за душу в единой музыкальной сцене. Общую встречу они заканчивали, как правило, непринужденной беседой с бокалами вина в руках, как придется рассевшись на диване и столиках.

К великому сожалению Марка, были у нее и многочисленные поклонники среди мужчин, и казалось, они окружали ее повсюду. Ей звонили чужие голоса, ей махали и сигналили из проезжающих дорогих автомобилей. Не будет ошибкой предположить, что цветочники сносили добрую сотню пар обуви, протаптывая дорожку к ее дому. И все благодаря многочисленным тайным воздыхателям.

Таковые оказались и среди тех, кто работал в ее коллективе, кто часто и подолгу находился рядом. С одним из ее занимательных коллег Марк познакомился, если так можно выразиться, на одном из репетиционных дней, когда шла подготовка к большому концерту, традиционно проходившему в это время года.

***

Марк встретился с Ангелой на обеденном перерыве в одном из кафе, обнаружившемся вблизи от ее работы. В этот раз их встреча стала вынужденной мерой, чтобы побыть хоть какое-то время рядом, так как Ангела целыми днями пропадала на репетициях. Концерт готовился впечатляющий по размаху и разнообразию музыкальных номеров, и ее участие в нем было повсеместным. Там-то за фортепиано, тут за клавесином. Даже небольшой европейский орган оказался в ее распоряжении. После короткой прогулки Марк напросился к ней на работу, хотя она мягко пыталась отказать ему.

– Ты только сядь повыше, – сдалась она наконец, когда они подошли к концертному залу, – и не издавай шум. А еще ни в коем случае не обращай внимание на нашего главного. Он будет ругаться, махать руками, капризничать, иногда вести себя как избалованный ребенок – ни в коем случае не реагируй, ведь все это часть моей работы.

Марк выбрал балкон, который совершенно избегал света, и утонул в кресле. Здесь он ощутил себя невидимым свидетелем кузницы музыкального мира, этаким первооткрывателем таинства закулисных действ.

На широкой сцене стали рассаживаться один за другим музыканты. Некоторые, что было непривычно, заявились в майках и шортах, а ногах болтались открытые сандалии. Они занимали свои места, переставляли поудобнее пюпитры, тасовали листы и затем осматривали свои инструменты. Длилось все их хождение минут десять. В конце концов, их главному надоело молча глядеть на разброд, и он принялся на весь зал спрашивать, где находится тот или иной исполнитель.

Ангела сидела за клавесином, крышка была опущена, и она, облокотившись на нее, смотрела задумчивым взглядом в темноту, в то самое место, где находился Марк. На лице ее была едва заметная улыбка в стиле Моны Лизы, и иногда уголки губ поднимались еще выше, а глаз подмигивал. Она самая лучшая, самая красивая девушка здесь, думал Марк. Да что же я, во всем большом мире. Наверное, я только с ней по-настоящему понял, что есть материальная суть бесконечности. Это твердое желание смотреть на нее, не отрываясь, до самого скончания времен.

Появился какой-то тощий высокий музыкантик во фраке и концертной рубашке с оборками. На глазах очки, а на шее криво висел галстук-бабочка, придававшая этому индивиду еще более комичный вид. Он как подстреленный резко подошел к своей виолончели, что-то также полистал на пюпитре и, сделав таким же подстреленным шагом крюк по сцене, перегородил вид на Ангелу, склонившись над ней. Они перекинулись несколькими словами, затем он повернулся и посмотрел в ту сторону, где сидел Марк. Видимо, она рассказала ему, что пришла со своим другом. Он опять склонился над ней, похоже, даже чуть ниже, и так бы, наверное, и стоял до второго пришествия, пока главный резко не приказал ему занять свое место. Он быстро исполнил команду и, уже сидя, сначала посмотрел на балкон, затем, обернувшись, влево на Ангелу. Уже после принялся деловито листать тетрадь на пюпитре. Бабочка на нем сидела идеально.

– У тебя нет никаких шансов, очкастая ты швабра, – шепотом произнес Марк. Но зудящее возмущение внутри это самовнушение не осадило.

Все, о чем предупреждала Ангела перед тем, как Марк напросился к ней, оказалось шокирующей правдой. Шоу длилось бесконечно долго и раздражающе нудно. Главный стоял на своем постаменте и, хотя на первый взгляд все шло довольно гладко, резко останавливал игру, кому-то делал замечания на своем музыкантском языке, и все проигрывалось вновь, раз за разом. Опять остановка. Просит проиграть кусок отдельного музыканта, отчитывает его, и затем все вместе отрабатывают этот кусок. И так далее понемногу, шажок за шажком, мучительно скучно они двигались вперед.

Неожиданно главный ударил по карману, развернулся и вышел. Видимо, его отвлек телефон. Оркестр же решил продолжить игру, будто после долгих мук неволи ему удалось, наконец, вырваться на свободу. Только сейчас Марк позволил себе расслабиться и в полной мере насладиться произведением. Это был концерт Баха для двух скрипок с оркестром, исполняемый лучшими музыкантами страны.

Удивительное все-таки это явление – классическая музыка. Захочешь глубоко погрузиться в нее, насладиться мастерством и мягкостью игры музыкантов, а бывает даже очень долго ждешь определенного концерта и безбожно переплачиваешь за билет, и… И вот, оказавшись в вожделенном месте и времени, когда льются живые звуки, ты, сам того не замечая, уплываешь глубоко в свои мысли, отделяешься от внешнего мира, витаешь далеко за пределами зала. Хуже нет, так возвращаться обратно в мир людей, под шум аплодисментов и с ужасом для себя обнаружить утрату всех самых лучших мгновений, ради которых ты пришел сюда. Ровно так же сторонние мысли, в потоке с музыкой, увели Марка далеко в глубины его памяти.

***

Однажды Марк в составе ознакомительной группы оказался в металлургическом цехе, где отливали из расплавленного металла различные полуфабрикаты. Помещение, на первый взгляд, довольно темное и мрачное, вместе с тем, ужасно жаркое и душное. Уши закладывало шумом, казалось, исходившим со стен, пола, потолка, непонятных и неохватных труб. Просто отовсюду. Ко всему прочему, стоял тяжелый запах железа. Он напомнил Марку запах раскаленного докрасна чайника, на ночь забытого кем-то на газовой плите студенческого общежития. Только здесь он был гораздо сильнее, насыщеннее. Там же громоздились огромные железные ящики с формами для отливки. Пол был покрыт чем-то похожим на пыль в три пальца толщиной, и обувь мягко утопала в ней.

Хотя площадь помещения была достаточно просторной, однако в нем хозяйничали всего лишь несколько рабочих в балахонах и касках, со стеклянными защитными масками и всем видом напомнивших почему-то пожарных. Марк застал их там как раз, когда они занимались заливкой металла. Не вызывало сомнений, что работяги находились на пике своей концентрации, то резко, то спокойно двигались и в целом были в повышенном состоянии духа. Они ломами переворачивали литейные чаши размером с небольшой холодильник, из которых проливалась тяжелая, сияющая ослепительно-белым жидкость. К тому же она сильно искрилась и, вместе с тем, внушала благоговейный страх.

Параллельно своим манипуляциям с ломами трудяги яростно орали на крановщиц, с чьей помощью эти чаши и висели в воздухе. Иногда металл проливался мимо. Он ударялся об пол и разрывался на миллионы пулей летящих искр. Казалось, они заполняли своим светом все пространство. Резкий мужской крик с непотребной лексикой, в ответ визгливый женский, также не лишенный интимных подробностей, и вроде все, до следующего раза, вставало на свои места. Остатки металла сливали тут же, прямо на пол, и с каждым таким разом помещение все больше напоминало пейзажи самого настоящего ада. Кругом светилось угрожающе красным светом железо из открытых форм, обдававшее резко жаром и прежде всего глаза, если приблизиться. На полу также багровели лужицы лавы, прятавшиеся в слое пыли. Случайно наступить на них было делом нехитрым. Чуть выше уровня головы витал плотный сизый туман, тянувшийся до самого потолка. Посреди этого жаркого хаоса бродили хозяева ада, с ломами вместо трезубцев, в защитных касках, скрывавших рога, и чернющими лицами под масками.

Вот где, я думал, была настоящая адская работа, пока не оказался на этом самом месте. И не зря, оказывается, Ангела недолюбливает свою роль в филармонии, вывел Марк заключительную мысль как раз в ту секунду, когда мелодию оборвал главный злодей.

***

Марк ждал свою подругу тем же вечером перед главным входом в здание. Она спускалась по ступеням, а за ней как банный лист прилип этот же тощий доходяга. Он что-то там, видимо, шутил и сам над этим смеялся дурашливым смехом – хилое было зрелище. На лице же Ангелы была еле уловимая улыбка, больше из вежливости и неловкости положения.

Тощий «богомол», заметив одиноко стоящего Марка, сразу же догадался, что это и есть его конкурент. Предвидев, что их сейчас будут представлять друг другу лицом к лицу, он решил пойти на попятную. Резко и довольно неловко он поцеловал Ангелу в щеку, попрощался и поспешил в сторону автостоянки, махая как первоклассница рукой. Она же будто и не заметила его действий. Марк тоже решил испытать свою сдержанность и старался не вспоминать этот случай весь оставшийся вечер.

– Я почему-то была уверена, что твоей выдержи хватит не более чем на час. Ты уже здесь не первый подопытный образец. Нет-нет, но кто-нибудь приведет родственника или своих детей. Но поздравляю, тебе удалось продержался дольше остальных, – спокойно разлилась она неприхотливой болтовней, старалась немного смягчить напряженность.

– Мне просто было любопытно узнать, каково это, работать здесь на твоем месте, – соврал в ответ Марк.

– Ну и как тебе?

– Пфф… это же надо столько терпения иметь, чтобы не сорваться и набить дирижеру мордочку.

– Ничего, бывало и похуже. В принципе, и студенческая жизнь в консерватории также проходила под натянутыми как струна нервами, криками и руганью со стороны преподавателей. Так что мы к этому уже давно привыкли.

– Ничего себе, – удивился Марк. – Я раньше считал музыкантов самым благоразумным народцем, в отличие от всех прочих.

– Да что там, – засмеялась Ангела, – у меня был случай на эту тему, я бы сказала, история, достойная стать городской легендой. Хочешь, расскажу?

– Да, давай, почему нет.

– Ну, в общем, произошло это в годы моего обучения в консерватории. У меня проходил индивидуальный урок по классу фортепиано, и мой преподаватель, гениальный и, как часто бывает у гениев, непонятый человек, часто резкий и беспринципный, находился в не лучшем расположении духа. И как бы я ни играла, мне не удавалось достичь того уровня, какой он сегодня требовал от меня.

У умников есть такая характерная манера рассуждать, раз я умею, значит, и ты должен, хоть под поезд ложись! К тому же за день до этого я глубоко порезала палец о торчащий гвоздь, когда наводила порядок в съемной квартире. И это немного, но мешало. Дойдя до точки кипения, она перехватила мою правую кисть руки, акцентируя на безымянный палец, и как давай им резко стучать по клавишам, стараясь показать мне ритм и динамику произведения, параллельно сдавливая меня в тисках словесного пресса.

Палец предательски лопнул в том месте, где был прокол, да еще, зараза, успел ударить по нескольким клавишам, хорошенько их разукрасив, и накапать кровью везде, где только можно. Досталось и полу, и тетрадям, ее рукам и моему светлому платьицу. В общем, кровь хлестала как заведенная, как в самых дешевых японских боевиках, больше от того, что я была слишком перевозбуждена.

Представь ужас того человека, когда она увидела на белых, как кость, клавишах фортепиано крупные капли невероятно-алой крови, местами лежавшие идеально круглыми пятнами, а где-то широко размазанные. В эту секунду я и сама подумала, что может быть более возмутительным в этом мире, чем эти две вещи, крайне несовместимые, которые никогда не должны соприкасаться друг с другом, как кровь и клавиши. Моя преподавательница побледнела. Да что там, стала белее, чем я бываю зимой, и вот-вот уже намеревалась упасть в обморок. Разумеется, ей стало плохо от осознания ужаса своего поступка, безумного, нечеловеческого по всем меркам.

Я отчаянно пыталась вернуть ее в чувство и одновременно остановить этот нескончаемый кровавый поток, чтобы окончательно все не испачкать. Невероятными усилиями мне удалось выполнить обе задачи сразу и вернуть все на круги своя. Но, видать, в сердце у нее отложился хороший такой камушек. Я бы даже сказала, приличный булыжник. Впоследствии она мне стала видеться какой-то ссутуленной, грузной, вечно рассуждающей о чем-то сама с собой. Со мной же с тех пор она была очень терпеливой, и даже отмечу, доброй. Мы друг у друга попросили тогда прощения и иногда все еще общаемся по телефону.

– Да, я оценил, оценил! – отметил Марк. – Кто бы мог подумать. У меня, конечно, были хорошенькие споры с преподавателями, но чтоб таких кровавых бань! Ну нет, я не припомню.

– А как ты хотел, – ответила она, – в тихом омуте, сам знаешь. Кстати, подобные случаи не так уж и редки, как кажется, и ничего в этом слишком зазорного нет.

– Конечно, нет! Чуть на тот свет не отправила человека, – шутливо припомнил Марк.

– Я же не хотела этого. Это всего лишь Злой Рок. И винить здесь никого не нужно.

– Надо же, – удивился Марк, – и Курт вечно про Злой Рок болтает без устали.

– Правда?! Ну тогда я больше не буду о нем вспоминать, – обещала она.

– Ты у меня самая замечательная, – перевел тему Марк.

– Спасибо, дружочек, ты тоже у меня самый особенный, – ответила Ангела.

Глава 28

Благодаря Ангеле, а вернее, ее многочисленным знакомствам, Марк получил работу в универмаге, в огромном отделе строительной и обрабатывающей техники, где даже самый взыскательный маньяк мог подобрать себе подходящую одноручную циркулярную мини-пилу на мощных аккумуляторах. Работа поначалу ему нравилась, все-таки здесь он находился ближе к технически сложному оборудованию, и требовалось постоянное совершенствование знаний по предлагаемому ассортименту.

Хозяину магазинчика Марк также приглянулся. Вид атлетически развитого продавца, со шрамами на лице и добротным немецким акцентом, окружал его ореолом глубокого знатока техники. Да что там, казалось, он сам ее и создал. Хотя Марк не подвел своих новых работодателей и умело оседлал свою волну. Он каким-то особым чутьем научился определять, что именно жаждет получить покупатель от своей покупки. С ходу он отличал профессионалов-ремонтников, которым предлагал самую надежную, самую дорогую технику, от отцов семейств – недоучек, коим требовалось всего-то отпилить пару досок до того, как окончательно отпадет желание заниматься столь неблагодарным делом.

Все-таки работа в магазине – это больше чем просто знание своего товара. Но то самое чувство, воздвигнутое Марком превыше остальных, было духом свободы, с которым он счастлив был жить новой жизнью. Маленький коллектив из четырех человек легко мог подменить друг друга, и Марк потому нередко позволял себе в прекрасное утро понедельника выпить кофе в летнем ресторанчике со своей подругой. Постепенно кроме работы в зале ему доверили бухгалтерию и оплату налогов, казавшиеся не столь привлекательным делом для остальных работников. После армейского дурдома, после беготни по пескам далекой страны, пригибаясь от пуль, любое дело – это величайшее удовольствие, без единого сомнения рассуждал Марк.

Жить все же пришлось вдали от Ангелы, поскольку хозяева таунхауса щепетильно отнеслись к появлению еще одного возможного обитателя в их апартаментах. Пусть даже он и является близким другом их любимицы. Марк снял небольшую квартирку недалеко от метро, весьма комфортную и ухоженную, притом не сильно нагружавшую карман. В одном окне проглядывался дорожный перекресток, во втором – чистенький, но вечно сырой внутренний дворик со стрижеными газонами и поношенной каменной плиткой. На плитке, если солнце успевало разогреть ее своими лучами, частенько полеживали бездомные коты. Жирные, но взлохмаченные разгульным образом жизни. Марк, никогда не бывавший в Италии, так и назвал это место маленьким Неаполем.

Как же здорово иметь свой собственный угол, который к тому же нравится тебе. Как же прекрасно по уши влюбиться и вкушать безграничное упоение этим чувством. Как приятно иметь настоящую работу и чувствовать себя нужным человеком. Я, похоже, самый удачливый чудак на этом свете, думал Марк, когда после очередного дня, наполненного теплыми событиями, заваливался на диван.

***

Первое время с трудом удавалось найти друг для друга время, и этому в большей степени сильно мешал график Ангелы, с ее вечными концертными программами и поездками в другие города. Постоянно сновавшие между этим ученики также не прибавляли радости. Потому Марк и Ангела нередко встречались какими-то урывками, буквально загнав себя как лошадей, в мыле и с прерывистым дыханием.

Тяжелей, конечно, приходилось ей, ведь обстановка на ее работе в период концертов была схожа с боевыми маневрами. Пусть она и умела справляться с эмоциями прошедшего дня, но накатывавшая на нее задумчивость ее выдала.

Редчайшей была удача пойти и просто так потратить друг на друга целый день, пусть даже и выходной. Но когда это удавалось, то накопленные ожидания превращались в исключительные по своей теплоте и силе мгновения, когда было невозможным желать что-то еще, сила тяжести теряла свою физическую суть, а холод и жара непременно сглаживались и становились комфортными. Мир просто благоухал, светился перламутровым цветом и признавался отличным местом для нежных чувств, для того чтобы быть рядом с любимым человеком.

Марк в такие минуты чувствовал себя совсем другим человеком. С невероятным удовольствием он изучал, смаковал и даже растягивал свои новые переживания, свои лучшие душевные порывы. Какое это все-таки счастье, когда тебя любят, как же все-таки здорово кого-то любить, заботиться, делиться всем, что у тебя есть.

Невероятная силища, восторг переполняли его. Он был готов на все что угодно, чтобы быть под покровительством страстных чувств, чтобы как можно дольше находиться рядом с ней. И если бы откуда ни возьмись появился дракон и забрал ее у него, Марк непременно схватил бы тяжеленную саблю и отправился на край света, чтобы спасти ее, а из поганой твари набить чучело.

Невероятно, но ему действительно хотелось что-то делать, что-то творить, чего-то достигать в жизни. Да что говорить о жизни, теперь все имело свой смысл – и прошлое, и настоящее, и будущее. Каждый, кого он встречал и терял, что обреталось и отдалялось от него прежде. Вот, черт возьми, что такое любовь. Это смысл жизни, это цель жизни, это суть всех явлений и внутренних стремлений, это конечная вершина всех твоих желаний и увлечений, заключил Марк. Он хоть и раньше влюблялся, но никогда так глубоко, как сейчас. Никогда раньше столь нежные чувства не превращали его в философа, филантропа, тонкого ценителя жизни и даже страданий.

Каждую встречу они старались провести так, чтобы их не покидал вкус новизны и новых открытий. А вернее, так строила планы Ангела, поскольку на этой земле она уже давно перестала быть гостьей. Старые кондитерские, маленькие уютные этнические ресторанчики, древние и современные кинотеатры, музеи и парки. Вот далеко не полный список мест, в которых они накачивали себя романтикой, не отпуская рук друг друга. И действительно, было так здорово иметь под боком того, кто не позволит скучать ни секунды, а будет точно знать, чем тебя еще можно удивить. Вечер они в основном завершали у Марка в квартирке. Уставшие, но счастливые, они засыпали в полной уверенности в своем будущем.

***

В один из тех счастливых дней они вышли из кофейни, славно позавтракав и поболтав о неделе вынужденной разлуки друг без друга. Часы показывали только девять утра, когда еще были все шансы захотеть оказаться где-нибудь за тридевять земель и секундой позже отправиться туда без тени сомнений. Потому Ангела настояла пройтись до Центрального парка, спрятаться от палящего солнца и побыть на фоне ухоженной природной красоты. А возможно, даже покормить уток, если повезет. Марку хотелось чего-то более динамичного, от души покричать на аттракционах или пощипать свои нервы в гонках на картах. Хотя в парк он прежде и носа не совал, было как-то пренебрежительно по отношению к его коллегам на работе пообещать и не побывать там.

Весь день оказался именно таким, какой он должен быть, когда ты чувствуешь себя особенно счастливым. Было не жарко и не холодно, но ясно и свежо. Дышалось легко, и ты сразу понимал, что тебе по-настоящему хорошо. Марк медленно шел по дороге, не думая куда, лишь уголком глаз посматривал на свою подругу. Ангела же висла на его согнутой в локте руке и иногда толкала бедром в нужном направлении.

Оказавшись на месте, Марк уже было начал чувствовать скуку. На первый взгляд, парк ничего из себя особенного не представлял. Скорее он был похож на кусок земли, что с трудом сберегли от истекавших слюной строительных подрядчиков. Те же, будто в отместку, оплели его сеткой бетонных дорожек, исключив намек на естественность. Бродило много людей, да еще эти вечные бегуны откуда ни возьмись пыхтели за спиной и не давали в полной мере насладиться вниманием друг к другу. Немного не хватало уединения, и не было возможности говорить горячо, не сдерживая себя. Но все же Ангела, следуя замысловатыми путями, вывела их на тропинку вокруг озера, и дальнейший путь показался вполне приемлемым.

Было невероятным найти здесь нестриженую траву и непонятные каменные постройки девятнадцатого века, с заколоченными фанерой проемами. Но такое запустение придавало свой шарм, особенно после стерильно подстриженных газонов и слишком чистеньких дорожек посреди зелени. Было здорово поглядеть на высокие городские постройки через озеро.

Утки в этот день почему-то не выказали своего дружелюбия, вернее, их не оказалось у берега. Зато пара наткнулись на довольно небрежно одетую женщину, раздававшую прямо из коробки котят, исключительно в добрые руки. С кошками у Ангелы были какие-то особые отношения. Она при их виде начинала пищать от умиления и причитать, какие они милашки. То же самое произошло и здесь. Нисколько не смущаясь странной тетушки, она утянула за собой Марка и сунула руки в коробку, стараясь как можно глубже окунуться в кошачий мир и каждого щедро одарить своей любовью.

На дне коробки дурачились три маленьких котенка – один рыжий в полоску и двое белоснежных сероглазок, по виду с месяц от рождения. Они были обласканы со всей страстностью, какая только имелась у Ангелы. Каждого по отдельности она взяла на руки, затем поднесла к лицу и, к ужасу Марка, поцеловала в лобик. После чего продолжала говорить ему что-то теплое таким голосом, каким разговаривают с грудными младенцами, и осторожно возвращала обратно в коробку.

– Господи, какая ты милашка, разве возможно прямо здесь не оставить свое сердце, – восхищалась она.

– Беленькие так на вас похожи, – отметила женщина, – я заметила, когда вы поднесли одного к своему лицу. Сейчас у них глаза серые, но позже будут синеватые, как у вас.

– И вправду! – ответила Ангела. – Вы мои белоснежные ангелочки!

Раздав каждому порцию любви, она продолжила играться с ними в коробке и неожиданно попросила Марка обратить на нее внимание. Тот уже успел отойти на пару шагов, чтобы пофыркать в стороне.

– Марк, ты только посмотри, что эти шалунишки делают!

Три маленьких котенка, еще не умеющих толком держаться на ногах, одновременно облизывали ее руки с каким-то невероятным упорством и сосредоточенностью.

– Какая прелесть! Три шершавых языка! – сказала она особенно выразительно. – Со мной такое впервые!

– Я уже не знаю, кто может тебя не любить, моя Ангела, – сказал Марк, склонившись над коробкой.

– Похоже, у вас руки в зубной пасте, – заключила женщина. – Возьмите котенка, того рыжего, уверена, вы не пожалеете. Он будет хорошим другом вашей семье.

– Спасибо вам большое, – ответила Ангела, – мы бы с удовольствием взяли, только пока некуда.

– Ничего, он везде приживется, он же кот!

– Спасибо вам, но мы, правда, пока не можем, а таких красавцев, вы не сомневайтесь, быстро разберут.

– И нам нужно уже идти, – принялся подталкивать в сторону Марк.

– Спасибо вам и до свидания, – попрощалась Ангела с женщиной. – И вам, котятки, тоже счастливо найти доброго хозяина!

***

Они шли дальше уже молча, каждый улыбаясь о своем. Теплое молчание нарушила Ангела, притом необычно странной просьбой.

– Марк, я тебя попрошу об одном одолжении, только послушай меня, пожалуйста.

– Конечно, радость моя, все что угодно, – ответил Марк озадаченно.

– Пожалуйста, не дари мне котенка и вообще животных не дари, ладно?

– Ладно, – ответил Марк удивленным голосом. – Но почему?

– Не нужно. Пока не нужно, – ответила она.

– Для тебя все что угодно, моя пушистая лисичка!

– Спасибо, дружок, что ты понимаешь меня!

Глава 29

На следующей неделе наша парочка три часа бродила по этажам картинной галереи. Залы с древними художниками сменялись художниками современными, и восхищение мастерством кисти творца продолжалось очарованием гениальностью созданных сцен и выражением неординарного внутреннего мира автора.

Каждый раз, задержавшись напротив очередной картины, он поглядывал на нее уголком своих глаз, пытаясь рассмотреть, какие чувства она переживает, если судить по ее мимике, по многочисленным морщинкам, собиравшимся на лбу в затейливые рисунки. Но она быстро раскусила, что он наблюдает за ней, и каждый раз, поймав его взгляд, поощряла его своей сияющей улыбкой. Позже был небольшой ресторанчик с тайской кухней, прогулка по скверу и нежные объятия на лавочке перед рекой.

– Сегодня был хороший день, – поделился Марк.

– Сегодня был самый лучший день, – вторила Ангела, вытягивая ноги. – Пусть следующий будет еще лучше.

– Обязательно будет лучше! У тебя тоже ноги оттекли? – спросила он. – Три часа по галереям оказалось не таким уж и простым делом.

– Да уж! Я уже через час ощутила усталость и частичную потерю интереса.

– Значит, мы могли свалить оттуда раньше?

– Могли, но я благодарна, что ты был так терпелив сегодня и к тому же молчуном. Зовешь-зовешь друзей как следует просветиться, и все почему-то вдруг оказываются вечно занятые.

– Мне и вправду было интересно, – признался Марк, стараясь скрыть свою солидарность с ее друзьями.

– Врунишка! Но все равно спасибо, – ответила она. – А какая картина тебе больше всего понравилась? – улыбнулась она.

– Дай-ка подумать…

– Не думай – раз и все!

– Мне понравилась реплика на картину «Сон жены рыбака», – улыбнулся Марк.

– А ты эстет! Любишь искусство потому, что оно пошлое?

– Нет. Вовсе нет. Мне показалась она довольно странной, во многом странной и необычной.

– А по-моему, это типичный приемчик, скажем, вызов устоям, удар в набат или прыжок с головой в… я не буду продолжать.

– Да, возможно, – задумчиво произнес Марк. – Но согласись, с акцентом на японскую культуру все-таки картина великолепна. Я бы с гордостью повесил ее у себя дома.

– Ты бы сам лично гордился ею или у тебя была бы гордыня другого рода, что твои друзья и коллеги окажутся впечатлены ею? Что тебе конкретно в ней понравилось?

– Даже не знаю. Я вообще люблю все такое необычное, сложное, иногда ломающее мозг. Знаешь, по студенчеству, еще тогда, в Берлине, я постоянно проходил по одной узенькой улочке. Представь, старая часть города, где плотно посаженные двухэтажные дома, множество кафе, мастерских, какие-то прочие постройки. Там же находилась и огромная трансформаторная будка, достаточно высокая и скучная, выпиравшая более современным стилем строения по сравнению с остальными зданиями вокруг. На ее открытой на дорогу стене, под самой крышей, красовалось весьма забавное граффити в человеческий рост. Ничего особенного, просто зайчик – упитанный такой, ушастенький, розовенький, взгляд мечтательно направлен вверх, а в глазах отражение какой-то искренней, чистой и непорочной мысли. В общем, теплый и нежный свет в глазках. Такой можно заметить у щеночка, который в данную секунду молит бога о сахарной косточке перед сном. В лапке у него морковочка, он грызет ее, и она мало-помалу исчезает в его злобном акульем оскале с множеством рядов хищных треугольных зубов внутри. С зазубринами, замечу! То ли кровь, то ли морковный сок стекает с подбородка по мохнатенькому пузику и капает в разрастающуюся на земле багровую лужу.

– Гадость! – скривилась Ангела. – И почему тебе это понравилось?

– Не знаю. Какие-то странные чувства и мысли вызывают столь исключительные картины, – улыбаясь ответил Марк. – Ну вот, вспомнил про нее и опять заскучал по давно нехоженым местам.

– Ты скучаешь по Берлину, мм… как мило. А я никак не могу выбить из своей головы Италию. Я была с экскурсией в Риме, на очередном концерте, и с тех пор он стал для меня особым местом. Там такое сильное ощущение жизни среди зданий, людей, природы, холмов и руин. Каждая мелочь, даже воздух в твоих легких густо наполнен какой-то вековой мудростью, историей, событиями. Я бродила по улочкам, наслаждалась этими потоками чувств, созерцала великолепную архитектуру с мощнейшим отпечатком былых событий. Подолгу всматривалась в живописнейшие дали с самых возвышенных точек города. Я пыталась все это навсегда запечатлеть в своей памяти, и теперь это часть меня.

– Здорово! Похоже, и я сам полюбил Италию, – улыбался Марк.

– А ты чем таким поделишься? – укоризненно спросила она. – А то я целыми днями все болтаю и болтаю.

– Ну, это странно, но я действительно скучаю по Берлину, по мотоциклетным прогулкам и, признаться честно, по тому образу жизни, что я там вел. Иногда мне хочется побродить вокруг приюта, где я вырос, и чаще всего я вспоминаю об одном конкретном месте, разумеется, потому, что это место из детства.

– Расскажи, пожалуйста, мне уже так любопытно!

– В общем, представь холм, с него идет широкая дорога вниз и параллельно ей пешеходная тропа. Вдоль дороги с одной стороны крашенный оранжевым цветом забор и за ним лесок. С другой – каменные дома немецкой провинции, неразрывно слепленные друг с другом. Никак не могу понять, что за сила притягивает меня в то место. Но точно знаю, что там достаточно одного взгляда, чтобы охватить и дальние дали, и густые дебри, и каменный стены старого замка. Иди любой дорогой, и тебя ждут настоящие приключения. Я искренне надеюсь, что когда-нибудь еще раз окажусь там, как раз в то самое время, когда деревья желтеют. И вообще было бы замечательно, если бы небольшой дождик закрапал. Именно такое место в такое самое мгновение я и люблю, и помню.

– О, кажется, я припоминаю, о каком местечке ты говоришь. Недалеко от приюта. Там еще почтовое отделение рядом, не так ли? Хотя знаешь, мне даже стало неловко за себя. Ты рассказал о своем островке души, совершенно ничем не подкупающем, лишенном всякой вычурности. И почему я ни разу не заикнулась о местах своего детства? Я прямо сейчас вспомню что-нибудь из России, из моего раннего детства. Хочешь?

– Не бери в голову, – успокоил Марк. – Я просто люблю своего розового зайчика и еще тебя немножко. И вообще считаю это своим личным безумием, среди всего богатства этого мира выбрать что-то такое, что рано или поздно исчезнет. А знаешь, теперь твоя очередь! Расскажи-ка мне про свою картину. Какая тебе понравилась?

– Ну, я тоже сделаю свой ход конем и скажу, какую я люблю больше всего на свете. И совсем не из тех, что мы сегодня разглядывали.

– Мм… давай, мне интересно.

– Ты же знаешь, я люблю картины эпохи Ренессанса, барокко. Люблю картины с тайным посылом, но все-таки моя любимая вполне современна и называется, если я не ошибаюсь, «Лестница в небо». А наткнулась на нее еще в своей юности, среди глянцевых журналов. Пусть и мельком, но запечатлела ее навсегда. Там правил несколько мрачноватый пейзаж, небесная твердь казалась действительно твердью, сквозь которую пробивались лучи райского света, и широкая каменная лестница, спускающаяся вниз к поверхности земной.

Подразумевалось, что лестница ведет в рай, но она обветшала, и в конце концов посреди нее образовался широкий провал. Меня сразу навело на мысль, что люди сами оказались равнодушны к жизни внеземной, наплевали на рай, а погрязли в бессмысленном быте. Думаю, ее можно еще починить, но она перестала быть кому-то нужна. Ее просто так бросили и затем столь же легко забыли. Вроде просто лестница, но какие колоссальные цепочки мыслей она порождает. Во что нужно так превратиться, чтобы забыть о своей жизни, о ее смысле, о боге? И будто коснувшись пламени, начинаешь искать отражение этих подозрений в себе. Я найду когда-нибудь это произведение и обязательно тебе покажу.

– Мне бы она, скорее всего, не понравилась, – задумчиво произнес Марк.

– Почему? – удивилась Ангела.

– Если бы я взглянул на нее, то, возможно, подумал бы, что ее разрушили скорее сверху, чем снизу. Так поступают, когда нужно затруднить продвижение тем, кого избегаешь. К примеру, сжигаешь мосты, поля, деревни. Идешь на любые уловки, лишь бы недругу только и досталось, что угли грызть. А может быть, и рай не такое уж хорошее место. Ты его видела? А я лично нет, только слухи. Люди с него сошли и возвратиться уже не захотели, вот и все! Не хмурься, пожалуйста, я бы, возможно, так не подумал, но в одном я точно непреклонен. По мне, невиновных нет, все в какой-то степени ответственны за то, что натворили, кем бы они ни были.

– Я знаю, ты сердит на Бога, возможно, потому, что жизнь хорошенько поколотила тебя. Но я уверена и в том, что всем дается второй шанс, второе дыхание, и если ты за них ухватишься, то получишь первый приз. А это тебе не рождественские сказочки про дядюшку Скруджа.

– Я не сердит, с чего ты взяла, – нахмурился Марк.

– Ты его два раза упомянул, зная, что я все еще глубоко верующая. Упоминание его, пусть и не прямо, было весьма язвительно.

– Прости, пожалуйста, это просто моя привычка. Я больше не буду тебя ранить!

– Ничего. Не забывай, пожалуйста, я все выдержу.

– Я знаю, лисичка, ты у меня самая лучшая. Ну, а ты сама бы поднялась по лестнице, если бы она была в целости?

– Эй, зачем торопишь? У меня пока что есть здесь дела, дружок. Целое задание! – рассмеялась она в шутку.

– Вот и я о чем! – засиял Марк.

***

Хотя Ангела и любила играть церковную музыку, особенно в полюбившейся католической церквушке, и даже пыталась уверить всех вокруг, что она в мире с богом, но все же к религии у нее было какое-то особое отношение. Сказать по правде, отнюдь даже не теплое, если судить со стороны. Она никогда не молилась, на ее шее никогда не висел крестик, а в местах всеобщего религиозного поклонения она смотрела на образы и святыни лишь с художественной точки зрения.

При всем при этом она не была возмущенной детской сказочностью религиозных догматов атеисткой. Или даже приверженцем каких-нибудь известных, из числа специфических, религиозных учений. Но, что удивительно, имела свои какие-то странные убеждения и даже иногда казалась до смешного набожной.

– Что такое религия? – размышляла она. – Это склад нетленной мудрости народов, запечатленный в книгах, а сверху липкий налет мистификаций. Никакой роли мистификации, разумеется, не играют в общем учении, кроме того, что поднимают его авторитет в глазах ищущих. Но все-таки сердце любой религии вполне живое и человеколюбивое.

– Но твои мистификации, как ты выразилась, являются все-таки истоком всех последующих мыслей и явлений. И во многом ядром веры. Я так думаю, – изъяснил свою мысль Марк.

– Да, разумеется, но были бы они хотя бы исторически верны. Тем не менее, если не обращать внимания на отдельные нюансы, то можно для себя почерпнуть очень много полезного.

– А например?

– Ну там много чего. Воззвание к проявлению человеческих чувств, теплоты друг к другу, альтруизму и стремлению к душевному подвигу ради других, ради дела мира.

– А ты думаешь, это правильно, свешивать такие промыслы человечества на плечи одной религии? Вдруг к ней начнут питать сомнения или ее предадут порицанию, а может, вообще гонению? Замечу, что последнее время она все же сдает и, хуже того, плодит много поводов относиться к ней с настороженностью. А удары вообще не держит. Что будет в умах людей, когда вдруг все, что с ней связано, станет начисто оплевываться? По-моему, это огромная ошибка, оставлять ей такой важный кусок человеческих страстей. Ведь есть же у многих народностей свой собственный уклад жизни, расписывающий до мелочей их быт, философию, миропонимание, и трюки показывать при этом совершенно бессмысленно.

– Я согласна, и, знаешь, я уже думала об этом, но ты, мне мыслится, задеваешь лишь поверхностные слои, потертые, зашарканные и выцветшие от времени, а глубже копнуть не желаешь.

– А как бы ты описала источник, смысл всей жизни и вообще, какие они, боги и чем они занимаются?

– Ну, я бы начала так, – вдохнула она поглубже. – Вне времени и вне смысла рождается пустота. Да-да, не улыбайся, даже она должна занимать свое место. Из пустоты материя, из материи я, ты и вся остальная вселенная. А может быть, ничего такого вовсе и нет. Не было никогда пустоты и материи, а все вокруг иллюзия, кто его знает? Вот так и живем вне времени и вне смысла.

– Ничего не понял. Ну а как же Бог?

– А что бог?

– Ну, должно с кого-то что-то начинаться?

– С полной уверенностью могу заявить, что никто его никогда не видел. Если мы рассуждаем о первозданном боге, разумеется. Да что спорить, и ангелов с крыльями, скорее всего, тоже никто не встречал. Хотя, может и было дело. Зачем им только крылья приделывают, я не понимаю. Как ты думаешь, если ты находишься под влиянием демона, но не смог отличить его от человека, разве ты начнешь верить в сверхъестественные силы?

– Но что-то должно же быть, – настаивал Марк.

– Бог виден в физике, в физических явлениях, в направлении движения жизни, законах природы, во всем его следы, но все же… Но потом, я думаю, все сложится, все прирастет некими образами во что-то сокровенное, понятное, умиротворяющее, и их можно будет увидеть, осязать.

– Ну а такой вопрос: зачем люди здесь живут, в чем смысл жизни? Вот что скажи мне, пожалуйста, какого черта мы здесь вообще делаем тогда?

– Хочешь мое мнение? – спросила Ангела каким-то особым образом.

– Конечно!

– Даже если тебе оно не понравится? – нахмурилась она.

– Почему нет.

– Хорошо, я постараюсь выразить это помягче.

– Я жду с нетерпением!

– В общем, нас вырастили как скот.

– Чего?! – удивился Марк.

– Да, я так считаю. Я много миллиардов раз думала и пыталась найти, для чего же все-таки мы существуем, что мы делаем здесь. И другого ответа, как быть звеном питания, я не нашла. Конечно, тут не идет речь о скотобойне с цепями и повисшими на крюках выпотрошенными тушками. Есть другое ценное сырье, что можно взять с человека, а вернее сказать, выгоднее получить…

– И что же это? – заинтересовался Марк.

– Энергия!

– Чего, какая еще энергия, ты шутишь, моя лисичка? Надо нам, пожалуй, уйти с солнца, – улыбнулся он.

– Я не шучу, дружок. Все, что способен дать человек этому миру, – это энергия жизни. В тело ребенка сеется лишь небольшой глоток жизни, а он ее многократно увеличивает, превращается в стабильный источник. И это не та энергия, что измеряется в калориях. Нет, это то, что олицетворяет твой разум. И если у тебя ее много, ты можешь быть ученым, гением, созидателем. Ты проектируешь самолеты, атомные подводные лодки, постигаешь глубины квантовой физики. Жизненная энергия позволяет жить вечно, чувствовать себя великолепно, рождает не только способность, но и желание пойти на все, о чем ты даже не мечтал.

– Ничего безумнее я не слышал, – воскликнул Марк, уже не сдерживая себя от смеха.

– Да знаешь ты все, просто не до конца понял, в чем дело. Намеки на это доносятся еще со времен античной Греции, из уст древних мифов.

– Я правда не слышал, – улыбался он.

– Или не веришь мне? Ну тогда я ближе подхожу к богам. В принципе люди всегда знали и видели своих богов. Вернее, тех, кого они считали своими богами. Уровней, я думаю, там много и намешано, конечно, всего. Веришь в одного бога, а за ним другой, а за третьим может оказаться просто метафизический закон. Выбирай все, что твоей душе заблагорассудится. В любом случае, если тебя не подцепят на один крючок, поймаешься на другой.

Ну, значит, двигаюсь дальше. Отдельные боги всегда жили с людьми бок о бок. Древнегреческие вообще были смертными, но могли и жить вечно, если им ничего не угрожало. Если такого бога повесить на крест, то он действительно может умереть, за отдельными исключениями. Почти каждый такой бог отвечал за свою долю источника энергии. Война, любовь, смерть, виночерпие, да все что угодно! А я назвала самые прибыльные источники.

Так вот, они жили среди людей, подбивали их к растрате энергии путем своих интриг, через цепочки манипуляций, и соответственно, пили из фонтана вечной молодости. Ну и, конечно же, веселились от души, как делают все селебрити, о чем даже есть исторические хроники. Кроме того, все те запечатленные в мифах явления, как циклопы, минотавры, кентавры и прочие чудеса, это плод их пьяных похождений, содомии и извращений – об этом, кстати, тоже в книгах есть.

– Но они не могут быть всегда и везде одномоментно, чтобы влиять на всех.

– Да, не могут, но способны нас многому «хорошему» научить, чтобы мы справлялись и без них. Думаешь, цивилизация во всех точках мира не развивается по одному и тому же сценарию? Не скатывается в ту же самую яму? И все потому, чтобы не позволить соседу иметь дом больше твоего. Кроме того, с книгопечатанием, а затем не без помощи телевидения они, я уверена, нашли более совершенные методы воздействия на массы, и больше нет необходимости повсеместно появляться на острие исторических событий.

– Ты не думала, как забавно звучит твоя теория? И в ней достаточно много пробелов.

– Да это неважно. Суть в том, что, несмотря на все потуги, человечество так и продолжает пытать себя войнами, страхами, болезнями, господи, да даже голодом, и это в двадцать первом-то веке. Ну разве нельзя не надорвать здесь животик от смеха? Да, такие вот наши современные боги. Деньги, политики, телевидение и бездонное потребление. Любая система, как правило, самоустанавливается, становится прочной, благоприятной, но только не человеческая. Кто-то скажет, что она таким образом развивается, но мне почему-то становится смешно. К чему стремились в каменном веке, о том мечтаем и сейчас. За почти шесть тысяч лет можно было придумать что-нибудь новенькое, как ты думаешь? Винить природу людей, конечно, не стоит. Просто кто-то усердно работает раскаленной кочергой.

Но среди богов есть и отступники. Впрочем, ты найдешь их во всех мифологиях мира. Без них мы действительно не на словах, а на деле походили бы на скот. Поначалу их были единицы. Они всегда приносили людям огонь, кусочки мудрости и, конечно же, заповеди, нарушая которые ты отдаешь свою энергию соответствующему потребителю. Согрешил – потерял энергию. И даже ощущая удовольствие, искусившись чем-то из запретного списочка, знай, все это за твой собственный счет, будто взял деньги в долг под трехкратную сумму погашения. Внимательно прислушайся к себе и через какое-то время ты прочувствуешь это. Сейчас, я думаю, этих отступников достаточно много, чтобы быть неоспоримой силой.

– Ну а смерть, скажи мне на милость, почему, если человек вырабатывает энергию, потом все-таки умирает? В чем тут выгода?

– Задумка здесь проста как мир и она непосредственно связана с потребителями. Допустим, ты живешь тысячи лет, накапливаешь знания, мудрость и так далее по экспоненте до самого совершенства. Человек, не дай боже, может научиться экономить свою энергию, и даже больше того – накапливать. В принципе, годам к сорока долю такой мудрости и замечаешь в людях. Но скоту нельзя быть умнее своих хозяев, а тем более ему непозволительно разворачивать реки энергии вспять. Потому твоя жизнь обрывается под грузом искусственно посеянной старости. А тем более старость сопровождается усиленным выходом жизненных сил. Сам подумай, разве есть хоть какое-нибудь иное достойное оправдание смерти?

– Ну, реинкарнация например? Даже есть кое-какие доказательства ее существования.

– Допустим! Но разве они не обнуляют все твои знания и мудрость? А зачем тогда вообще реинкарнировать на одной и той же планете? Чтобы доказать тебе что-то?

– Ну, говорят есть другие планеты, вселенные там параллельные.

– Разумеется, и там все то же самое.

– Почему ты в этом уверена?

– Ну, если верить своим глазам, что-то мешает раздвинуть наши рамки шире, чем это дозволено, и никто нам уже не падает на голову, не открывает путь истинный, не спасает нас…

– Зачем вообще была задумана твоя энергия, нужна ли она тогда вообще?

– Нужна, еще как нужна! Она может хранить, улучшать, передавать информацию, делиться до бесконечности через время и пространства, вселять жизнь, смысл, радость. Вселенная без нее была бы всего лишь холодными камнями, одиноко плавающими в пустоте, глупой и бессмысленной. Справедливости ради стоит сказать, что часть этой силы идет по своему прямому назначению, и потому не все так уж и плохо.

– Что же нам тогда делать, ответь мне, пожалуйста, на такой вопрос?

– Тут трудно сказать однозначно. Если всех людей вдруг внезапно заставить прозреть, то смысл их существования пропадает, а вернее, надобность в них. Уверена, что на этой планетке было не одно, и даже не пару сотен событий, схожих со всемирным потопом. И все потому, что человечество прозревало и с недоверием глядело на тех, кто на самом деле не стоял в числе творцов. Думаю, что так было раз за разом, и возможно, так и будет, пока не найдется кто-нибудь особенный. Кто-то, кто сможет разбить порочную цепочку.

Но я больше чем уверена, что боги знают принцип, в соответствии с которым они, эти особые люди рождаются. Знают также, где и когда. А возможно, действительно видят будущее, потому как этот концерт повторяется след в след. Сама форма повествования как предсказание может иметь циклическую форму и передается от цивилизации к цивилизации. Потому нелегок и опасен путь избранника, как для него самого, так и всего человечества в целом. Припоминаю, что-то такое уже было в Библии.

– Хорошо, – всерьез задумался Марк. – Допустим, появится такой человек, и что он тогда обязан совершить с высоты поверхности Земли?

– Сложно ответить сразу. Возможно, он найдет общий язык с потребителями, возможно, изобретет более надежные источники энергии, а может, просто заставит исчезнуть и время, и пустоту, и энергию с ее материей, кто же его знает.

– Я немало удивлен тому, с какой отчаянной силой ты веришь в свою невероятную теорию, – с улыбкой сказал Марк, – потому очень хочу спросить, так ты в действительности веришь в бога?

– А ты оглянись вокруг, понаблюдай, как цветут цветы, как движутся звезды, как все завязано и закручено в невероятный по своей сути сюжет в каждом природном и человеческом явлении! Быть может, именно он, Бог, наконец захочет появиться в самом неожиданном месте, в самой невероятной своей ипостаси и все расставит по своим местам. Я больше чем уверена, что это будет чем-то особенным, может, окажется гиблой неуклонной судьбой для явлений несправедливых, самоуничтожительных. Либо фатальной ошибкой, а может, явиться особой фундаментальной истиной. В общем, чем-то таким, после чего все и всем станет ясно и понятно.

– А я сейчас скорее негативно отношусь к религии, я в армии понял это.

– Почему, дружочек?

– Ну, например, я совсем не понимаю, почему я должен любить бога, вообще с ним не сталкиваясь.

– Ну, тут сложного ничего нет. На самом деле ведь вся человеческая жизнь основана на любви. Только любовь может заставить человека перепрыгнуть через себя и свернуть горы, создать произведение искусства, писать поэмы, защищать, стремиться, восхищать и воодушевлять. Не каждому везет любить кого-то, а тем более, чтобы любили тебя. Но всегда есть Бог. Сейчас ты, как никто другой, должен понимать это, мой герой, пересекший океан и прошедший войну.

– Все равно не понимаю, что-то упущено!

– Ничего, дружочек, все придет со временем, все придет, не спеши…

– Надеюсь, надеюсь… мм… наверное. А тебе не казалось странным, что у нас во многих местах практически разные взгляды на жизнь, и мы, тем не менее, продолжаем уживаться как ни в чем не бывало.

– Так это же редкая удача, пусть и труднопонимаемая! Не думаю, что легко будет найти в себе новые взгляды, если тебя окружают подобным образом думающие с тобой люди. Кроме того, если ты в чем-то заблуждаешься, то в таком случае еще и закрепишь свои ошибки.

– Да, боже… как же ты права, – изумился Марк. – Ты у меня умница! Вот знаешь, слушая тебя, я постоянно наталкиваюсь на мысль, что мне с тобой вовсе нечем поделиться, будто я ребенок, которому нечем удивить своих премудрых родителей.

– Это неважно, дружок, главное то, что мы делаем друг для друга!

– А хочешь расскажу, что я думаю на этот счет? Я имею в виду про богов, про нашу землю и прочее…

– Я готова послушать твое мнение!

– Ну, вот есть, например, боги, правильно?

– Ну да, допустим.

– Им целыми днями делать, конечно, нечего…

– Ну, возможно, они живут другими временными отрезками… А, ладно, прости, пожалуйста. Продолжай…

– Так вот. Им делать нечего, надевают они, значит, шкурку человеческую и айда в парк аттракционов под названием «Земля обетованная». Причем все, кто на Земле, это и есть переодевшиеся боги. Даже я и ты. А тут можно пить, веселиться, любить женщин пачками, воевать и даже проклинать создателей как угодно. Память, правда, отшибает. Кстати, это главное условие для забавы. Так равноправие соблюдается и возможность показать себя, так сказать, с нуля. А после смерти они в кулуарах встречаются и хвастают, кто что отчебучил на своем веку.

– Оу! Откуда у тебя догадки? Тебе это Курт наболтал?

– Да, он!

– Ну и шутник твой Курт!

– Похоже! Он редко, но все же, дает волю юмору.

Глава 30

Спустя половину года, как Марк переехал в Нью-Йорк, на пороге дома Ангелы появился молодой человек с бутылкой вина и большим букетом цветов в руках. Ангела открыла дверь и пригласила его войти.

– Ну, здравствуйте, гость из далекого прошлого!

– Здравствуйте, милая Ангела, – ответил Курт.

– Каким все-таки тесным стал мир! Кто бы мог подумать, что мы еще раз встретимся.

– Да, действительно, мир становится все меньше. Но я уверен, что для каждого из нас в нем найдется удобное местечко.

– Разумеется, – подхватила мысль Ангела, – как же тут быть иначе. Как я уже говорила, главное, соблюдать правила и не мешать друг другу. Тогда все будет хорошо. Не так ли?

– И я как никогда поддержу вас в этом, – вторил Курт. – Ой, а это для вас, – и он протянул ей цветы.

– Спасибо большое, но не стоило этого делать, – вздохнула Ангела.

– Это всего лишь знак вежливости, – ответил он.

– Хорошо, сейчас позову Марка, – сказала она, прохладно взяв дорогущий букет крупных бежевых роз, наверно, стоивший целого состояния.

– Надеюсь, он в хорошем настроении, мы с ним немного повздорили последний раз.

– Ну что же, думаю, вам не привыкать, – как-то загадочно ответила она. – Присядь, пожалуйста на диван, он скоро подойдет.

Марк спустился по лестнице, затем подошел к Курту, который привстал, увидев своего старого друга. Они поздоровались, затем расселись по диванчикам и уставились друг на друга.

– Ты, надеюсь, больше не злишься на меня, сам знаешь, условия жизни у нас с последней встречи были особые, и я признаю, что делал и говорил всякие глупости, – начал Курт.

– Ничего, – ответил Марк, – мы все люди, и я тоже был несправедлив в суждениях. Похоже, я тогда тоже очень устал, а некоторые обязанности просто до смерти не хотелось делать.

– Согласен, – опустил глаза Курт. – Но вот уж чего точно я не ожидал, так это потерять тебя таким образом. Всегда думаешь, что пуля возьмет кого-то другого. Про нас с тобой я был в этом больше чем уверен.

– Ничего страшного. Я жив, здоров, и остальное уже неважно.

– Надо отдать должное врачам, тебе очень повезло, – сказал Курт неожиданно для Марка, усилив предложение ударением на слове «очень».

– Да черт с этой армией, главное, что причиндалы целые.

– Тогда слава богам!

– Ну, как твои дела идут? – спросил Марк, намереваясь переменить тему.

– Да вроде не так уж и плохо. С армией развязался, сейчас работаю на фирму, занимаюсь недвижимостью, платят прилично, и я доволен.

– Ну что же, ловко ты прижился на гражданке! А я в магазин устроился, платят не так уж и много, но мне хватает.

– Значит, и у тебя дела идут далеко не плохо. Здесь частенько ребятам с Восточной Европы даже с ученой степенью приходится начинать со швабры и тряпки.

– Да, знаю, – согласился Марк. – Хотя мы с того же самого и начинали, если принять в расчет армейскую службу.

– Мм… да, так оно и было, – согласился Курт и поднял бровь. – Так ты меня еще осуждаешь за последний случай?

– Зачем мне это, перестань! – нахмурился Марк.

– Ты знаешь, – снова начал тему Курт, – я был тогда в каком-то состоянии непонятном, это то ли шок, то ли страх, то ли еще черт знает что, превратившее меня в это безмозглое, безрассудное существо, и сейчас я понимаю, что зря потащил тебя в армию, а тем более в Афганистан.

– Да не кори себя. У тебя это просто наружу пошло, у меня же внутрь. Такие дурные мысли были в башке, аж до сих пор стыдно.

– Я тебя немного не понял, но дай я договорю. Сейчас я прошел программу восстановления после выписки со службы. Ну, знаешь наверное, по реабилитации участников боевых действий, так, по-моему, называется. Тебе тоже, скорее всего, предлагали. В общем, там рассказывают, что, оказавшись в боевых действиях, любой недостаточно подготовленный человек, видя грязь, кровь, мясо, подлость, отчаяние, часто вытворяет настоящие чудеса жестокости, к чему в простой гражданской жизни не подошел бы и за милю. Резать глотки, колоть штыком, издеваться и пытать раненых – это просто клятый аффект. У кого-то он в большей степени проявляется, у кого-то – в меньшей.

А уже в мирной жизни, где тебе ничто не угрожает, где кругом миролюбивые люди, память будто назло начинает играть в злую шутку. Раз за разом возвращает тебя к твоим «подвигам», и от этого никуда не убежишь. Как? Каким образом ты мог творить такое, повторяешь про себя раз за разом. Найдется ли способ, чтобы забыть, избавиться от этого груза? Отсюда все беды и растут. Я не хочу себя чувствовать в чем-то виноватым. Я делал то, что должен был, и все тут.

– Не беспокойся! Я как никто тебя понимаю, – прервал его Марк. – У меня тоже не такие уж чистенькие ручонки после того, как я укокошил толпу гражданских. А еще бесчисленное число тех, кого я поймал в прицел на рейдах. Я больше чем уверен, что каждый мой выстрел не прошел мимо. Помнится, их было очень много. Так что давай больше не вспоминать об этом участке прошлого. Знала бы Ангела мои «геройства», уверен, вообще бы со мной не разговаривала.

– Тогда лады! – ответил Курт. – А знаешь, она у тебя очень хорошенькая. Этакая изящная танцовщица из музыкальной шкатулки. Тебе очень повезло с ней. Я слышал, она прекрасно играет на клавишных. Так, в общем-то, и застал вас здесь.

– Да, черт возьми, у меня точно такая же история, – изумился Марк. – Банально звучит, но я нашел ее по мелодиям ее фортепиано.

– Послушай, – вдруг неожиданно оборвал Курт разговор, – я не могу сегодня долго находиться у тебя, поскольку мой рабочий день все еще продолжается, а мои коллеги ждут в машине. Так что я должен идти. Просто я только что узнал, как до вас добраться, и вырвался на минуту из расписания.

– Конечно, конечно, ничего, старина! – приподнялся Марк. – Теперь ты знаешь, где мы обитаем, и можешь заходить еще. А вообще, я тебе оставлю адрес своей квартиры, там мы можем спокойно выпить и поговорить.

– А давай лучше в баре. Я нашел один такой приличный, мне очень понравился, – предложил Курт.

– Разумеется! – ответил Марк. – Сейчас четверг, а в выходные Ангела улетает на концерты. Я могу взять денек отгула, можем там и встретиться.

– Отлично, на том и сойдемся, – заключил Курт.

Когда друзья прощались в дверях, из-за спины появилась Ангела, подошла и повисла на плече Марка.

– Вы уже покидаете нас? – удивилась она.

– Увы, да, – ответил Курт и пристально посмотрел на нее. – Очень приятно было снова вас видеть, самых милых людей на свете.

– Спасибо, конечно, сойдет за светскую вежливость! – улыбаясь ответила Ангела.

– Спасибо вам и до свидания, – улыбнулся Курт в ответ.

– Бывай, вояка!

Глава 31

– Пойдешь со мною на органный концерт в собор? – предложила Ангела за завтраком.

– Пойду, – решительно ответил Марк. – Когда?

– В субботу после полудня, – ответила она. – А вечером я улетаю в Европу.

– Конечно, у меня как раз выходной. Будет что-нибудь особенное?

– Нет, не так уж. В соборе сильно не разбежишься, хотя жаль, что у тебя раньше не получалось послушать, как я играю на этом инструменте.

– Ну… я уже был в католических церквях, я уже знаком с органной музыкой.

– Тогда тебя ничем не удивишь, зазнайка!

– А мне всегда было интересно знать, почему ты выбрала орган и почему именно в соборе?

– Не знаю, – задумалась она. – Наверное, мне нравится чувствовать власть и силу, когда играешь на нем.

– Ты серьезно?!

– Ну… – улыбнулась Ангела. – Первое время я училась играть на нем в консерватории. Там он был довольно скромным, все-таки приходилось считаться с размерами помещения. Но даже тогда чувствовалась его мощь, а в душе трепет и метания от исходящих в пространство вибраций. Местный, на котором я играю сейчас, просто великолепен! Здесь его построили в высшей степени помпезно, даже не посчитались с размерами самого собора. Такое часто бывает в Америке. У многих здесь комплексы и амбиции. Но зато он пробирает до дрожи, так что душа взлетает под купол или бросается в пучины геенны огненной. Все зависит от того, какую музыку играешь. Я все время пыталась испытать его, узнать его границы могущества, налегая на сложную и в то же время трепетную для души музыку. Так старый органист все время бросался глядеть на ряды лавок. Оказалось, местные старички нет-нет, но хватались за сердце от душевных волнений, а я и не знала.

– Значит, ты действительно любишь силу и власть, – изумился Марк.

– Да я же пошутила, недотепа! – засмеялась она. – Мне важно, чтобы те, кто меня окружают, росли подобно цветам и распускались во всей своей красоте, во всей своей сущности. Именно этому я и посвящаю свою жизнь. Не каждому удается пробиться на ухоженной клумбе. Некоторым достаются и трещины в асфальте. Но какова сила цветка, выросшего в таких условиях! И он прекрасен не только своей красотой.

Я много рассказываю перед концертами о людях, что создали эту музыку, какие трудности они испытали и через что прошли. Дар свыше не дается просто так. И в жизни великих есть небольшая предыстория, которая им дорого обошлась. А без нее ничего бы и не было.

– Фантазерка!

– Нет, не фантазерка. Я уверена, что и ты рассуждал об этом.

– Наверное, да, но я не умею обращать столь пристальное внимание на такие тонкости, как обычно удается тебе.

– А ты, дружок, думал, зачем ты здесь и чего можешь добиться? – спросила она, прищурив глаза.

– Я нашел тебя, – ответил довольным голосом Марк.

– Это, конечно, похвально, – заулыбалась она, – но, возможно, что-нибудь еще в твоей жизни пригодится, кроме меня? Возможно, то, о чем ты мечтал, но все время откладывал, поставить на повестку дня.

– Что ты имеешь в виду, что-нибудь о своей жизни, о роли?

– В яблочко, дружок!

– Это мучительно, это больно, это в высшей степени неприятно, – с серьезной озабоченностью ответил ей Марк. – Я не знаю, каких богов благодарить, что нашел тебя. И поверь мне, великое счастье – жить спокойно, не мучая себя заботами о будущем, о пропитании, о том, что можешь потерять и даже обрести большее. Я живу, дышу и думаю сейчас по-настоящему естественно. Лишь с этих пор я чувствую, что у меня есть все необходимое для жизни, даже если это не так. Лишь ты – мой маленький островок, а вокруг болото и пиявки. Какой-то, так сказать, гений вообще утверждал, что жизнь начинается там, где кончаются удовольствия. Достаточно с меня приключений. Теперь я буду жить для себя и ради тебя.

– Но допустим, если ты меня разлюбишь, разве твой мир тогда не рассыпится в щепы?

– Я тебя никогда не разлюблю, моя лисичка, во многом потому, что знаю, лучше тебя в целом мире никого и никогда мне не найти. Ты сама – тот самый персик, выросший на поле с картофелем. Но если я тебя все-таки потеряю, то тогда все для меня станет неважным, бессмысленным, негодным для жизни. Пусть горит весь этот мир синим пламенем, – закончил он разгоряченным голосом.

– Марк, я бы не хотела, чтобы ты сходил из-за меня с ума. Есть много других сторон жизни, на которые тоже стоит обратить свой взор. И люди в своей массе не так уж и плохи. Мир, хочешь ты того или нет, все же находит опору на добрых сильных личностях. Они – те три слона, что держат всю планету, и тебе тоже важно занять свое место, даже без оглядки на меня.

– Ой, вы с Куртом словно заодно, – нахмурился Марк. – Он всегда тянул меня на великие подвиги воли и духа. Только так к тебе потянутся люди, и только тогда заполучишь рычаги улучшения мира.

– Дружок! Я призываю тебя совершенно к другим стремлениям. Я в своей жизни встречала много талантливых людей среди своих знакомых, коллег и учеников. По воле своей профессии знакомилась с самыми выдающимися представителями этого мира, и ты знаешь, деньги и власть здесь совершенно ни при чем. Ценны только люди, особые люди. Их глаза светятся, они получают удовольствие от своего дела, они обладают какой-то внутренней силой. Они творят добро и воодушевляют на это других.

Ко всему прочему, у них также богатое на истории прошлое. И в тебе я очень отчетливо вижу то же самое. Ты думаешь трезво, перед твоим здравомыслием не устоит ни одна стена, а твоя эмпатия просто подарок с небес. Пусть она пока и робко выползает из загнанного угла, но все же. А деньги, власть, куда тебя тянет Курт, ими просто обрастаешь потому, как заслуживаешь их, словно это сажа для костюма трубочиста.

– Если быть искренним, то я давно подумываю, чему посвятить свою жизнь, – поддался на откровения Марк. – Но я не могу понять, с чего мне начать?

– Я тоже не могу тебе ничего об этом сказать, – таковы правила. Каким-то наитием ты сам должен к этому прийти. Но дать добрый совет я, конечно же, хочу. А давай-ка я тебя кое с кем познакомлю. Уверена, тебе еще не приходилось видеть столь удивительных, просто помешанных на своем деле людей. У них жизнь – это путешествие, это миссия. Возможно, ты слышал про таких, но сам знаешь, лучше один раз увидеть, а еще лучше побыть хоть какое-то время рядом с ними, чтобы открыть их секреты. Подсмотреть, как они самоотверженно идут к своей заветной мечте, как они методично, вдумчиво, шаг за шагом приближаются к ней. Возможно, это даст тебе новые идеи и зацепки. Как ты на такое смотришь? – наконец спросила Ангела.

– Честно, – начал возражать Марк, – мне уже приходилось встречать приличных людей, без всяких там стремлений. И мне они тоже очень нравились. Взять хотя бы того же Автодеда. Хотя, – продолжил Марк, – он, возможно, спасается от чего-то, копошась по шею в масле. И ворчит без перерыва.

– Может, попробуем все-таки? – не унималась Ангела.

– Давай, я не против, – нахмурился Марк.

– Значит, ты не будешь возражать, если я познакомлю тебя кое с кем и попрошу у него за тебя? – спросила Ангела, глубоко заглянув Марку глаза и собрав морщинки на лбу в символ искренней надежды.

– Разумеется, моя радость, – ответил Марк, загоревшись улыбкой. – Все что угодно ради тебя.

– Ты не пожалеешь, дружочек! – улыбнулась она в ответ, одержав маленькую победу.

– Никогда!

Хотя Марк сразу и не понял, к чему велся разговор, какая-то неприятная мысль все-таки закралась в его голове. Неужели она стесняется меня? Неужели считает не достойным ее? Да, я много раз замечал, какого сорта люди крутятся вокруг ее ног, какие лимузины готовы отвезти ее на край света. И это моя вина. Мне действительно нужно подтягивать свое положение, повышать свой статус, думал он. Но тут же поток мыслей мгновенно сменился на противоположный и начал бить в другие ворота.

Нет, Ангела точно не такая, как другие. Уверен, она пренебрежительна к деньгам и полностью равнодушна к своему успеху. Ей вряд ли так свойственно думать, в конце концов заключил Марк.

***

Ангела уехала на целый месяц в Европу, где проходили один за другим музыкальные фестивали в честь открытия концертного сезона и целого ряда юбилеев известных композиторов. Учеников она раздала по своим коллегам, а Марку вменялось иногда поливать цветы и газон на ее прежнем месте жизни. Делать было нечего, кроме как бродить вечерами по улицам города, читать книжки из рекомендованных Ангелой, да иногда встречаться в баре с Куртом.

Курт тоже появлялся урывками, часто опаздывал, но всегда вызывал уныние своими новыми дорогими костюмами. И даже успел поменять за это время машину на более-менее приметной марки. Марк на его фоне смотрелся гораздо скромнее, но его это не сильно волновало.

Хотя они знали друг друга со школьной парты и немалую долю неприятностей пережили вместе, но все-таки поговорить всегда было о чем. Курт стал вдумчивей, медлительней на ответы и почти прекратил капать на мозг своими архаичными истинами. Даже напротив, иногда говорил о понятиях, казавшихся далекими для него, над которыми он прежде насмехался.

Марку пришлось услышать его свежую историю, как ему удалось погладить корову на небольшой ферме, и узнать, какие эмоции при этом он испытал. Раньше бы он и не упомянул о таком. Болтовню о работе он явно избегал. Что тут говорить – работа есть работа, но все же живо интересовался дальнейшими планами Марка, и даже самыми отдаленными его предположениями. А планы у Марка были не так уж и далеки от прожужжавшей всем уши американской мечты. В конце концов, им удалось сгладить все острые камни в прошлом и вернуть их дружбу на прежний уровень. А тем более, для друзей Новый Свет был новым во всем, и старые друзья приобретали теперь особое значение.

Через три недели после отъезда Ангелы жизнь для Марка стала совсем уж пресной. Чтобы накопить побольше отгулов, он работал без выходных. Да и хозяин магазина не забывал поблагодарить своих самых самоотверженных работников. К тому же это позволяло сократить время до ее возвращения. Но усталость все-таки накопилась и требовала вернуть свое. И Марк мало-помалу стал понимать, что отдых ему жизненно необходим, как воздух. Он был оторван от того, что любил больше своей жизни, лишен удовольствия от самых привычных и желанных вещей, во многом потому, что Ангелы не было рядом. Однозначно следует раскрасить этот серый отрезок времени. Прорвать это плотное кольцо изоляции и обыденности, в конце концов, заключил он.

– Ты бывал в Атлантик-Сити? – спросил он Курта, когда вечером они встретились в облюбованном баре.

– Да, неплохое местечко, чтобы продать душу, – ответил тот. – У нас был корпоративчик там, и мы весьма неплохо повеселились. Хочешь, поехали хоть завтра, поиграем в гольф, продуем немного денег, сходим в стриптиз-бар, выпьем и, если хочешь, подеремся с местной шпаной.

– У нас есть только несколько дней до того, как вернется Ангела, но все-таки давай без особых приключений.

– Разумеется! – ответил Курт. – Мы же солидные люди.

– Тогда договорились!

***

В ночь на пятницу они отправились на автомобиле Курта в Атлантик-Сити, где сняли номер на двое суток. Начало было многообещающим. Перед сном они немного прогулялись по улицам и перекусили в барбекю.

– Не Лас-Вегас, конечно, – мечтательно произнес Курт, – но все же достойно.

Утром, как заранее было оговорено, они направились в гольф-клуб и выбрали место на тренировочном поле. Ни Марк, ни Курт до этого дня клюшек в руках не держали, да это было и неважно. Хотелось со всей своей накопившейся яростью что-нибудь поколотить, а эта игра, как никакая другая, подходила для такой разрядки. Взяв самые тяжелые клюшки, они принялись делать первые шаги в этом виде спорта. Курт после нескольких запущенных мячей стал бить достаточно уверенно. Один раз, пусть и случайно, ему удалось загнать мяч в лунку. У Марка получалось много позже, но все же он быстро нагонял своего конкурента.

Пару часов спустя они направились перекусить, а затем отважились сделать моцион по безлюдному морскому пляжу. Погода была далеко не жаркая, да и в придачу дул холодный отрезвляющий ветерок. Зато никто не нарушал их спокойствия. Берег был такой пологий, что редкие волны накатывали на него и растворялись, пройдя немалый путь по песку. Было здорово так побродить, поглядеть в бесконечность просторов. Вечером они планировали пойти в казино, а перед этим оставалось еще несколько часов. Волоча переполненные песком туфли по берегу, они болтали каждый о своей работе.

Марк поделился своими соображениями, что скоро будет вынужден бросить место и искать более выгодные предложения. Курт же, наконец, признался, что сейчас он трудится на довольно неприятных людей, но вместе с тем щедрых. Марк отчасти рассчитывал на своего друга, но тот прямой поддержки в его поисках не выказал, а добавил, что лучше подумать еще и попытаться подыскать лучший вариант. Но вскользь упомянул, что иногда свободные кресла у него все же бывают.

– Ты играешь в покер? – неожиданно спросил Курт.

– Играю немножко, – ответил Марк. – Мне даже везло как-то. Я научился неплохо играть в госпитале, пока валялся там с дырой в животе.

– Это хорошо, – отметил Курт. – Значит, сегодня вечером играем в покер.

– Отлично! Но ты меня, пожалуй, подстрахуй с деньгами, так чтобы я не залез глубоко в долги, у меня серьезные проблемы с азартом.

– Разумеется, Марк, – ответил Курт. – Сильно сорить деньгами мы не будем. Просто чуть-чуть подразним себя, и все тут.

– Но все же я не понимаю, почему люди играют в таких местах. Один черт, знают, что никто никогда не выигрывает в казино.

– Не ломай голову, – отозвался Курт. – Такое было, есть и будет. И бедняки, и мультимиллиардеры вдали от рабской работы и опостылевших жен любят красоток, играют в азартные игры, пьют и развлекаются охотой. За сотни лет ничего не изменилось, и нам этому не стоит мешать. Просто все это отвечает потребностям низменных мужских интересов, когда разум, дисциплина и навязанная ответственность решают отдохнуть от обыденности.

– Тогда черт с ним, играем, – оборвал его Марк.

***

Марку везло. Да что я говорю, черт возьми, Марку невероятно везло. Партия за партией он очищал карманы своих соперников, словно был рожден для этой игры. Наверно, именно потому он не умел всецело играть в азартные игры, что не знал, когда следует остановиться. Из двух тысяч долларов, поставленных на игру, он сделал более сорока. Курт играл менее уверенно, немного выиграл и еще меньше проиграл. Он смотрел на своего друга и понимал, что его пора выдергивать отсюда, пока еще не поздно. Он подал ему знак, что следует закругляться, но Марк будто не заметил его. В конце концов, Курт резанул его тяжелым взглядом, как только он умел, и Марк извинился перед остальными игроками за свое исчезновение.

– Черт возьми, ты видел! – радовался Марк. – Пятьдесят кусков срубил, невероятно!

– Я и сам от тебя не ожидал, – искренне поздравил Курт друга. – В следующий раз едем только с тобой.

– Спасибо, что остановил меня, я действительно мог потерять все.

– Да, тормозить ты не умеешь. Вот где в игре нужно думать головой.

– Ничего страшного, давай бросим на время машину и напьемся на славу.

– Я тебя как никогда поддержу в таком деле, – согласился Курт.

Они зашли в какой-то модный ночной клуб и устроились за столиком недалеко от бара. Официант оказался довольно расторопный и в мгновения ока принес поднос с рюмками и закуску.

– Сегодня пьем как рыбы, да так, чтобы наутро нам было стыдно, – начал Марк. – Возможно, в следующий раз это удастся сделать очень не скоро.

– Ты что же, под венец все-таки, дружище, собрался? – спросил Курт.

– Я долго убегал от темы, но да, почему нет, – ответил Марк. – Давно следовало поднять планку.

– Я тебя всегда поддержу, но все-таки потерпи хотя бы пару лет, когда отношения станут взрослыми и вдумчивыми. А потом уже бросайся в омут.

– Мне незачем, это она! Не могу себе представить, что будет, если потеряю ее.

– Ты ее вряд ли теперь потеряешь. А если даже и так, то кольцо на пальце сейчас ничего толком не значит.

– Я знаю ее с самого детства и ни разу не сомневался в своем выборе. На этот раз я сделаю все по-своему.

– Ладно, думай сам, – сдался Курт. – Тогда, действительно, пьем, не зная меры.

– Сегодня все, что душа пожелает! – объявил Марк. – Черт возьми, теперь я понял, почему люди играют в казино.

***

Параллельно их столику нарисовались две молодые девушки, примерно их возраста, которые по чистому совпадению также пришли отдохнуть и развеяться от повседневной суеты. Они появились чуть позже наших героев, но много ждали от предстоящего вечера. Обе выглядели ухоженными, имели подтянутые фигурки и одевались со вкусом. Одна была брюнеткой, со смуглой кожей и великолепными ногами, которые она выставляла так, чтобы предавать их всеобщему восхищению. Вторая светленькая, постоянно сияла улыбкой сквозь разговор и обладала удивительно узкой талией, отчего все ее прелести были еще выразительнее.

Немного освоившись и ободрившись местными коктейлями, они принялись бросать взгляды по сторонам и все чаще на тот столик, где сидели наши друзья. Курт их приметил с той секунды, как они появились в дверях, и следом застолбил блондинку, объявив, что именно с ней он будет сегодня спать. Марк уж точно не разделял его идею с кем-то спать, но, по крайней мере, не был против компании на вечер. Друзья для начала заказали девушкам пару изысканных коктейлей по рецепту Курта, а затем и вовсе оказались за их столиком.

Темненькую звали Эвелин, светленькая представилась как Елена. Обе зарабатывали себе на жизнь, надрывая хребет в социальной отрасли. Если не ошибаюсь, в службе поддержки чего-то там. Марк, оглушенный громкой музыкой, не все смог сразу разобрать, а переспрашивать было неловко. К тому же они оказались не обычными клубными дурехами, а весьма интересными собеседницами.

Марк быстро нашел общий язык с Эвелин, подкупившись ее глубокими познаниями в их общей страсти. Как выяснилось, она была ревностной поклонницей путешествий на мотоциклах и в следующем году планировала отправиться с друзьями в тур по Монголии, России, Казахстану, Узбекистану в едином маршруте, насколько бы хватило сил и времени. Когда она описывала, со слов и фотографий своих друзей, великолепие пейзажей, плоскогорий, узких горных дорожек над пропастью бешеных рек, редких синих озер и дали безграничных пустынь, у Марка просто челюсть отпала от восхищения. К тому же она часто путешествовала по Америке, исколесив ее вдоль и поперек, и знала каждую здесь захудалую дыру.

Пару часов спустя вся четверка переместилась в пентхаус отеля, что был неподалеку, а значит, ночь обещала показать свои чудеса. Марк заказал в номер много еды и дорогих закусок с самыми замысловатыми названиями. Курт тем временем атаковал мини-бар и принялся замешивать свои шедевры алкогольного искусства. Дальше были пошлые танцульки, усиленные вливания спиртного, пьяный смех и бесстыжие взгляды. Вдруг в голове Марка будто прогремел предупредительный выстрел. Стоп, стоп, стоп. Что я, черт возьми, делаю? Он резко развернулся, смутив свою новую подружку, и направился в уборную, где и заперся на замок. Открыв кран с холодной водой, он окатил лицо и уставился в зеркало.

– У меня все есть, все то, о чем я только мог мечтать. Все то, чем этот мир мог поделиться со мной. Какого черта мне еще нужно? – спросил он сам себя. – Я буду держать себя в руках! Я отказываюсь разрушать то, чем дорожу!

Послышался стук, на который Марк решил не откликаться. Стук повторился, и послышался голос Курта:

– Марк, с тобой все в порядке, открой мне, пожалуйста.

– Сейчас, – рявкнул Марк, вытирая лицо бумажным полотенцем.

Курт вошел в уборную и уставился на своего друга, держа руки в карманах.

– Я не буду с ней спать, – начал Марк. – Я люблю Ангелу.

– А раньше ты сказать не мог, – спросил Курт. – Ты что, такой дикий обломщик?

– Я извинюсь перед ней, что обнадежил, но у нас ничего не будет.

– Послушай, Марк, в этом ничего страшного нет, такое бывает с алкоголем. Сначала он бросает в веселье, а через пять минут ты начинаешь тосковать по родине, и в голове играет полонез Огинского.

– Не уговаривай, я не должен этого делать, и мир хоть пополам.

– Да будь ты мужиком, переспишь с ней и иди восвояси. Она тоже пластается на трех работах, и знаешь, в ее жизни радостей не так уж и много. Где твое достоинство? Перестань наконец слушать свой трусливый внутренний голосок. Это он превращает людей в жалких бесполезных обывателей, никому напрочь не нужных.

– Курт, заткнись, пожалуйста, сейчас это не сработает!

– Ладно-ладно, черт с тобой, – застонал Курт. – Ты скоро пойдешь под венец, а значит, это твоя, возможно, последняя девушка на стороне. Только знай, раз ты такой святоша, в сто раз лучше сделать это до свадьбы, чем после. И именно об этой упущенной возможности ты будешь тосковать до конца своих дней. Сегодня ты победитель! Сегодня ты выиграл много денег. И сегодня ты можешь заполучить лучшую девушку в этом штате. На вот, возьми, и пошли.

Курт положил на стеклянную полку две цветные таблетки причудливой формы, напоминающих букву «Х».

– Это поможет, – сказал он, развернулся и удалился в зал.

Марк, конечно же, знал, что это такое, и поначалу смотрел на эти пилюльки с омерзением.

– Да пошел ты, – рявкнул он в конце концов, посмотрев на себя исподлобья в отражении зеркала. Затем резко смахнул таблетки в ладонь, забросил их в рот и хлебнул воды из-под крана. – Боевой режим включен, сучонки, – провозгласил он в пустоту, опять сверкнув глазами в зеркале.

***

На самом деле Марк давно подумывал об отношениях с Ангелой и уже много раз примерил на себе одну непростую истину. Любишь одних, а спать любишь с другими – вроде так это звучит. И эта загадка ему долго не давала покоя.

У Ангелы, как назло, всегда было весьма скромное отношение к сексуальной жизни. Она никогда не вызывалась стать инициатором половых отношений, не пользовалась всем арсеналом получения удовольствия и даже не искала их. Всякие завитушки, стимулирующее белье, особые ласки – это не про нее. Все довольно скромно, все весьма однообразно. Даже на элементарную ролевую агрессию она была скупа. На все попытки Марка заставить ее хотя бы краем глаза обратить на это внимание она отвечала взглядом солидной взрослой женщины на маленького ребенка, слишком заигравшегося ребенка.

После телесных удовольствий она любила лежать в обнимку, что-то мурлыча себе под нос, может, думая что-то про себя, может, пытаясь прочесть его мысли и молча смотреть, просто смотреть на него или вдаль. Марку казалось, что именно такие минуты нежности из их общей интимной жизни ей нравились больше всего. Просто читать его мысли и блуждать в своих мирах, делясь теплом. А, ну да, еще она любила слушать про его сны.

Но был голод, жуткий голод. Никогда никакой звериный аппетит не будет утолен, без этапа наслаждения от еды, минуя полное исполнение ритуала удовлетворения похоти. Если не было признания свершенных подвигов и открытий.

***

Время понеслось здорово и весело. Все вокруг были в прекрасном приподнятом настроении и благосклонны к разговорам, благосклонны к веселью. Весь мир казался ареной безудержного восторга, где каждая девушка ласкает тебя взглядом, одаривает тебя вожделением, и ты сам не теряешься, ты весел, красноречив и готов пойти на многое. Ты восхищен этим миром, ты наслаждаешься его теплотой и течением жизни. И ты хочешь доказать в ответ, выразить свою подлинную любовь, вытащить наружу всю свою страсть навстречу великому потоку бытия.

Эвелин была все ближе и ближе, Марк уже не отрывал своих рук от нее, ее тела. Боже, какой от нее исходил аромат. Магия Банши. Этот запах просто сводил его с ума. Хотелось просто сжать ее в своих объятиях и просто дышать ею. В конце концов, она поймала Марка за руку и потянула в спальную комнату. Толкнув его на кровать, она повесила на плечо, откуда ни возьмись материализовавшуюся спортивную сумку и попросила его подождать пару минут. И это стоило любых ожиданий. Она появилась в дверном проеме, облаченная в короткие латексные сапожки на длинных каблуках, латексные шортики и такой же корсет. Ее шею сдавливал широкий кожаный чокер с острыми металлическими шипами. Все ее одеяние было черного глянцевого цвета, отражавшего свет ламп. Каждая деталь словно прилипла к ее коже, подчеркивая ее совершенство.

Решив окончательно поразить Марка своими штучками, она задрала правую ногу вертикально вверх, как делают гимнастки и балерины, прямую как струна. Поймав ее руками, она повернулась, чтобы оказаться в самом любопытном свете. И стоя так, она пошло улыбалась, купалась в восхищениях Марка. Ее фигура была эталоном вожделения мужчин, ее манеры охотницы за удовольствием обещали невероятные доселе приключения. Да что говорить, просто сводили его с ума. Для Марка это был самый настоящий снос башни, сброшенным с неба роялем. Именно таковыми были его самые красочные фантазии, именно такой подарок судьбы он желал превыше всего глубинах своего сознания.

– Убей! Убей меня, сучка! – рычал он, когда ее рука вцепилась ему в горло.

***

Утро наступило в послеполуденное время. Марк оторвал голову от подушки, огляделся и в течение последующих пяти минут заключил, что все вчерашние события сном вовсе не являлись. Он был один в комнате, а от девушки и след простыл. Жутко болела голова, давление зашкаливало, а сердце все еще билось, как псих о стену психушки. Марк встал, взял недопитый стакан со столика и решил пройтись по номеру. В душевой он нашел Курта, распевавшего под струями воды бравые немецкие песни времен Третьего рейха. Он, в отличие от Марка, явно чувствовал себя превосходно.

– Доброго утречка, камарада! – поприветствовал Курт, выйдя из душевой.

– Ага! – ответил Марк.

– Давай быстрей в душ, мне уже пора валить на работу. Трезвонили вчера.

– Во сколько она ушла?

– Примерно в десятом часу. Тебя будили, а ты только буркнул что-то и дальше спать.

– Понятно.

– А что за дрянь ты мне вчера скормил?

– Нормальная такая дрянь. Ты до утра с ней наяривал. Я уже хотел идти спасать девушку из твоих лап.

– Плоховато, но помню, – ответил Марк, нахмурившись еще больше.

– Голова болит? – спросил участливо Курт.

– Да, раскалывается, – выдохнул Марк.

– Я тебе дам что-нибудь, пройдет.

– Только не какую-нибудь твою ерунду. Ты с каких пор вообще это у себя держишь?

– Да, тебе уже достаточно. А держу я их для клиентов с особыми запросами. Давай вали в душ.

***

Марк стоял под струей спасительной воды и пытался дать однозначную оценку своим недавним приключениям. Правильно ли он поступил, стоило ли это делать и как дальше ему поступить. Разумеется, он поступил правильно. Сейчас правильно. Но что он скажет сам себе, когда Ангела окажется рядом? Когда она посмотрит в его глаза и прочитает его как инструкцию к рулону туалетной бумаги? Допустим, я бы не встретил этих девиц вчера, сильно бы я сожалел об этом сегодня? Однозначно, нет. Нет и еще раз нет. Чертов Курт, опять он. Каждый раз я вляпываюсь в какую-нибудь кучу навоза, и, конечно же, ее подстилает именно он!

Из душа Марк вышел совершенно другим человеком, злым и агрессивным. Проведя ладонью по запотевшему зеркалу, он впился в глазами в прокушенную губу. Предусмотрительный осмотр спины в отражении тоже приподнял настроение характерными царапинами.

– Чччерт! – прорычал Марк, едва не разрываясь от злобы. – Хоть засосы еле видно.

***

Весь путь назад Марк молчал, сидя на заднем сиденье, лишь бы не сорваться. Курт, будто уловив настроение своего друга, тоже не задавал лишних вопросов, и Марк посреди тишины сам того не заметил, как провалился в сон. К тому же, было невыносимо наблюдать еле заметное движение автомобиля в нескончаемой дорожной пробке. Проснувшись спустя час, он почувствовал себя на подъеме душевных сил, голова перестала болеть, а рядом на подстаканнике ждал свежий кофе. Сама машина быстро приближалась к Нью-Йорку.

Марк молча выпил кофе, нащупал в кармане увесистый пресс денег и со смаком пропустил сквозь сознание самые яркие эпизоды вчерашнего дня. Стоит признать, это был настоящий жесткий трах, да такой, что было мочи. Акт величайшего освобождения из плена обыденности, редчайший подарок судьбы-подставщицы. Все было невероятно здорово, как тогда, в счастливые студенческие годы. Нужно все-таки поблагодарить Курта, заключил он.

– Все нормально, дружище, я вел себя как жалкий трус, – сказал Марк Курту, хлопнул его по плечу. – Это действительно был самый сказочный день в моей жизни.

– Ага, будет что вспомнить, – ответил Курт. – А все эти внутренние терзания, муки совести и прочие стенания – это все от нерешительности. Не бери их в голову, ты все сделал на отлично.

– Эмм… Это были проститутки? – неожиданно спросил Марк.

– Мм… – загадочно промычал Курт.

– Я знаю, что ты мне никогда не врешь, так да или нет? – настаивал Марк.

– А с чего ты так решил, что они проститутки?

– А от какого лешего у нее вдруг завалялся в сумочке латексный костюм?

– А, ну да, моя тоже была в таком же, – мечтательно процедил Курт. – И как они умудряются в них протиснуться?

– Так они проститутки, да или нет?

– Да, мать твою! Это были дорогущие проститутки! Счастлив, наконец? – взбесился Курт.

– Спрашиваешь! – довольно усмехнулся Марк и мягко ударил кулаком по плечу Курта. Он не мог не вспомнить худенькую невыразительную фигуру Ангелы и сравнить с шикарными похотливыми формами своей вчерашней спутницы, чья выдающаяся грудь и крутой зад к чертям разрывали латексный наряд, вместе со всеми его сомнениями и сожалениями.

***

Ангела появилась в дверях квартирки Марка без предупреждения на два дня раньше запланированной даты. Марк же в это время дрых в постели, поскольку на часах уже было далеко за полночь. Услышав дерзкий стук, он натянул майку и побрел открывать дверь.

– Привееееет! – протянула она и осветилась улыбкой.

– O-o-o, привет, я ждал тебя немного позже. Ты бы хоть сказала, когда прибудешь, я бы и сам тебя встретил, – начал без умолку лепетать Марк.

Они крепко обнялись, и Марк втянул ее внутрь.

– Не беспокойся, дружок, наш коллектив развез целый автобус. Я и сама жутко устала, просто пришла тебя увидеть. А что у тебя с губой? – вдруг спросила она.

– Коробка с инструментом упала на работе, когда сдергивал ее с верхней полки, – выдал ответ Марк.

– Оу, меня так книжка припечатала однажды, – вспомнила она. – Ужас как было больно. А у тебя не болит?

– Да забудь, скоро заживет.

– Чем ты занимался все время?

– Да так, ничем таким особенным, – задумался Марк. – С Куртом разве что съездили покрутили рулетку.

– Рулетку?!

– Ну нет, не рулетку, а перекинулись в покер. В общем, мы сходили в казино и даже поиграли в гольф. Я же тебе вроде рассказывал по телефону.

– Да, славненько! – восхитилась она.

– Я даже выиграл немножко денег! Ты будешь чай или горячий какао? – спросил он. – Кофе я тебе предлагать не буду на ночь глядя.

– Нет, спасибо, дружок, я только на пару минут. Я грязная и плохо пахну. Ты мне вызовешь такси?

– А ты не разве не останешься сегодня?

– Марк, прости меня, у меня эти веселенькие дни сейчас. Потерпишь немножко?

– Конечно, моя рыбка!

– Ты у меня самый понимающий.

– Спасибо! – ответил он. – Ой, а как у тебя дела? Чем занималась, кроме всего прочего? Что видела интересненького в Старом Свете? – словно очнувшись, спросил Марк.

– Все было прекрасно! Все приключения, что могли испытать на своей шкурке, мы успешно испробовали. Не забыли устроить даже хороший такой скандальчик в коллективе. Опять чемоданы поехали путешествовать без нас в другую страну, и в довершение ко всему я успела обгореть на солнышке. Боже, какое это счастье быть альбиносом! Хорошо хоть гример отыскался приличный, и на этот раз мне не пришлось выглядеть мертвецом со слоем безжизненной штукатурки на лице. Главный так вообще чуть не повесился над сценой под общие овации. Смеешься, а он половину года уже обещает. Словом, беда с нами, с людьми.

– Я бы точно покончил с собой.

– Тебе еще рано, ты еще не все видел!

– Потом можно, как все увижу?

– Потом делай что хочешь, хоть трава не расти!

– Хорошо, я подумаю.

– Ты отпустишь меня, дружок, я уже побегу? – опомнилась она.

– Конечно, радость моя, я уже делаю звонок, – вспомнил Марк.

***

Марк проводил ее до такси, вернулся и запер дверь. В коридоре он вспомнил, что так давно хотел сделать, и задрал снизу майку. Предательское зеркало снова отразило царапины на спине. Пусть они практически исчезли, но еще вполне годились быть свидетелями недавних постельных сцен с уклоном в глубины жестокости. Какой же я все-таки везучий и к тому же приличный подлец, подумал он.

***

Вся остальная часть недели была невероятно тяжким испытанием для Марка, и, будто в подтверждение того, его шевелюра едва заметно поседела. Проклятые опасения о его измене никак не хотели выходить из головы и даже переполнили все мысленное пространство. Да что я говорю, казалось, начали пролезать из всех возможных щелей, сигнализируя об особых секретах Марка.

Спустя два дня с возвращения Ангелы он отважился объявиться у нее в таунхаусе с букетом цветов. Пришлось оправдываться болезненным самочувствием после поездки в Атлантик-Сити и прогулками по ветреному пляжу. Она как обычно радушно встретила его с порога и одарила привычным набором из улыбки, поцелуя и солнечного взгляда. И хотя Марк чувствовал себя нашкодившим псом, отчаянно пытавшимся загладить свою вину, она и виду не подала, что в чем-то увидела подвох. Приняв цветы, она удалилась за вазой и ножницами, а Марк продолжал играть в мысленный пинг-понг с игроком по имени «догадалась» и другим – «не догадалась».

Она, черт возьми, самая умная девушка в мире и видит каждое дуновение ветерка, каждый полет солнечной пылинки. А сколько раз она делала акцент на том, что другим и в голову не придет на это обратить внимание. В кино, в театре, в картинной галерее, в общении. Черт побери, она всегда подмечала тонкости человеческих отношений, всегда чувствовала настоящее настроение рассматриваемой души. Она догадалась, я уверен в этом, и сомневаться в этом глупо, с ужасом заключил Марк. Возможно, она просто мучает меня, выжимает как губку, чтобы я раскаялся, расплатился за содеянное.

И что тогда мне делать? Выжидать? Сразу признаться? Или пусть сама разобьет меня в пух и прах? А если я и здесь ошибаюсь? Плутание в догадках и есть настоящая мука! Как поступить, чтобы не потерять ее снова, чтобы суметь загладить вину? В бесполезных учебниках этого точно не напишут. Она сильная, она умная, ее любят, ее ценят. Да, черт возьми, весь мир у ее ног. А таких как я… Ждать, только ждать. Стиснуть зубы и ждать. Взять себя в руки и ждать. Наблюдать и ждать! Что же это все-таки за мука не иметь однозначного ответа на свои вопросы. А сколько еще будет тянуться это непрестанное давление вины, продолжал терзать себя Марк.

Но прошла неделя, вторая, месяц, и все оставалось по-старому. Но почему? Все это время Марк сдувал с Ангелы каждую пылинку, был серьезней настроен к ее рассуждениям и намного чаще с ней соглашался. Это и выдавало его. Но то, что он заметил в своих волнениях, стало для него самого неожиданным сюрпризом. Пережитый страх потерять ее заставил еще крепче ее полюбить, еще чаще думать о ней.

Какой же я глупец, рассуждал он. Если бы не этот случай, то давным-давно сделал бы ей предложение. Но как можно даже думать о таком, попутно предавая ее? Нужно подождать еще, пока все не успокоится.

Глава 32

Наступила весна, а с ней еще ярче разгорелась пора конфетно-букетного периода у наших влюбленных. Цвели буйством цветов и оттенков растения, пели птицы и ощущался еще больший подъем в душе каждого на фоне этих и прочих прелестей сезона. Марк в это время был на седьмом небе от своего счастья. Хотелось творить чудеса, радовать и удивлять свою спутницу, быть ближе к ней, насколько это возможно. У Ангелы тем временем плотность концертов снижалась день ото дня, ввиду завершения музыкального сезона. Потому Марк решил по полной воспользоваться высвободившимся временем.

Утром выходного дня они, как правило, отправлялись за город, а вечером возвращались обратно, уставшие и счастливые. Были и пешие походы по туристическим тропам, с рюкзаками на спине и палатками. Были и пикники с гамаками и вырезанием сердечек на коре деревьев. Однажды пришлось половину дня потерять в автомобильной пробке, чтобы три часа прогуляться на весельной лодке. Но это стоило самых великих похвал.

Важно и нужно было испробовать на себе все то, чем романтизировал Голливуд в своих слезоточивых фильмах. И зеленые луга, и проселочные дороги, и даже соломенные шляпки. Сама матушка-жизнь обещала им, что и дальше будет благосклонна к их судьбе. Что и в далеком будущем будет радовать их, раскрывая свою нежность и тепло.

Вечер они проводили тоже вместе. Она любила японскую еду, а он мексиканскую. Диван, телевизор и общий плед – что может быть лучше. Телевизор смотреть не хотелось, он просто показывал прыгающие без устали картинки рекламы и телешоу. Ангела же, оперевшись на его плечо, читала вслух книжки или с талантом рассказчика вспоминала истории о людях, о страстях, о героях и мучениках правды. О прочих ярких личностях и о том, какими невероятными усилиями они переворачивали устоявшийся порядок.

Марку было интересно с ней спорить, обсуждать, делиться своими мыслями, пусть даже иногда и казалось, что она что-то хочет донести до него. Изредка уж слишком получалось навязчиво и явно проглядывались какие-то недоговорки с ее стороны. Но ему ничто не мешало закрывать на это глаза. Самое приятное было в уверенности, что этот кладезь откуда ни возьмись истин, этакого жизненного приключения никогда не иссякнет, а будет радовать день ото дня.

– А пошли гулять по раскаленным углям, это так страшно и весело, – будоражила в очередной раз своими предложениями Ангела.

И Марк чуть позже обнаруживал себя идущим в полночь голыми ступнями по красному ковру, отдававшему жаром, под ритмичные хлопки растаманской толпы. На другом берегу огненного озера его приветствовали как заново родившегося человека и еще громче рукоплескали. Было очень здорово. Безумно здорово. Однозначно, Ангела наполняла его судьбу самыми замечательными явлениями жизни, до каких вообще возможно дотянуться и душой, и телом.

Утром бодро шагая на работу мимо хмурых парочек, стариков, нищих и угрюмых людей, Марк думал, что он редчайший на этой земле счастливчик, кто открыл настоящий источник жизни. Утренняя кислотность лиц пассажиров автобуса, на котором он иногда добирался до работы, просто ввергала в отчаянное непонимание. Почему вы такие, спрашивал он себя. Правда была еще молодежь, влюбленные студенты, шумные и жизнерадостные дети. Но как недолог их век безмятежности.

Лишь изредка его несползающую улыбку подхватывал какой-нибудь другой взрослый, устоявшийся человек, подлинный любимец матушки-вселенной. Обычно такой один попадался идущим навстречу по своим делам, также еле заметно улыбаясь про себя от распирающих его чувств. Несомненно, и утро у него началось с великолепного настроения и переполняющей энергии жить на всю катушку. Окинув друг друга взглядом, они, как правило, кивали с видом знатока. С выражением, будто были частью одного и того же секретного сообщества, некой тайной секты поцелованных богом.

Но в природе человеческого разума обязательно есть то, что заставляет видеть в любых счастливых завязках некий подвох. Некоторое отступление, невольное стремление рассмотреть свою удачу со стороны баланса природы, жизни, преступления и наказания. Раз есть удовольствие, должна быть и расплата за него. И Марк в этом не был исключением.

Слишком витиеватая дорога жизни не позволяла иметь полную веру в то, что все это он заслуживал до конца своих дней. Для него было очевидно, что его белая полоса оказалась слишком широкой на данном участке жизни. Слишком уж долго он чувствовал себя на целую десятку по пятибалльной шкале. Такого не бывает, когда все постоянно хорошо. Да почему же хорошо – когда все просто великолепно.

Были и другие мысли, нападавшие из другого темного угла. По сравнению с ярким образом Ангелы его рядовая, посредственная жизнь, виделась просто жалкой тлеющей спичкой. Ангела же в его глазах была именно тем, кто может хватать звезды с неба, если сама пожелает. Ей лишь стоит протянуть руку. В конце концов, ее узнают на улицах, ей рукоплещут залы, ее приглашает на банкеты местный чиновничий или звездный бомонд. Даже президент звал ее на светский прием после ошеломительного выступления. А телевидение, оно тоже вокруг нее. Казалось, ее любят все, даже те, кто об этом еще не знает.

Она часто по дороге встречала мамаш с малышами, легко завязывала с ними разговор и святилась вся, когда говорила что-то своим особенным голосом раскапризничавшемуся карапузу. Тот замолкал, улыбался, а мамаша по уши в нее влюблялась. Она могла влюбить в себя весь мир, казалось, даже саму матушку-природу. Ее телефон постоянно разрывался от звонков, и как красиво она говорила, а какие разговоры она вела…

А вокруг… Ты только посмотри, что творится вокруг! Поневоле твоя голова начинает кружиться, лишь стоит бросить взгляд на высокие небоскребы в Сити. И не потому, что они столь высоки. Кругом сила, мощь, величие и жизнь этому всему придают потоки денег. Кругом деньги! И эти люди в деловых костюмах, эти безумно шикарные дома и автомобили, эта безграничная роскошь, это повсеместное презрение к нищете, и ценники, унижающие своим количеством знаков всю твою дешевую жизнь.

Невольно замечая это, Марк все крепче подозревал, что недостоин ее, потому как не мог дать ей того, чего она заслуживает. Он был не столько бледной ее тенью, а жирной, лоснящейся на свету сколопендрой, случайно оказавшейся на ее вечернем платье. Пусть сейчас она этого не замечает, но рано или поздно с омерзением сбросит его.

Хуже того, развязки он ожидал в форме какого-нибудь наказания за свое счастье, слишком уж яркое оно было. Сознание рисовало картину из давно забытого фильма, где герой лежит обездвиженный на каменном жертвенном алтаре. А шаман, вознеся кривой ритуальный нож над его оголенной грудью, что-то произносит перед тем, как вырвать его сердце. Молись, проси, проливай слезы – бесполезно. Так даже интересней.

Да еще этот Курт со своими домыслами. Домыслы домыслами, но они зачастую крайне верны, хотя и больно это признавать. Сколько сотен раз он промывал ему мозги, что женщина будет искренне любить лишь того, кого считает выше себя, лучше, умнее и успешнее. И чем шире этот разрыв, тем любовь ее будет крепче. В противном случае и думать не смей о ее снисхождении. И Марк раз за разом закрепил это знание. По какому из достижений я превосхожу ее? Что я вообще делаю, чтобы она гордилась мною? Я просто жалкий ребенок на ее фоне, а раз так, то, разумеется, нужно что-то делать, чтобы приблизиться к ней хоть в чем-то.

Первое, что пришло на ум, это найти деньги, очень много денег. Деньги нужны, чтобы купить оправу из дворцов, машин и прочих радостей жизни для такого изумруда, как она. Для этого нужно, конечно же, сколотить какое-то свое дело, и в свою очередь для начала стоит заиметь начальный капитал. Но где его взять и с чего начать? Обычно первое, что приходит в голову в таких случаях, это спросить совета у самых успешных по жизни друзей, что в конце концов Марк и сделал.

– Ты же знаешь, чем я занимаюсь, – начал отговаривать его Курт. – C работой, где ты можешь заработать приличные деньги, разумеется, я могу тебе помочь, но ты должен понимать, что легко тебе это не дастся. Для начала я бы хотел, чтобы ты представлял суть таких понятий, как бизнес. Чем бы ты ни занимался, к примеру, производишь ли ты автомобили, строишь ли дома и даже если оказываешь медицинские услуги, везде много проблем, и решать их приходится по уши вляпавшись в грязь. Взятки, уход от налогов, шантаж и подкуп – вот чем часто занимается высший топ-менеджмент. Здесь приходится постоянно испытывать страх потерять все, и даже свободу. А в маленьком бизнесе хлопот и того больше, поскольку приходится жестче играть, чтобы выбить свое место под солнцем. Потому для себя я не увидел особой разницы в выборе стороны. И тебе могу показать путь. Но хватит ли твоей отваги, чтобы идти по нему?

– Мне хватит, мне очень нужны деньги.

– И ты готов даже руки измарать, если придется?

– Они и так уже замараны, по самую шею, ты же знаешь. Мне нужно только примерно знать, с чем я буду иметь дело, перед тем как соглашусь.

– Прямо так я тебе не могу сказать, мне нужно поговорить со своими людьми. Кроме того, я постараюсь подыскать тебе что-нибудь такое, что не сильно омрачит твою совесть и даже поможет приобрести те навыки, которые будут полезны в твоем собственном деле, в будущем, – ответил ему Курт. – Кстати, а что на это Ангела скажет? Ты ее мнением хоть интересовался?

– Нет, пока обойдемся без ее мнения.

– Почему? – удивился Курт. – Ты же должен знать, как она среагирует на это. Вдруг ты ее потеряешь?

– Я боюсь, что я и так ее потеряю.

– Поговори с ней обязательно. Как друга прошу, поговори!

– Нет! Прекрати!

– Мм… хорошо, ладно. Только помни, что я тебя предупреждал.

– Спасибо, дружище, ты меня какой раз уже спасаешь! – обрадовался Марк.

– Ничего, для друзей все что угодно, что тут скажешь. Но у тебя еще есть время дважды подумать, – предупредил Курт и пристально посмотрел на Марка.

– Я уже спать перестал от этих дум. Достаточно! – ответил тот.

***

У Курта на самом деле план уже созрел во время их разговора. Да, думал он, у меня есть подходящий для этого случая человечек, кто через девять кругов ада привьет ему харизму железного бизнесмена и даже позволит заработать достаточно большие деньги. Пусть это будет жестоко. Пусть он будет сотни раз жалеть о своем решении, но зато получит жизненный урок, который запомнит на весь остаток своей жизни. И неважно, чем это кончится, даже если плачевно. Если ты спекся на жизненном пути, значит, больше не нужен ни миру, ни богу. И нечего тогда тянуть ладошки к свету и вымаливать снисхождение к себе.

Курт улыбнулся, закончив свои мысли, – таково уж было его отношение к жизни, как к своей, так и других людей. Усевшись за руль своего линкольна, он взял трубку и набрал номер.

– Беззубый, приветствую! В общем, есть разговор. Мне нужно, чтобы ты взял под свое теплое крылышко одного человечка…

***

В то же самое время Марк думал о свой прежней работе в магазине. Прекрасный коллектив, отличный владелец, приличные деньги, все было ясно и правильно. Вроде и желать больше нечего, на первый взгляд. Но эти проклятые мысли, как повстанцы из южноамериканских джунглей, вылезали и с нарастающей силой мучили его день ото дня своими нападками. Нужно стремиться быть выше и дальше. Прежний уровень уже не вызывал чувства гордости. Прежние деньги не дарили чувство удовлетворения за свою мощь.

Разве здесь я равнозначен своей Ангеле? Ни на один шаг! Просить ее помочь с работой – вот уж глупости. И хотя она и делала довольно явные намеки, Марк парировал их от раза к разу. Какова была бы его ценность для нее, если он так и дальше шагал по проторенной ею дорожке, доказывая каждый раз свою бесхребетность, неготовность добиваться своего.

Работа инженером? Да, не так уж и плохо. Но разве промышленность не идет на спад? Разве в таком случае он даст повод для восхищения своими достижениями, но принадлежащими очередной корпорации. Марк как никогда сейчас понимал то значение выбора пути для остального куска жизни. Возраст приносит свою мудрость, кто бы что ни говорил, но в целом, он до сих пор не мог понять, к чему же так сильно рвется его душа.

Все-таки я правильно сделал, что поговорил с Куртом, заключил он. И нечего бояться будущего. Сделай выбор, прими его всей душой и отбрось сомнения – так, кажется, он любит говорить. И это правда! Уже сейчас стало гораздо легче. И я понимаю, что он имел в виду. А риск есть риск, но нужно самоотверженно идти к намеченной цели.

Часть VI. Новые времена

Глава 33

Деревенщина слыл отъявленным негодяем по призванию. Негодяем, которого боялись все, кому волей или неволей приходилось работать с ним. Но в большей степени те, у кого была своя семья неподалеку. Отцы, матери и даже взрослые дети его должников и несговорчивых бизнесменов становились главным инструментом жесткого давления, и эта слава шла впереди него. Так полезно для бизнеса, любил он говорить. Ни один из слухов, окружавших его, о кровавых расправах над партнерами и конкурентами вовсе слухом не являлся, пусть и казался надуманным.

Он всегда был непосредственным участником всех неприятных событий, связанных с его именем, и выступал в них самоотверженно, увлеченно, будто это удовольствие для него, словно в этом проявлялось этакое режиссерское мастерство и любовь к профессии.

Того же самого он требовал от своих подчиненных. Его помощники, некогда подобранные с улицы негодяи, еще до встречи с ним имели за плечами и тюремные сроки, и опыт криминальной жизни. Но под его железным руководством обрели многие новые знания или сверхзнания, такие как веру в жестокость, не имеющую границ, стойкость к чужой крови и даже некую жажду в ней.

Только с Деревенщиной они по-настоящему вняли, каково это быть подлинным адептом преступного мира, не способным дойти до твердого дна потому, как нет как таковых пределов. Но к которым следует пробиваться. Именно в этом стремлении Деревенщина и находил ценность в своих подчиненных и так определял их ранг.

Давайте рассмотрим этого замечательного индивида. Борода и гнилые зубы – вот что можно отметить, едва бросив на него взгляд. Абсолютно все гнилые зубы. Можно сказать, одни почерневшие пеньки и осколки, тонущие в воспаленных пунцовых деснах. Деревенщина часто выкидывал злые остроты и шуточки по делу и месту, и сам при этом улыбался, раскрывая обаяние своей улыбки.

Стеснения он при этом не испытывал, впрочем, как и в любых других случаях. Словно никогда и не знал такого чувства. Лечить свои руины он тоже не собирался, и единственная попытка оказаться в кресле зубного врача завершилась для самого целителя хорошим таким нокаутом, всего лишь за несколько мучительных секунд жужжания бормашиной. Повидав со стороны чужую боль, он больше огня боялся ощутить ее на себе. А гнилые десна уже не реагировали на обезболивающее, как очень того бы хотелось.

С виду он был среднего роста, но ходил немного ссутуленный, на макушке залысина. Крепкий сбитый нос и бесформенные губы выдавали в нем бывалого кулачного бойца. Маленькие злобные глазки с плотной сеткой воспаленных капилляров на белках сверкали на все, что представляло собой ценность. Несмотря на приличные доходы, сыпавшиеся на него со всех щелей, он все же таскал на себе грошовую одежду.

Заношенная кожаная куртка, спортивные штаны, несколько бесконечно застиранных маек и туфли – вот и весь его гардероб, в котором когда-либо видели его подчиненные. А все потому, что он был жаден, бесконечно жаден, причем до всего. Ему и целого мира было мало, и десяти подобных миров. Наркотики, займы, договорные матчи, рэкет, не вполне законный бизнес с недвижимостью, ценными бумагами и акцизами. И это далеко не полный перечень его основных доходов. И его ума хватало со всем этим совладать и при этом дрожать над каждым центом.

Ввиду своей жадности он и обитал в районе хибар, где каждый считал своим долгом перебиваться за счет государственных пособий и преступных подработок. Хотя мог себе позволить и приличную виллу где-нибудь в курортной зоне Палм-Бич.

Но была одна странность для такой ненасытной личности, сразу бросавшаяся в глаза. При всех своих возможностях он никогда не стремился расширяться и много лет делил значительный кусок территории в пределах оговоренной зоны, между китайскими и мексиканскими группировками. Нам незачем сильно светиться, часто повторял он.

***

Ангела припарковала машину за три квартала до дома Деревенщины и направилась в его сторону пешком, цокая по тротуару каблуками туфель. Шагая вдоль дороги, она собирала на себе подозрительные взгляды местной нищеты, не слишком благосклонной к чужакам, особенно к таким, как она. А именно к чистеньким и светленьким.

Да, думала Ангела, нужно прикупить что-нибудь поскромнее, обязательно темненького цвета. Светлая одежда меня уже не раз подводила, и сегодня все может повториться, как в худших эпизодах былых времен. А эти шумные туфли, я что, очаровывать кого-то иду?

Она шла мимо довольно скромных одно-и двухэтажных домов, спрятанных в глубинах зарешеченных заборами дворов, мимо пустырей и мрачного вида складов, приспособленных под ремонтные мастерские. Всюду до хрипоты лаяли собаки. Частенько между прутьев мелькали мускулистые фигуры питбулей и стаффов.

Словно желая подчеркнуть изысканность местного быта, кругом рядками стояли переполненные мусорные баки. Молодые парни то тут, то там ошивались небольшими группками и с надменностью взирали на проходящих мимо пешеходов и проезжающие автомобили.

Словом, это показательная картинка удаленного района, где найти себе неприятности не составило бы большого труда. И полиция вряд ли вовремя прилетит тебе на помощь.

Наконец она добралась до пункта своего назначения, коим оказался одноэтажный, но весьма просторный домик с решетками на окнах, злющим остроконечным забором и четверкой собак породы ротвейлер за ним. Обычно неприветливые к чужакам, сегодня они молчали и почему-то отворачивали свои морды, когда взгляд Ангелы падал на них.

Приближаясь к дому, она достала фронтальный нож, щелкнула им и два раза воткнула его в колеса рядом с домом стоящего автомобиля. Дождавшись, когда воздух выйдет, она подошла к входной двери и стала агрессивно стучать дверным молотком, долго и нудно. Но дверь не открывалась. В доме однозначно кто-то был, сомнения прочь, и этот кто-то пялился на нее сквозь окуляр камеры видеонаблюдения.

Тогда она спустилась с крыльца и стала что-то искать на земле, но, не обнаружив на ней ничего подходящего, легко и непринужденно выломала с корнем почтовый ящик, торчавший из газона, вместе со стальным стержнем. Словно следуя своему плану, без вопросов и сомнений она подняла всю конструкцию как копье и метнула ее бетонированным концом прямо в окно, между прутьев толстой решетки.

Внутри дома вспыхнул дикий хаос, что-то непрестанно продолжало громыхать, словно по какой-то лихой инерции. Дверь резким рывком распахнулась, и на пороге предстал Деревенщина, с лицом, выражавшим невероятную раздраженность наглостью посетителя. Сам же он явил себя миру в своих любимых спортивных штанах и халате, наброшенном на голое тело, но не прикрывавшем его груди и живота. От него несло перекисшим алкоголем и сигаретами, а из дома вырывалась громкая мелодия какого-то рекламного ролика. Он был один, как всегда один, потому как ненавидел человеческую породу.

Деревенщина оглянулся по сторонам и кроме Ангелы обнаружил на себе еще с десяток глаз людей, привлеченных возмутительным поведением его гостьи. Но делать было нечего, пришлось на порядок умерить гнев и спрятать пистолет, который он сжимал в руке за входным проемом.

Недолго думая, он схватил ее за плечо и, грубо втянув через порог, толкнул вглубь гостиной. Затем закрыл дверь на замки и встал, нагло рассматривая ее. Просто так ты уже не уйдешь, стерва, рассуждал он.

Ожидания его не оправдались. Вместо испуга он получил стальной взгляд гостьи, вонзившийся в его глаза, от которого даже в такой жаркий денек у него мурашки побежали по коже.

– Я Ангела, – представилась она, стараясь в каждой букве показать отвращение к собеседнику.

– Опа! Меня предупредили, что я рискую столкнуться с тобой. В штаны наделать можно, какая ты страшная, – усмехнулся Деревенщина.

– И мне нужно кое-что сказать.

– Ну, тогда я готов, цыпа! Поговорим как следует, – согласился он, а затем, натянул и выпустил пояс своих брюк, что был резинке.

– Ты, похоже, не воспринимаешь меня всерьез! Увы, приспешники чертей столь низкого пошиба не особо чувствительны к опасности.

– Баба она и есть баба, – бросил в ответ Деревенщина. – Говори, что надо, и я начну разукрашивать твою физиономию.

– Мне нужно, чтобы у тебя не было никаких дел с Марком, и ты отошел от него.

– Серьезно? – удивился Деревенщина. – Это ты-то решаешь? Я еще должен был твоего дозволения спросить, тупая сука? Ты еще не извинилась за то, что сделала, а я тебя заставлю извиниться.

Понимая всю бесполезность своих требований, Ангела, совершенно не выражая каких-либо эмоций, схватила Деревенщину за горло, подняла и, протащив через всю гостиную, пригвоздила к стене. Он был выше ее и касался пола ногами, потому она повернула руку вместе с его шеей, так что его ноги теперь стали болтаться в воздухе. Но и Деревенщина тоже оказался парень не промах. Он обеими руками схватился за запястье Ангелы и приготовился ударить ногой как следует. Но к его величайшему удивлению, Ангела все же успела совершить какой-то замысловатый виток рукой, в которой болтался наш новый знакомый, и он грохнулся на свою голову об пол. Сознание на секунды покинуло его, и руки вокруг запястья расцепились.

– Похоже, нужно понизить тон разговора, – продолжила Ангела, стоя над жалким мешком навоза, коим сейчас выглядел Деревенщина.

– Сучка, я убью тебя, – рычал тот, выбираясь из неудобного положения и решаясь на бросок.

Но то, что сделала Ангела дальше, поразило бы еще больше любого из нас. Она спокойно подошла к дивану и уверенно отбросила подушку, под которой ждал своего часа Десерт Игл пятидесятого калибра. С легкостью профессионала она сняла пистолет с предохранителя, взвела курок и не думая выстрелила.

Пуля пролетела настолько близко к Деревенщине, что на пике своего испуга и концентрации всех психических и умственных сил он почувствовал тепло, исходящее от нее, увидел насечки на ее поверхности, отметил, как она медленно вращается, услышал, какой пуля издает вибрирующий звук. Удар, и она врезается в половине дюйма от его головы в стену, выбрасывая из нее сотни мелких кирпичных осколков, прямо под кожу его черепушки.

Со своей атакой он решил повременить. Теперь следует ждать, теперь правильней показать вежливость.

– Ты вообще серьезный человек, таким оружием баловаться? – возмущалась Ангела. – Представляя тебя с такой пушкой в руках, я вижу жалкого трусливого подонка с мелкими причиндалами, а не профессионального убийцу. Давай-ка посмотрим, что у тебя еще есть, – поинтересовалась она.

Свободной рукой Ангела перевернула тяжелый диван, ко дну которого, как оказалось, были прикреплены дробовик и пара пистолетов-пулеметов с запасными магазинами к ним. Глупо было бы не отметить, с каким предвкушением она ласкала взглядом свою новую находку.

Небрежно вышвырнув пистолет, она достала укороченный МP-5 и дополнительный магазин к нему, засунув его наполовину в рукав левой руки. Затем она как-то замысловато накинула на шею ремень, зацепив его за локоть, явно с навыками профессионала сняла его с предохранителя, взвела и принялась короткими очередями крушить все то, что привлекало ее внимание в комнате. В итоге досталось телевизору со стереосистемой и приставкой, холодильнику, рабочему столу с ноутбуком, кухонному гарнитуру, через закрытую дверь унитазу с бачком, битком забитому мини-бару, встроенному шкафу с одеждой и почему-то в определенной точке в стене, где, как оказалось, это чудо хранило свои пенсионные накопления.

Выпустив один магазин, она за доли секунд установила второй, ловко привела оружие в боевое положение особым способом, как это любят демонстрировать съевшие на этом собаку профессионалы, и прицелилась.

– Не вздумай шевельнуться, пока я не уйду, – сказала она и с невозмутимым видом продолжила уродовать мужскую берлогу. Завершила она свое выступление тем, что воронками выстрелов описала полулежащую на стене фигуру несчастного Деревенщины.

– Спасибо за твое гостеприимство, дедуся! – поблагодарила она. – Лет так тысяч пятьдесят не развлекалась подобным образом! Ну а мне, пожалуй, пора. Тебе же остается подумать над моим предложением. Второй раз увидишь меня, туши свет.

– Значит, ты одна из верховных, – захрипел Деревенщина, отплевываясь от кирпичной пыли и пытаясь разлепить засыпанные штукатуркой глаза. Горло у него тоже было не в полном порядке после работы ее нежных рук. – Ух ты, какая великая честь, – продолжил он. – Одна на восемь миллиардов, надо же! Видать, ты большую шишку обслуживаешь, раз тебе дали эту работенку.

– Закрой свою гнилую пасть, огрызок! – ответила она. – Твою жизнь я заберу, когда захочу, а разрисованную шкуру сниму с еще живого тела в качестве трофея. Но и дальше для твоей душонки все пойдет не по плану. Мои полномочия это позволяют. Ответ! – резко приказала она и глубоко ткнула раскаленное дуло автомата в его голый живот.

– Я понял, я понял! За милю к нему не подойду. Отпусти!

– За своего дружка тоже не беспокойся. С ним я еще поговорю. До свидания! – спокойно попрощалась Ангела, швырнув в угол теперь бесполезное оружие.

– До свидания, воительница!

Убедившись, что цоканье ее туфель было достаточно далеко, Деревенщина принялся ускоренно протирать глаза, затем подскочил к дивану и, вырвав дробовик, поковылял с ним до двери. За ним следом бросились вся его четверка ротвейлеров и нерешительно встала за его спиной. Но ее уже и след простыл. Сделать один важный звонок было теперь его острейшим желанием.

Глава 34

Невероятным везением, но Марку удалось на свой день рождения собрать всех дорогих ему людей. Всегда почему-то было тяжело устроить так, чтобы два его лучших друга оказались в одно и то же время в одном и том же месте. Что Курт, что Ангела уже не раз отказывались участвовать в совместных мероприятиях, оправдывая это внезапно накатившими заботами. Потому всегда были выезды за город вместе с Ангелой, а походы в бар исключительно с Куртом. Каково же было его удивление, когда в ответ на приглашение Курт дал свое искреннее согласие.

Празднование решили организовать в комфортном бунгало на берегу моря, с хорошим пляжем, местом для барбекю и великолепными видами на закат, как обещал рекламный проспект.

В назначенный день Курт появился в дверях как раз в то время, когда Ангела заканчивала свои хлопоты на кухне, а остальная группа гостей, из числа коллег по работе и прочих знакомых, уже успели немного выпить. В руках он держал бутылку дорогого вина.

– Я прошу прощения за свою задержку, застрял в пробке, – оправдался он.

– Заходи, дружище, – ответил Марк. Я очень рад, что ты смог прийти. Это очень много значит для меня.

– Ты один встречаешь гостей? – спросил Курт. Марку же показалось, что он подразумевал отказ Ангелы видеть его.

– Ты уж прости Ангелу, – успокоил его Марк, – она сегодня царь и бог на кухне. Мы хоть и решили не затруднять себя со стряпней, но она все же вызвалась приготовить кое-что незабываемое. Наконец-то ты оценишь ее мастерство, готовит она лучше всех похвал.

– Хорошо, только буду рад, – равнодушно ответил Курт.

– Ну, я не знаю, что это между вами, – протянул Марк, – но сегодняшний день, думаю, должен стать знаковым событием. И я надеюсь, вы помиритесь рано или поздно.

– Нет-нет, я не то имел в виду. У нас нет ничего такого, – прервал его Курт. – Я просто хотел выразить ей пару слов восхищения по поводу ее недавнего концерта. Это стоило целой жизни.

– Ты и вправду был на ее последнем концерте? – спросил Марк, раскрыв глаза от удивления. – Эх, жаль, мне того же сделать не удалось.

***

Поначалу вечер был просто великолепный. Такое бывает, когда собираются вместе умные и много повидавшие в жизни люди. Хотя общий разговор практически не прерывался и каждый живо участвовал в нем, все-таки два наших героя пока и слова не проронили друг другу. Кроме того, казались какими-то пришибленными, когда требовалось парировать мнение собеседника.

Но несмотря на это, Ангела и Курт произвели сильное впечатление на гостей, ведь действительно редко встретишь таких богатых глубокими познаниями людей, способных поражать, воодушевлять, поддерживать и направлять в нужное русло, к интересной мысли. Редко вспомнишь столько смеха, юмора, восторга и звуков восхищения, как сегодня. А тем более, не всегда удается сказать что-то свое и быть услышанным. В ход пошли визитки, пожатия рук и искренние пожелания увидеться в ближайшем будущем.

Постепенно гости начали расходиться. У кого-то дети, кому-то завтра рано вставать, и в итоге к девяти часам вечера осталась семейная пара – друзья Ангелы и один из молодых коллег Марка по имени Пит. Тому и делать в принципе было больше нечего. Именно с этой секунды, словно по какой-то скрытой команде, Курт и Ангела принялись вести между собой спор, маневрируя при этом на нижней планке напряженности. Вместе с тем, и предметы обсуждения выбирались более чем странные, совсем не подходящие для сегодняшнего события, и касались совсем не друг друга. Но и остальным не все было ясно, о чем они ведут разговор.

А началось все с того, что Марк принялся обсуждать с семейной парой пригородное местечко, которое они облюбовали для жизни. Курт мягко высказал мнение, что район действительно великолепен, но людям с высокими амбициями стоило бы еще раз взвесить свое решение.

– Возможно, он просто замечателен для людей, склонных к тишине, уюту, постоянству, – вставил он, – но для Марка и Ангелы он не годится. У них, возможно, будут дети, шум, хлопоты и заботы, и именно потому лучше жить где-нибудь в городе, вблизи работы, приносящей достойный доход, где он будет пропадать целыми днями. Только в таком случае станет легче обеспечивать семью и, наконец, заработать на дом рядом с океаном. Ты же об этом всю жизнь мечтал? – пытался подтвердить свою мысль Курт.

– Я категорически не согласна, – влезла в обсуждение Ангела. – Место, где ты растешь, где проходят твои лучшие годы, имеет огромное значение для каждого из нас. Я могу с закрытыми глазами отличить человека, выросшего в шумном городе, от того, чье детство проходило где-нибудь в пригороде. И это отличие будет не в пользу городских.

– Но нужно еще и зарабатывать для семьи.

– Нужно еще и жить для детей, раз они будут, и создавать все условия для их всестороннего развития, где они могут свободнее себя чувствовать, без страха и ограничений.

– Все правильно, я и говорю о благополучии, которое и позволит вырастить людей полезных обществу, развитых и целеустремленных.

– Ты прежде всего говоришь о деньгах. Неужели целью жизни нужно ставить набивание карманов? Вырвал свое и катишь в свою норку, как жук-навозник. Не знаю, что вы думаете, но, по моему мнению, быть богатым и кичиться этим, покупая сверхдорогие машины, яхты, самолеты или золотые унитазы, просто омерзительно и смешно. Это многое говорит о характере человека, особенно когда кругом нищета, разруха, грязь и голод.

– Всю человеческую историю люди стремились к деньгам, и ничего с этим не поделаешь, – решил вмешаться Марк.

– Всю историю?! – парировала Ангела. – По-моему, это, мягко говоря, заблуждение. Сейчас мы не можем сказать, как в прошлом люди оценивали понятие денег, ведь, даже имея все деньги мира, они не могли насладиться той полнотой удовольствия, что нам доступна сейчас. Ну, живешь ты в глухой средневековой деревне, о чем ты мечтаешь? О дополнительной корове?

– Ну, много было чего…

– Я утрирую, конечно. К тому же скажу откровенную правду: люди были немного умнее в те далекие времена, взгляни хотя бы на культуру, архитектуру, искусство. Где наши новые символы творчества? А разве произведения искусства и творчества были напрямую связаны с деньгами?

Люди не думали о деньгах так, как мы их оцениваем сейчас, ведь раньше вообще почти не было денег у многих народов и не было действительно надежных путей заработать их. Потому они выбирали другой путь мышления, что-то параллельно идущее к деньгам, но отнюдь не считали их главным.

– Хм… – отчасти это может быть правдой, – согласился Курт. – Но мы живем здесь и сейчас, и ты не можешь не согласиться, что счастье человека вряд ли станет полным, если всерьез не будет хватать тех инструментов, без которых затруднительно насыщение потребностей индивида и его потомства. Деньги настолько вжились в природу человека, что уже неотделимы от него. Еда, вода, воздух, земля под ногами и средства – вот условия, благоприятные для существования. Только с деньгами можно воплотить самые заветные мечты. Только деньги и есть тот самый тончайший инструмент, с помощью которого можно создавать что-то поражающее своей силой, заставляющее разум двигаться и стремиться.

Понимайте деньги как неотделимую часть разума, своего рода соматическую систему, где идея превращается в предмет. И никто не виноват, что зачастую они оказываются в руках глупцов, ничего не способных с ними поделать, кроме как тупо складировать и спускать в унитаз. Разве ты можешь отрицать, что целые города и страны построены на эти деньги? Сколько невероятных механизмов созданы, сколько всего было вообще придумано, и все ради денег и за деньги. А разве они не стали тем самым движителем естественного отбора, где их наличие определяет готовность семьи к продлению рода? Ладно, пусть я и не доволен этим явлением, но кто бы что ни говорил, а деньги в руках настоящего творца, готового создавать, созидать и направлять, – вот истинное счастье.

– Обрести счастье можно и без денег, кроме того, они часто мешают унюхать пресловутое счастье! Словно ты голоден, но твое любимое блюдо испорчено слишком большим количеством приправ и соусов. Разве все мы здесь настолько богаты? Разве я, получая свои деньги честным трудом, не буду в глазах миллионера казаться нищей и от этого несчастной? Да, деньги нужны, как клочок туалетной бумаги, которой мы все здесь привыкли пользоваться и без чего уже не воображаем свою жизнь, разве не так?

В этом мире всего-то нужно, что соблюдать несколько простых правил, и ты обретешь свое счастье. Я всей душой желаю, чтобы Марк был счастлив, и я знаю, я чувствую, что он может быть счастлив. Будет ли он счастливее оттого, что станет богаче? Вот уж вряд ли. А спокойней ли – точно нет.

– Отчасти я соглашусь с Ангелой, – вмешался Марк, – только вот тут загвоздка вышла, – добавил он. – Я-то пришел к своему счастью отнюдь не сам, что со мной было бы, если бы не вы, мои самые близкие друзья. Без Курта я бы вообще червей кормил и так бы счастья своего бы и не унюхал.

– Разумеется, счастью нужно учиться. Самое искреннее, самое подлинное счастье лежит через жернова мельницы. Но тут люди ошибаются, рассуждая об этих жерновах. Отнюдь не через голод, беды, нищету и войны. А дорогой учения, поиска и познания истины. Трудный путь и тернистый, скажу я вам, когда ты можешь действительно ценить и оценивать, – добавила Ангела.

– А как же быть тем бедолагам, лишенным удовольствия окружить себя успешными людьми, когда некому дать тот толчок, чтобы научиться счастью? – спросил Курт. – Разве подмена ценностей в данном случае не будет играть роль путеводной звезды?

– Каждому в этом мире дается шанс, таковы правила игры, – ответила Ангела.

– Ха, – усмехнулся Курт, – тысячи раз это наблюдал и могу в общей концепции описать это. Человек заходит в библиотеку и долго бродит по громадному залу. Пробегает глазами по длинным рядам книг и в итоге берет одну из них, потому что название понравилось или обложка впечатлила своей пестротой. В общем, книга обещает многое, но не с чем не сравнить его разочарование, особенно после долгих лет упорного труда и растраченной впустую молодости.

Вообще-то, как человек все-таки чувствительный к подобным явлениям, я вижу, что большинство людей живет именно так. Как вообще можно любить мир, пройдя такие жернова? Иногда кто-то подойдет к тебе и скажет, куда тебе идти, и часто человек просто не понимает, какую ценную роль этот кто-то сыграл в его жизни, – сказал Курт и посмотрел на Марка, отчего тот почувствовал его взгляд и задумался. – Но деньги позволяют исправить многое, очень многое. Сделать этот мир хотя бы чуть-чуть более справедливым, что ли, теплым. Если ты рожден слабым, уродливым, глупым и обделенным, только они будут рады компенсировать все твои недостатки.

– На самом деле все происходит иначе, – взяла слово Ангела. – Есть некая высшая сила…

– О чем ты? – прервал ее Курт. – Ты о наших богах, давно заигравшихся в свои игрушки. Знаешь, кого мне действительно жалко? Это людей! Что касается богов, о них точно не стоит вспоминать. О себе они позаботятся как-нибудь, я думаю. Кроме того, боги очень трусливы. Настолько трусливы, что не позволяют людям жить спокойно, в достатке, без страха за свое будущее. Над ними довлеет не только Злой Рок, но и страх, что в лучших условиях жизни люди забудут о них. Все без исключения забудут. Лучше сделать иначе, пусть даже всем будет хуже. Не жалко ввергнуть людишек в пучины вечных трудностей, бед и несчастий, чтобы последней инстанцией их надежды, кульминацией их жалкой жизни стало воззвание к высшей силе на последнем глотке воздуха и надежда на божью милость, сразу после акта финальной пытки и жалкой смерти. За каким чертом нужен этот славный мир, если ты не можешь, всю жизнь не можешь обрести счастье, даже если оно маячит перед твоим носом как морковка. Скажи, давай вперед!

– Для того чтобы тебе помогали свыше, нужно быть тем, кто достоин того, – взяла слово Ангела. – Докажи, для начала, что зерно твоего разума проросло по человеческим законам, а не по животным. Зачем осыпать дарами тех, кто может использовать их ради подлых целей? Разве ты будешь помогать тому, кто в обмен на твою помощь плюнет тебе в руку? И чудес здесь творить совсем не нужно. Круши убогость своих жалких стремлений, цени людей, а не вещи. Создавай, работай над собой, неистово помогай другим, раз уж выбрался сам, если удалось опереться на других. Разве это сложно? Превращай тяжесть своего положения в сложнейшую задачу, отыскивай самое гениальное решение, ведь именно ты должен победить себя.

Хочешь, дели успехи по кусочкам и добивайся шаг за шагом, что тут невозможного? Только тогда, когда ты докажешь этому миру, что твоя ценность для него неоспорима, что не пройдешь мимо чужой боли, страданий и мук, а напротив, выразишь готовность ради ближнего пожертвовать хотя бы частью себя… Только тогда ты становишься бессмертным.

Все уже сотни и даже тысячи раз пережито, а ценности и стремления современного мира отнюдь не новы, но твердолобое упорство раз за разом берет свое. Бери в руки мудрость, накопленную уже как миллиарды лет, и вперед. Каждый человек с рождения наделен внутренним голосом, который четко говорит, что делать, как делать и к чему стремиться.

– Ты про внутренний голос жалкого труса? – возмутился Курт. – Его задача – лишь спасти твою шкуру, и больше ничего. Откажись его слушать, и ты добьешься гораздо большего в своей жизни. Тебя будут окружать деньги, женщины, восхищение коллег, и ты воплотишь все свои мечты. А это очень важно познать каждому из мужчин. А тут океаны счастья!

– И опять мы плавно вернулись на круги своя, – нахмурилась Ангела.

– Вообще-то, здесь я во многом соглашусь с Куртом, – вмешался Марк, отважившись ослабить этот спор. – Я хочу большой теплый дом с огромным камином и видом на море со скалы, хочу хорошие машины для нас двоих и полную свободу от денег. При этом я сам лично пришел к выводу, что это действительно так, что лучше поменьше слушать свой голос в голове. Мало того, он может целыми днями сидеть там и грызть тебя за какой-нибудь проступок. И это действительно обескураживает.

– Ух ты, – мягко воскликнула она, – ты живешь в диссонансе со своей внутренней мудростью, – продолжила она, словно промурлыкав. – Осторожно, мистер, погубишь свой разум, умрешь сам. Такова природа человека. В принципе человек может жить с едва теплящимися крупицами разума, но то, как он выглядит, чем думает, можно наблюдать на обочинах дорог, среди окончательно спившихся и потерявших всякое человеческое лицо людей. Как только они потеряют и эти песчинки божьей силы, они покинут этот мир. Лучше подружиться с ним и хоть иногда прислушиваться к его мнению. Тогда многое узнаешь о себе и о мире, мой дружок.

– Ну конечно, к чему-то нужно прислушиваться, но все же, я думаю, не стоит увлекаться. И это не пустые слова, – оправдался Марк. – Почему же мы тогда имеем систему образования, политические и прочие институты, чья роль и заключается в формировании твоего мышления, миропонимания, однозначного приятия тех или иных вещей?

– А разве они научили нас быть счастливыми, удовлетворенными собой, по-настоящему успешными или даже тому, как воспитывать своих детей, как заботиться о будущем своих потомков и о природе? Разве на воротах этих заведений написано, что, пройдя их, ты постигнешь свой путь, будешь счастливым, богатым и чего-то там, что обычно желают люди? Чувствуешь, как закрутились мысли в голове?

– А как же Библия? – спросил Марк и посмотрел на Ангелу подковыристым взглядом.

– А ты уверен, дружочек, что в Библии все написано, что стоит тебе знать? Вот у меня есть чувство, что с неких дивных пор там много чего подкорректировали и убрали, – ответила она и посмотрела на Курта.

– Увы, увы… – улыбался Курт, – и кому это, интересно, понадобилось? Наверное, неким силам зла, – протянул он, не отрывая взгляда от Ангелы.

***

Несмотря на редкое красноречие участников этой философской дискуссии, все-таки мысленно Марк склонялся к мнению своего друга. Ведь он, как никто другой, знал, что человеческая природа выберет сытый желудок вместо пустых обещаний. Мужской характер всегда предпочтет надежность и долговечность, проверенные временем ценности вместо эфемерных облачных миров. Ангела много говорила о теплоте человеческих отношений, о высоких чувствах, о том, что истинное счастье обретается только в других людях, в достижении подлинного согласия и мира в душе. Хотя и звучало все это правдиво и искренне, в какой-то мере жаждалось это слышать, но в голове Марка зародились и другие мысли, мысли отнюдь не ложные, не теплые, а скорее острые и резкие как плетка.

Там были воспоминания из детства и армии, жестокие мысли о подлости и легкомыслии судьбы, размышления о конечной несправедливости. Мысли о том, что многим приходится всю свою жизнь биться и пробиваться. Какими-то невероятными лабиринтами измышлений память привела его к эпизоду давно забытого документального фильма, где бывший заключенный немецкого концентрационного лагеря вспоминал события своей молодости в период Второй мировой войны. Там он рассказывал, как истошно кричали сотни, а может быть, даже тысячи несчастнейших из людей, оказавшихся в газовой камере. Как они отчаянно, бесконечно искренне молили господа спасти их. Залитые слезами, обнимающие своих детей, раздетые догола, лишенные совершенно всего и даже больше того, молящие лишь об одном, лишь сохранить их жизни. Но число голосов все убавлялось и убавлялось, пока не стало невыносимо тихо. Разве ты останешься равнодушным, обнаружив столь бездонную тишину в такой плотной толпе людей?

Марк резко встал и направился к дверям. Сегодня он никого не мог больше слушать. Сейчас ему вдруг стали мерзостны речи о человеческой теплоте, альтруизме и прочих туманных вещах. Достав сигарету, он утопил свой взгляд в простирающемся перед ним море и только тогда смог приостановить нахлынувшие на него чувства, сберечь хладнокровие в противовес возникавшим в голове образам вселенской подлости. Я никогда не соглашусь признать людей невинными и благородными существами, думал он. Пусть даже и есть такие одиночки, всей своей жизнью доказавшие несгибаемость своей премудрости. Но таких людей мало, слишком мало, чтобы их повстречать на пути. Уважать я буду только тех, кто действительно того достоин, и никому не позволю растрачивать свою энергию впустую на глупости.

***

Вернувшись в бунгало, Марк снова оказался на поле битвы, где каждый отстаивал свою точку зрения. Спорить они умели, отметил Марк, поскольку агрессии ни тот, ни другой не выказывали. Остальные участники с любопытством продолжали наблюдать течение диалога и с упоением ждали, чья сторона все же возьмет верх.

– Разве блага, привнесенные богом, не были формой его мудрости? – продолжал говорить Курт. – В чем заключается твое богатство и твое благополучие? Правильно, в той степени, с какой ты и сам можешь источать блага этому миру. Чем большему количеству людей доставишь их, неважно в чем, литература, спорт, политика, тем больше мир будет благодарен тебе и завалит деньгами и славой. Не будь омегой, будь альфой, и только тогда тебя уже не будет пытать голод. И с той минуты ты по-настоящему станешь спокоен. А где сейчас он, бог…

– Перестань, пожалуйста, ты не меньше моего знаешь правду, – ответила Ангела. – То, что люди слепы к очевидным вещам, уже много раз доказано. Хочешь примеры? Участники реалити-шоу в считанные часы перестают помнить об устремленных на них сотнях видеоглазков, а через них забывают о миллиардах глаз зрителей. Все, что остается у бедолаг, это четкая манера поведения недоразвитого социума, легко масштабируемая на вселенский объем. И тут возникает вопрос: сам ли бог скрыл свое существование или люди признали то, что бога нет, посчитав его неудобным во всех концепциях своей жизни.

– И где он прежде всего заявлял о себе, раз это так очевидно?

– В тебе и во мне в особенности, давай-ка не ерничай. Ты нарушаешь правила вежливого спора.

– Не врать и не манипулировать правдой?

– Именно!

– Тем не менее, ты тоже иногда нарушаешь правила, допустим, сегодня я слышал…

– Это как посмотреть, коллега. Хотя признаю, что с твоей стороны это могло показаться нарушением. Устраивает такой ответ?

– Вполне, миледи!

– Тогда ты должен понимать механизмы осознания истин, ту точку, которая ставится на их утверждении.

– Ты опять про высшие разумы, но есть еще люди, раз мы живем в людском мире. Для чего мы вообще нужны, скажи мне на милость? Строго соблюдать заветы или все-таки иметь определенные свободы?

– Я верю в людей, – ответила Ангела, – и раз мы все живем, значит, имеем определенный смысл. Все имеет очевидный смысл и замысел, как можно не понимать этого? И я знаю, что свою роль, рано или поздно, человечество сыграет в своей совокупности, сплоченности, но через одного своего представителя. Разумеется, проиграет тот, кто откажется от единения, а выберет свой путь, казалось бы, легкий и ясный, но неуклонно ведущий к одиночеству и неприятию.

– Ты имеешь в виду таких, как я, – усмехнулся Курт, – но я же не одинок.

– Нет, ты невероятно одинок, и от твоего одиночества просто веет отчаянием, пусть ты и лишен способности страдать от этого. У тебя нет ни родственников, ни друзей, только запутавшиеся в твоей паутине люди. Но и они легко отвернутся от тебя, легко откажутся иметь с тобой дело, так как нет у тебя к ним душевной теплоты, впрочем, как и нет человека, искренне любящего тебя.

– А есть ли у кого-нибудь из нашей троицы такой человек? – задал Курт странный и в то же время возмутительный вопрос, немного подняв планку напряженности в голосе.

– Мы с тобой оба прекрасно знаем, что я имею в виду, – все также спокойно отвечала Ангела. – Буду ли я и в дальнейшем близким другом Марка или на моем месте окажется кто-то другой, но я нисколько не сомневаюсь, что он сможет построить свой мир так, чтобы стать частью другого человека, сплести узы любви и основать крепкую семью. Мало того, я уверена в его силе, в его предназначении. Но в чем я точно сомневаюсь, так это в тебе. Деньги, женщины, власть, азарт – боже, как это смертельно наскучило. Разве этого барахла достаточно мало в этом мире? Разве что-то стоящее из этой свалки до сих пор было рождено на свет?

– Я перестал понимать, о чем вы, – вмешался разъяренный Марк. – Но в любом случае с меня достаточно! – резко добавил он. – Я от всей души благодарю за тот поток информации, в котором вы меня сегодня утопили, но пора бы и заканчивать. Вообще, я намерен действовать и думать так, как я сам того пожелаю, опираясь лишь на свои собственные мысли и чувства. Спасибо еще раз!

***

Гости разошлись, и последним в дверях оказался Курт. Марк пожал ему руку и ободряюще подмигнул. Курт ответил ему кивком. Ангела в это время снова копошилась на кухоньке, чтобы сдать бунгало арендаторам в первозданном виде.

– Марк, мне нужно кое-что сказать тебе, – вспомнил Курт. – Я должен уехать на несколько месяцев в командировку. В Китай. А там, возможно, задержусь чуток. Ты не будешь на меня злиться, что я так протянул с твоей работой?

– Да нет, конечно, – ответил Марк, пожав плечами. – Ничего страшного.

– Тот человек, ну, с кем я хотел тебя познакомить… в общем, он попал в серьезную аварию.

– Черт, он хоть живой?

– Вряд ли все его куски до сих пор с дороги собрали!

– Хм… ладно, я потерплю, что уж тут сказать, жалко его.

– Ну тогда будь здоров, друг! И еще раз с днем рождения! – попрощался Курт.

Глава 35

Курт срочно уехал по делам в Китай на целых три месяца, оставив Марка без обещанной ему новой работы. Хотя он и успел оправдаться перед ним тем, что по приезду задумал предложить еще лучший вариант. Марк был не против, тем более начинался сезон отпусков, что не лучшее время для перемен в своей жизни.

И вот наступило календарное лето, а вместе с ним жара, духота и сказочная лень. У Ангелы освободилось еще больше времени, потому как приличная часть ее учеников разъехались кто куда до начала следующего учебного года. Серьезных концертов до осени также не намечалось, но все же, несмотря на все уговоры Марка, она напрочь отказывалась отправиться с ним куда-нибудь подальше, чем то позволяли выходные дни. Почему-то она ждала очень важного звонка со своей прежней работы, и далеко удаляться упорно не желала.

Марк, между тем, уже давно задумал купить туристический мотоцикл и отправиться вместе с ней на пару недель поколесить от одного побережья до другого. Вместо этого пришлось ограничить свои путешествия пляжем, где он лежал и жарился под палящим солнцем, а она пряталась от лучей под большим зонтом, к тому же усиленным фольгой.

Ангела брала в руки книжку и читала вслух, с грацией и выразительностью профессионального диктора, отчего даже самые скучные участки очередного творения были вполне себе приемлемыми. Иногда маленькие дети усаживались рядышком и завороженно слушали ее голос. Часто любопытство перерастало в смелость, и они придвигались все ближе и ближе, пока мамаша малыша не выдергивала его оттуда, как гвоздь из доски, рассыпаясь извинениями за навязчивость.

Все это время было тепло на душе и спокойно, по-настоящему спокойно. Кто же мог подумать, что спокойствие – это тоже удовольствие, а для многих даже редкая удача, рассуждал Марк.

Правда, было что-то странное в поведении Ангелы, что Марк не мог не заметить. И прежде всего это выражалось в ее отрешенной задумчивости, накатывавшей на нее повсеместно. Кроме того, она будто избегала всех тех мест, где проявлялась острота чувств. Словно испугавшись огня, обходила споры и даже исключила свои мягкие упреки. Вместо этого все чаще глядела на Марка как-то серьезно, невероятно внимательно и едва заметно хмурила брови.

– Ты на меня смотришь, словно на войну провожаешь, – улыбался в ответ Марк.

– Прости, дружок, – отвечала она. – Задумалась немножко.

А быть может, мы просто достигли новых высот в отношениях, думал он. Возможно, пересекли ту границу нового уровня, когда становишься мудр в любви и окончательно срастаешься душой со своей второй половиной. Уже не нужно чего-то говорить и убеждать с пеной у рта, а тем более хватать свой ржавый меч и отправляться на другой край света, чтобы что-то доказать. Уже все было ясно без слов и лишних телодвижений.

Ангела почти перестала жить в таунхаусе, за исключением пары дней в неделю, и даже перевезла часть своих вещей в квартирку Марка. Она все время просыпалась раньше него, умывалась и готовила ему кофе, затем уже в спортивном костюме несла его чашку в комнату. Резкими движениями она раздвигала шторы и объявляла всему живому о начале нового дня на прекрасной планете. Затем отправлялась на часовую пробежку. Возвращалась она со свежей выпечкой в руках, когда Марк выбирался из душа. А после они завтракали вместе.

– Мне всегда казалось, что именно я должен так поступать каждое утро, – улыбался Марк, перехватывая с ее рук пакет, источавший аромат свежей сдобы.

– Подожди еще, дружочек, – шутливо угрожала она сквозь ответную улыбку. – Я все делаю наперед. Так сказать, предусмотрительно забочусь о своем будущем.

– Значит, мое будущее ужасно?

– О-о-о, ты еще хлебнешь горюшка! – искренне призналась она.

– Спасибо, моя Сливочка, ты очень добра!

– Что тебе сегодня снилось интересного? – спросила она. – Ты брыкался как маленький щеночек.

– Что, правда? Я еще болтал, наверное? – удивился Марк.

– И выдал имена всех своих подружек, – улыбнулась она.

– Ага. И все на букву «А».

– Разумеется!

– В общем, это был полный бессмысленный бред, и откуда это в моей голове, увы, мне никто не разъяснит.

– Самые бредовые сны – самые интересные! – провозгласила Ангела. – Давай выкладывай-ка на стол! Я жду!

– Ну, в общем, мне снились другие миры, сквозь которые я путешествовал лишь одним щелчком мысли, лишь силой своего любопытства. Я наблюдал большие и красивые планеты, населенные существами-интеллектуалами, подобными нам, и прочие с невысоким относительно нас уровнем развития. Там были бескрайние засеянные поля в сельской глуши и странная для наших мест архитектура. Нередко встречались непроходимые джунгли диких растений, пока что лишенных радости слышать крики живых существ и опустевшие города.

На одной из планет я почему-то решил остановиться и сразу же ощутил такое чувство или знание, будто всю жизнь на ней пробыл, как в родном доме. Большой теплый мир, с яркой фиолетовой атмосферой, кругом цветущие и благоухающие растения, низкие постройки с темными коническими крышами, как шляпы звездочетов, обязательно увенчанными на вершине флюгерами. А над головой – красивейшие планеты-спутники, плывущие в небесах одна над другой. Но сами спутники вовсе не казались такими жалкими точками, как Марс или Венера у нас на Земле, а были огромными, тяжело и медленно бредущими сферами в половину небосвода. Такие сильные и могучие.

Самая отдаленная из них раз в десять крупнее нашей Луны и также мертвенно-бледного цвета, голая и пустая. Вся ее поверхность была испещрена кратерами и воронками от метеоритов. Самая ближняя и по ощущениям, и по размерам являлась и самой большой. Да что там, просто громадиной цвета раскаленного докрасна железа. Она была настолько близка к моей планете, что вся ее атмосфера проглядывалась невооруженным глазом, и в этот самый миг на ней происходил активный период зарождения земной твердыни. Вспышки вулканических выбросов, буйство огня, беснование огненного царства и небольшие островки черной суши, наверное, размером с Евразийский континент каждый, плавали среди широких лавовых океанов.

Островки по кусочку таяли среди магмы и возникали вновь, а мне искренне казалось, что я слышу извержения вулканов, казалось, меня каждый раз обдавало жаром, когда лавовые массы, брызги и искры высоко подбрасывало вверх. Я и вправду слышал своими собственными ушами музыку гравитационных сил тянущихся друг к другу планет, похожую на вибрацию тяжелых медных труб, обдаваемых огнем. Иногда этот звук прерывался оглушительным и резким треском Земли, бросавшим в холодный пот каждую живую здесь душу. Словно мы плыли на древнем парусном корабле, и безумно разбушевавшийся океан, будто хребет, ломал его деревянные киль и шпангоуты.

Эти тяжелые небесные сферы кружились вокруг моей планеты медленно и уверенно, чувствуя себя полновластными хозяевами внимания, мыслей и жизней каждого обитателя. И какая-то смертельная тоска, может быть, отчаяние, может, страх потерять веру постоянно жила во мне. Я однозначно признавал, что скоро, очень скоро, в течение моей недолгой жизни, этот пылающий монстр столкнется с моим домом, и все живое, так же, как и я, ожидающее скорую гибель, сгинет в огненном вихре. Мольбы, отчаянные крики из самых глубин души, надежда и самые искренние обещания – все это тщетно, все уже безнадежно потеряно. Каждый, обладающий здесь божественной искрой, каждая мелкая мушка, каждый зеленый побег – все словно ждали своего единственного освобождения, свой последний выход из этой ловушки.

Лишь дети, маленькие дети, которым не дано стать родителями, самые счастливые существа, в этом мире весело играли, позабыв о смятении, страхе или о внутреннем принуждении думать об отсроченной гибели. Оптимизм, пессимизм – всего лишь две стороны глупости. А мне было почему-то тепло, немного тоскливо и даже приятно. Чувства сверкали искренностью и чистотой, будто хрусталь. Я никогда прежде не осознавал себя таким чистым. Я лежал в гамаке и загорал под красными излучениями приближавшейся планеты. На мои глаза надвинуты темные очки, и сквозь них было так приятно наблюдать красоту вулканического мира, удивляться и восхищаться изобретательностью премудрой смерти. Это и волнительно и прекрасно. Величайшее нерукотворное произведение искусства, готовое на долгие годы поглотить все твое внимание, твои заботы и мечты.

И там я непрестанно находил гораздо больше, чем просто динамику меняющихся пейзажей. В ней было что-то такое, что словно говорит тебе: не ты главный в этом мире, не то, что здесь называют человечеством, и даже не сам бог. Все будет так, как будет, и никак иначе. Что бы ты ни думал, чего бы ты ни желал. И это нравилось мне, потому что я познал суть этого кульминационного момента. Принял, что это тот самый редчайший случай, когда я действительно ничего не хочу, мне ничего не нужно, мне не к чему стремиться и не на что надеяться. В моей голове возникали мысли, словно они были не мои. А может, они рождались потому, что я стал тем редким счастливчиком, взглянувшим в свое будущее? Я принялся думать, что приближающееся событие и все то, что предшествует ему, вся эта красота, мощь и мой внутренний мир на фоне происходящего даны мне словно как самый великий дар, будто это самое светлое знание для достойнейших из существ.

И вот это случилось! Начало и конец, ответы на все вопросы и загадки, пища для голодных и сакральная находка для ищущих. Яркая вспышка, такая медленная, тягучая, вибрирующая, накатилась на меня, сдавила мое дыхание. В моих сомкнутых глазах все ярче и ярче разгорался свет, силой пробивавшийся сквозь мои веки, и в конце меня накрыло стеной ослепительной белизны, секунды, минуты, месяцы, и вот…

– Что вот? – тюкнула она пальцем ему между ребер. – Ну, давай, не мучай меня!

– Что-что? – улыбнулся Марк. – Ты открыла шторы, свет попал мне в глаза, и я проснулся.

– Ты не мог как-то получше завершить? – огорчилась она. – Все было так волшебно описано, словно сама там побывала.

– Да, действительно, очень странный сон, – подметил Марк. – Последнее время мне редко такие снились.

– Жаль, я не могу видеть твои необычные сновидения. Но, тем не менее, каждый раз, когда я спрашиваю у тебя о них, ты рассказываешь мне такое, что открывает в моем воображении картины, достойные стать произведениями искусства. Вот знаешь, что я подумала? Мне следовало выбрать художественную школу вместо музыкальной, тогда наша пара была бы и вовсе идеальной.

– Спасибо, кисонька! Мне приятно делиться с тобой такими тайничками. И я благодарен, что тебе интересно, – ответил ей Марк.

– А мне приятно, что ты охотно делишься со мной. И мы обязаны делиться многим другим. Это так здорово – воодушевлять кого-то на какие-нибудь новые подвиги каждый день, каждую свободную секунду. Именно так мы будем интересны друг для друга, пока мы вместе.

– Пока мы вместе… мм… – пробубнил Марк. – Давай-ка заменим это выражение на какое-нибудь другое. Это звучит слишком фатально для меня. Пока мы живы! Ну, нет, тоже не подходит, давай-ка просто говорить – всю нашу жизнь.

– Но мы можем, гм… не буду говорить этого слова, в разное время, – отрезала Ангела.

– Неважно, – ответил Марк. – Ты такая сильная и умная, и я уверен, что ты легко протянешь и без моей помощи, найдешь кого-нибудь, кто лучше меня, успешнее, – улыбнулся Марк и вдруг осекся. – А вообще, что это за разговоры у нас?

– Давай я кое-что скажу, а ты не будешь отвечать или задавать новые вопросы, по этой теме. И тогда поставим точку, – предложила Ангела.

– Давай, топи!

– Клянешься, что не прервешь меня и не будешь спрашивать? – спросила она и в полную силу посмотрела ему в глаза.

– Клянусь, моя радость!

– Мне нужно действительно тебе кое-что сказать, – нахмурилась она, придав своему лицу еще больше серьезности. – Чтобы со мной ни случилось, а ведь замечу, один раз я тебя подвела, ты должен продолжать жить, и жить достойной жизнью, достойного человека. И я ни разу не солгу, сказав, что на тебе лежит тяжкое бремя миссии, которую ты должен выполнить любой ценой, ценой собственной жизни. Другие люди – просто попутчики. Хорошо, когда они будут приятны и полезны, плохо, когда…

Поверь мне, я чувствую это каким-то своим особым чутьем, каким-то своим глубинным зрением, что ли. Шути, смейся, мне все равно. И понимая это, я признаю то, что ни твоя, ни моя жизнь не будет такой гладкой и простой, какую бы мы хотели. И в том, пусть это будет моя миссия, чтобы ты ни разу не свернул со своего пути, ни из-за меня, ни из-за каких-то чувств ко мне. И вообще ни из-за кого-то еще. Это все далеко не так важно, это всего лишь эпизоды перед…

– Ладно, если что-то с тобой случится, я быстро найду другую девушку и забуду о тебе, – пытался Марк шутливо перевести тему разговора и тут же вздрогнул от пробежавшего холодка, когда его воображение включило отнюдь не радужные картинки. – Прости, лисичка, но я буду любить тебя вечно. Что бы ты ни говорила, что бы ни сделала. Я даже представить себе не могу, что произойдет со мной, если я тебя потеряю. Если бы ты только знала, что я пережил, как я мучился, лишившись тебя в детском доме. Я видел себя бессмысленным существом, словно из меня выдернули душу. Я чувствовал себя никчемным, ни на что не способным, будто кто-то забрал мой позвоночник. Ни одна физическая боль тогда не смогла бы насытить моих палачей, проклятых безысходность и отчаяние.

– Но, тем не менее, это придало тебе сил! – вставила Ангела. – Ты все сделал правильно. Ты поступил как настоящий мужчина, как лучший друг. Решительно, целеустремленно и деятельно! А следовательно, и это имело смысл.

– Это было гораздо легче, поверь мне, чем дальше жить с дырой в груди. Чтобы заглушить боль, я мог пойти и на большее, гораздо большее. Ты и представить себе не можешь…

– И ты поверь мне, все, что с нами произошло, было до последней капли важно для каждого из нас. Иначе не могло бы и быть, – как-то туманно изрекла она. – Таково и все остальное наше будущее, какие бы подарки оно нам ни принесло.

Глава 36

– Я улетаю завтра в Европу, дружок, а оттуда прямиком в Россию, – объявила Ангела, едва в закрытые глаза Марка ударили солнечные лучи, проникшие сквозь окна.

Облаченная в спортивный костюм, она открыла широко шторы и уставилась на него, желая довести начатый разговор до конца. Марк уже полчаса как смекнул про ее намерение что-то сообщить ему, поскольку за утро она несколько раз успела удариться ногой о кровать. Разумеется, случайно, и глубоко вздыхала между этим.

– Наконец спустя столько лет у меня есть возможность повидать свою мать, и мне не терпится отправиться в путь, – продолжила она, когда Марк уставился на нее удивленным взглядом. – Вся поездка займет примерно восемь дней. Ты же не успеешь сильно заскучать без меня?

– Ты серьезно? – удивился Марк. – Ты ее нашла? Уже договорилась с ней?

– Да нет, почти… Знаю только, где она живет и чем занимается, но поговорить с ней мне не удалось. Похоже, она чурается людей и общения.

– Ну, хоть что-то есть!

– Это да. Не могу даже представить, какие трудности свалились на ее голову за все эти годы. Я решила сама появиться на пороге ее дома. Просто так правильно и гораздо быстрей.

– Ой, возьми меня с собой! – предложил Марк, – Россия может оказаться опасным местом. И я не прощу себя, если что-то случится.

– Извини, дружок, но, пожалуй, нет, – выдохнула она и посмотрела на него так, как даровано только ей. Глубокую серьезность принятого решения невероятно веско доказывала особая форма складок на лбу и без слов говорящее выражение глаз. – Тут уж я одна. Ты же мне доверяешь, дружочек?

– Я тебе искренне доверяю, моя пушистая лисичка, – ответил Марк, все же чувствуя какую-то недоговорку.

– Не обижайся, пожалуйста. Мне немного и самой все это волнительно. Что я там встречу? И вообще, я не вполне уверена, что смогу выдержать это мое новое испытание. Уже прошло много лет, и самое неприятное, что со мной может случиться…

– С тобой все будет хорошо, – оборвал ее Марк, звучно зевнув и извинившись за этот проступок. – Я догадываюсь, чего ты опасаешься. Возможно, тобой овладел страх, что она тебя не признает или вообще отвергнет. Но побудь рядом с ней немножко подольше, и, я уверен, твоя теплота растопит любой лед, даже самое окаменевшее сердце, как бы ей тяжко ни приходилось. А забыть тебя – это вообще нелепость! Один раз потеряв тебя, я ни дня не прожил без воспоминаний о моем неповторимом бледнолицем человечке, – улыбнулся он. – А мы говорим про твою родную мать.

– Да, ты прав, ты как всегда прав, дружок, – туманно согласилась она. – Все будет именно так.

– Я, главное, прошу тебя, ты звони тогда почаще, иначе я места себе не найду.

– Обязательно, Марк. Но, пожалуйста, учти разницу во времени с Москвой. Будить тебя я все же не посмею, – уточнила она.

– Неважно, звони, главное, я хочу знать, что у тебя все в порядке! – настаивал он.

– Хорошо, я буду сообщать все последние новости, дружок.

– Как все-таки плохо, что вы меня оба бросили, притом одновременно, – принялся жаловался Марк. – Курт тоже задерживается в своей командировке и, похоже, еще на несколько месяцев. Он до сих пор так толком и не рассказал мне, чем там занимается. Первый раз за ним такое замечаю.

– Давай-ка перенесем разговоры о нем, – вздохнула Ангела. – Но сегодня, думаю, стоит на славу отметить предстоящие события. Предлагаю набить животики всякой вкуснятиной, сходить в кино, а вечером провести время в хорошем ресторанчике с живой музыкой.

– А после ресторанчика?

– Все, что пожелаешь, любовь моя!

– Поиграешь на рояле?

– Ах ты, хитрый плут, конечно, я сыграю тебе, дружок. Пожалуй, даже кое-что особенное, – обещала она, усевшись на край дивана и запустив свои пальцы в его волосы. Марк так и лежал в постели, оттягивая начало дня, а теперь и вовсе не хотелось. – Сегодня будет нечто сладостно-печальное и томительно-гнетущее. Такое, что душу вытянет из тела и заставит ее взлететь до небес, – обещала она и выразила свое стремление особым взглядом, какой часто можно наблюдать у поэтов, читающих стихи и застывших в ту самую секунду, перед грандиозной кульминацией.

– Мм… отлично! Тогда я самый счастливый человек на земле! – улыбнулся Марк.

– Я знаю, дружочек! В этом-то и есть большая затея, – добавила она, заставив Марка еще сильнее разворошить поток мыслей и укрепить свои подозрения. Все же что-то было сегодня такое в образе Ангелы, чего он не мог пропустить мимо своего внимания. Он всегда считал ее человеком, готовым ко всему, и едва ли мог вспомнить ее разговоры о своих страхах, а уж в такой манере и подавно. Но только не сегодня.

Хотя мать есть мать, продолжил он размышлять, одновременно вспомнив, как для него самого мучительны мысли о своих родителях. Кто знает, какие тревоги одолевают ее перед встречей с ней? А как бы я сам метался из угла в угол, окажись в такой же ситуации? Похоже, все так оно и есть. Но к чему столько туманных намеков?

***

День прошел просто великолепно. После насыщенной событиями прогулки с самых ранних утренних часов молодые и счастливые люди вернулись в дом Ангелы, не чувствуя от усталости ног под собой. Слишком много пережили они сегодня ярких событий, слишком много они разлили самых теплых и нежных чувств.

Марк развязал на шее галстук и сбросил с ног туфли. Затем, недолго думая, развалился на диване. Оттуда он взглядом поманил ее к себе. Но, несмотря на едва ли меньшую усталость, Ангела кокетливо улыбнулась и, сняв аккуратно обувь, устроилась за роялем.

Прошли секунды, в течение которых она, склонив голову, настраивала эмоции и разум, а затем принялась играть свои самые любимые произведения. Среди них оказалась и «Лунная соната» Бетховена и прелюдии Баха в редакции Рихтера, часть из которых для Марка звучали сюрпризом. Пусть они были немного грустные, иногда заставляли далеко швырнуть свой разум в самые темные дебри черного леса, но сегодня было все настолько хорошо, что не составило бы труда выйти из любых лабиринтов, повинуясь далекому зову сердца.

– Ты выйдешь за меня замуж, моя маленькая белая лисичка? – спросил он, когда Ангела присоединилась к нему на диване, положив голову ему на колени. – Мы купим большой красивый дом, заведем кота – какого захочешь! У нас обязательно будет дочь и сын, и, разумеется, мы станем самой счастливой семьей на этом свете.

– Я ждала, когда ты, наконец, спросишь меня об этом, – полусонным голосом ответила она. – Конечно же, дружочек, я с радостью выйду за тебя.

– Я так тебя люблю, моя кисонька, – прошептал Марк, поправляя волосы вокруг ее уха, чтобы лучше видеть ее лицо.

– Мм… – согласилась она еще тише, – я тоже, дружочек, я тоже.

Хотя вся сцена с предложением не излучала фонтаном брызжущего восторга со всех сторон и крайне отличалась от излюбленных сцен голливудских мелодрам, но душевного ликования, пусть и сдержанного, было отнюдь не меньше внутри каждого из них. Без тени выжидательных сомнений, без лишних эмоций, без наигранного веселья – именно потому, что все стало давным-давно ясно и переживалось более чем естественно.

Марк еще долго любовался спящей на его коленях Ангелой, боясь шелохнуться, чтобы не разбудить ее. Они были такие молодые, бесконечно молодые и невероятно красивые люди. Вся жизнь впереди, и казалось, ничему уже не под силу оторвать их друг от друга. Будущее, оно прекрасно. Будущее прозрачно, словно ключевая вода. Будет так много событий впереди, столько много радостей. Как же все-таки легко жить, когда ты лишен сомнений и неуверенности. Когда весь мир говорит тебе волшебное слово «да»!

В конце концов, Марк уснул и сам. Очнувшись среди ночи, он обнаружил себя укрытым одеялом, часы с его руки оказались на столе, а туфли аккуратно стояли рядом с диваном. Ангела в это время уже должно быть садилась на предутренний рейс до аэропорта Хитроу, откуда следовала пересадка до Москвы. Марку хотелось сердиться на нее за то, что она не попрощалась с ним, перед тем как покинула дом. Он даже схватил телефон, но все же совладал с собой и отложил разговор. Лучше позвоню позже, ведь оценить замысловатость поступков Ангелы может только сама Ангела. Все равно через неделю она вернется, успокоил он сам себя.